Раньше она считала меня совершенством, а теперь уже колеблется.

— Ты много ругаешься, — заявляет она.

— Ни черта я не ругаюсь.

— И беспрерывно смотришь свой футбол!

— Ну, а если б не смотрел? Кто-нибудь выиграет без меня?

— И еще ты думаешь, что ужасно остроумный.

Тут я не нахожу, что ответить. Последнее слово за ней.

Это я думаю, что остроумный? Да нет, вроде особенным весельчаком себя не чувствую, хотя, наверное, острить умею. Насчет футбола она попала в цель: она видит, как у меня глаза становятся квадратными, едва на экране появляются ребята с мячом. Но это же так, развлечение, а не увлечение. К тому же теперь они мне уже не интересны.

Ну вот, эта самая «она», которая резко разворачивается на каблуках и выходит, — моя дочка Глория. Ей через три месяца исполнится двенадцать лет, хотя язвит на все двадцать два. Уже резка, уже кипит разными идеями. Вы себе не представляете, как я ее люблю. Уверен, она тоже не представляет. Одно понятно: она меня любит уже не так, как раньше, когда была мне самым верным другом и главной опорой. В то время, когда моя жизнь сделала безумный и — простите мне этот пафос — разрушительный виток.

Глория — коллекционный экземпляр. Поставляется по Спецзаказу. И не стоит возмущаться, если сегодняшняя версия этого уникального издания — разлившая лак для ногтей, присвоившая мое полотенце, маящаяся менструацией, — устроила мне взбучку, застав ноябрьским утром в безделье. Как я наслаждался ее взрослой выдержкой, ее свободой и прямотой, когда ей было лет восемь или девять! Тогда я был предметом ее нескончаемого обожания, а не яростной злобы. И как пригодились все эти качества, когда ее матушка Дайлис бросила меня после одиннадцати лет совместной жизни, прихватив обеденный стол, проигрыватель и фамильные ползунки, и съехала к некоему Крису, парню слегка за двадцать — про него я потом еще расскажу поподробнее.

У Глории есть два младших брата, Джед и Билли. Когда их матушка съехала, Джеду едва исполнилось пять, а Билли три. И не знаю, как бы я их затаскивал по утрам в ванную, по вечерам в постели, а днем за стол, если бы к тому времени Глория не перешла на самообслуживание. Она сама одевалась, сама убирала со стола и умела поддерживать длинные беседы про «Помощь домашним животным», тосты с вареньем, и как мило, что Барби из смазливой куколки превратилась в независимую космополитичную женщину.

По вечерам Глория всерьез настаивала на том, чтобы я не разрешал «глупеньким малышам» Джеду и Билли засиживаться допоздна и смотреть взрослые передачи вроде «Новая комната» и «На старт, внимание, варим»[1]. Сама она ворчливо критиковала мягкую мебель Лоренса или малиновый соус Эйнсли, пока у нее не тяжелели веки и не закрывались глаза. Она засыпала прямо у меня на коленках, я тем временем тупо скакал по телеканалам, у нее во сне текли слюнки, и я сам потихонечку задремывал, а потом просыпался в душном ужасе, когда по телевизору шли последние титры вечернего шоу Сейнфилда или «Норвежского боулинга нагишом», или там Джереми размахивал завтрашними газетами. И тогда я брел в кухню разбираться с горой немытой посуды в раковине.

Затем я относил Глорию к ней в комнату, клал на кровать, целовал в лобик, подтыкал ей под локоть Блефа, ее любимого льва (вискоза, внутри вата), шел вниз и бросался в постель. И каждую ночь около трех я просыпался от шагов — заспанные и растрепанные мальчишки выходили из своей комнаты и появлялись возле моей кровати, придерживая большие спадающие пижамы. В глазах их была слабая надежда.

— Ладно уж, идите сюда, ложитесь по краям.

Я сгребал под одеялом гениталии, чтобы уберечься от маленьких коленок и пяток, и бормотал: «Битые яйца годятся только на сковородку». Я отпихивался от их костлявых ног, а ребята, наверное, думали, что папа несет чушь и вообще, может быть, сошел с ума.

Может, и сошел. И никак не взойдет обратно.

Хочу спросить у вас вот что: как должен человек реагировать, если его бросают в понедельник днем и оставляют без обеденного стола, а в полчетвертого ему предстоит забирать трех малышей? Вот как: идет в парикмахерскую, разумеется. Лично я отправился в салон к Лену, самому пронырливому парикмахеру в Саут-Норвуде, а то и в целом мире.

Лен мне кивнул, когда я вошел. То был кивок человека, который слишком много раз видел, как входит в моду и выходит из нее «Брилкрем», и уже ничему на свете не удивляется.

— Как семейство?.. — спросил он меня, пока я усаживался в кресло.

В кильватере каждой реплики тянулись многозначительные точки.

— А сам-то как думаешь, Лен?

— Ну, парни у тебя — что надо!..

— Точно, Лен. Абсолютно верно. Они твои самые юные клиенты, а?

— А вот девка твоя больше ко мне не заглядывает…

— Да уж выросла она, чтоб ходить в мальчиковую парикмахерскую.

— А твоя Дайлис?.. — многоточие…

— А что говорят, Лен? — я смотрел на него в зеркало.

— Что ситуация «пикфорд», — точка… точка… точка… многоточие…

— Всюду у тебя шпионы, — сказал я.

— «Пикфорд» навсегда, насколько я могу судить…

— Насколько можно судить, да, Лен.

Лен нажал несколько раз на педаль подъема, словно поднимая мужское эго на высоту.

— Грустно это слышать, Джозеф, — отозвался он.

Для Лена процесс стрижки обычно отходит на второй план, уступая сбору сплетен. Он повязал мне на шею нейлоновую мантию, подоткнул ее за воротник с самодовольством человека, выполнившего на сегодня всю работу, и критически оглядел мои космы.

— Долго ты ко мне не заходил…

— Сделай что-нибудь порадикальнее, — угрюмо обратился я к его отражению в зеркале.

— Чтоб весь пол устелить, да?..

— Чтоб весь пол устелить.

Я вышел от Лена с выбритой тонзурой и эмоционально обнаженный. Может, следовало быть повнимательнее, но слишком уж быстро все произошло, в точности как с уходом Дайлис. В пятницу вечером мы с Дайлис Дэй сидели в родном доме и честно притворялись, что любим друг друга, как вдруг она объявила, что заказала на понедельник пикфордовский грузовик для перевозки вещей, — «ситуация «пикфорд»», как выразился Лен.

Сначала я сказал то, что, наверное, и должен был: попросил подумать, каково это будет для детей. Напомнил ей о новой жизни в Кристал-Палас, о которой мы самозабвенно мечтали, когда Билли только родился. После этой увертюры я упростил стратегию: спросил, нужно ли ей помочь сложить вещи.

Я не замял разговор, конечно же. О нет. То есть я помог ей паковать сундуки, но все-таки кое-какие вопросы у меня еще оставались.

— Эээ… а куда ты, собственно говоря, переезжаешь? — Видите, я могу быть жестким.

— В Далвич-Виллидж, — ответила Дайлис.

— В Далвич-Виллидж? — Территориально это к северу от Кристал-Палас, социально — возвышается над ним на милю, а уж на Саут-Норвуд смотрит, как баронет на мусорщика. — Значит, у него денег до черта?

— Я не поэтому ухожу.

— Извини. Это я так. Слушай, а как ты с ним познакомилась, с этим твоим… Крисом, да?

— Он просто… вошел в мою жизнь.

Та Дайлис, которую я знал (или думал, что знаю) до сего момента, не стала бы изъясняться так трепетно. Я не удержался и улыбнулся.

— Фьюю! Расскажи хоть о его мощном заряде.

Из трепетной дымки возникла настоящая Дайлис, пусто поглядела на меня и ответила замечательно:

— Могу тебе сказать, что была настоящая гонка.

Хм. Впрочем, я был готов к такому. Сам виноват — изображал мудреца, хотя меня уже выставили простаком. Но я вел себя спокойно и уравновешенно (спокойно, как покойник, и уравновешенно, как повешенный). Где-то в отделе страданий выключили кнопочку, и я равнодушно наблюдал, как равнодушно наблюдаю, как мы с Дайлис равнодушно соблюдаем положенные ритуалы трагического расставания и принимаем его как свершившийся факт. У Дайлис уже все было готово: «пикфорд», выходной на работе, связка ключей…

Она сказала, что ей жаль.

— Неправда, — ответил я.

— Нет, в каком-то смысле все-таки жалко, — уточнила она.

— И в каком же?

— Мне жалко тебя.

— Здорово. Теперь я могу не напрягаться и сам себя уже не жалеть.

Ну да, я был не особенно многословен, но зато мы не устраивали мелодрамы. Утром в субботу мы сказали Глории, Джеду и Билли: мама решила, что должна пожить сейчас в другом месте, и папа тоже так считает. Мама уедет в понедельник, пока детей не будет дома, но приедет к ним снова «очень скоро». Мама их очень любит и, ну да… Папа их тоже любит. Очень. Затем мы все погрузились в наш «воксхолластра» и отправились на прогулку в Кристал-Палас-парк.

Шла третья неделя сентября, листья уже опадали, и под листопадом ребята помчались к своим любимым скульптурам — динозаврам, или, как гласила надпись на указателе, «чудовищам». Какие же они у меня еще маленькие… Сколько из того, что мы сказали, в них осело? Билли вел себя, как обычно, — беседовал на тарабарском языке с Жоржем, игрушечным моржом. Джед, засунув руки в карманы, высматривал недостатки каменных воплощений каркающих птеродактилей или рычащих стегозавров. У него тоже была мягкая игрушка, полоумный жираф Джефф.

Одна Глория, казалось, что-то поняла насчет перемен в нашей семье. В парке она вела себя тихо, и на следующий день тоже, пока я готовил воскресный обед. А вечером она загнала меня в угол, полюбопытствовав:

— А зачем мама собирает коробки?

— Мы же тебе уже говорили. Она уезжает.

— А куда она уезжает?

— В путешествие, — сымпровизировал я.

— Какое путешествие?

— Недолгое. В короткое путешествие на пароходе «Неверность».

Секунду Глория непонимающе молчала, затем надавила снова. В восемь лет люди бывают бесстрашными.

— Зачем?

— Ей хочется развлечься, уехать куда-нибудь из дома.

— А почему тогда мы с ней не едем?

— Потому что у меня будет морская болезнь, а тебе нужно ходить в школу.

— Но это нечестно!

Я поднял ее на руки, поцеловал в обе щечки и откровенно ответил:

— Может статься, что как раз это по-честному для всех.

Дайлис, как и обещала, позвонила в конце недели. Но она не просто хотела увидеться с Глорией, Джедом и Билли. Она объяснила, что звонит с «предложениями по дальнейшему обустройству». На них я решил сразу согласиться. Мне не хотелось вступать с ней в кровавые битвы. Я был не в настроении воевать. Я тупо предоставил ей право решить все самой.

Дайлис поехала по списку. Во-первых, дом: она сказала, что не претендует на дом, только надеется, что проценты по закладной я теперь буду выплачивать сам.

— Так ведь будет честно, — ласково сообщила она. Да, я думаю, что честно. Она вложила в него очень много денег и не просила их назад, — у этого Криса, надо полагать, денег куры не клюют.

Во-вторых, машина. Ее я тоже могу оставить себе.

— В конце концов, она не такая уж дорогая, — прощебетала Дайлис, — и в любом случае она мне не нужна.

Это правда. Скоро мне предстояло узнать, что славный Кристофер Пиннок обладал великолепным «моррис-майнором» с двигателем на птичьем дерьме. Он мчался в нем сквозь дикие прерии, потом выскакивал и бросался на страшных диких зверей, закалывал их одним ударом и ритуально потрошил голыми руками.

Ладно, ладно, в общем, был у него «вольво». Новенький, пятиместный, энергосберегающий, все дела. Зеленый.

Да, так о чем я? А, да.

В-третьих: дети.

Ах, дети…

— Я хочу съездить с ними куда-нибудь в воскресенье, — продолжала Дайлис. — Думаю; пока не стоит приводить их в мой новый дом, он еще не готов. Просто чтобы ты знал.

Ну-ну.

— Джо, ты меня слушаешь? Я заберу их в одиннадцать утра и привезу обратно к восьми.

Хорошо. До свидания.

Итак, воскресным утром, без пяти одиннадцать, я свел Глорию, Джеда и Билли по лестнице на улицу и показал им на «вольво», ждущий на безопасном расстоянии от нашего дома. С такого расстояния мне не удалось рассмотреть человека за рулем. Дайлис стояла на тротуаре и махала детям. Я следил, как удаляются их спины. Глория вела Билли за руку, Джед трусил сзади. Я попытался было изобразить на крыльце глубоко трагическую фигуру — несчастного папочку, распростившегося со своим выводком. Это был мой первый и последний экскурс в приторно-сентиментальное позерство. К тому времени я поправил себе настроение. Потом я так разозлюсь, что меня уже не выставят дураком.

День я провел дома за ничегонеделанием. В семь сорок пять занял позицию у окна между занавесками и сквозь щель щурился на улицу, где уже темнело. «Вольво» подъехал ровно к назначенному времени и, как и утром, остановился в двадцати ярдах от галереи. Я видел, как в жутковато-желтом свете фонаря дети по очереди выскакивают из машины, как чертики из табакерки. Видел, как силуэты целуют друг друга. Я мигом сбежал вниз и открыл дверь, едва Глория потянулась к звонку. Трое ребят вошли в холл, и я заметил, как отъезжает автомобиль Криса.

Дети тихонько поднялись в квартиру. Билли тут же исчез в кухне. Старшие уселись в гостиной, так и не сняв пальтишек, Глория на диван, Джед в свое любимое кресло в углу. Я сел в «Другое Кресло», как оно у нас называлось, и, изобразив благородную улыбку, задал вопрос:

— Ну как? Хорошо провели время?

— Мы ездили в Музей естествознания, — сказала Глория.

— Понравилось?

— Да, ничего.

— Всего лишь «ничего»? — Такая сдержанность в описании была моей дочке несвойственна. — Не маловато подробностей, а? — поддразнил я.

Глория постаралась изо всех сил:

— Мы играли в футбол в парке. — Она поглядела на Джеда в поисках подтверждения. — Правда?

— Играли, — согласился Джед.

Тут я подумал, что могу подступиться к интересующему меня предмету.

— Ну, а что за друг теперь у мамы?

— Ничего, милый; — быстро ответила Глория. Ответ она явно приготовила заранее. Хорошо, послушаем, что скажут другие. Я повернулся к Джеду.

— А ты, молодой человек, что о нем думаешь? — спросил я тоном епископа, наставляющего школьника.

— Ничего, милый, — Джед схватился за соломинку, брошенную Глорией.

— Ну, это же хорошо, правда? — ободряюще спросил я. — Плохо было бы, если б мама подружилась с каким-нибудь неприятным человеком.

Комментариев не последовало. В кухне, катаясь по полу, гремели консервные банки. Глория заговорила снова:

— Мама сказала, мы можем еще раз съездить в музей. Крису там очень понравилось.

У меня подскочил адреналин в крови, когда она вот так запросто назвала Криса по имени. До сего момента он был для меня никем. Просто парень, которого приветила моя бывшая подруга. А тут меня как током ударило: ведь для Глории, Джеда и Билли он был живым человеком, появившимся в их жизни. По крайней мере, оба старших понимали, что он планирует остаться надолго.

— Ой-ой-ой! — я сделал вид, будто только что услышал грохот из кухни. — Притащу-ка я оттуда Билли, а вы, взрослые, пока готовьтесь ко сну.

Они с явным облегчением утопали прочь, а я пошел на кухню. Меня все еще смущало это зияние на месте обеденного стола. Я взял Билли под мышку, наклонился, чтобы засунуть консервы на место, и ощутил, как в душу вонзается железное жало.

Поставьте себя на мое место, на то самое место, где оказался я. После трех месяцев соло-воспитания своего выводка я проводил теперь дома один целые недели. Большинство мужчин от такого бы голову потеряли, но не я. Если я не торчал в студии, общаясь с музами, я смотрел одни и те же старые фильмы, слушал по радио одни и те же старые песни и обдумывал одни и те же старые мысли. Новый год я провел в тишине. Лев Блеф сидел на диване, навалившись на меня спиной, Морж Жорж примостился на коврике под ногами, Джефф-Жираф составлял нам компанию в кресле Джеда в углу. Мне надоели его угрюмость и нелюдимость, и я было поддел его — эй, Джефф, а не много ли от тебя шуму? — но он не удостоил меня ответом.

Почти сразу после полуночи я отнес зверей в ребячьи кроватки и, прежде чем выйти, взглянул на картину, которую объявил готовой. Мне она нравилась, и я чувствовал, что выплеснул на холст все, что варилось у меня голове. То было изображение домашнего уюта, слегка приправленного неуверенностью. Критики назвали бы мою картину «экраном спроецированных предположений». Или еще как-нибудь.

Одиночество давало мне время и пространство для размышлений и самоанализа. Передо мной маячили несколько неразрешенных проблем: проблема денег, проблема дома, проблема меня самого. Я бесстрашно предпочел о них не думать. По большей части я просто ждал, когда вернутся дети, и задавался вопросом, так ли страстно они ждут встречи со мной. Они прибыли первого января, как мы и договаривались. Я бросил на них мимолетный взгляд из окна гостиной. Дети были точно такими же, как в день Рождества — на них была та же одежда, они несли те же сумки, а в сумках, по-видимому, лежали те же пижамы, игрушки и зубные щетки. Но дома обнаружились кое-какие перемены.

Билли они не коснулись. Он ринулся к новому игрушечному телефону и немедленно завел долгий разговор с далеким порождением его фантазии. Но вот в старших была заметна какая-то неловкость. Я схватил в объятия Джеда и как можно естественнее спросил, хорошо ли он провел время. Джед обнял меня в ответ, но больше кивал, чем говорил. Я обнял его сестру, и Джед скользнул к себе в комнату. Глория тоже была сдержаннее, чем обычно, и я решил пробиться сквозь этот холодок.

— Как дела, папа? — вежливо спросила она.

— Дела идут хорошо, благодарю вас, герцогиня, — ответил я, мягко подшучивая над ее церемонностью. — Хотя вот зверушки совсем от рук отбились, пока вас не было.

— А что они делали?

— Ну, Блеф-то как раз мне помогал, только почти не рычал. У него неважное настроение.

— Ой, бедный! — сухо сказала Глория, потихоньку осваиваясь на старом месте. — Пойду-ка я пожалею его.

— Жоржа я поймал с поличным, когда он подбирался к рыбным палочкам. А Джефф у нас сама знаешь какой. Каждую ночь врубал музыку на полную мощность, плясал и под утро аж шатался! В мое время жирафы себе такого не позволяли!

Глория вздохнула.

— Ой, ну ладно. Скажу Джеду, пусть он с ним поговорит. — С этими словами она ускакала наверх, вслед за мальчиками.

Только поздно вечером я решился прочитать отчет: по приезде Глория вытащила из своей сумки объемистый конверт и вручила мне. В нем было послание Дайлис, написанное от руки, но явно не от души.

Я прочел записку вслух, когда дети перед сном набились ко мне в постель.

— А вот «Целую тебя» она не написала. Может, кто-нибудь другой меня поцелует, а? — спросил я, оглядывая ребячьи лица. Ни намека на веселье.

Я вытащил фотографии. Они лежали в маленьком альбомчике, штук десять, прекрасная композиция, хорошо снято. На первой фотографии дети с Дайлис и ее матерью, прильнув друг к другу, улыбались в камеру среди горы оберточной бумаги и коробок с подарками. Остальные представляли собой портреты Глории, Джеда и Билли, по три фотографии каждого. В альбоме они располагались в нарочито разумном порядке.

Вот Глория стоит перед дверью с розовой табличкой «Комната Глории». Такой одежды я прежде на дочери не видел: бирюзовые брюки и ярко-розовый топик с сердечками. Я бы никогда не нарядил ее в такое. На следующем снимке Глория сидела на кровати в обнимку с огромным белым тигром. (Тут я подумал, что фотография ни в коем случае не должна попасть в лапы Блефу: он поймет, что его жестоко предали.) На третьем снимке Глория с полуприкрытыми глазами стояла у окна спальни, наклонив голову так, что темные волосы эбеновым занавесом свешивались вбок (как отметила Дайлис в неромантическом баре, это и ее дети тоже).

Фотографии мальчиков следовали тому же образцу: обоих сняли перед дверью, и на них была одежда, которой я прежде не видел, — штаны и полосатые майки. Дверь на фотографиях была одна и та же, а таблички разные — значит, и в Мамином Доме мальчики живут в одной комнате. Обе таблички голубые. На стенах комнаты красовались постеры с Покемонами. Мальчиков снимали в маскарадных костюмах: Джед стоял, чуточку одеревеневший, в искусственных шкурах а-ля Дэйви Крокетт[6] и кожаной шляпе с мехом (совершенно не в его духе), у Билли в костюме Винни Пуха едва виднелось лицо. Похоже было, что он вот-вот яростно заревет, как Винни, сколько я помню, никогда не умел.

Только две фотки из всего альбома были вроде бы сделаны без предварительной постановки. На них дети ходили по большому роскошному саду между шведской стенкой, качелями и горкой.

— Эти снаряды тоже новые, да? — спросил я. Билли ничего не сказал, только кивнул. Джед посмотрел на Глорию.

— Да, — сказала она. — Но это не подарок на Рождество, это мама купила, когда она, ну, когда уехала.

— Ясно. А кто составил этот чудный альбомчик?

— Мама.

— А кто вас снимал?

— Крис. Он учится фотографировать.

— Он хорошо снимает, — сказал я. Мне не хотелось прямо сейчас дознаваться, почему этот работник фоторужья нигде не запечатлен сам.

В следующую пятницу, провожая детей в школу, я попрощался с ними как обычно, но только объятий и поцелуев прибавил побольше:

— Глория, будь хорошей, будь счастливой, будь доброй.

— Да, пап. Целую!

— Джед, будь хорошим, будь счастливым, будь добрым.

— Буду, пап, буду!

— Сегодня вас заберет мама, а мы с вами теперь увидимся через неделю. Понимаете?

— Да, пап. Я буду по тебе скучать, — ответила Глория. — Ладно, до встречи.

Джед просто кивнул.

— Ну, тогда идите.

Они пошли к своим шеренгам. Глория вела Джеда за руку.

Я повел Билли к Эстер.

— Билли, будь хорошим, будь счастливым, будь добрым.

— Это ты будь хорошим!

— Эй, полегче, тебе всего три годика!

Дома я открыл магазин. Мне предложили работу иллюстратора в рекламном агентстве. Иллюстрации в стиле поп-арт — я занимался этим в школе и в колледже и делал вид, что у меня получается. Я привык сидеть дома один, но предвкушение целой недели ночного одиночества было мне в новинку. Я знал, что значит быть отцом-одиночкой. Но я не знал, привыкну ли к свободе. Свободе? От чего? От трех самых любимых людей на свете. Чтобы избавиться от пугающей пустоты, я позвал вечером двух своих приятелей. Мысль-то хорошая, но не знаю, насколько умно пускать таких людей в дом.

Номер первый — Кенни Флинт. Кенни — из тех людей, что вламываются в дверь, бегут в кухню, хватают ваши любимые пирожные, сжирают самые вкусные и лаконически улыбаются в ответ на ваши отчаянные вопли: «Ах ты засранец! Ты же знаешь, что я только розовые люблю!».

Появившись у меня, Кенни ровно так себя и повел.

— Извини, Джо, — нежно пробормотал он, развалясь за новым обеденным столом, — но уж очень я привязан к твоим пирожным. Это у меня прямо в генах записано.

— А еще друг называется!

— Ну, считай, что я до ужаса невоспитанный.

Номер второй — Карло Бонали. Такой опасности, как Кенни, он не представляет, по крайней мере, французским пирожным бояться нечего. Однако же в присутствии Карло просто необходимо следить за тем, как вы одеты. Не дай бог подпустить его к вашему гардеробу — он начнет рыться в нем, осыпая вас ехиднейшими замечаниями. Придя следом за Кенни, Карло ровно так себя и повел.

— Гибрид модов-ретроманов и футуристов-минималистов, — подытожил он, когда я таки вытянул его из своего одежного шкафа. — Восьмидесятые, обтерханные по краям. Таков мой друг Джо.

Они с Кенни решили вытащить меня из дому.

— Тебе не мешает встряхнуться, парень, — сообщил Карло, держа пару моих — немодных, на его взгляд, — ботинок. — Эти точно для тебя, как на заказ.

— Купил, потому что в «Фэйс» велели покупать такие, — вяло запротестовал я.

Карло был несгибаем:

— В вопросе обуви нужно быть лидером, а не следовать за другими, — пробурчал он. — Такова моя максима, как тебе известно.

Я взглянул вниз на его ботинки. По мне, так обычные черные «оксфорды». Конечно, вслух я этого не сказал, иначе Карло разразился бы получасовой лекцией о том, что его пара — одна из семи уникальных пар, выпущенных Уилбуром Вульфом, и что мне следует в благоговейной молитве пасть ниц пред ее рантами. Я промолчал, и Карло кинул черные брюки, синюю рубашку и вручную расписанный галстук со стрижом, который сам подарил мне на день рождения.

— Мда, есть еще над чем поработать, — сказал Карло, когда я облачился. — Ладно, ничего, сойдет.

— Да ведь мы и идем-то просто в греческий ресторанчик за углом!

— Некоторые из нас, — сочувственно глядя на меня, ответил Карло, — заботятся о соответствии стандартам.

Ну и пусть издеваются, мне все равно. Пусть хозяйничают здесь как у себя дома, потому что когда-то здесь и был их дом, а в некотором роде и остался. В этих стенах заключалась наше общее прошлое, наполненное хохотом, вечеринками, пастой, которую готовила мама Карло, и гипсовыми утками, иронически повисшими на стене в коридоре. Мы стали жить вместе, когда моим родителям надоело сдавать дом незнакомым людям. После переезда в Кройдон мама с папой не бросили мастерскую, но их дело уже превратилось в хобби, и самые интересные работы выполнялись дома. Им больше не нужно было мучиться с буйными квартирантами, и потому я предложил оставить дом за нами. И вместо того, чтобы бросить его загнивать, сдать его мне, Карло и Кенни.

— Мы будем вам платить за квартиру, а сами приведем ее в порядок, — сказал я им.

Я тогда уже защитил диплом и провел год в плодотворном безделье в окрестностях Парижа. После возвращения я не желал примыкать к числу переростков, которые никак не могут съехать из родного дома. Родители это прожевали и съели. Магазинчик и квартира много для них значили. Они купили этот дом, будучи Чемпионами Стритэма по Джиттербагу, и переехали из Тутинг-Грэйвни с багажом таких амбиций, каких на Саут-Норвуд-Хай-стрит и старожилы не упомнят. Пятнадцать лет их торговля шла а la mode[7], — кухонные стулья, на которых можно сидеть задом наперед, шведские столики на коротких ножках. Ситуация изменилась в конце семидесятых, когда общественные вкусы склонились к заимствованиям из прошлого. Как говорит Карло, «в одну прекрасную ночь у всех исчезли клеша».

— Ну что ж, — сказала тогда мама, — они ребята аккуратные.

— Кто? — переспросил я.

— Мальчики типа Кенни, — пояснил папа. — Ну, такие… сам понимаешь какие.

— Сампонимаюкакие?

— Ничего смешного, — сказал папа.

— Влюбленные в Кристал-Палас? А он ничего не может поделать. Говорит, у него такая болезнь.

— Ты понимаешь, что я хочу сказать, — хмыкнул папа. — Нетрадиционные.

— А зачем ему чьи-то традиции?

— Карло тоже очень милый, — сказала мама. — И одевается очень хорошо.

— Итальянец, — сказал папа. — Это многое объясняет.

В щегольстве и чистоплюйстве мои родители понимают. Как и все Чемпионы по Джиттербагу.

Мы съехались весной и сначала за жилье не платили. Познакомились давно, еще в Кройдон-колледже, где изображали искушенных, неуемных и крутых. Наша дружба укреплялась и процветала, когда мы втроем обдирали и пропитывали, обклеивали и раскрашивали дом, где я провел детство и где около года весело прожил с друзьями. А потом мы выросли. Кенни получил шикарную работу в компании, которая занимается кухонной мебелью, и купил квартирку на Тикет-роуд с видом на парк. Карло задержался немногим дольше, а потом вместе со своей швейной машинкой, коллекцией манекенов и молодой женой Джилл переехал в дом в Пендже. У меня же появилась Дайлис. С помощью строительного общества мы выкупили дом на весьма выгодных условиях. Дальнейшее — разнообразная история.

— Хорошая картина, Джо, — сказал Кенни, разглядывая мое новое творение, пока мы собирались. — Хочешь, придумаю ей название?

— Ну, давай.

— Отцовская сюита, — изрек он.

— Чего? — не понял я. К вечеру я устал.

— Ладно, ладно. — Карло взял меня под руку. — Сегодня ты расслабляешься.

— Не надо меня подкалывать, — жалобно сказал я, завязывая галстук и готовясь к выходу на улицу. — Не видите разве, что я одинокий и несчастный человек?

— Фигня, — сказали хором Кенни и Карло.

У меня есть воспоминания о своей проницательности и сексуальности. Ложные, как легко догадаться, но я сознательно давал им соблазнять меня. Когда дети были в Папином Доме, я практически ни о чем, кроме них, и не думал. И когда они находились у Дайлис, я тоже много думал о них. Но еще в те длинные бессмысленные вечера я много думал о женщинах. О красотке в банковском окошке, с которой я бесстыдно кокетничал. О толстушке в магазине, которая назвала меня «милый». О женщинах на детской площадке, ехидных, вроде Лайзы и Камиллы. Но, по большей части, я думал о тех женщинах, которых мне только предстояло повстречать. Я хотел заняться с кем-нибудь любовью, но насчет «охоты за сексом» на самом деле просто шутил. Я хотел нежности и теплоты, но где их найти?

Кенни был абсолютно уверен, что сможет мне помочь. На меня, как он объяснял, должны просто накинуться дамы околобальзаковского возраста, ищущие, кем бы заменить бездельников, с которыми развелись.

— Холост, добр к детям, владеет кистью, задница хоть куда — ну, так Ротвелл говорит.

Ротвеллом звали его канадского дружка. Он был профессором средневековой литературы и ни разу в жизни не сказал «задница хоть куда».

— Передай Ротвеллу, что я тронут. — Я не сноб. Я принимаю выдуманные комплименты от кого угодно.

Имелась только одна проблема. Как сказал Кенни, несколько преуменьшая, чтобы закадрить женщину, которая тебе подойдет, «нужно… э… выйти из дома. Понимаешь концепцию, Джо?» Он был, конечно, прав. Кроме Карло и его самого, я ни с кем не встречался. Кенни пообещал, что все исправит. Он сдержал слово и пригласил меня на вечеринку в пятницу, когда Глория, Джед и Билли возвращались из Маминого Дома в Папин Дом, а не наоборот.

— Кен, сейчас никак, — запротестовал я, когда он явился за мной.

— Ну, а пирожные у тебя есть? — рассеянно спросил он, вваливаясь в кухню. — Что, даже маленького кусочка пирога нету? Да куда же ты катишься, Джо?

Вот вам типичный Кенни: преданный, но абсолютно неуправляемый. Но, к счастью, меня выручили родители: сказали, что заберут детей на ночь к себе. Интересно, где мне придется ночевать? Пора было сходить к Лену.

Приблизимся к настоящему времени.

— Глория?

— Да, папа?

— Не спорь со мной.

— Ты нехорошо себя ведешь.

— Ну, ну, без пафоса.

— Это ты с пафосом! Это ты себя плохо ведешь!

— Однако все эти выходки не мои.

— Я тебя не слушаю!

— Ничего не поделаешь. Такова жизнь.

— Я тебя не слушаю-ууу!

— Можешь не слушать, можешь вообще уходить.

— Я ТЕБЯ НЕ СЛУУШАЮ-УУУ!

И топ-топ-топ наверх. В далекую свою страну, откуда ни носа, ни ноги больше не покажет. Как минимум до вечернего чая.

Помните, я недавно сидел на диване и воображал, как звоню Дайлис и сообщаю о смерти Джеда? Что его сбила машина прямо перед школой? Так вот, я перестал маяться этой дурью. Сначала я немножко посмотрел по телевизору аэробику, потом налил себе полдюйма виски в стакан и опрокинул залпом. А потом пошел в школу, вытащил Джеда из класса и усадил рядом прямо на пол в коридоре.

— Ты как? Машина тебя чуть не сбила!

— Не сбила. Я видел, как она едет, она затормозила.

— Ты уверен?

Кивок.

— Посмотри мне в глаза. Ты уверен?

Кивок опять.

— Посмотри мне в глаза, пожалуйста.

Неохотно обращает лицо ко мне.

— Я тебе верю, Джед. Но оттуда, где я стоял, все выглядело по-другому. Понимаешь? Ты понимаешь, почему я сейчас пришел к тебе в школу? Ты понимаешь, как сильно ты меня испугал?

Медленно переводит глаза на дверь класса.

— Я пришел, потому что подумал, какой был бы ужас, если бы тебя переехала машина. Ты хоть знаешь, как бы мне тогда стало плохо? Хуже, чем всем на свете. Чем всем на свете!

Джеду мучительно хотелось уйти.

— Посмотри на меня, пожалуйста. — Был ли я жесток? Жесток, потому что добр? А к кому добр? Джед отвернулся. Я погрустнел, как всегда, когда Джед от меня отгораживался, а я на него все равно давил.

— На тебе платок, — сказал я, увидев у него на щечке слезу. — У меня всегда с собой много платков. Как у всякого настоящего папы.

Слезы побежали одна за одной. Ну прости меня, Джед.

Давайте я еще расскажу про Билли. Сейчас ему шесть с небольшим. Он на пути к созданию собственного ток-шоу. Он породит новый жанр, когда преподнесет эту телерадость благодарному народу: ведущий говорит, говорит и говорит, пока гость не запросит пощады. Билли не первый год тренируется на мне.

— Пап!

— Да?

— Знаешь чего?

— Что?

— Знаешь Бэкхема, да?

— Знаю. Он чистит сортир у нас в саду.

— Пап!

— Да?

— У нас нет сортира в саду!

— Знаю.

— Пап!

— Да?

— Пап, ты глупый.

— Это я тоже знаю. Ну, так что Бэкхем?

Билли поет:

Он заливается счастливым смехом. Это его любимая песенка. Ей-богу, в один прекрасный день я отправлюсь с ним к аисту и попрошу обменять его на другого мальчика, с выключателем.

— Билли?

— Да, пап?

— Ты когда-нибудь замолкаешь?

— He-а. Пап, покатай меня на шее! — Он становится передо мной на цыпочки.

— Слушай, я старый и больной!

— Ну пап, ну пожалуйста!

Он просто прекрасен. Он сводит меня с ума. И еще я все время задаю себе очень, очень серьезный вопрос: может ли этот ребенок быть моим?

Так когда же я начал расклеиваться?

Ко мне в голову иногда заскакивает некий демон-диджей и заводит там песенки из одного и того же альбома под названием «Папа съезжает с катушек. Все хиты». Вот одна из таких…

Я познакомился с ней, когда она пришла под мою стремянку.

— Это плохая примета, — сказал я ей, опустив взгляд. Глядя ей в лицо. И на грудь.

— Не обязательно, — ответила она, но глаз не поднимала. Она обозревала розетку в стене и не скрывала, что интересуется, аккуратно ли я наклеил вокруг розетки обои.

В те дни я слишком много флиртовал. Я совершенно вымотался.

Мне дала работу вдова по имени миссис Роуз, а эта женщина вошла в дом без звонка, когда я стоял на стремянке. Старые обои были сорваны, штукатурка наложена как следует, стены зашпаклеваны. И вот я стоял посреди чистейших и ровнейших аквамариновых стен, с кистями и валиками, и наносил на них белое блестящее покрытие. Я исподтишка следил, как она не спеша заходит в комнату и останавливается ровно посередине, скрестив руки на груди. Довольно высокая, стройная. Кожа тонкая, с едва заметными веснушками. Короткие волосы, рыжевато-каштановые. На ней была куртка поверх полупрозрачного зеленого топика с бесконечным количеством пуговок спереди, из-под брюк цвета хаки торчали коричневые ботинки на плоской подошве. У меня самого такие были. Я поднял взгляд от башмаков вверх, и тут она наконец на меня посмотрела.

— Миссис Роуз вас очень хвалит, — сказала она. Судя по интонации, она откуда-то из Уотфорда. Она будто бросала мне перчатку, но какая-то нежность перечеркнула этот вызов. Я обуздал свою обычную шутливость:

— Это хорошо, — сказал я, благодарнее, чем собирался.

— Вы ведь живете поблизости, да? — спросила она.

— Да, пешком дойти можно.

Значит, они с миссис Роуз обо мне говорили. Сердце у меня забилось быстрее. Прошел год, как уехала Дайлис.

— Ну, а если бы я к вам зашла, — женщина перешла прямо к делу, — вы не могли бы показать мне чертежи и фотографии, которые показывали миссис Роуз? Я ищу, кто бы мне отделал квартиру.

— Конечно, — ответил я. — Давайте сегодня, попозже?

— Хорошо. Если вам удобно. Во сколько?

Я стоял на стремянке и вдруг подумал, как глупо было бы сейчас свалиться.

— Мне еще нужно забрать детей… Полпятого — как? Позже уже начинается чай и вообще масса дел.

— Было бы замечательно, — сказала она и впервые улыбнулась.

Мне понравилось, как она сказала «замечательно».

Я слез, оторвал кусок от прокладочной бумаги и записал свой адрес и телефон (на всякий случай). Подошел к ней и вручил бумажку. Когда она взяла ее из моих рук, я заметил, что глаза наши точь-в-точь на одном уровне.

— Замечательно, — повторила она. — До встречи!

Она повернулась и вышла из комнаты, шагая чуточку неловко. А я стоял и пялился на дверь, не понимая, почему я одновременно так очарован и так спокоен.

— Пап, что ты делаешь?

Я обозревал темную Хай-стрит из окна гостиной. Шел уже одиннадцатый час вечера.

— Ищу истину и красоту в этом запутанном мире. А что еще мне делать, Глория?

Это воображаемый разговор. Глории рядом не было. Я попрощался с ней утром, потому что была пятница, а через пятницу, как известно, школа и садик служили детям буфером, отделяющим конец папиной недели и начало маминой. Конец недели с потрепанным и нищим Джозефом Стоуном и начало недели в недалеком краю изобилия, где обитали Крис и Дайлис. Тот край я сначала игнорировал, затем стал ему завидовать, а сейчас страшился, поскольку пал духом, имея на руках до предела истощенный банковский баланс.

Дети спустились вниз обычным порядком, вскоре после ухода Анджелы на рассвете. Первым явился голодный, с сияющими глазами Билли. За ним Глория, уже умытая и одетая. Затем Джед, весь в размышлениях. Все трое были вполне ангелоподобны. Они понимали: если омрачить прощальное утро плохим настроением, я буду обречен на семь дней уныния. «Слушайте, — упрекну их я, когда мы станем ссориться. — Вот я забочусь о вас. Но мне и самому нужна чья-то забота». По-моему, Глории тоже что-то подобное пришло в голову, когда она отозвала меня в сторонку:

— Она твоя девушка? — спросила она.

— Кто? — Глядите, как я силюсь изобразить недоумение. Спишите на счастье.

— Анджела, вот кто. Анджела — твоя девушка?

Так. Может ли тридцатипятилетний отец-одиночка на полставки иметь такую роскошь, как «своя девушка»? Да нет, такие обстоятельства требуют выбрать другое слово. Ну «любовница», что ли. Всем привет! Это Анджела, моя любовница! Да полно!

А Глория все ждала ответа.

— Я сам не знаю. А ты как думаешь, она моя девушка?

— По-моему, пока еще нет. Но скоро станет, я надеюсь.

— Надеешься?

— А ты нет, можно подумать!

В мое время дети вели себя по-другому. Они не язвили, не достигнув подросткового возраста.

Вчетвером мы пошли в школу. Глория вошла туда одна. Она училась уже в пятом классе. Я выдал ей обычное прощальное напутствие:

— Глория, будь веселой, будь доброй, будь хорошей.

— Пока, папа. Поцелуй от меня Анджелу. — Какая умная для своего возраста…

Следующим я отправил Джеда, во второй класс.

— Джед, будь веселым, будь добрым, будь хорошим.

— Ага, пап. Ну пока. — Непроницаемый.

Следующим — Билли, к няне.

— Билли, будь веселым, будь добрым, будь хорошим.

— Пока, пап, пока! Целую!

Неутомимый…

— Пока, пока, Билли. Приезжай поскорей домой.

И я ушел, чтобы начать новый трудовой день, омраченный утренним расставанием. С одной стороны, я буду скучать по детишкам; с другой стороны, одинокое отцовство изматывает. К тому же меня переполняли мысли об Анджеле. Я сел на пол в доме миссис Роуз, как дурачок, и стал вспоминать наше вчерашнее знакомство. Я снова прокручивал в голове ту сцену с разглядыванием «интересных вещей» из ее сумки. Ее аромат никак не выветривался. Я поднес пальцы к лицу и вдохнул его еще раз.

10.17 вечера.

Я уже целую минуту не смотрел на часы.

Сердце у меня тяжело стучало. Мысли метались от влюбленного ожидания до романтического страха, какого я не чувствовал лет с двенадцати. От моего дыхания запотело окно, и я вытер его рукавом. Я снова заговорил с воображаемой Глорией:

— Она великолепна, правда? Пусть даже и не в стиле «Бэйвотч».

— Что такое «Бэйвотч», папа?

— Тебя тогда еще не было, моя красавица. Ну, вот что: «Атомик Киттен»[11] ты знаешь? Вот Анджела великолепна совсем по-другому. Понятно?

— Да, вроде. Мне хочется вырасти такой же высокой, как она.

— Не думаю, что получится.

— Я, наверное, буду скорее как мама.

— Внешне — да, вероятно.

— А мама великолепная в стиле «Бэйвотч»?

— Вроде того. Была раньше, по крайней мере. Только теперь это кажется так давно…

— Папа?

— Хммм?

— Папа! Проснись! Анджела в дверях стоит!

Звонок прозвонил во второй раз, и я выглянул. У двери стояла Анджела и махала мне рукой. Я сбежал по лестнице и впустил ее.

— Прости, прости, прости! Я глядел во все глаза и поэтому тебя не заметил.

— Я догадалась. Хотела уже кинуть в окно камушком.

Я прошелся по ней взглядом, внимательно, будто убеждаясь, что это и вправду она. Кроме сумки с «интересными вещами», болтающейся на плече, Анджела принесла с собой маленький чемоданчик. Я покосился на него. Она заметила.

— Я взяла с собой вещи на завтра, — объяснила Анджела, перехватив мой взгляд.

— Надеюсь, ты не хочешь сказать, что меня так легко соблазнить, — вежливо выпалил я.

Она посмеялась, а потом окинула меня долгим, изучающим взглядом. Моя тревога не укрылась от нее.

— Извини, что так поздно.

— Да, я уже начал было волноваться.

— Понимаешь, я просто уже сто лет не видела Денизу, — это моя старая подруга. Сам понимаешь.

— Понимаю. Хорошо провели время?

— Да, очень, спасибо. Хотя сейчас будет еще лучше…

Обнявшись, мы поднялись в спальню. Я выключил телефон. Скованность между нами исчезла. У меня внизу все отчаянно пульсировало. Мы отбросили одеяла — ни к чему теперь прятаться под ними друг от друга.

Ну, давайте, задавайте свои вопросы. Спрашивайте все, что хотите.

Все ее оргазмы — это твои старания, Джо?

В общем, да. Не стану уточнять, но скажу, что я сыграл здесь свою роль.

Да, Джо, когда ты проснулся, а ее теплая рука лежала на твоем животе, ты что почувствовал?

Почувствовал себя таким желанным! Она безмятежно спала, прижавшись ко мне, а я лежал, слушая ее дыхание, и с нетерпением ждал, когда она проснется.

Ты так откровенно говоришь, Джо. Ты не смущаешься?

Ну вот еще, смущаюсь! Романтические клише презираешь, только если сам боишься наслаждения. Или если никогда его не получал.

Ладно, ладно. Раз уж зашел об этом разговор, а что вы сделали с клубникой, которую она принесла в своей сумке «с интересными вещами»?

Мы кормили друг друга ягодами в ванной. Мы ели и разговаривали. Сладкие разговоры, глупые. Разговоры влюбленных. Ей-богу, жаль, что вас не было. А я был. Мне повезло.

И?..

И мы сидели в ванне, лицом к лицу, утонув по грудь в «Экономичной» пене.

— Анджела — красивое имя, — сказал я. — Такое, из шестидесятых.

— Да? Я не то чтобы из Свингующего Лондона. Простая девочка из Дерби.

— Правда? С кем же я тогда занимался любовью прошлой ночью?

— Сама не знаю.

— Кто бы она ни была, нравится она мне безумно. — Меня зовут Стоун, Джозеф Стоун, Султан Ласки, Магистр Находчивости.

— Ясно. Когда мы с ней встретимся, спрошу, нравишься ли ты ей.

Я обхватил ее пятками за талию и притянул к себе.

— Спасибо, а что ты про нее можешь рассказать?

Анджеле было тридцать три года. Ее фамилия — Слейд. Восемь лет назад она переехала в Кройдон с севера и пошла работать в благотворительную организацию помощи бездомным. Она жила в квартире на Броуд-Грин. Одна.

— Без всякого милого дружка, я надеюсь?

— Без всякого.

— И бывших у тебя нет?

— Я никогда ни с кем вместе не жила. Поцеловала нескольких лягушат, но ни один из них не превратился в принца.

Тут меня, как ни смешно, уколола ревность.

— Да не бойся ты, — продолжала Анджела. — Попадались среди них довольно милые, но в сексе им всем до тебя далеко.

— Прекрати читать мои мысли. Мы же только что познакомились.

— Я, пожалуй, хочу выйти. Что-то я уже пошла морщинками.

Я выскочил из ванны, снял полотенце и развернул перед ней. Анджела вышла из воды, и я старался смотреть на нее так, чтобы не особенно пялиться. Она была высокая, с плоской, мальчишеской фигурой. Я отметил веснушки на плечах и ногти на ногах, покрытые голубым лаком.

— Ты не против диснеевских мультиков? — ехидно осведомился я, оборачивая ее в полотенце с Королем-Львом. Тут я внезапно вспомнил о своей наготе. Интересно, что она думает обо мне.

— Меня с детства никто не заворачивал в полотенце, — легко сказала она. — Ты, наверное, привык так с детьми.

— Да, извини, привычка.

— Да я просто тебя дразню. Все нормально.

Анджела шагнула ко мне и нежно поцеловала. Я знаю, есть теория, что мужчины с детьми особенно привлекательны для женщин. В периоды особого отчаяния я заставлял себя в это поверить. Но сейчас я не чувствовал никакого отчаяния. Мне просто хотелось кое-что узнать.

— Как они тебе? Глория? Джед? Билли?

— Мне кажется, они прекрасны. Они замечательные. Ты, наверное, ими очень гордишься.

— Да, пожалуй, хотя, конечно, тут не только моя заслуга.

Анджела потуже затянула полотенце на груди и положила одну руку мне на плечо, а другую — ниже.

— Скажи, что я не сплю, — прошептал я, беспомощно затвердевая под ее рукой.

— В каком смысле?

— Ты здесь, со мной, мы одни, ты — взрослая, и ты — женщина. С ног до головы.

— Ты не спишь. И давай еще немного побудем взрослыми.

Помните, каким я был? Помните, как я заполнял свободные часы? Я мысленным взором созерцал искалеченные тела Глории, Джеда и Билли, которых изувечил сумасшедший маньяк. Я не знал, как обезвредить крокодила, напавшего на моих детей, которые не смогли сами взобраться на дерево. Я с минуты на минуту ожидал звонка с Пиллок-ранчо в США.

Алло, Джо? Это Дайлис. Мы тут с Крисом уехали с твоими самыми любимыми. Погода здесь великолепная! Ну все, пока!

— Расскажи про Дайлис, — потребовала Анджела. Она ждала.

Я почесал в голове. Облегчи душу, выплесни наболевшее…

— А что ты хочешь знать? — увильнул я.

— Все, что ты сочтешь нужным мне сообщить.

— А потом?

— Все, что мне нужно знать, но ты бы предпочел не рассказывать.

Основное Анджела уже знала: про разъезд, про совместное воспитание детей, про загадочного невидимку Криса. Это все я ей уже в добровольном порядке поведал. Теперь же ей потребовалось заглянуть мне глубоко в душу. Я оценил свои позиции, затем спросил:

— А мне тоже можно будет задавать тебе вопросы?

— Про меня, да?

— Угадала!

— Все, что угодно.

— И какие я получу ответы?

— Правдивые.

— Ты небось всем мужчинам так говоришь.

— В общем да. И никто никогда даже не догадывается, что я вру.

Она сильнее сжала мою ногу лодыжками. Я сдался.

— Думаю, Дайлис просто поняла, что на самом деле ей нужен совсем другой мужчина.

— И какой же? — спросила Анджела.

Секунду я взвешивал ответ.

— Пожалуй, могу предоставить ответы на выбор.

— Да ну? Давай.

— Если говорить злобно и с горечью, то ответов может быть много. Или мадам предпочитает более спокойный и обдуманный подход?

— Более спокойный и обдуманный, это как-то приятнее.

— Ну тогда, — сказал я, — трудно говорить про человека, которого ты ни разу в глаза не видел, но, насколько я сумел понять, этот Крис ужасно серьезный и ужасно аккуратный.

Анджела недоверчиво нахмурилась.

— Ты хочешь сказать, что Дайлис оставила тебя, оставила трех маленьких детей, оставила дом, который вы основали вдвоем, потому что предпочла тебе более серьезного и аккуратного мужчину?

— Это только одна точка зрения. С другой стороны, она запала на бородатого карлика, на ботаника с огроменной кучей денег и мажорским домом в Далвиче. Но это злобно и с горечью, это нам неинтересно.

— Неинтересно, — подтвердила Анджела. Меня задевала ее выдержка. Даже восхищала. Я сделал еще одну попытку.

— Все это не так трагично, как кажется. Просто ее уже тошнило от меня. Понимаешь, приходила с работы и злилась, что в доме бардак, и каждый раз хваталась за пылесос и чистила гостиную. Даже не садилась, пока не пропылесосит. Ей моя неорганизованность очень мешала.

— Как это по-мужски! — сказала Анджела.

— А что я такого сказал?

— Да не ты, а она!

— А что?

— Моя подруга Дениза рассказывала, что у нее муж такой же. Приходит из офиса и первым делом взбивает все подушки. Дениза говорит, это он нарочно, чтобы ее задеть, показать, что она не наводит в доме порядок. В общем, так часто бывает.

— Да что там, — я пожал плечами, — а то я не ходил с утра до вечера по дому в пижаме и шлепанцах, и чтоб сигарета изо рта свисала.

Анджела расхохоталась.

— Ты ей изменял когда-нибудь?

— Нет. Наверное, изменил бы, при малейшей возможности. Но я тогда почти никуда не выходил из дома, даже меньше, чем сейчас.

— Ты уверен, что она не хочет к тебе вернуться?

— Абсолютно.

— А ты хочешь, чтоб она вернулась.

— Ни капельки.

— Ты на нее поднимал руку когда-нибудь?

— Нет, хотя помню всякие тычки и толчки. Она несколько раз ударила меня, это да. В припадке злобы и отчаяния. Мне не было больно, а она от этого только сильнее ярилась. Я на нее зла не держу. Я это заслужил. Потому что никак не хотел быть серьезным.

Я надеялся опять ее рассмешить, но Анджела, наоборот, задумалась.

— Может, она думала, что ты не принимаешь ее всерьез.

— Может быть.

Мне не хотелось углубляться дальше по этой дорожке, уж больно много на ней колючек, — так что, когда Анджела перевела разговор на другую тему, у меня будто гора с плеч свалилась.

— А какая она внешне?

Я поразмыслил.

— Как Глория через двадцать пять лет.

— Повезло Дайлис…

— Глория очень красивая, правда? — ввернул я.

— Да, очень. Она будет настоящей куколкой, как в мужских журналах пишут.

— Глупое слово. Глупо так называть женщин и девушек.

— А я куколка? — надув губки, спросила Анджела. Она нелепо втянула щеки и кокетливо положила руку на бедро.

— Определенно да!

— Вот уж нет! — с вызовом воскликнула она. — Во-первых, я слишком высокая, а во-вторых, лет на пятнадцать старше, чем надо!

— А у нас, художников, на все свой взгляд.

— Ты небось всем девушкам так говоришь!

Я дернул плечами.

— Ты изумительная женщина. Ты прекрасна. Поверь мне. — Правда. Поверь.

— Тебе сейчас очень больно? — спросила Анджела, чуть-чуть насмешливо, чтобы оставить мне возможность отмахнуться от вопроса.

— Из-за того, что Дайлис ушла?

— Да, я это хотела спросить.

— Сначала было совершенно все равно, даже приятно, в каком-то смысле, потому что притворство закончилось. Обидно стало потом… даже не обидно, просто я побился как следует, и здорово вымотался… — Меня передернуло. — Ладно, скучно это. Хватит уже обо мне.

Но Анджела упорствовала.

— Ты ее ненавидишь?

— Нет. Это не ненависть. Иногда она меня раздражает. — Это был честный ответ, но неполный, я мог добавить еще кое-что, рассказать о чувствах сильнее и мрачнее, я знал, что промолчать — трусость. — Я сам тоже не всегда такой паинька, знаешь ли.

— С Дайлис?

— Скорее насчет Дайлис. И насчет Криса.

— Расскажи еще.

— Еще я злюсь на детей. Я не имею в виду, что я их бью или еще что-нибудь такое…

— Ну что ты, конечно, нет.

— Но я могу вспылить. Могу разозлиться и наорать на них, и вряд ли они все это забывают.

Анджела мягко спросила:

— Ты по ним скучаешь, когда они уезжают?

— И да, и нет. Я о них думаю. Представляю себе, какая у них другая жизнь. Но я рад, что у меня появляется свободное время, хотя я им не очень-то пользуюсь. Я, когда живу один, по-моему, становлюсь странноватым. Все системы закрываются, и я впадаю в спячку.

— Тяжело, наверное, так.

— Нет, другим труднее приходится. То есть да, я борюсь за выживание, но зато я знаю, что делаю.

— Да, это видно.

— Что видно? Что борюсь или что знаю, что делаю?

— И то и другое.

Я сказал:

— Ты с детьми очень хорошо ладишь.

— У моего старшего брата Стивена двое детей, — тут же ответила Анджела. — И я с ними часто вижусь.

Мы немножко рассказали друг другу о своих семьях. Ральф, ее отец, работал учителем в средней школе, Бланш, ее мама, — врач-терапевт. Я вкратце рассказал историю квартиры над магазином и всех, кто жил в ней со мной. Анджела заинтересовалась «Богатством бедняка», и я припомнил его лучшие годы, когда мама и папа с головой уходили в спасение старых предметов от рассыхания.

— А от кого у тебя художнический дар? — спросила Анджела.

— Не знаю. Папа собирал альбомы репродукций и книги про художников, я их любил разглядывать. А в школе у нас был клевый учитель рисования. Он меня к моему стилю и привел — фигуративному, модернистскому, этакому стареющему поп-арту. Ну а дар… по-моему, он у меня уже выветрился.

— А это твоя картина висит над Джедовым креслом? Где трое детей в комнате вроде вашей и мужчина, только не такой красивый, как ты?

— Хмммм. Ну да, моя. Кажется, не совсем уж дрянь.

— Ты ее написал, когда Дайлис ушла, я так понимаю?

— Да. Мне тогда хотелось показать себя трагической фигурой.

Анджела сочувственно кивнула:

— Впредь клянусь считать тебя достойным всяческой жалости.

— Ты не подведешь. Спасибо.

Она снова рассмеялась (к моему облегчению), а затем потянулась и вздохнула. Я сидел не шевелясь.

— О чем ты сейчас подумал? — спросила она.

— О Густаве Климте.

— Про мою картину над кроватью?

— Это очень знаменитая картина. Он очень эротичный, Климт… — Меня вдруг переполнили чувства, и я слышал свои слова, как они выходят из меня хриплым шепотом. — Анджела…

— Да?

— Мне было так хорошо эти два дня. Мне нравится быть с тобой. Смотреть на картину, думать, что она висит над тобой, а ты под ней спала с другими. Я от этих мыслей сам не свой.

— Почему?

Я изо всех сил старался не выдать волнения.

— Мне не хочется стать очередным лягушонком, которому поцелуй не помог превратиться в принца.

Я замолчал. Она смотрела на меня.

— Останься у меня, — сказала она. — Вряд ли завтра утром я услышу кваканье.

Я позвонил Дайлис на мобильник.

— Дайлис, привет, это Джо.

— Да, я тебя узнала.

— Я хочу кое о чем поговорить. Мы можем встретиться?

— О, господи. Что, так срочно? — Через несколько недель нас ждал неизбежный предрождественский разговор.

— Это важно, — сказал я. — Насчет…

— Думаю, я и так уже знаю, насчет чего. Давай при встрече, ладно?

Наши телефонные отношения всегда были весьма хрупки, но так меня еще ни разу не отшивали.

— Как угодно, — согласился я. — Больше ничего полезного мне не скажешь?

— Нет, — отрезала Дайлис. — У них все хорошо.

Разговор происходил утром в пятницу, когда мы часто разговаривали. Дети переезжали ко мне, и я звонил из дома, придя с работы пораньше, чтобы привести родительское гнездо в надлежащий порядок. Моя работодательница относилась к этому с пониманием. Естественно, ведь чуть позже мы набросимся друг на друга с бесстыдной страстью и будем шутить, что это мне причитается вместо денежного вознаграждения. Мне предстояло идти за детьми через час.

— Детям ты ничего не хочешь передать? — нажимал я.

— Просто передай привет, хорошо?

Я сел на диван и снова прокрутил наш разговор. Поговорить я хотел про Анджелу. Прошел месяц и неделя с тех пор, как она появилась у меня под стремянкой, и с того дня в моей жизни многое поменялось. Например, на улице, стоило мне выйти, у меня под ногами расстилался ковер из розовых лепестков, небо над головой сияло волшебной радугой, воробьи и малиновки садились ко мне на плечи и пели песню «Ты — солнечный свет моей жизни». И это еще не самое прекрасное. За все это время мы провели не вместе только одну ночь, и то для меня это было многовато. Анджела все время находилась здесь, даже когда Глория, Джед и Билли жили в Папином Доме. И эти события, как и все, что происходило на Саут-Норвуд-Хай-стрит, конечно, не укрылись от радара парикмахера Лена.

— Кажется, симпатичная девушка…

И что меня в минуты душевного подъема так притягивало к самому любопытному брадобрею в мире? Тоска по мужским разговорам? Голод по умным сплетням? Глубоко в душе запрятанное желание исповедаться?

— Какая симпатичная девушка, Лен?

— Высокая, телосложение тонкое, улыбка приятная…

— Ясно. Сдаюсь, — сказал я. — Похоже, я ее знаю.

— Стрижка под мальчика. Цвет каштановый с отливом в золотистый, видимо, натуральный… — Это он мне Анджелу описывал, наглец.

— Слушай, коли уж на то пошло, я тоже хочу кое-что у тебя спросить.

В зеркале мелькнула подрагивающая губа Лена. Это он так улыбался.

— Ну конечно, Джозеф, я слушаю.

— Ты уже знаешь, как ее зовут?

— Ох, тут ты мои способности преувеличиваешь…

Это признание нелегко далось Лену, и я благородно избавил его от терзаний:

— Анджела.

— Прекрасно. Просто прекрасно…

— Спасибо, Лен. Я рад, что ты одобряешь.

— Гель сегодня надо?

— Чуть-чуть.

— Как насчет «пикфорда»? — Мастер допроса снова в форме! Я замялся:

— Давай не будем пока забегать вперед.

«Пикфорд» нам не понадобился, обошлись простым арендованным грузовичком. Анджела всю сознательную жизнь прожила налегке, так что мы сами, вдвоем, перевезли все ее имущество. У меня в спальне — у нас в спальне — она повесила «Поцелуй» над изголовьем кровати и отошла, чтобы заняться чемоданом.

— Я сам все распакую, — объявил я.

— А мне что делать?

— А тебе наблюдать.

Я вытащил туфли — четыре пары, две коричневые, две черные, и все на плоской подошве, — и аккуратно поставил их внизу гардероба.

— Ты когда-нибудь носила каблуки? — спросил я. Мне было ужасно любопытно.

— Нет, я и так дылда.

Я стал вытаскивать джемперы, футболки, брюки, пиджаки, джинсы и платья, — последних у Анджелы было ровно два.

— Правда, вот это синее красивое? — бросила она.

— Очень, — подтвердил я, разглаживая платье на вешалке. — Только Билли не показывай.

Я залез в чемодан поглубже и вытащил наружу круглую блестящую шкатулку.

— Можно мне посмотреть? — спросил я.

— Я так устала, мне тебя все равно не остановить.

Там лежали всякие безделушки, предназначенные больше для хранения, — сережки, браслеты, старая бабушкина брошь. Я поставил шкатулку на комод и снова сунулся в чемодан. На этот раз выудил белый чистенький вибратор.

— Боже, — сказала Анджела, — я про него и забыла совсем!

Я влажно поцеловал его в самый кончик и заботливо спрятал среди ее белья.

— Ты ужасен! — вздохнула она.

— Скажи мне спасибо, — вздохнул я в ответ. — Кое-что тебе не видать даже от Рассела Кроу.

За год и три месяца от меня ушла Дайлис, мимо меня прошла Присцилла, меня сморила Марина. От недостатка уверенности, энергии и драйва я совершенно забросил свои стильные портреты (да-да, я все перепроверил — они и вправду стильные!) и превратился в какого-то полубеспомощного маляра, чьи заработки омрачались постоянной необходимостью вовремя приходить в школу за Глорией, Джедом и Билли. Все оставшиеся силы я бросал на явно проигранную арьергардную битву. На моих трусах появились дырки. Моя студия покрылась слоем пыли. А когда дети уезжали к матери, их мягкие игрушки становились моими самыми задушевными друзьями.

— Жираф, а жираф, ты когда-нибудь пользовался быстровысыхающим лаком «Ронсил» для дерева? А дешевая страховка для автомобиля тебя не интересует? А когда ты в последний раз разглядывал собственные яйца на предмет опухолей? Громче, сынок, я не слышу…

Но сейчас у меня была Анджела, и я терял от нее голову. Она была сдержанна в сочувствии, она была проницательна, она умела понимать. Для меня Анджела была шедевром искусства, драгоценностью. Я вознес ее на пьедестал и показывал немногим избранным, и когда они, в свою очередь, восхищались ею, я купался в лучах ее славы.

— Замечательная девушка, — шепнула мне мама, когда мы относили на кухню посуду после воскресного обеда, на котором мама и папа знакомились с Анджелой.

— Замечательная девушка, — прошептал папа, доставая из холодильника желе. В эти выходные дети были со мной, и мы пришли к родителям вместе. Мне страшно хотелось познакомить их с Анджелой.

— Замечательно одета, — одними губами сказала мама.

— Какая статная, просто замечательно! — тихонько воскликнул папа.

И это, конечно, была высокая похвала. На Всестритэмских Чемпионов по Джиттербагу не так-то легко произвести впечатление.

Кенни, гроза пирожных, тоже отдал ей должное.

— Она не согласится мне попозировать? — прошептал он мне на ухо, когда мы втроем собрались в галерее «Тэйт-Британ».

Кенни занимался полузабытым искусством — изготовлением керамической утвари, но ему нравилось работать кистью. В студенческие годы он рисовал женщин. Всяких: крупных и изящных, грустных и одиноких, счастливых и довольных, болтающих ногами в воздухе. У него был совершенно уникальный глаз на женщин. Он просто зарывал талант в землю, занимаясь своей посудой.

— Но ты уже заметил, Кенни, что она… эээ… не мужчина?

— Да, но мечтать-то разве нельзя?

От каждого из моих родных и близких я хотел разного. От родителей — молчаливого заверения, что они видят в Анджеле те же хорошие качества, что и я. От Кенни — что он будет ласково льстить моему эго и замечать, как меня прямо-таки распирает от желания. От Глории, Джеда и Билли — что они с пониманием отнесутся к появлению в их жизни еще одной взрослой женщины. На Рождество все это особенно обострилось. С утра дети были в Далвиче, но к часу дня их привезли к нам. Как всегда, я высматривал пиллокомобиль из окна, и как всегда, он остановился на расстоянии от дома и отъехал прежде, чем я вышел к дверям. Эта ритуальная демонстрация таинственности Криса вошла в традицию.

— Мы с папой подумали, что я каждому из вас должна кое-что подарить, — объявила Анджела.

Мы оба нервничали и волновались, выдержим ли конкуренцию с праздником в Мамином Доме. Но у Анджелы на кону стояло больше, чем у меня. Я заметил, как застыла ее улыбка, когда она нагнулась к рождественской елке, — первой елке, которую мы украшали вместе. Каждому из детей она купила по плюшевому мишке.

Билли достался ярко-оранжевый. Он внимательно оглядел мишку и спросил:

— А как его зовут?

— Это тебе решать, — ответила Анджела.

Я затаил дыхание, и все остальные тоже.

— Мишку зовут… Прекрасный Латук, — наконец сказал Билли.

— И наречется он Прекрасным Латуком, — невозмутимо подытожила Анджела.

Джеду достался желтый. Джед молча развернул подарок и уселся с ним в кресло под бок к Джеффу-Жирафу.

— Джед, как ты его назовешь? — несмело спросила Анджела.

— Не знаю.

Но Анджела, предвидев такой ответ, заранее заготовила предложение:

— Может быть, Джерменом?

Джед просиял:

— А как это пишется? — осведомился он.

Я расслабился: сыновья вели себя совершенно как обычно: это означало, что они полностью приняли Анджелу. Глория тоже обрадовалась своему мишке (зеленому), но обрадовалась по-другому. Я уже и раньше стал за ней кое-что замечать: недавно она откопала среди Биллиных маскарадных тряпок свой старенький рюкзачок в виде кролика, который носила в пять лет, и снова повесила его себе за спину. Вот и сейчас она ответила Анджеле совершенно по-детски:

— Ой, какой миленький! Какой классный! Я его назову Брэдом!

Девять лет и девять месяцев — а вот и все девятнадцать. Глория переводила свое детство на новую ступень. Стены ее спальни украшали киты, к которым вот-вот присоединится и Гарет Гейтс[13]. Не это ли «женская сущность», о которой думала Дайлис? Знал ли я вообще, о чем она думала? Моя жизнь менялась со скоростью света, для моих детей менялось очень многое, но Дайлис отвечала на все это гробовым молчанием.

В разгаре нашего бешеного романа Анджела продала свою квартиру и пустила вырученные деньги на уплату моих долгов. Она послала Дайлис письмо с благодарностью за то, что та отказалась от прав на закладную в ее пользу, но Дайлис не ответила. На Рождество она привезла к нам детей так же холодно и оперативно. Мне эта ее бесчувственность казалась подчеркнутой, и Анджеле тоже. Отчасти поэтому в промежутке между Рождеством и Новым годом мы решили пригласить Карло с Джилл. Я нуждался в их прочности и неколебимости, я нуждался и в их дружеской поддержке, особенно в поддержке Джилл. Я хотел, чтобы она как-то донесла до Дайлис то, что Дайлис отказывалась замечать сама: Анджела будет хорошей мачехой моим детям, и Дайлис не нужно ни бороться с ней, ни ее бояться.

Карло и Джилл приехали к нам к обеду. В тот день у нас много чего было впервые: первый раз мы с Анджелой вдвоем принимали гостей в квартире над «Богатством бедняка», и первый раз Анджела увиделась с моими друзьями.

— Карло, Джилл. Это Анджела.

Они обменялись рукопожатиями в прихожей. Пауло и Эмили, отпрыски четы Бонали, убежали искать Глорию, Джеда и Билли. Три пары глаз пробежались внимательно сверху вниз.

— Анджела! — сказал Карло. — Тебе предстоит кое-что узнать.

— Да?

— Кое-что о человеке, за которого ты собираешься замуж.

— Хорошее?

— Странное и тревожное, — отозвался Карло. — О его бурной и бешеной юности. О множестве грязных тайн его прошлого. И еще о его кошмарном вкусе в одежде.

— Карло, заткнись, — беззлобно попросила Джилл.

— Да ладно, Джилл, — Анджела поймала взгляд новой знакомой, — наоборот, пусть лучше выскажется.

После шоколадного мороженого и лазаньи мне стало казаться, что я превращаюсь в какого-то другого человека. Карло немножко смущал меня полуправдивыми рассказами о моей собственной жизни в колледже («он был блюстителем нравов, чудаком, восходящей звездой») и после возвращения из Франции («сумасшедший и весь бурлил безумными идеями»). Тем не менее данная версия Джозефа Стоуна казалась пережитком прошлого. Карло ловко проскользнул по началу наших отношений с Дайлис — в то время он сам ухаживал за Джилл так преданно и романтически, что я просто терялся. Мы с Кенни подсмеивались над ним тогда, но теперь эта его целеустремленность казалась взрослой и благородной. Когда мои отношения с Дайлис подсохли, а затем сошли на нет, Карло и Джилл превратились в образцовую счастливую пару. Мне тоже так хотелось, и вот сейчас я надеялся, что с Анджелой у меня получится наверстать упущенное. Позже, вечером, мы поехали в Кристал-Палас-парк, и там мне удалось перемолвиться с Джилл словечком наедине.

— Тебе она нравится? — спросил я.

— Да. Правда, очень.

— И мне тоже. Я просто как замазка стал в ее руках.

— По-моему, она очень храбрая.

— Почему? Потому что связалась с таким паразитом?

— Ты вовсе не паразит, Джо, и никогда им не был.

— Хорошо, с художником-неудачником с тремя детьми.

— Ты и не неудачник, ты хороший художник, — помнишь?

— Смутно. А как тебе показалось, дети ее полюбили?

— Очевидно, что полюбили. Это всякому видно.

Мы приближались к озеру с динозаврами, памятному для меня месту. И я задал Джилл еще один вопрос:

— Ты придешь на свадьбу?

— Вряд ли Дайлис захочет нам помешать, если тебя это интересует, Джо.

Я изобразил физиономией горгулью, якобы решительную. Джилл рассмеялась.

— Свадебные колокола и Джозеф Стоун… Никогда бы не подумала, что ты возьмешь и женишься. Это так с тобой не вяжется!

Я бы и сам не подумал, хотя не знаю, почему. Но, наверное, Карло был прав, уподобив брак кардигану на молнии — то кажется, что она разве что дедушке твоему подходила, а то вдруг тебе самому впору.

— А с Дайлис вяжется? — вдруг спросил я.

— Ой, — слишком быстро ответила Джилл, отворачиваясь, — не знаю.

— У нас будет ребеночек!

— Да ну! Так быстро!

— Ага! Так здорово!

— А это мальчик или девочка?

— Пока не знаю. Надеюсь, что девочка, мальчиков тут уже и так хватает!

Я подслушал этот разговор из-за дверей спальни. Подслушивать некрасиво, конечно, но родителям без этого не обойтись, особенно по таким праздникам, как дочкино десятилетие. Я приник к щели, чтобы услышать, какие еще невиданные секреты раскрывает Глория Жасмине, дочке Лайзы, и Шантель, дочке Камиллы. Голоса смешались и слились в громкий, единый гул.

— Когда я у мамы рождалась, меня пришлось вытягивать огромными щипцами!

— Ну как оттуда может выйти ребеночек?

Эх, как все меняется. Первый раз я сам организовывал праздник в прошлом году, когда Глории исполнялось девять лет. В чем-то он ничем не отличался от других праздников — именинница так же любовно выписывала приглашения на карточках, мы так же готовили сосиски на гриле и вешали воздушные шарики на двери, а потом приходили гости — толпа маленьких девчушек со своими подарками, которые в течение недели либо поломаются, либо потеряются, либо окажутся в помойке. Они даже играли в «передай посылку», хотя уже не наряжались в пастельные костюмы фей или зверей.

Тогда с детьми было легко, труднее было со взрослыми. Я не имею в виду Лайзу и Камиллу, с которыми я был хорошо знаком и опасаться мог разве только заговора с целью снять с меня штаны. С остальными же взрослыми я вел себя как настоящий параноик.

— Добрый день! Добрый день! Я — Джо. Как видите, девочки у нас прекрасно празднуют!

Еще мне нужно было продемонстрировать свои, так сказать, верительные грамоты тем мамам (с девочками приходили в основном мамы), чьи дочки были на первом празднике у Глории, который устроила Дайлис за неделю до этого. Тогда девочек повезли в парк аттракционов, катали на пони, кормили пиццей; не исключаю, что у мамочек в сумочках лежали ценные бумаги на флоридскую недвижимость. Ну и ладно, пускай Дайлис устраивает дорого и шикарно — я устрою дешево и сердито. Тогда мне важнее было показать всем, что я воспитываю детей наравне с бывшей подругой.

— Вы их видите по выходным через раз, да, ээ… Джо?

— Да нет, вообще-то по неделе через раз.

— A-а. И кто у вас за ними смотрит?

— Я. А разве их мама вам не рассказывала?

Некоторые вопросы следует прояснять сразу. Глория тоже это усваивала.

— Папа, праздник был просто потрясающий!

— Такой же потрясающий, как у мамы?

— Такой же!

— А может быть, еще чуточку более потрясающий? В чем-нибудь незаметном, но важном?

Глория уставилась на меня своими карими глазами, копиями других глаз, которые так же фокусировались на моем лице в прошлой жизни.

— Папа! Я уже сказала: точно такой же потрясающий. Все!

С тех пор Глория стала относиться ко мне прохладнее и настороженнее. Где-то спустя полгода я повел ее, Джасмину и Шантель в бассейн. Я машинально, как всегда, закрылся с тремя юными подопечными в семейной раздевалке. Джасмина и Шантель захихикали.

— Пап, — сказала Глория, — мы не хотим смотреть на твою попу.

— Вы ее и не увидите, — парировал я, лихорадочно размышляя, — если не купили билеты заранее.

Хи-хи-хи-хи-хи!

Пока-пока-пока!

И я ушел в отдельную раздевалку. То был поворотный момент. В следующие месяцы у Глории постепенно появлялись новые манеры, в которых я не сразу узнал подростковое отчуждение. Я впервые заметил, что она охраняет свое личное пространство от невинных вторжений братьев.

— Билли! Джед! Да я же одеваюсь! Это моя комната! Уходите!

И уже стало понятно, что некоторые наши моменты близости отходят в прошлое. Она реже приваливалась ко мне на старом диванчике. Она уже давно не вбегала ко мне в ванную, когда я мылся. Когда ей понадобился антисептический крем, она сама им обмазалась.

А теперь Глория выходила на новые виражи. Ее подружки в коротких маечках и шортиках ввалились в парадную дверь и устремились в ее комнату. Мы с Анджелой подарили ей плейер для дисков и кассет, и вскоре «прикольные девчонки» и «зажигайки» (так гласили надписи на их топиках) добросовестно вертели попами под музыку «Блю» и «Дестиниз Чайлд»[14].

— Мама с папой подарили мне такую книжку про детей, когда мне было пять лет. Там все картинки про голых женщин и мужчин. Мне подружка сказала, что они делают друг другу секс!

— А мне мама говорила, что это называется трахаться!

— Трахаться!

— Ага! Твой папа трахнул маму!

Папам вход туда был воспрещен, и мальчикам тоже. Это не расстроило Джеда, который спокойно сидел у себя с набором наклеек и конструктором, но расстроило Билли. Он слышал манящий зов розовых босоножек и заколочек с мерцающими звездами, но его туда не брали. Лишь одному существу мужского пола был дарован доступ на территорию шумного девчачьего безумия. Он шагнул прямо в центр праздничной комнаты с шампанским в одной руке и тортом в другой. «Привет, куколки Барби! Я — Кен!» Но и он долго не продержался. Музыка заиграла громче, девицы заверещали, и спустя пять минут Кенни появился рядом со мной, с оранжевыми ногтями, с боа на шее. На щеке у него отпечатался след от губной помады — этакий изогнутый лук купидона.

— Помогите! — возопил он.

— На кого ты похож! — заржал я, вскочив с корточек — я слушал у дверей комнаты.

Кенни оглядел себя в настенное зеркало.

— На самого опасного пидора в мире.

— Я всегда повторяю: будь самим собой.

— А я всегда повторяю, что у тебя тут живет один бешеный ребенок!

— Вини родителей, — посоветовал я.

— Пап! — позвал Билли.

— Да?

— Знаешь Криса?

— Если в библейском смысле, то нет.

Билли, Морж Жорж и Прекрасный Латук лежали в обнимку в постели и держали меня за коленки.

— Пап!

— Да, Билли?

— Знаешь Криса?

Сопротивление тщетно. Хилый землянин бессилен против отпрыска инопланетян. Его Механизм Бесконечных Повторов и Лучевой Детектор Лжи вонзались мне прямо в мозг.

— Да, Билли, я знаю Криса.

— Пап?

— Да?

— Ты мне просто не поверишь!

— Конечно, не поверю.

— Крис нам рассказывал про Весенние Обряды.

Глория, Джед и Билли днем вернулись из Суссекса, где провели с Крисом и Дайлис первую неделю пасхальных каникул. Дайлис не посвящала меня в их каникулярные планы, разве что дала номер телефона на случай, если в Суссексе не будет работать мобильный («на крайний случай», записала она на бумажке). Я тут же по нему позвонил.

— Квестер-Лодж, слушаю вас.

— Скажите, что у вас такое?

— Простите?

— Что у вас? Кемпинг, отель, загородный клуб?

— Нет, у нас скорее, можно сказать, святилище. Мы называем его Заповедным Убежищем.

— Сколько стоит проживание?

— Мы не сообщаем цен по телефону. Но я вышлю буклет, если вы оставите мне адрес. Как называется ваша фирма?

— Спасибо, всего доброго!

Я обратился к Билли:

— Ну расскажи мне, что такое Весенние Обряды.

— Это там кролики, пчелки и все такое!

— А еще?

— Пап!

— Да?

— А мне нравятся Мэри-Кейт и Эшли[15]. А правда, что они ненастоящие?

— Смотря что считать настоящим. — Я был не в настроении философствовать.

В другом углу комнаты Джед уткнулся в книгу про рептилий. Я воззвал к его авторитету старшего.

— Джед, а ты знаешь, что такое Весенние Обряды?

— Угу.

— Это «угу» в смысле да или в смысле нет?

— Да.

— Так что вам Крис рассказывал?

— Про природу. — Джед не отрывался от страницы. — Про цветы, про птиц, про деревья. Про новую жизнь. Про то, что такое на самом деле Пасха.

Мне померещилось какое-то языческое празднество в древнем лесу. Я увидел Дайлис, голую, прикрывающую срам лишь водопадом каштановых волос. Я увидел Криса, он был в костюме из шкур, с тряпичными ушами, он тряс хвостом из ниток и бог знает чем еще.

— Ого, — сказал я. — Молодец Крис. А еще что он рассказывал?

— Что Пасха — это не только яйца, — ответил Джед.

— Точно, — признал я. — Пасха — это много еще чего. Например, Иисус, надо думать.

— Угу.

— Но пасхальные яйца-то все равно важная вещь, а?

— Да! — воскликнул Билли.

— Не особенно, — сказал Джед.

— Что?! Не особенно?! — Я изобразил крайнее изумление. — Ребята, вы все-таки поосторожнее. Вдруг пасхальный кролик нас подслушивает?

Этот мифический кролик был моей козырной картой. Кролик, вернее, крольчиха, занимала главное место в пасхальном празднике, который мы устраивали детям вместе с Анджелой. В этом году была моя очередь делать детям подарки, и я, конечно, не мог допустить, чтобы подарочной оргии помешали какие-то нью-эйджевские измышления о ненужности потребительского азарта. Я люблю придерживаться традиций.

Но у Джеда сегодня была другая точка зрения.

— Кролик, — фыркнул он. — Ой, надоело!

Я просительно взглянул на Джеффа-Жирафа, потом искательно — на Медведя Жермена. Ни тот, ни другой не спешили на помощь.

— Так тебе не хочется пасхального яичка?

— Да не хочу я твоих глупых яиц!

— А умных?

— Как смешно, пап. Ха-ха. — Джед выключил лампочку над кроватью и с головой забрался под одеяло. Я поцеловал Билли и вышел в полном смятении. Ну и где мне теперь спрятать шоколадного покемона Пикачу для Джеда? За батареей, что ли?

Что я не умею.

Не умею: Чудо рождения.

Не умею: Дыши, милая, дыши, теперь давай потужимся.

Не умею: Ну, ребята, это было самое потрясающее впечатление в моей жизни!

Что я умею.

Умею: Хоть бы поскорее закончилось!

Умею: Ребенок умрет!

Умею: Она же умрет!

Умею: Я сейчас упаду и тоже умру!

Анджела, однако, держалась молодцом.

— Ничего, ты же не Джордж Клуни.

— Ты хочешь сказать, что Джордж Клуни — это не я?

Мы лежали в постели и готовились к предстоящему событию, которое уже надвигалось.

— Козимо? — предлагала Анджела. — Крайтон? Криспин? Курт?

— Горация? — в свою очередь выступал я. — Гортензия? Гульда? Гиацинта?

Мы еще даже не знали пола дитяти. Родители у него приличные люди, вот и оно на ультразвуках скромненько сжимало ножки.

— Ванда? — читала она. — Валетта? Вашти? Вероника?

— Мильтон? — сонно ронял я. — Меррил, Мунго, Мерв?

Книжки с именами валялись у нас в спальне, в туалете и в машине. На холодильнике висели списки наиболее подходящих возможных прозваний. Еще нам все подсказывали, включая детей.

— Трогсузл! — кричал Билли.

— Джерри, — предлагал Джед.

— Мне нравится «Лукреция», — объявила Глория.

— Лукреция? — переспросил я. — А почему не Круэлла или Мортиша?

— Пап, не смешно, — сказала Глория и гордо вышла.

— И правда не смешно, Джо, — поддержала ее Анджела.

Не смешно, согласен.

Позже, в постели, Анджела села рядом со мной, обнаженная по пояс. На животе у нее лежала Шейла Китцингер[17].

— А ты знаешь, что я буду раскрываться, как цветок, и что груди мои будут исходить молоком? Не просто наполнятся, а изойдут!

— Ну, в общем, да, я даже слышал, как мальчишки на днях это обсуждали.

Они тогда уселись вдвоем на диван и яростно спорили:

— Ребеночек будет пить молоко у Анджелы из кусков! — объяснял Билли.

— Сосков! — поправил Джед. — Это называется не куски, а соски, дурак!

— А папа сказал, что куски!

— Ну, значит, папа тоже дурак!

Я сказал Анджеле:

— Хочешь, попробуем тебя поторопить. Давай я проведу тебе вокруг вагины пакетиком с шиповниковым чаем? Моя двоюродная бабушка Мелба клялась, что помогает.

— Хорошая идея, Джо, но у нас только обычные пакетики есть.

— Ну, тогда есть еще один способ: сперму на шейку матки. Тоже часто действует.

— Даже и не думай!

— Нет, честно, мне одна акушерка рассказывала.

— Когда?

— Когда я с ней переспал.

— Джо, ну хватит дурачиться, — сказала Анджела. — Ради меня, будь нормальным.

Я взял себе на заметку: «быть нормальным».

Ночь прошла без схваток. Наступило пятое ноября, полагалось жечь костры[18]. Мы пошли в гости к Карло и Джилл.

— Я такая огромная, — простонала Анджела.

— Ты очень красивая, — сказал я. Мы стояли в саду, и я обнимал ее сзади. В другом конце сада Карло читал надпись на фейерверке.

— «Лава Везувия»! — провозгласил он.

— Это кто, твоя родственница?

Как был, в кашемировом плаще, мягкой фетровой шляпе и с шелковым шарфом на шее, Карло стал закапывать стержень от фейерверка в грязь на специальной подставке, вынул пробку, которую держал в зубах, и сел на корточки.

— Отойдите-ка подальше, — крикнул он. Я сосчитал детей — Билли, Глория, Эмили, Пауло…

— Джед! — взволнованно позвала Анджела. — Джед, не подходи слишком близко!

Тут Джед вдруг выскочил из-за рододендрона, позади Карло.

— Все нормально, — заявил он. У него изо рта шел пар.

— По-моему, с ним ничего не будет, — сказал я, — да и Джилл на него посматривает.

Карло поджег ракетницу и отошел к Джилл. Фейерверк вспыхнул каскадами оранжевых искр. Все дети завопили от радости.

— Ну что я гоню волну! — с досадой бросила Анджела.

— Да ведь время такое, тревожное.

Я без особого успеха пытался унять ей боль в спине. Можно было, конечно, посидеть дома, но нам нравилось, что нас зовут в гости. Я на минутку оставил Анджелу и подошел к Джилл.

— Как там в темном Далвиче? Ничего судьбоносного не происходит?

«Свиные дни» маячили впереди, и я все представлял, как Крис собирает сумки. Интересно, что ему понадобится — армейский швейцарский ножик? Ноутбук на солнечных батареях? Запасная мошонка, или даже две?

— Судьбоносного? — ответила Джилл. — Это почему вдруг?

— Да так. Знаешь, разные слухи о трансатлантических перелетах, о праздниках всяких в лесах…

— Джо, хватит выкачивать из меня сведения, — потребовала Джилл. — Давай-ка я принесу твоей беременной бедняжке попить. Анджела! Что тебе принести, чаю или глинтвейна? А пиво твой пустомеля тебе разрешает?

Только не пиво! Сейчас бедняжка Анджела писала все время, стоило ей просто чихнуть. Она попросила рюмочку коньяка и подошла ближе к огню. Прежде чем присоединиться к ней, я попробовал подобраться к Джилл с другого конца.

— Слушай, Джилл, я понимаю, что мое дело сторона, но все-таки хочется знать, что у Дайлис все хорошо. Ну, что ее не беспокоит, что у нас будет ребенок, и все такое.

Джилл нахмурилась, а я изо всех сил старался изобразить искренность.

— Ну, — произнесла она, — ей так или иначе должно стать не по себе, правда?

— Почему?

— Ну, будь я на ее месте, я бы наверняка задумалась, как это будет, когда у тебя появится ребенок, и как это отразится на старших детях. — Джилл изогнула брови — мол, Джо, это же очевидно.

— А то и захотела бы, чтобы и у тебя был животик? — попробовал я снова зайти с тыла.

— Джо, все. Есть вещи, которые мы с вашим слабым полом не обсуждаем.

— Ууу… А я, между прочим, умею стирать носки!

— И что?

— И боюсь, что от моего порошка бывает зуд.

— Джо, извини, но, если хочешь сделаться нам сестрой, придется тебе кое-что отрезать. Ладно, пойдем к остальным.

В саду было холодно, но сухо. Этот тихий сад так не походил на наш Саут-Норвуд, что во мне всколыхнулись раздражение и огорчение — стало обидно, что Карло и Джилл заработали своей семье на хорошую жизнь, а я нет.

Огонь ярко горел в алюминиевом ящике. Карло достал из коробки второй фейерверк и крикнул:

— «Астрал Спаркс»!

Он снова наклонился, просвистев фалдами пиджака за три тысячи. Да направь его хоть канализацию чистить, Карло облачится в костюм от «Хьюго Босс».

— Кстати, Астрал — хорошее имя для девочки, — сказал я Анджеле, глядя на фонтан искр.

— Хочешь сам поджечь? — предложил Карло, помахивая передо мной пробкой.

— Да нет, не хочу портить тебе удовольствие. К тому же я слишком лиловый.

«Астрал Спаркс» догорели, и Карло вытащил третий комплект.

— «Стеллар Флейм»!

— «Стелла», как тебе? — опять осведомился я.

— Не смеши меня, а то я описаюсь! — взмолилась Анджела.

— Или Элла, — продолжал я. — Или Эстелла, в честь Эстер. Или Эсмонд, если будет мальчик…

«Стеллар Флейм» горел ярко и отбрасывал отсветы на лица детей.

— Все будет хорошо, да? — Анджела схватила меня за руки.

— Конечно. Конечно, да.

Как говорит Билли, вы мне не поверите, но…

Еще светило немножко солнца, когда я завидел подъезжающую Дайлис. Была пятница, примерно полпятого вечера. Дайлис сидела за рулем самого последнего блестящего пиллокомобиля, между прочим, полноприводного. Конечно, Крис выбирал, злобно подумал я, — этакий верный конь для вылазок нашего компьютерщика на природу.

Я вез Эстеллу по тротуару в роскошной новой коляске. Анджела отсыпалась дома. Я поднял малышку на руки, развернул лицом к автомобилю и поводил ее ручкой вверх-вниз, будто помахал. Из пассажирских окон на нас обернулись три ребячьих личика. Никаких улыбок. И никто не помахал нам в ответ, когда я продемонстрировал им единокровную сестру. Дайлис завернула за угол, и пиллокомобиль укатил вдаль.

— Пока, Дайлис, — пробормотал я себе под нос. — Смотри не садись в лифт с боа-констриктором.

Что-то было не так. Я очень спокойно это сознавал. Дайлис разорвала все остаточные отношения со мной почти сразу после рождения Эстеллы. Она написала мне письмо, в котором снова отказалась встретиться перед Рождеством. Ничего личного, заверяла она меня в письме, просто она слишком занята и полагает, что у меня тоже много дел. Еще она просила предоставить детей им с Крисом на первую половину рождественских каникул, начиная с рождественского утра, как в прошлом году. Чтобы избежать ссор, мы с Анджелой уступили ее просьбе, хотя не понимали, чем это продиктовано. А вот теперь Дайлис, едва завидев нас с Эстеллой, мчится прочь, скрежеща покрышками. Да что такое творится?

К этому беспокойству примешивался еще страх Судьбы, внезапная тайная уверенность, что по всем законам природы мое счастье вот-вот кончится. Эстелла и Анджела живы, здоровы и бодры, а это уже слишком большое счастье. К тому же старшие дети так радовались сестричке! В Папином Доме дети вели себя как ангелы. Билли давал ей погладить Прекрасного Латука. Джед учил Билли, как держать малышку («Поддерживай ее рукой под головку. Она же не игрушечная!»). Глория сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, ногой качала колыбельку, а я сидел у Глории за спиной и заплетал ее волосы.

В доме царило полное спокойствие. Я работал очень мало, хотя то и дело спускался в студию и разбирал там старые работы или просто размышлял и рефлексировал. Еще с подросткового возраста я пытался понять, есть ли во мне что-нибудь оригинальное и яркое. Сейчас, впервые после долгого перерыва, мне захотелось возобновить эти внутренние поиски. И вот, пожалуйста: три бесстрастных лица и уносящаяся на бешеной скорости Дайлис.

Школа была в пяти минутах ходьбы. Эстелла удовлетворенно зевнула. Эстелла Слейд-Стоун, если полностью, хотя в основном она будет пользоваться только половинкой «Стоун». Так она лучше поймет, как связана со старшими братьями и сестрой. Я завернул ее в одеяльце. Еще пять минут катания по опавшим листьям, и она заснет. Развернув коляску, я пошел назад по переулку. Скоро показались огни школы — в декабре темнеет рано. Я завез коляску в ворота. Эстелла мирно посапывала. Мы вошли. Из приоткрытой двери директорского кабинета я услышал голоса. Странно, что в пятницу вечером учителя еще на работе.

— Привет, — позвал я, поставив коляску у двери. — Брайан, вы здесь?

Разговор оборвался на полуслове, скрипнул отодвинутый стул, и к двери вышел Брайан Хартли, директор.

— Заходите, Джозеф, заходите.

Я знал и остальных. Бегонию Дженто, учительницу Билли из приготовительного класса, Дидру Спайсер, учительницу Джеда из третьего класса, Колин Лонг, у нее учится Глория в шестом. Все смотрели на меня, но никто не заговорил. Я отпустил коляску и выпрямился.

— Что случилось? — спросил я.

Брайан прокашлялся. С дрожью в голосе он составил следующую фразу:

— К нам только что приходила Дайлис. Боюсь, она поставила нас в довольно трудное положение.

— Я как раз собирался вам звонить, — сказал Брайан. — Мы закончили пару минут назад.

— Как мило, что Дайлис позвала меня с собой.

— Понимаете, она сказала, что проконсультируется с вами и… Джозеф, мы и сами не понимаем, что делать, это все страшно сложно…

Я взглянул на тетради у него на столе. Тетради Глории, Джеда и Билли. Поверх надписанных имен на них белели наклеенные полоски бумаги с новыми именами: Глория Пиннок, Джед Пиннок, Билли Пиннок.

— Твою мать!..

Я присел на корточки подле Эстеллы. Значит, вот что Дайлис мне готовила.

— По-видимому, — неуверенно продолжал Брайан, — она решила взять себе фамилию Кристофера. И, судя по всему, она имеет право — то есть, по закону…

— Присвоить детям свою фамилию вместо моей, — закончил я за него.

— Похоже, что так.

Я выпрямился и оглядел лица учительниц.

— А вы что об этом думаете?

Они переглянулись.

— Все-таки она их мама, — осмелилась наконец ответить Бегония. Она сочувственно взглянула на меня и пожала плечами.

Эту ее фразу я буду повторять про себя еще тысячи раз.

— Так они взяли и поженились, что ли? — спросил я.

— Я так понял, что да, хотя она не говорила, — ответил Брайан.

— А детей Дайлис приводила с собой, да?

— Да… Они сидели в библиотеке, пока мы говорили.

Стало быть, Дайлис не хотелось, чтоб они были свидетелями. Что же она им-то скормила в качестве объяснения? По их лицам, мелькнувшим в окнах машины, было видно, что они понимают — происходит нечто из ряда вон выходящее. Но насколько из ряда вон?

— Вы не поняли из разговора, куда они потом собирались ехать?

— Кажется, домой, да? — ответил Брайан, сначала неопределенно помычав. — Наверное… эээ… заехали за ее… эээ… другом?

Он явно спрашивал у остальных, стоит ли выдавать сведения. Уловив его замешательство, я надавил:

— Она не говорила, что они все вместе куда-нибудь уезжают?

— По-моему, — ответил Брайан, — она спешила, кажется, хотела успеть до пробок…

Я развернул коляску и поспешно вышел из кабинета. Мы проехали через коридор, выехали из школы и двинулись обратно через школьный двор. За воротами я огляделся по сторонам и достал мобильный телефон Анджелы. Мой я так и не нашел, и она отдала мне свой, когда я уходил («На случай, если ты мне вдруг понадобишься»). В памяти телефона хранился номер Дайлис. Я позвонил, и горло у меня сжалось, едва раздались гудки. Я совершенно не знал, что сказать.

— Алло. Это Дайлис. Оставьте сообщение и…

Любезное предложение, но я его отклонил. Мне не хотелось, чтобы Дайлис звонила Анджеле на мобильный, ни сегодня, ни вообще. Я набрал Станцию Пиллок. Снова гудки, и снова спазм внутри. И снова голос моей бывшей. Но на этот раз я уже заготовил для нее текст:

Привет, Дайлис. Ты не могла бы в следующий раз предупреждать заранее, когда соберешься пригвоздить меня к кресту? Но этого я ей не высказал.

— Здравствуйте! К сожалению, сейчас мы не можем ответить на ваш звонок. Если у вас есть сообщение для Криса, Дайлис, Глории, Джеда или Билли…

Я покатил Эстеллу назад на Хай-стрит. Малышка сладко спала, я задыхался. Машина стояла, где обычно, в проулке, который шел вдоль садиков и дворов позади нашего магазина. К счастью, у меня были ключи. Вскоре Эстелла сидела в детском автокресле, а коляска перекочевала в багажник. На секунду я засомневался. Опять вытащил Анджелин телефон. Я гулял больше часа. Уже дольше, чем мы договаривались. Позвонить ей и сказать, что собираюсь сделать? А если она еще спит? Мне было видно окно кухни. Свет не горел — наверное, она еще не встала. Зажав телефон между колен, я включил зажигание и обернулся посмотреть, не разбудил ли Эстеллу резкий звук. Она спала. Я тронулся.

Час пик еще ревел вокруг, так что в озелененный анклав, где располагалась Станция Пиллок, мы доползли лишь через добрые полчаса. Я прошелся перед воротами и потянул дверь на себя. Эстелла уже проснулась. Заморгала, когда я доставал ее из автокресла.

— У-тю-тю, Эстелла, — просюсюкал я и перекинул ее через плечо, как большую плюшевую игрушку. — Айда в страшную неведомую тьму.

Эстелла засопела. Я знал, что скоро ее нужно будет кормить. Я раскрыл ворота и зашагал по вымощенной гравием дорожке к крыльцу, с каждым шагом психуя все больше. Еще ни разу я не был так близко к другой жизни моих детей.

— Угадай, что сейчас будет, Эстелла. Зажжется свет! — Так и случилось. Едва мы подошли к крыльцу, в сумерках вспыхнул свет. — Вот так-то, малышка, — пробормотал я. — Если верить в чудеса, они случаются.

Крыльцо — каменные ступеньки и широкая площадка. По бокам рос шикарный плющ. Несколько секунд я медлил, ища за занавесками признаки жизни. Я не видел лестниц ни вверх, ни вниз. Интересно, за каким из окон второго этажа чья детская. Я подошел к двери вплотную. Над дверным молоточком висел красивый дубовый венок, а в углу шнурок от звонка.

Я стучал. Я звонил. Для верности попинал дверь. В доме никого. В конце концов я прислонился к стене и снова достал телефон.

— Алло, приемная поликлиники.

— Я хотел бы записать свою дочь на прием.

— Конечно. Как ее зовут?

— Глория. Глория Стоун.

Последовала короткая пауза.

— А вы ее отец?

— Если только мне кто-нибудь не наврал.

Смешок, потом снова короткая пауза.

— У нас нет никакой Глории Стоун.

— Поверьте мне, она существует. Она наблюдалась у вас с рождения. Глория Стоун, десять лет. Глаза карие, волосы темно-каштановые, божественно прекрасна.

— Не нахожу такую.

— А, тогда посмотрите на «Пиннок».

— Пиннок?

— Да-да, это фамилия ее матери.

Щелк-щелк по клавишам. И затем:

— Ах да, вот она. Глория Пиннок, Лобелия-хаус… — Ровно то место, где я стоял. — А вы Кристофер?

— Да, это я.

Я повесил трубку — не очень надежны эти мобильники.

Сопение Эстеллы перешло в хныканье, затем в плач. Я предложил ей в утешение свой собственный указательный палец. Она жадно набросилась на него, но, как говорят в фильмах, когда герой баррикадирует дверь стульями, надолго это ее не задержит. Я вернулся на мощеную дорожку и побрел обратно, не поднимая головы.

— Добрый вечер, — вдруг прозвучал чей-то голос. Его фальшивая приветливость вывела меня из оцепенения.

— Добрый вечер, — отозвался я. — Не бойтесь. Я действительно опасен только по вторникам.

На нем был толстый свитер, из-под которого торчал крахмальный воротничок. Добро пожаловать в Центральный Далвич, ваше полное приключений путешествие начинается здесь.

— Вы не Кристофера случайно ищете? — не отставал этот, в свитере.

— Нет, я искал своих детей.

Я вышел из ворот. Эстелла завертелась, и мужик слегка отодвинулся. На многих типов орущие дети так действуют.

— Соседский дозор — классная штука, — прорычал я по дороге к машине. Тут мобильник зазвенел трелью из «Одинокого рейнджера» — «Вперед, Серебряный!».

— Алло.

— Это я. Где вы? У тебя было занято.

Я спрятал Эстеллу под пальто, чтобы Анджела не услышала вопли.

— Анджела, с нами все хорошо, мы уже около дома.

Спустя две минуты я вел машину по темной дороге, голова у меня шла кругом, а мой ребенок надрывался на заднем сиденье.

— В некотором смысле, мистер Стоун, вас не существует.

Это была, в общем, правда, я и сам давно уже пришел к выводу, что я не полностью обитаю в этом мире. Но меня удивило, что теперь моя незавершенность признается по закону.

— В законодательстве, — продолжал солиситор, — уже давно перекос в правах неженатых отцов. В то время как женатые отцы пользуются всеми правами в отношении своих детей, неженатые такими правами не обладают. Незамужние же матери обладают теми же правами, что и замужние матери, а также, собственно, женатые отцы. Это положение скоро существенно изменится благодаря новому законодательству, но поскольку закон не имеет обратной силы, вам от него никакого проку.

Было утро понедельника. Промучившись выходные после той кошмарной пятницы, я первым делом убедился, что с утра Глория, Джед и Билли явились в школу, а затем повис на телефоне, умоляя каждую юридическую фирму в радиусе пяти миль от дома немедленно дать мне консультацию. У этого парня отменилась встреча. Он запросил двести двадцать фунтов в час.

Тик-так, тик-так…

— И что я в результате должен делать? — спросил я.

— К счастью, при нынешнем положении вещей неженатые отцы могут получить базовые права даже вопреки желанию матери. Можно сказать, что в подобных просьбах отказывают только психопатам и сексуальным маньякам, вы же не подпадаете ни под одну из этих категорий…

— Благодарю.

— …так что я настойчиво советую в качестве первого шага попросить вашу бывшую сожительницу, мисс или миссис Пиннок, как она теперь желает называться, согласиться на получение вами так называемой родительской опеки над Глорией, Джерардом и Уильямом.

— Мне нужно просить ее согласия?

— Именно так. Для этого прежде всего требуется согласие миссис Пиннок. В суд мы обратимся, только если она будет настаивать на отказе. И если ее не введут в заблуждение, а я так понял, что этого не произойдет, она поймет, что попытки бороться с вами тщетны.

С минуту я обдумывал его слова. Мне казалось абсурдной идея на коленях ползти к Дайлис. Мы делили родительские обязанности совершенно поровну, и, говоря строго, это она ушла, разрушив нашу семью.

— А такое ущемление прав — это разве по справедливости?

— Зависит от точки зрения, — бодро ответил юрист. — Предполагается, что разумно предоставить все права незамужней матери, так как в большинстве случаев именно мать несет на себе основной груз воспитания детей после распада отношений. Тогда как не вступавшие в брак отцы зачастую теряют контакт с детьми, хоть и по разным причинам. С другой стороны, масса разведенных отцов точно так же перестают общаться с детьми, но не все неженатые отцы уходят от забот…

— Или бывают отстранены, как в моем случае, — перебил я, нетерпеливо глядя на часы.

— Именно. — Мистер Двести-Двадцать-В-Час натянуто улыбнулся. Вычислив, что я думаю о деньгах, он добавил: — Я, возможно, должен еще указать вам на то, что Комиссия по поддержке детей представляет интересы не только матерей, ищущих финансовой поддержки от бывших сожителей. Комиссия будет помогать и отцу, если он является основным опекуном ребенка, хотя в вашем случае вынести такое решение трудно. Может быть, вам имеет смысл подумать о том, как извлечь пользу для себя, раз, как вы говорите, доходы семейства Пиннок намного превышают ваши с супругой доходы.

— Вы хотите сказать, что Комиссия может счесть, что Дайлис обязана выплачивать мне деньги?

— Такое возможно.

Хорошая мысль — получить с Дайлис, точнее говоря, с Криса Пиллока, чек на воспитание моих собственных детей. Нет уж, не надо мне такого счастья.

— Но если обращаться в комиссию — это же масca сложностей, так ведь? — спросил я, надеясь, что он меня отговорит.

— В таких делах везде сложности, мистер Стоун. И нет никаких гарантий.

Я снова глянул на часы. Я сидел в консультации уже минут сорок. Интересно, подумал я, примет ли мистер Двести-Двадцать-В-Час в уплату одну из моих последних картинок? Скажем, со вкусом выполненное изображение склонившейся Анны Курниковой, или «госпожи», оседлавшей епископа? Обе подчеркнули бы его шкафы с картотекой.

— Хорошо, — сказал я. — Если бы у меня была родительская опека, это повлияло бы на изменение фамилий детей?

— Само по себе — нет. В таком случае суд признал бы вас отцом детей и их законным опекуном. Но если бы вы пожелали добиться официального решения о том, что Глория, Джерард и Уильям должны всегда жить под фамилией Стоун, вам пришлось бы потратить гораздо больше усилий. И тогда вам потребовались бы услуги барристера.

— Сколько берут барристеры?

— По-разному. Начиная с трехсот и до тысячи в час, а то и больше.

— За что?

— В первую очередь за часовую консультацию. После разговора вы решаете, хотите ли продолжать.

— Вот выжиги, — сладко пропел я.

На сей раз мистер Двести-Двадцать-В-Час улыбнулся как полагается. Я его уже почти не презирал. По крайней мере, он говорил прямо и, в сравнении с барристером, брал недорого.

— Я вам могу только сказать, мистер Стоун, — сухо ответил он, — что тяжба встанет вам в большие деньги и при этом никто не дает никаких гарантий. Кроме денежных трат, будут и другие издержки.

— То есть?

— Вам, вашей жене и детям придется туго. Особенно детям. К ним могут прийти на дом, проводить с ними собеседования, дальше их положение определят судебные сотрудники по вопросам семьи и детства. То же самое будет происходить в доме их матери. И даже при самых благих намерениях эта процедура всех измучит.

Я представил себе скрюченный домишко, Папин Дом над «Богатством бедняка». Хаотичный, потрепанный, местами осыпающийся. Я мысленно сравнил его с тем, что знал о Станции Пиллок: чистенький домик, украшенный и отделанный. Который из двух домов предпочитают мои дети? И которого из родителей? Эти вопросы мучили меня самого. От мысли, что эти же вопросы, пусть и не прямо, но зададут моим детям чужие люди, мне стало еще страшнее. Я содрогнулся, представив себе ответы моей троицы.

Я смотрел из окна и видел, как Глория выходит из парадной двери и направляется одна в салон Синди. Парни оборачивались на нее, когда она проходила мимо. Они видели карие глаза и изгибы девичьего тела, откровенно выступающие из-под девчачьего облика. Я их тоже видел, и с болью чувствовал отчуждение. Дело происходило в пятницу днем, вскоре после Рождества. Глория вернулась из Маминого Дома, словно управляемая ракета с боевым зарядом.

— Ау, Глория!

— Да, папа?

— Как приятно, что ты дома.

— У меня, между прочим, два дома.

— Ладно тебе. Сама понимаешь, о чем я.

— Да, понимаю, и ничего тут нет хорошего.

Так, это мне урок — впредь буду радоваться, что она у меня дома. Второй урок — пока что жизнь на два дома была для нее вполне хороша, но теперь дочка разрывается на части. И, видимо, я приложил к этому руку.

— Глория, я знаю, тебе не хочется об этом говорить, и мне не хочется тебя заставлять, но…

— Что но?

Я пошел за ней в ее комнату и усадил рядом, на пол. На кровати и кресле громоздились мягкие игрушки и одежда. Стены закрыты плакатами: дельфины и поп-звезды. Они все улыбались, в отличие от нас с Глорией.

— Я просто хочу, чтобы ты понимала, почему я думаю, что мама поступила скверно.

— Мама так не считает. Она думает, что так будет лучше.

— Она тебе объясняла, почему так лучше?

— Нет, но…

От меня не укрылась боль в голосе, страдальческая гримаса. Глория смотрела в сторону. Я взял ее за руку.

— Прости меня, Глория. Прости меня. Я не прошу тебя вставать на чью-то сторону, но хочу объяснить, как это все выглядит с моей стороны. Я не знаю, что заставило Дайлис так поступить. И разве ты не видишь, что я боюсь ее дальнейших планов.

— Ничего она не планирует!

— Да? Откуда ты знаешь?

— Не планирует, и все!

— Глория, она поступает неправильно.

— Не нужно так говорить! Она моя мама!

— Это не значит, что она всегда права.

— Я знаю, знаю, знаю! Пожалуйста, не заставляй меня больше говорить об этом!

Я знал, что в один прекрасный день Глория отвернется от меня. Не такой я был дурак, чтобы думать, что она навсегда останется моей малюткой и будет засыпать у меня на плече, пока добровольцы из «Новой квартиры» изображают счастье при виде выкрашенной в бордовый гостиной, или команда «Сухопутных войск»[20], сияя, предъявляет ошеломленному домовладельцу великолепную траву, скошенную сенокосилкой. Но я и вообразить не мог, что ее рывок в независимость будет таким тяжелым и темным. Я воображал, как она потихоньку отойдет подальше от меня, а когда окончится пора созревания, наша дружба восстановится. Но меня разъедала тревога касательно заговора Криса и Дайлис, и эта тревога отбрасывала постоянную тень сомнений. В пустяковых стычках мне виделись зловещие предзнаменования. В легчайших толчках я усматривал знаки надвигающегося землетрясения.

— Глория! Ты там в ванной растворишься, если будешь еще сидеть!

— Извини, пожалуйста! Я только что вошла!

— Ты там уже полчаса сидишь!

— Это немного!

— Я за это время три раза бы успел помыться.

— Естественно! Ты же мужчина!

Против повышенного внимания к личной гигиене я не возражал. Но на меня накатывали тревожные воспоминания — вот Дайлис в баре откидывает назад гриву каштановых волос; вот Дайлис, говоря о Крисе, просто-таки превращается в Барбару Картленд. Какие ужимки она еще передаст нашей дочери?

— Что тебе подарят у мамы? — как-то спросил я Глорию в преддверье ее одиннадцатилетия.

— Мобильный телефон.

— Очень здорово, — сказал я.

— Они считают, я уже достаточно взрослая, чтобы иметь свой телефон, — продолжала Глория.

— Потому что ты умеешь одновременно ходить и разговаривать?

— Нет, — надулась она. — Потому что они хотят обращаться со мной как со взрослым человеком.

— Тогда зачем вся эта возня, словно ты какая-нибудь маленькая глупая девчонка?

Топ! Топ! Топ! Хлоп!

Я взял себе на заметку: поедет обратно в Далвич — выломаю дверь в ее комнату. Впрочем, если я хочу сократить ущерб, одним «сделай сам» не обойдешься. С ее гормональными всплесками я мог справиться, пусть они и проявлялись гораздо раньше положенного срока. Но вот приспособиться к ее новому характеру мне было тяжело. Наше общее прошлое доказало, что Глория — не просто папина маленькая принцесса. Да, она сделана не только из конфет и пирожных, и сластей всевозможных, но и из колючек, ракушек и зеленых лягушек. Глория перестала быть дочерью своего отца и превратилась в чьего-то еще ребенка, дочь женщины, вышедшей замуж за Мужественного Мужчину и ставшую… кем? Мы с Анджелой часами рассуждали об этом. В кого превратилась Дайлис — в Девичью Девочку? Женственную Жену? Мать, Которой Лучше Знать?

— Папа!

— Да, Глория?

— А правда, что Кенни голубой?

— Голубой из голубых.

— А когда ты узнал?

— Меня вроде как осенило лет в восемнадцать. Прежде-то он просто казался таким же чудаком, как мы все.

— Ох, ну хоть один из вас изменился…

Я обрадовался ее вопросу — я редко теперь бывал ей полезен, и понимал, что ее последняя реплика просто шутка, причем практически такая же, как мои шутки с ней. Почему же она меня так напрягла?

Ничего, впереди ждали еще более скользкие моменты.

— Анджела, погляди! Мне прокололи уши! Мама меня отвела! Правда, классные?

Она убежала любоваться своим отражением в зеркале, а мы с Анджелой переглянулись, как дураки, — ну что бы нам самим додуматься?

Потом Глории вдруг разонравился портрет, который я написал с нее, десятилетней.

— Я как дура с этим браслетиком! Как дура на этом стуле!

— Хорошо, отдам картину в ресторан дяди Брэдли. — Я снял портрет с почетного места на лестнице, кипя пассивной агрессией.

— Сколько угодно, лишь бы я его больше не видела.

— Ты не так запоешь, когда его выставят в Национальной галерее!

— Ах, ну да.

Я презрительно фыркнул.

— Сабрина, юная ведьма! Вот хорошая девочка.

Все менялось, кроме того, что хотелось изменить мне. Прошла зима и наступила весна, но Дайлис так и не прислала мне ответа на письмо с официальными бумагами. А круги от «революции» с фамилиями тем временем расходились все шире. Утаить его от родителей не удалось, потому что Билли наверняка бы проговорился. Родители спокойно выслушали эту новость, но явно испугались.

— Я не за себя огорчаюсь, Джо, а за детей, — сказал отец. — Разве можно так калечить детские умы!

Мама говорила то же самое:

— Неужели мать могла так эгоистично поступить! Ну конечно, она и раньше была эгоисткой.

…Раз ушла от меня — она, разумеется, это имела в виду. Но в этом я не видел особого эгоизма. Я же потерял интерес к Дайлис, помните? И она ко мне потеряла интерес. Когда она ушла, я плясал, пел и сидел на месте исчезнувшего кухонного стола, тщетно выискивая в себе хоть какие-то следы горя. Вот поэтому перемена фамилии так озадачила меня и одновременно взбесила. Какие у нее резоны? Хочет соблюсти обычай? Поступить наперекор? Выплеснуть злобу? Я пытался совместить все это с обликом Дайлис, которую когда-то знал, но ни один из этих резонов в ее стиль совершенно не вписывался.

— Джед, чем тебя порадовать?

Только простые вопросы. Типа «Какого размера Вселенная?» или «Если бы все перестали спать, куда бы девались ночные кошмары?»

— Пусть бы у меня была комната поаккуратнее, — ответил Джед и с отвращением оглядел угол Билли, где кучей валялись разрозненные носки и майки.

— Да, а вот Жираф с Медведем вроде не жалуются, — парировал я. Джед пропустил мою колкость мимо ушей.

— Вообще в этом доме сплошной бардак! — заявил он.

— Слушай, тебе же всего семь лет, — сказал я, стараясь не показать, как меня задело. — Ты разве замечаешь грязь?

— Мне уже восемь скоро.

— Сначала все-таки мне будет тридцать шесть.

Джед пожал плечами, как бы говоря: «Мы же не наперегонки бежим».

Я ощущал, что происходит подспудная борьба. Цель? Чистота в доме. Оружие? Веники и швабры. Трофей? Основной родительский авторитет, который признает Джерард-которого-сокращенно-зовут-Джед-через-дж-и-без-фамилии-это-чревато. Через Глорию поступали сигналы, что Дайлис сейчас больше времени проводит дома. Протирает каждую поверхность и борется с въевшейся грязью. Она занималась своим гнездышком и детками. Она делалась Настоящей Женщиной и Матриархом. Простое ли совпадение, что именно сейчас характер Джеда стал еще парадоксальнее — такой хрупкий и в то же время такой стойкий? Такой чувствительный и в то же время такой жесткий? И это замечал не я один. Как-то после уроков меня остановила его учительница:

— Он не участвует в делах класса? — сказала она мне. — Не сидит со всеми на коврике? Он уходит в угол?

Мисс Спайсер в конце каждой фразы повышала голос. Она родилась и выросла в Тутинге, но, как и все жители Англии моложе двадцати пяти, могла запросто только что прийти с Рамзай-стрит.

— Он не дерется и ничего не ломает? Он не вопит и ведет себя прилично? Читает, рисует? — Даже утвердительные предложения она произносила как вопросы. — Он очень смышленый? Сильно интересуется животными? И компьютерами? Очень хорошо в них разбирается? А еще блестяще успевает по математике? И это при том, что он августовский, моложе всех в классе? Он прелестный мальчик? Но это-то меня и беспокоит?

Радость от похвалы Джеду омрачалась тем, что он «блестяще успевал» совершенно не по тем предметам. Почему не по рисованию или хотя бы по английскому языку, который мне тоже в свое время хорошо давался? Почему его интересуют типично Кристофер-Пинноковские предметы? Его что, воспитывают наследником Криса? Чтобы в один прекрасный день он унаследовал титул Всепобеждающего Мастера Пиллока, Чемпиона Пиллочьей Олимпиады и Пиллока Божьей Милостью. Хоть на его способности к атлетике можно было рассчитывать. Я никогда не забуду последнее занятие по физкультуре.

— На старт… внимание… МАРШ!

Для остальных детей забег был просто забавой. Они валились, дурачились, подставляли друг другу подножки. Джед, однако, был предельно внимателен и сосредоточен, он бежал, глядя только на финишную прямую. В глазах других родителей я был, конечно, спокоен, но под этой личиной скрывался Отчаянный Болельщик.

Давай, жми, Джед! Ты их сделаешь! Обставь их всех, сынок!

(Да-да, такой вот пафос. А хотите знать, что досталось ему в награду? «ПОБЕДИТЕЛЬ СОРЕВНОВАНИЯ ПО БЕГУ С ЯЙЦОМ». Я заказал медаль с такой надписью.)

Еще мисс Спайсер сказала:

— Не хотелось бы ворошить прошлое без надобности, но не было ли у Джеда раньше проблем?

Ах да. Терапия. Пунктик Насчет Точности. Я вернулся мысленно в прошлое.

— Папа! Давай-ка снимем мне носки!

— Зачем, Джед? Зачем? Мы же их только надели!

— Затем, что ты неправильно надел! Сначала нужно было надеть с дыркой, а ПОТОМ без дырки.

— Да какая разница?

— БОЛЬШАЯ! БОЛЬШАЯ, папа!

— ДА С ТОБОЙ С УМА СОЙДЕШЬ!

Я задумался, не начался ли у него рецидив. Впрочем, симптомы на сей раз другие. Вместо расстройств — отстранение, вместо настойчивых требований — молчание. Но разве можно его винить после эффектного трюка Дайлис с фамилией и ее безумной свадьбы! А с ней мисс Спайсер о поведении Джеда не говорила?

— Я собираюсь поговорить с ней на следующей неделе? — ответила она.

Я вонзил ей нож в глотку:

— Вот ему поменяли фамилию… вы ради пользы детей делаете вид, что ничего не произошло, но он же не слабоумный.

Мисс Спайсер растерялась. И к моему облегчению, она уже без вопросительных интонаций ответила:

— Мне не нужно бы этого говорить, но мы все от этого в шоке.

Давайте глянем на всю ситуацию в перспективе. Были дни, когда я не думал, что Дайлис преследует цель оторвать от меня детей и поместить на мое место Криса Пиллока. Это были особые дни. Типа дней, когда поросенок-овцепас Бэйб запрыгнул на Луну, чавкая объедками свинины. Или когда Джон Леннон воскрес из мертвых и одной песней победил голод в странах третьего мира. А еще как вам такой день, когда Фред Флинстоун зашел ко мне и установил фонтан в саду?

Были и плохие дни, когда мне только удавалось себя настроить на лучшее, как кто-нибудь что-нибудь говорил, и…

Вот например.

Мы все сгрудились в гостиной, ели рыбу и хрустели чипсами, всемером, считая Тигру. Я глянул со своего края дивана на Анджелу, сидевшую в Другом Кресле. Она посмотрела на меня. Мы обменялись взглядами «на одной волне» и улыбками. Глория сидела рядом со мной, никак не выказывая трепета оттого, что у нее на коленках дремала Эстелла. Тигра спала у ног Джеда, который сидел рядом с Билли, а тот, в свою очередь, восседал, скрестив ноги, на ковре и был полностью поглощен телевизором. Что там происходит в «Жителях Ист-Энда»? Фил убивает, Лил убивает, Джилл убивает Уилла. Лина целует Шину, Шина играла на концертино. В общем, какая-то страшная муть. Побежали финальные титры.

— Папа! — Билли театрально развернулся ко мне. — Теперь нужно смотреть «Кто хочет стать миллионером»!

— Ты как, Джед?

— Да, хорошо, — кивнул он, не глядя.

— А вы, девушки?

Я взглянул на Глорию, а та — на Анджелу.

— Если девушкам позволят похихикать и пошептаться, то пожалуйста, — ответила Анджела.

— Точно, — добавила Глория, — нам хочется посмотреть на вас, умные мальчики.

Анджела навела на меня предупреждающий взгляд. Я почуял дичь и поставил капкан.

— А мне не нравится этот «Миллионер», — сказал я. — В викторинах участвуют сплошь подсадные утки да круглые ботаники.

Твой выход, Билли.

— Но, папа, это же так потрясающе интересно! Вот Крис всегда все отгадывает, он сразу же называет все ответы!

— Правда? Поражаюсь.

— Мы на прошлой неделе смотрели каждый вечер. Мама говорит, Крис там легко бы выиграл!

— Наверняка, — хмыкнул я. — Ну ладно, переключай.

Джед переключил на нужную программу, а я мысленно собрался перед битвой.

Первым вышел некий Ронни Стаут, мойщик окон из Рексхама. Он промчался через первые пять вопросов (хотя и не так легко, как я).

— Ты такой умный, папа! — объявил Билли. Я покровительственно засмеялся. Ха! Вот молодчина!

Так, дальше — тяжелее. Оказавшись перед выбором — какой район Лондона носит то же имя, что дочь Билла Клинтона? — Ронни попросил помощь зала. «Значит, Челси», — решился он. Ответ верный! Две тысячи фунтов! Дальше Ронни угадал, что Майлз Дэвис играет на трубе. Четыре тысячи! Но ради восьми тысяч ему пришлось попотеть. Какая группа островов находится под правлением Португалии — Мальдивы, Сейшелы, Канары или Азоры? Я не был полностью уверен, и Ронни тоже. «Позвоню папе», — сказал он.

Меня просто поразили его слова. Сразу ясно, что папа для него — первый помощник в любой трудной ситуации, и сейчас тоже, пусть он даже и не специалист по географии. И тут Билли воскликнул:

— А я бы Крису позвонил! Он все на свете знает!

Шуршал пакет с чипсами, бубнили голоса в телевизоре, и все же в комнате воцарилось гробовое молчание. Глория покосилась на меня. Анджела поджала губы. Джед уставился в экран. По телефону отец Ронни сказал, что может помочь сыну.

— Я так думаю, Азоры, — неуверенно сказал он. Ронни терзался.

— Папа вас любит? — спросил между тем ведущий, Крис Таррант.

— Небось, — улыбнулся Ронни. На его лице отразилась мыслительная работа. Любовь показывала ему дорогу. — Он меня прежде не подводил, так что скажу, как он советует.

Азоры — это и был правильный ответ. На трудном вопросе о разных сортах капусты Ронни попросил «пятьдесят на пятьдесят», но, не дав ответа, решил выйти из игры. Он уносил с собой чек на восемь тысяч фунтов. Я выскользнул в кухню и немного посидел под столом. Игра совершенно меня раздавила. Неужели и впрямь все так плохо?

А правильный ответ…

— Аллоагентство недвижимости КантриУэйз Дуэйнслушает чеммогубытьполезен?

— Простите, можно еще раз? У меня была тяжелая ночь.

— Алло. Агентство недвижимости «Кантри Уэйз». Дуэйн слушает. Чем могу быть полезен?

— Спасибо, Дуэйн. Вы настоящий друг.

— Рад помочь, сэр.

— Меня интересует дом, который описан у вас в проспекте. В Хэйдауне. Очаровательная деревенька, я полагаю.

Я выполнял секретную миссию. Насчет тяжелой ночи я соврал. Всего-то выпил один стакан виски, но он действовал долго, часов до четырех, когда голова наконец перестала кружиться, и я отрубился прямо на диване. Проснувшись, я поискал в Интернете престижные агентства недвижимости и нашел на сайте «Кантри Уэйз» красу и гордость всего агентства, огромный дом с большим участком земли, стоимостью в 950 тысяч. Нет, Билли, не миллион, но близко к тому.

— Дуэйн, скажите, — продолжал я, — этим домом уже интересовались?

— Да, сэр, очень.

— Ну, не так уж и пристально, а?

— Очень пристально, сэр, говорю вам.

— Но твердых обещаний пока не было?

— Пока нет, сэр. Но мы ожидаем, что эта недвижимость уйдет очень быстро.

Может, он и не врал. Я знал, что мистер и миссис Пиннок ездили туда с тремя детьми. Не станут же они так просто ездить, если у них нет серьезных намерений. Глория выдала Анджеле ключевые детали: «Такой огромный и шикарный. Только, по-моему, немножко старомодный».

— Хорошо, Дуэйн, я съезжу посмотреть.

Я договорился встретиться с ним в два часа.

До этого мы с Анджелой разработали план. Пока Глория, Джед и Билли живут у мамы, Анджела поедет с Эстеллой в гости к родителям, а я в одиночестве сделаю серьезный ремонт в гостиной, перекрашу ее из грязно-лиловых тонов в горделивые золотые.

— Семи дней мне более чем достаточно, — уверял я Анджелу, провожая их с Эстеллой на поезд.

В субботу я отдыхал.

В воскресенье я ленился.

В понедельник я водрузил оба кресла на диван, после чего лег на ковер и смотрел на них. Что затевают Дайлис с Крисом? Они что, и впрямь собрались переехать из Лондона, не сказавши до «свидания»?

Во вторник я свернул ковер и выкинул его из комнаты. У меня слегка поднялось настроение.

В среду я думал о детях. Мне хотелось быть рядом с ними, сказать им, что все будет хорошо. Из Дерби позвонила Анджела. Я заверил ее, что ремонт идет полным ходом.

А в четверг… в четверг я как раз позвонил Дуэйну. Хэйдаун располагался не так далеко, как те страшные страны, в которые мои страшные сны то и дело переносили Пинноков, но все же это была в некотором роде другая страна. Лесистая, красивая и отвратительно далекая от моих финансовых возможностей. Если моим детям предстоит здесь жить, то, полагал я, мой долг — осмотреть это место. Вряд ли у меня еще будет шанс.

К обеду мы вшестером собрались за столом в кухне. Я прочистил горло и сказал:

— У всех прошу извинения, что убрал ковер. Да, и за отсутствие декора.

— Ты ничего не сделал! — сказала Анджела, едва ли не с ужасом. — Ты просидел здесь почти неделю и не сделал вообще ничего, только ковер убрал. Чтобы Эстелла поползала по полу и занозилась!

Она выхватила у меня малышку, не сказав больше ни слова.

Я молча жевал рыбные палочки.

— Пап!

— Да, Билли?

— Знаешь что?

— Что?

— Знаешь Энди?

— Ага.

— У Энди нету папы.

Этот самый Энди был мальчишка из фильма «Игрушечная история», владелец Вуди и Базза. Билли был прав: насколько всем известно, у Энди имелась только мама. Она не числилась в главных героях, но по крайней мере было ясно, что она существует. Мужской же родитель Энди, наоборот, являл собой загадку. Кто же этот отец-невидимка? Безнадежный трудоголик, приходящий домой поздно ночью? Бесстыжий изменник, заслуженно брошенный? Донор спермы из Интернета, один из тех, чьим превосходным семенем пользуются за плату женщины детородного возраста?

— Ты прав, Билли, — начал я. — Похоже, что папы у Энди нет. Интересно, почему?

— Его, наверно, бросила мама Энди, — предположила Глория. — Он не справился с семейными тяготами.

Джед ничего не сказал вслух, но что-то прошептал Билли на ухо, после чего Билли тут же заявил:

— А может, он просто умер!

Я не отступал:

— Я полагаю, сценаристы «Игрушечной истории» просто решили, что если у Энди есть кто-то один, то это должна быть мама. В конце концов, одинокие папы не так уж часто встречаются. Их немного.

— Нет, много! — возразил Билли.

— Да ну? Например, кто?

— Да в «Покахонтасе», у нее там есть один папа!

— Ну, хорошо, — сказал я. — А Думбо? Там они вдвоем с миссис Джумбо против жестокого и неласкового мира. И никакого папы не видать.

Джед снова что-то прошептал Билли.

— А как же принцесса Жасмин в «Аладдине»? У нее же только папа!

— И у Русалочки тоже! — добавил Джед.

— Русалочка не в счет! — бурно запротестовал я. — Идиотка, бессмысленная морская кретинка, которая хотела выйти замуж и попасть в семью, где едят морских жителей! Она дурочка и приспособленка!

— В «Красавице и чудовище» есть только папа, — сказала Глория. — Такой, слегка чокнутый!

— И в «Принцессе-лебеде» тоже, — сказал Билли.

— И в «Гуфи», — сказала Глория.

«Гуфи» — это сказка про самого нелепого папу на свете.

— Вы бы вспомнили какого-нибудь нормального папу из мультиков, а не этих дурачков! — взмолился я.

— Как насчет Короля-Льва? — сказала Анджела, наконец слегка сжалившись надо мной. — Он замечательный папа.

— A-а, Муфаса! — вспомнил Билли. — Весь такой большой и страшный, ходит в джунглях! Крису он нравится!

Тут мои мысли забегали туда-сюда. Сначала они прибежали в дальний угол сада к могилке Тигры и сказали: «Тигра, ну-ка подвинься, я к тебе лягу». Потом они пошли прямиком к Бэмби. У Бэмби были и мама, и папа. Маму убили охотники, это все помнят. Но как насчет Бэмби Старшего, далекого патриарха, который носился по лесу и хрипло отдавал команды? Я раздумывал, был ли он прав.

— Джо, проснись!

Я вытянул руку. Ее взяла Анджела.

— Еще не завтра, — сказал я.

— Нет, уже завтра. Полчетвертого.

— Где малышка?

— Тут, крепко спит.

— А ты где? — Я так и не раскрыл глаз. И не раскрывая, притянул Анджелу ближе.

— Джо, — сказала она. — Не хочу тебя тревожить, но…

— Что?

— Я говорила с Дайлис.

Я вскочил на кровати и моргнул. Пенис стоял, как скала. Я почувствовал, как он скукожился до дюймового сморчка.

— Да ты шутишь! — высказался я, ошеломленно таращась.

— Нет, не шучу. Два часа у нее пробыла.

— Где?

— У нее дома.

— А Пиллок что же?

— Его не было. Он уехал по делам. Он как раз звонил, когда я там была.

Столько мне уже не под силу было переварить. Примитивные инстинкты брали свое. Я вспомнил, что голый. Во мне пробудился неандерталец.

— Слушай, я на самом деле еще сплю, да?

— Да нет. По-моему, Дайлис была мне рада. Ей было одиноко.

— Одиноко, говоришь?

— Да, и, честно сказать, мне кажется, с ней это часто бывает.

Я положил голову Анджеле на бедро и спросил:

— И как оно было?

— Мы разговаривали. То есть в основном говорила я.

— О чем?

— Рассказывала про Эстеллу. А она… мне показалось, она искренне хотела со мной подружиться, поговорить по душам. Но при этом как-то зажималась, боялась, что ли, слишком много наговорить.

— Ты мне все-все расскажи! — попросил я.

— Хорошо. Вот на двери у них шнурок от звонка.

— Знаю, сам его дергал.

— За дверью стояла Дайлис.

— И?

— Она очень красивая, правда? И Глория будет в точности такой же. Но, правда, я не этого ожидала.

— А чего?

— Этакую секс-бомбу, с губками как у Кайли, бюстом как у Пэмми Андерсон, с осанкой Мадонны.

— Да? Почему?

— Потому что она же тебя этим привлекала.

— Неправда.

— Врешь. Ладно, прощаю. В общем, я удивилась, что она такая… мамашка.

— Мамашка?

Анджела в поисках нужного слова цокнула языком.

— Ну нет, не мамашка, а как бы это сказать… Нет, это слишком уж убого. Не знаю. Понимаешь, я думала, она будет такой… решительной, что ли. Напуганной? Нет, скорее пугающей. Я собиралась было ее испугаться.

— Не испугалась?

— Совсем чуть-чуть. Не сильно. Я же ей первая позвонила, так что было легче.

— Ты ей звонила?

— Ну да, — засмеялась Анджела. — Когда ты заснул. — Она проговорила это так, будто ничего особенного не случилось. — Она, можно сказать, меня ждала. Потому что Джилл мне вроде как дала понять, что Дайлис вроде бы говорила ей, что хотела бы со мной познакомиться и что это будет нормально.

— Вот бабы! — сказал я. — Мог бы и догадаться!

— Еще я так поняла со слов Джилл, что Крис уезжает на несколько дней.

— И когда она тебе это сообщила?

— Когда я гостила у мамы. Она мне позвонила на мобильный.

Умереть можно от восхищения.

— Так вы заранее обо всем сговорились?

— Ага, мы такие интриганки, — сказала Анджела. — Она повела меня по замечательному холлу в замечательную кухню и предложила замечательный бокал вина. А потом стала расспрашивать про малышку.

— Ого! — Я изобразил удивление. — Года не прошло?

Дайлис выспросила все: про беременность, роды, послеродовой период, про больницу, врачей, про прививки, мастит, упражнения для тазовых мышц, послеродовую вагинальную смазку. Но про себя почти не рассказывала. И про меня тоже.

— Вот что странно, — сказала Анджела, — она и про Глорию, Джеда и Билли тоже не говорила. Чудно как-то, при том, что в коридоре стояли их ботинки, все стены в их картинках… Она как будто не смела признать, что вы существуете. Будто вы привидения какие-то, что ли. Бред.

— Она держала Эстеллу?

— Да, — сказала Анджела.

— Это ты предложила, или она сама попросила?

— Я предложила. Не знаю, может, и зря.

— И как она тебе показалась, когда держала ребенка?

— Трудно сказать. По-моему, нормально. Она положила ее под одеяло на этом своем элегантном кухонном диванчике и поздравила с тем, что у меня такая спокойная дочка. Это ее никак не разволновало, — понимаешь, что я хочу сказать? Правда, ситуация, конечно, совершенно невозможная. Но тут зазвонил телефон.

— Муженек звонил?

— Ну, видимо, да, хотя она мне не говорила. Мне стало неудобно, и я сбежала в туалет.

— Вокруг-то огляделась?

— А как же.

— Фолиевая кислота была?

— Нет.

— Ясно, значит, в спальне рядом с виагрой.

— В общем, когда я вышла, она еще разговаривала. Она в основном слушала, а не говорила. Такое впечатление, что она к нему как-то подлизывалась. Все поддакивала: «Да, милый, ты прав, да, по-моему, ты прав».

— «Милый»? Меня она так никогда не называла.

— Потом наконец она положила трубку, извинилась, что пришлось отвлечься от меня, а я сказала — ничего страшного. Но мне уже надоело ходить вокруг да около, так что я взяла и прямо спросила, как она думает, что теперь делать с фамилиями детей.

— Ну и как она отреагировала?

— Да как на все остальное. Слегка отстраненно. Я очень спокойно говорила, объяснила, что мне грустно из-за Эстеллы, что ей мы записали двойную фамилию, но вообще она будет называться Стоун, чтобы, когда подрастет, не теряла связи с братьями и сестрой.

— А она что-нибудь сказала?

— По-моему, она раньше просто не задумывалась об этом с такой точки зрения. Но ей, похоже, это было не так уж важно, как и все остальное. Она сказала: все так сложно выходит, да? Больше я от нее ничего не добилась. Еще я спросила, правда ли, что они собрались переезжать.

— А она?

— Сказала, что они просто решили съездить на экскурсию. Я упомянула большой дом в этом, как его… Хэйдауне, мол, мы слышали, что они ездили туда смотреть. Ее слегка рассмешило, что я про это знаю, но она мне дала понять, что насчет переезда — это так, фантазии. Может, нарочно не стала говорить, я не поняла. Обидно, да? — Анджела пожала плечами. — Она мне показалась какой-то потерянной, вялой, что ли, как настоящая старорежимная жена, которая ждет мужа из командировки. Я так и вижу, как она вокруг него суетится, подает обед на стол, носки ему гладит, и все такое.

— Это что-то новенькое, — сказал я.

— Вот интересно, — продолжала Анджела, — может, она решила сдаться? Ну, стать уступчивой женой?

— Какой еще уступчивой женой?

— Это одна американская писательница придумала. Написала самоучитель для женщин, как сохранить свой брак. Оказывается, надо во всем уступать и подчиняться мужу.

— В каком смысле уступать?

— В основном надо ему все время говорить, что он прав. Даже если он не прав.

— Да уж, настоящая свобода.

— Эта тетенька пишет, все дело в том, что мы должны выказывать почтение к мужчине и уважать его естественное мужское желание быть первым.

Я умоляюще взглянул на нее:

— Сними сорочку.

Анджела сбросила ее на пол. Я согнул палец и костяшкой провел по ее бедру.

— Теперь давай уступай, — скомандовал я, продвигая палец дальше.

— Ох! Подчиняюсь, — сказала она. Мы легли рядом на постель.

— Ни на что я не гожусь, — сказал я.

— Я тебя прощаю. Тебе, наверное, просто нужно было отдохнуть.

И тут я признался.

— Этот дом в Хэйдауне. Я туда ездил, посмотрел на него.

— Да не может быть!

Я рассказал ей все. Про свою безумную поездку под именем мистера Дали, про сумасшедшую выходку с Тигрой, и про то, как меня парализовал страх и чувство вины, и от слабости я даже кисть не мог взять в руки, пока был один. Анджела в изумлении меня слушала, где-то смеялась.

— Больше всего ненавижу быть бесполезным. Клянусь днем отъезда Дайлис, что больше такого не будет. А теперь я и тебя, и детей подвел.

Анджела придвинулась ко мне поближе.

— Вставь в меня палец.

— Ему у меня в носу хорошо, — удивился я.

— Немедленно.

Я так и сделал.

— Теперь второй.

Я вставил второй.

— Займись мною, — сказала она.

Я занялся ее губами, мочками ее ушей, ее шеей, ее носом. Я занялся ее животом и грудью. Ее сосками, которые пока еще делил с Эстеллой. А потом я нежно перевернул ее на живот.

— Так тебе хорошо, ангел мой?

— Божественно… просто божественно, и так глубоко…

Глубоко… да. Я больше не дышал.

— Нет, не сейчас, — сказала она. — Не сейчас.

Я, как подобает джентльмену, стал думать о другом. Так, представим себе ведро червей… коровью лепешку на тарелке… мерзкие шишковатые коленки дяди Нэда…

Так на чем мы остановились? Ах да.

Я сел на пятки. Анджела перевернулась и тоже села. Колено к колену. Глаза в глаза. Щека к щеке.

— Не трогай меня, — задыхаясь, сказал я. — А то потом придется вытирать стены.

Она ко мне пока не прикасалась. Только говорила.

— Заложи руки за спину.

Я заложил руки за спину.

— Я хочу на тебя посмотреть, — сказала она, ее пальцы скользили по моему лицу.

— Мы любим друг друга, правда? — спросил я.

— И всегда будем любить.

— О, господи! — воскликнула она, враз проснувшись.

— На, возьми, солнышко.

— О, господи!

— Положи под себя или обмотайся. — Я протягивал ей бордовое пляжное полотенце. — У меня в сумке есть то, что тебе нужно.

Глория ужаснулась.

— Ну не засовывать же мне их тут!

Она дремала под лиловым пляжным зонтиком в желтом закрытом купальнике и в панамке. Я придвинулся ближе, чтобы ей не казалось, что ее отовсюду видно.

— Нет, конечно, и не нужно, — сказал я. — Никто ничего не заметил. Ты прикройся полотенцем, мы тихонько выйдем за ограду, а там как раз женский туалет.

Мы были в Девоне уже с неделю. Строили песочные замки, купались, меняли под тентом подгузники. Вдали от Саут-Норвуда атмосфера улучшилась. Эстелла была прелестна, Билли и Джед развлекались, как могли. Анджела стойко готовила себя к неизбежному возвращению на работу. По крайней мере, Эстеллу препоручат заботам верной Эстер. Только напряжение Глории омрачало нам безоблачное небо. И, я полагаю, моя личная антипатия к юнцам с пушком над губами, которые поглядывали на мою дочь, прикидывая, можно ли ее поцеловать или она еще слишком маленькая. Временами все это напоминало какие-то рассказы из сериала о природе.

Юные самцы бродят кругами. Они чувствуют, что молодая самка уже созрела, но сама самка еще не уверена. Она держится поближе к стае. Вожак стаи делается агрессивен, как будто говоря: «Вон отсюда, прыщавый! Она для тебя еще слишком юна!»

В тот день я отправился с Глорией к бассейну в качестве конвоира. В отличие от Джеда и Билли она не питала интереса к водным аттракционам и сумасшедшему гольфу, а поскольку Анджела утром настояла на том, что сегодня сопровождать мальчиков будет она с Эстеллой, честь топтаться рядом с расцветающей дочерью и своим присутствием распугивать заинтересованных тинейджеров выпала мне.

Я не дрожал над ней, нет. Если бы рядом возник мальчик, достойный поцелуя, и Глория потянулась бы к его губам, я тихонько отошел бы в сторонку. Однако же у рано созревающей девочки вырисовывалось мало сексуальных интересов, помимо загорелых музыкантов на постерах в спальне. Я чувствовал, что ловить на себе взгляды «пятнистых» ей наскучило. Я понимал ее и надеялся, что она это знает, хотя сознавал, что мою солидарность лучше держать при себе.

— В какую сторону? — металась Глория, озираясь.

— Вот сюда, — я взял ее под локоть и повел мимо грязных бирючин. Она стискивала полотенце под грудью, на ходу оно хлопало. Уборные находились в бетонном здании типа глыбы, под зеленой крышей. Зато там была душевая.

— Вот и пришли, — сказал я, достал из спортивной сумки пакет и всунул ей в руку. В пакете было чистое белье и гигиеническая прокладка. Глория выхватила его и скрылась внутри.

Вероника поглядела на нас обоих.

— Давайте, — начала она, — решим, что мы будем обсуждать в первую очередь.

Я никогда еще так не нервничал, как здесь, в этой бесцветной комнате с закрытыми шторами, не пропускающими уличные сумерки. Посредник Вероника говорила ласковые слова, а напротив меня сидела Дайлис Дэй собственной персоной.

— Какие будут предложения? — спросила Вероника, приглашающе изогнув брови и переводя взгляд с меня на Дайлис.

— Я бы хотела поговорить о своем муже Крисе, — сказала Дайлис. — Особенно мне хотелось бы поговорить о позиции Джо по отношению к нему и об отношениях Криса с детьми.

Пока она говорила, я разглядывал орнамент на ковре и пытался нащупать тормоз этой бешеной карусели эмоций в голове. Дайлис усталая, подумал я. Еще я заметил, что она потолстела. Неужели возраст дает о себе знать? Во мне заскреблась грусть. Возможно, сознание того, что и я над временем не властен.

— А вы, Джозеф? — спросила Вероника.

— Я хочу поговорить о смене фамилий и о том, какой ущерб это принесло.

После некоторой паузы Дайлис сказала:

— Наверное, лучше мне ответить.

Я сосредоточился на ковре. Она смотрела на меня, это ощущалось по голосу. Я знал, что должен на нее посмотреть, и пытался себя заставить, пока она говорила.

— Я отдаю себе отчет, Джо, — сказала она, — что тебе, может быть, трудно это понять. Но у меня были причины для такого решения…

Наконец я смог поднять глаза, но в результате перестал ее слышать. Волосы Дайлис оставались длинными и роскошными, как всегда, но меня поразило, как изменилось ее лицо. Неужели меня просто обманывает память? Мы ведь долго не виделись. Но нет — нечто страшнее, чем время. Щеки припухли, кожа потускнела. Болезненный облик довершало отсутствие макияжа, даже знакомой губной помады. Опомнившись, я решил больше не пялиться и отвернулся. Дайлис все говорила. Я попытался снова вникнуть.

— …я не могу вдаваться в детали. Но у меня есть предложение, как выйти из тупика.

Я как-то потерял нить, и посредница это заметила.

— Этот вопрос мы быстро проскочили, — сказала она. — У вас нет возражений, Джозеф?

— Ээ… нет. Говори, ээ… — Я кивнул Дайлис, чтоб она продолжала. Оказывается, я не могу произнести ее имя.

— Мы можем снова присвоить детям фамилию Стоун для повседневных нужд, включая школу. Только можно добавить вторую фамилию Пиннок для официальных ситуаций? Например, записать в паспорта? В конце концов, это теперь моя фамилия.

Между нашими одинаковыми креслами стоял кофейный столик, на нем — пачка салфеток, два стакана и графин с водой. Наливая себе воды, я подумал, очень ли заметно, что я просто тяну время.

— Я хочу сказать, — говорила дальше Дайлис, — что иногда проще, чтобы их называли Пиннок. Например, когда мы все регистрируемся в отеле. Но в обычной жизни они могут снова называться Стоун.

Я постарался скрыть свое торжество. Пускай к ним привесят еще этого несчастного «Пиннока» — от меня не убудет. Дайлис благородно уступила мне в самом важном вопросе, причем у посредницы мы сидели минут десять, не больше.

— То есть, как Эстелла? — Я повернулся к Веронике и объяснил: — У нее двойная фамилия, Слейд-Стоун, но для практических целей она будет использовать только мою фамилию, чтобы быть ближе к братьям и сестре.

— Вы ведь это и имели в виду, Дайлис? — спросила Вероника.

— Да, — кивнула она, — именно это.

С секунду я пристально смотрел на Дайлис. С чего это она передумала? Нет ли тут ловушки?

Дайлис продолжала:

— Было бы хорошо, если бы мою новую фамилию признали официально, а дети бы носили и твою, и мою фамилии, раз уж мы разошлись…

— Послушай, Дайлис, — перебил я, — я вот только не понимаю, зачем ты вообще это сделала?

Теперь ковром заинтересовалась Дайлис. Наконец она заговорила, не поднимая глаз.

— Я знаю, что была неправа… я собиралась тебе сказать, Джо, сразу после Рождества. Но я очень торопилась. Наверное, я просто себя убедила, что пройдет время, и ты не будешь особенно возражать. Ты же сам говорил, когда родилась Глория, что тебе все равно, если ее будут звать Глория Дэй. Говорил, что это не имеет значения. Мы записали ей фамилию Стоун, только чтобы родители не удивлялись, что мы отходим от традиций.

— Дайлис, Крис им не отец, — сказал я.

— Но он хочет быть им как отец, — парировала Дайлис. — Так же, как Анджела им как мать.

Меня насадили на мой же собственный вертел. Если Анджела — как настоящая мама, почему Крис не может быть как настоящий папа? Если таковы отношения, насколько важны кровные связи и ярлыки?

— Прости, Дайлис, — сказал я. Я не собирался извиняться, но увидел, что у нее покраснели глаза.

— Ничего, — ответила она. На сей раз я налил воды ей и себе.

— Я подумала, — отважилась вмешаться Вероника, — что нам было бы полезно поговорить о Крисе. Понять, что в этой ситуации нужно ему.

— Я не возражаю, — сказал я.

Дайлис только кивнула. Она отпила воды, и я почувствовал, что она собирается с духом для долгого рассказа.

— Джо, — сказала она, — ты можешь сейчас мысленно вернуться в вечер накануне моего отъезда? Это было воскресенье, мы ездили в парк смотреть динозавров. Мы паковали вещи, и я вышла поздно вечером в магазин, мне нужно было кое-что купить. Не знаю, помнишь ты или нет.

— Угу. — Я пожал плечами. Правда в том, что помнил я все очень ясно, — благодаря своей дурацкой вылазке в сад, где я зарыл альбомы.

— Ну вот, тогда я зашла в ночную аптеку и купила тест на беременность. Понимаешь, я беспокоилась. У меня были какие-то выделения, и чувствовала я себя неважно. Понимаешь, к чему я веду?

Я понимал, причем так хорошо, что боялся даже рот раскрыть.

— В общем, — продолжала Дайлис, — это был бы ребенок Криса.

Тут я почувствовал себя, как в мыльной опере. Кульминация. По неписаному сценарию этой мелодрамы мне полагалось выступить с репликой.

— И что случилось? — сдавленно спросил я.

— У меня был выкидыш на тринадцатой неделе. Через несколько дней после нашей встречи в баре, когда мы договорились про Глорию, Джеда и Билли. Собственно, назавтра после того, как мы обсудили это по телефону.

— Помню. Почти перед самым Рождеством.

Их первое Рождество в Далвиче. Первый визит в дом Криса, превращенный заботливой Дайлис в семейное гнездышко. Я помнил, какой она была в баре. Она цвела.

— К счастью, мы ничего не говорили детям. И моей маме тоже. Хоть какое-то облегчение.

Я представил, как Дайлис изображает хорошую мину Крису в камеру; вспомнил, как выхаживал вокруг дома в День подарков, прежде чем идти домой рисовать. А я еще так себя жалел.

— Какой ужас… я и не догадывался, — сказал я.

Я представил себе все последующие печальные процедуры. Анджела как-то читала о том, что делают после выкидыша: «Остатки плода удаляют, — мрачно рассказывала она мне. — Это называется расширение и выскабливание».

— Вот с тех пор мы все пытаемся, но ничего не выходит. Но это ты наверняка и сам уже вычислил.

— Да нет, — соврал я, чтобы защитить Глорию, которая мне на это намекала.

— Проблема во мне, — продолжала Дайлис. Она вся как-то сникла. Волосы падали ей на лицо. — У меня прекратились нормальные овуляции. Как будто ранняя менопауза. Так иногда бывает, только никто не знает отчего.

Сроки поехали, подумал я. У нас с ней никогда не было проблем с зачатием. Дайлис, кажется, прочла мои мысли, потому что сказала:

— Похоже, что в этом смысле тебе досталось от меня все лучшее.

Секс и рождение — вот что, по большей части, связывало нас с Дайлис. Спустя три года это казалось нереальным. Женщина передо мной была непохожа на Дайлис ни в каком виде. И на Глорию тоже. Она стала другим человеком, чьи жизненные силы на исходе. Она выпрямилась и оглядела себя, словно приглашая меня сделать то же.

— Вот что бывает от попыток искусственного оплодотворения, — сказала она, — и лекарств для повышения фертильности. Только толстеешь и пухнешь. Это гормоны. Знаешь, это настоящая агония, тебя просто убивают… И вряд ли что-нибудь получится. Не выходит. — Она покачала головой. — Все, я слишком устала. С меня хватит.

Наступила пауза, которую мне нечем было заполнить, разве что какой-нибудь банальщиной типа «Ну Дайлис, ты же не старше меня, у тебя еще много времени впереди». Я оставил эти утешения при себе.

— Дайлис, — сказала Вероника, — если хотите отдохнуть…

— Нет, ничего, — ответила Дайлис. — Надо бы уже с этим разделаться. Я еще ничего не сказала про Криса.

Тут передо мной забрезжил шанс вступить в запретную зону.

— Мне, пожалуй, трудновато было принять его. Понимаешь, это нелегко. Да мы же даже ни разу не встречались.

— Я не хочу, чтобы вы встречались, Джо! — тут же ответила Дайлис.

— Почему?

— Да неужели неясно! — вдруг взорвалась она. — Ты бы его высмеял, и все! Вы с Карло и Кенни. Трое мудрецов! Художники, понимаешь! Сделали бы из него чучело смеха ради!

Мне едва ли удалось бы возразить. Я сам говорил Дайлис про него «хам и ботаник в шортах».

— Ты поставь себя на его место, Джо! — Дайлис теперь смотрела мне прямо в глаза. — Представь, что тебе дети все время только и твердят, какой у них замечательный папа, да какой он прекрасный, да как он сам о них заботится, да как смешно шутит, да как вкусно готовит, да как разрешает есть рыбу с чипсами прямо на диване! Особенно мальчики…

Тут я залепетал что-то бессвязное. У меня перед глазами все завертелось. А Дайлис все говорила:

— Папа, мол, мне разрешает есть чипсы перед телевизором, да папа мне разрешает быть феей Динь-Динь, да папа мне котенка купил!

— Слушай, они же не все время такие, — удалось вставить мне. — Они уже научились не говорить так. Они так стараются быть справедливыми.

— Стараются, стараются, — ответила Дайлис. — Ладно, ты прав. Но когда они все же это говорят, становится очень обидно! А когда Крис всего этого не слушает, ему приходится возиться со мной, которая скучает по ним, когда они у тебя. Да еще Крис то и дело возит меня по клиникам. Ему только и нужно… — она осеклась и продолжала тише: — Крису только и нужно, что стать приличным отцом — фигурой отца для детей, с которыми он, между прочим, живет в одном доме и одной жизнью, и на чьей матери женат.

Под напором ее страсти я как-то сник и присмирел.

— Не надо бы мне этого говорить, — кипела Дайлис, — но у Криса никогда не было нормальной семьи. Его отец умер, когда ему было пять лет, а мать умерла еще через три года. Он почти все детство просидел в каком-то дурацком пансионе. У него нет ни братьев, ни сестер, никаких родственников. Да, у него всегда были деньги, но по сравнению с тобой или со мной у него практически не было жизни. Что касается твоей фамилии, Джо, я прошу прощения. Я понимаю, тебе пришлось ужасно. И прости, что я не могу тебе все как следует объяснить. Но, по крайней мере, сейчас мы можем все исправить — вот Глория уже снова взяла фамилию Стоун. И, пожалуйста, подумай вот о чем, если так тебе легче будет меня простить. Подумай, для Криса жизнь повернулась так, что, кроме наших детей, у него больше никого нет.

— Посадим мальчиков в задний ряд, — сказал я, — Анджелу с Эстеллой в средний, а Глорию вперед, рядом со мной. До чего же приятнее, чем в старой «астре»!

— А что, если Джед с Билли передерутся? — спросила моя мама.

— Придется на них наорать, — ответил я. — И на тебя тоже, если не перестанешь мельтешить.

— Простите, босс, — сказала мама, поставив ноги на прежнее место.

— Какие нетерпеливые эти женщины, а, Джо? — спросил папа. Он сидел, уткнувшись в «Энциклопедию декоративных стилей», и уже часа три не поднимал головы, только переворачивал страницы и время от времени одобрительно ворчал: «Вот это шкафы, Лана, ты просто не поверишь, как они сделаны…»

Это происходило три дня назад, в пятницу в пять минут третьего. Начиналась «мамина неделя», однако страха во мне не было. С первой ночи с Анджелой я не помнил, чтобы жизнь казалась такой хорошей и устроенной. За несколько недель, что прошли после встречи с посредницей, с моих плеч свалился груз. Дайлис разделила со мной родительскую опеку. Мы договорились, что после Рождества мальчикам вернут фамилию Стоун. Дайлис считала, если сделать это после школьных каникул, перемена пройдет глаже. Я согласился, и это мне было приятно. Фамилия Пиннок со временем прибавится на второе место. Я подтвердил, что не возражаю, после того, как согласовал вопрос с Анджелой.

— Соглашайся, — сказала она.

— Без всяких условий?

— Мы же с тобой ничего не теряем. Зато приобретаем то, в чем больше всего нуждаемся, — спокойствие.

— А ничего, что у Глории, Джеда и Билли будут все фамилии, кроме твоей? Не обидишься, что тебя исключили?

— Ой, Джо, ладно тебе. Я купила твоей дочери первый лифчик, я позволяю Билли рыться у себя в шкафу, у меня на голове спит Тигра. Ты считаешь, меня откуда-то исключили?

И вот на волне этого счастья мы купили почти новенькую машину — «тойоту-пикник». Шестиместную! Заводящуюся с утра на холоде! Красную! А где взяли деньги? Ага! Все началось со звонка Брэдли.

— Джозеф, привет. Слушай. Тут посетительница хочет купить твою картину, портрет Глории.

— Не может быть!

— Я запросил десять тысяч.

— Что?

— Это нормально?

— Десять штук? Она от смеха не померла еще?

— Нет-нет, Джозеф… — Брэдли заговорил нарочито терпеливым голосом — мол, братец-художник глупенький, надо снизойти. — Она рада будет заплатить. Вот сейчас она стоит у картины с чековой книжкой. Я позвонил, чтобы тебе сообщить. Десять штук — достаточно?

— Хо-хооооооо! — триумфально заорал я.

— Джозеф! Так как, не возражаешь? У меня чуть барабанная перепонка не лопнула!

— Десять тысяч! Да откуда ты вообще такую сумму взял?

— Ты же берешь по пять тысяч за домашние портреты?

— Да, но…

— Ну вот, я запросил чуть больше. Она и не пикнула.

Брэдли! Трезвенник Брэдли! Какой коммерсант! Какой удачный ход! И ни пенса комиссионных. Чарли умер бы от зависти.

— Старший брат, — с чувством сказал я. — Теперь я понимаю, почему всегда тебя любил.

— Хммм, — отозвался Брэдли, не особо растроганный. — Ты бы взял и поскорее нам еще что-нибудь намазюкал, а то теперь на стенке голое место.

Я решил заполнить голое место портретом родителей. Впервые за долгое время я пригласил их домой и не должен был скрывать тяжелое настроение. Накануне мы отметили у них Ночь Костров после дня Гая Фокса — вот и еще один год прошел, — и наконец-то у меня были хорошие новости: разговор через посредника, десять тысяч, новый автомобиль. Я посадил их на диване, который больше не казался мне маленькой ниточкой между моим прошлым и настоящим.

— Прекрасный гарнитур, — сказал папа, хлопнув по просевшей подушке и с любовью поглядывая на кресла.

— Только зря ты, по-моему, разрешаешь кошке сидеть на кресле, — сказала мама, бдительно следя за Тигрой-2. Он давно колонизовал Джедово кресло.

— Мам, оставь кошку в покое и лучше гордись своим трофеем, — предложил я.

Кубок Всестритэмского Чемпиона по Джиттербагу сверкал на постаменте у ее колен. Я никогда не рисовал родителей с такой уверенностью. Я даже снова открыл двери и ставни «Богатства бедняка» и повесил вывеску: «Заходите, посмотрите». Уже зашли три человека. Правда, тут же вышли, но начало положено.

— Ладно! Расслабьтесь! — сказал я. Они позировали мне с полудня, а мне хотелось отвезти их домой до вечерних пробок и успеть вернуться, чтобы почистить перышки. Вечером за Эстеллой приглядит Эстер, так что у нас с Анджелой свободный вечер. Куда бы нам пойти? В кино, может, или к Брэдли? Впрочем, сначала все равно нужно сходить в школу.

— Сделайте себе чаю, — крикнул я, перепрыгивая через ступеньки, — я ненадолго!

Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!

Мне стучали прямо в ухо, сначала тихонько, потом громче. Я проснулся, но притворился, что еще сплю. Не то чтобы я так уж растерялся. Затекшие мышцы напомнили мне, что я провел ночь в «тойоте-пикник» за городом. Сквозь полуоткрытые глаза я различил, что солнце еще не взошло. Теперь оставалось только решить, как отреагировать на непрошеный будильник.

Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!

Дятел Вуди Вудпекер долбит дерево? Да ведь я не в мультике.

Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!

Может быть, это сельский патрульный полицейский? Тогда ничего страшного. Я ничего не нарушал и имел наготове веское объяснение своему необычному поведению.

Я: «Мне нечего скрывать, офицер. Где-то на верхнем краю этой длинной дороги спит последний из могикан, а с ним — его верная Минехаха и трое маленьких краснокожих, которых мы с ней породили в прошлой жизни. Я здесь за тем, чтобы перехватить их, буде они попытаются покинуть страну. Уверен, вы меня понимаете».

Патрульный: «Прекрасно понимаю, сэр. Не беспокойтесь, спите себе дальше. Я удаляюсь на поиски Белки Чокнут».

Я чуть шевельнул головой. Сквозь запотевшее стекло я различил рукав вощеной куртки. Этого еще не хватало, вздрогнул я, пришел местный землевладелец с ружьем! Снова ко мне потянулись пальцы и забарабанили по стеклу:

Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!

Может ли этот тук-тук означать дружественные намерения? Вроде особой враждебности в нем не было. Я протер пальцами кусок стекла, в которое тут же заглянуло мужское лицо и сказало: «Приветствую тебя! Я пришел с миром!»

Я опустил стекло. Мужчина выглядел встревоженно, как я — безумно. Я отметил зеленую вощеную куртку, холщовую шляпу, ксивник с кистями, висевший на шее. И растительность на лице.

— Давай, залезай, — равнодушно сказал я.

Я приготовился услышать банальности про его деловую поездку, про его денежные дела. Однако же Крис воспользовался моментом — на этой грязной суссекской грунтовке он достиг согласия с самим собой.

— Мы ведь можем быть заодно, Джозеф? — нараспев произнес он. — Взять и поговорить по-мужски. Разоблачиться друг перед другом, так сказать.

— Так сказать, — пробурчал я.

— Я тебе покажу кое-что очень ценное. — С этими словами он достал из сумки кожаный кошелек и двумя пальцами вынул из него потрепанную фотографию. Подал ее мне. — Это Майкл.

Фотография была красноречивой.

— Он так с ними и родился? — спросил я, показывая на темные кудри Майкла.

— Да, только не с такими густыми.

— Сколько ему здесь? Полгода?

— Восемь месяцев, восемь с половиной. Я так и не увидел, как он ходит.

— А сейчас, — я тщательно подбирал слова, — он умеет ходить? — На самом деле я хотел спросить — жив ли он сейчас.

— О да, — тихо ответил Крис. — Он умеет ходить.

— А что еще он умеет?

— Умеет водить машину. Бреется. Может летом уйти из школы, он так и хочет сделать. Надеюсь, я его отговорю.

Я отдал ему снимок.

— Значит, деловая поездка, — сказал я.

Мужественный Мужчина вяло махнул рукой — мол, да, я пудрил тебе мозги.

— Я посылал ему деньги, все время говорил, что могу оплачивать его учебу в колледже. Но он такой независимый. Любит все делать сам.

Крис говорил, а его рука извлекла из сумки еще одну фотографию, побольше. С нее вызывающе улыбался мальчик-подросток в маечке «Лимп Бизкит» и с ирокезом на голове.

— Сколько ему сейчас? — спросил я. — Шестнадцать?

— Точно, — ответил Крис. — Столько же, сколько было мне, когда я его зачал. — Он произнес это без всякой гордости.

— Не думал, что ты такой сорвиголова.

— Я таким и не был. Потому между мной и его матерью все так и повернулось.

Он умолк. Видимо, от меня требовалось разрешение продолжать.

— Может, стоит начать с начала, — тихо предложил я.

Крис допил чай.

— Сначала, — произнес он, — сначала была Мелани.

Крис и Мелани.

Мелани и Крис.

Имена из солнечного комикса про суровую зиму.

— Ей было двадцать пять, — говорил Крис. — Мне она казалась бывалой. Я был юный девственник. Не первым, кого она просветила, но первым, от кого она забеременела.

Он вкратце описал мне свою тогдашнюю жизнь. Рано ушел из пансиона и сторонился дяди с теткой, которые стали его опекунами после смерти родителей. Рванул в Ист-Гринстед с любезными дружками-бездельниками. Нашел работу в мастерской электрика. За углом был паб, куда его пускали, закрывая глаза на возраст. Там его и встретила Мелани.

— Мы думали про аборт, — рассказывал Крис, — но она была против. Я удивился, я-то думал, раз она спит с кем попало, она сделает аборт и не задумается. Но она предложила нам пожениться. Я согласился.

— Вот так запросто? — спросил я. Мне казалось, я перелистываю книгу, в которой вот-вот появлюсь сам.

Крис закусил нижнюю губу.

— Я подумал, что для будущего ребенка так будет правильно. Мне нужно было разрешение опекунов. А в брак я верил. Да и сейчас верю.

Первым домом Майкла была съемная двухэтажная квартира Мелани.

— Когда он родился, мы играли в мужа и жену. Сначала было ничего, но потом мы стали ссориться. Она была одержима ребенком и не подпускала меня к нему. А мне хотелось быть к нему поближе. Лучше него у меня ничего в жизни не было.

А потом Мелани позвонили из Канзаса — там у нее жили родственники, они приглашали в гости.

— Мы договорились, что я не поеду. Она думала, недолгое расставание пойдет нам всем на пользу. Когда они вдвоем улетели в Канзас, Майклу было девять месяцев. С тех пор я его не видел.

Он рассказывал сухо, почти официально. Мне показалось, что он уже много раз излагал эту историю, в основном — себе самому.

— Но вы скоро опять увидитесь, — сказал я, чтобы эти чары рассеялись.

— Да, — ответил Крис. — В Сан-Франциско. Сегодня. — Он сказал «сегодня» так, будто говорил «через тысячу лет», будто сам не смел в это поверить.

— А тогда ты не пытался его разыскать?

— Я позвонил в Канзас, разумеется, но Мелани и Майкл сбежали. Эти ее родственники были ненормальные. Я так понимаю, у нее вся семья чокнутая. Страшно представить, что у нее было за детство. А в то время я только знал, что мне самому семнадцать лет и у меня отобрали сына. Мне не к кому было пойти, и даже знай я, что делать, наверняка ничего бы не сделал. Я позволил себе остекленеть. Я сдался.

Тут Крис глубоко вздохнул. Вся его суетливость улетучилась, а с нею и Мужское Мужество. Он не походил на того Криса, которого я воображал, когда Дайлис забрала стереосистему, стол и фамильные ползунки — комплект, которому, хоть я ни о чем не догадывался, она надеялась найти применение, но, увы, так и не нашла.

— В восемнадцать лет я унаследовал родительское состояние. Они были весьма обеспеченные люди. Большой загородный дом, ценные бумаги и все такое. Дом, правда, тогда уже продали. Да, кстати, забавно, — я на днях ездил на него посмотреть. Дайлис не говорила? Он в деревне Хэйдаун, рядом с Литтл-Брукхэмом, где похоронены мои родители. Его недавно опять выставили на продажу. Мы туда все ездили.

Как описать, что я почувствовал? Будто кто-то прошелся по могиле мистера Дали.

— Тебе не захотелось его купить? — безжизненно спросил я.

— Да нет, — ответил Крис. — То есть, с одной стороны, да, но с другой — сам понимаешь, это же прямой путь в безумие, вот так пытаться оживить прошлое, которое едва помнишь. Никаких счастливых воспоминаний. Только старые привидения. Да и с практической точки зрения бессмысленно, правда? Иначе дети были бы отрезаны от тебя.

— Да уж, — тупо согласился я. — Совершенно бессмысленно.

— Я им не говорил, что жил там в детстве. Мы с Дайлис просто сказали детям, что когда-нибудь мы, быть может, переедем в дом побольше. И что забавно пофантазировать, как живешь в огромном дворце за тридевять земель. На самом деле я то фантазировал о ребенке, то представлял, как со мной живет Майкл. Ребятам я о родителях особо не рассказывал. То есть они знают, что мои родители умерли, но мы про это не говорим. Мысль о том, что можно потерять родителей, в их возрасте очень болезненна. Ну, я думаю, это естественно.

Я вспомнил Билли: «А у меня родители умертые!»

Потом я вспомнил Джеда: «А бабушка и дедушка Пиннок?»

— Ну вот, — продолжал Крис. — Я получил деньги и купил дом в Далвиче, превратился в этакого компьютерщика с квадратными глазами. Сначала работал на других, потом на себя. Дела шли неплохо, но вот жизни у меня не было. И тогда я узнал про Движение.

— Движение?

— Да, Мужское Движение. И в первую очередь Братство Мужественных Мужчин. Они меня, можно сказать, и спасли. Благодаря им я подружился со своей мужской сущностью. — Он взглянул на меня, словно извиняясь. — Знаю, тебе это все до лампочки.

Я слегка устыдился — неужели мой цинизм так очевиден?

— Как бы там ни было, через Движение я нашел Дайлис. Мы познакомились на лекции Маскала Данзона.

— Кого? — спросил я. Дайлис мне о таком не рассказывала. А может быть, это я не слушал.

— Маскал Данзон, знаешь, такой американский маскулинист? Специалист по мужской психологии. Автор революционной работы по воспитанию мальчиков. Потрясающий человек, Маскал Данзон. Потрясающий. — Криса переполнили чувства. Я мысленно нарисовал себе его у ног этакого огнедышащего дракона, каждым волоском которого можно заарканить кенгуру.

— В общем, мы разговорились и подружились.

— И когда все это было? — спросил я, вычисляя на ходу. Билли сейчас шесть.

— О, больше шести лет назад.

— Так давно?

— Ну, да, — слегка смутился Крис. — Но вначале мы просто дружили, никакого секса, — быстро прибавил он и торопливо продолжал, будто извиняясь, что не трахнул мою тогдашнюю подругу при первой встрече: — Конечно, меня к ней тянуло. Она очень привлекательная женщина, к таким мужчин тянет сама природа…

Он имел в виду длинные волосы, грудь и бедра.

— Это встроено в нашу психологию. Но я-то — коротышка без единого мускула, я и не представлял себе, что ее стратегия спаривания затронет меня.

— Какая еще стратегия?

— Это по Дарвину, — смиренно ответил Крис. — Она ведь уже выбрала более подходящую особь — тебя.

— Иди ты.

— Нет, серьезно, Джозеф! Я все спрашиваю себя, почему такая женщина захотела продолжать род со мной?

Я порадовался, что это всего лишь риторический вопрос. Это избавляло меня от осложнений скептического ответа. Познакомившись с Дайлис, я хотел с ней трахаться, а не продолжать род. Род мы стали продолжать, лишь когда насытились сексом. И как, интересно, Крис объяснил бы мою всепоглощающую страсть к Анджеле, моей узкобедрой, плоскогрудой и коротко стриженной жене?

— Ты чересчур скромный, Крис, — просто ответил я. — А что было дальше?

— Мы иногда вместе обедали. Разговаривали. Обсуждали разные понятия, теории. Ее интересовали мои мысли о мужчинах.

— О каких-то конкретных мужчинах? — Я попытался свернуть на себя.

— Она рассказывала, что ты чудесный отец. Однажды сказала, что хочет задержаться допоздна, а то каждый раз выходит скандал. Вот… а однажды днем она пришла ко мне домой за какими-то книжками и… и, по-моему, она меня соблазнила. Впрочем, я не очень сопротивлялся. Я тогда уже давно ни с кем не спал.

Его глаза набухли печалью, и я внезапно понадеялся, что с Дайлис ему было хорошо.

— Слушай, Джозеф, мне бы нужно попросить прошения. Ну, я разрушил твою семью…

— Все было не так, — перебил я.

— Я знаю, что она тебя просто взяла и бросила, — не останавливался Крис. — Но она все-таки старалась тебя не обделять, оставила и дом, и машину. Понимаешь, она догадывалась, что у тебя наверняка будут трудности с деньгами, и не хотела, чтобы дети воспринимали тебя как такого… бедного родственника. Отчасти поэтому мы не выделяем Джеду отдельную комнату — мы же знаем, что в твоем доме так не получится. Мы ему все говорим — «вот подрастешь немножко». Не знаю, верит ли он, с Джедом никогда ничего не понять.

— Да ему сейчас неплохо, — сказал я. — У него котенок есть.

— Да мы тоже взяли котенка, только вот у меня аллергия…

Крис подавленно вздохнул. А я опять перевел разговор на его счастье с Дайлис.

— Она не забрала почти ничего из мебели, только пару вещей. Довольно странный выбор, кстати.

— Просто она взяла то, что нужно было мне, — грустно ответил Крис.

— Обеденный стол?

— У меня его не было. Я ел с коленок.

— А стереосистема?

— У меня в доме не было музыки.

— Ах ты, несчастный старый холостяк, — сказал я. — Хотя какой ты холостяк!

— Никакой, — согласился Крис. — Правда, у меня, как у многих несчастных холостяков, успешно залетали женщины. — Он покаянно шлепнул себя по лбу.

— А что случилось?

— Не успел вытащить вовремя, — хмыкнул он себе под нос.

— Вы что, не предохранялись?

— Да нет, — тяжело вздохнул Крис. — Мы просчитали, что нам ничего не грозит. У нее уже был нерегулярный цикл, но она тогда считала, что это потому, что организм восстанавливается после вскармливания Билли. Она же тогда только-только перестала кормить.

Это была правда. Билли у нас этакий мужичок-грудничок: он периодически прикладывался к груди чуть ли не до трех лет.

— Еще мы убедили себя, что если вдруг что-нибудь… ээ… не все-таки сладится, то ничего не случится. Забавно, да? После всего, что нам с тех пор пришлось пережить?

Я сочувственно кивнул.

— Ну, как бы там ни было, это я виноват, что она от тебя ушла.

— Не виноват, — сказал я.

— Виноват, — упорствовал Крис. — Я умолял ее не делать аборт, хотя она собиралась. Тогда я рассказал ей про Мелани и Майкла, — раньше я про них ничего не говорил. Думаю, она меня пожалела. Она знала, что не сумеет выдать ребенка за твоего. Но даже если бы сумела, я все равно больше всего на свете хотел быть его отцом. Короче говоря, я просто не оставил ей выбора.

— Ну да. Но она тебя любила.

— Правда, думаешь, любила?

— Ох, я тебя умоляю. Да она просто млела от любви.

— А после выкидыша я понял, что просто обязан разыскать Майкла. Ну, пусть только убедиться, что он жив. Ты понимаешь, до меня вдруг дошло, почему беременность называют «ожиданием». Да ведь это и есть настоящее ожидание. Вот-вот что-то такое случится, что-то удивительное… а если не случается, если твои ожидания разбиваются, то остается… ну, пустое место. Я знал, чего ждал, пока Дайлис была беременна. Я ждал, что она снова родит мне Майкла. Понимаю, это смешно, но я так чувствовал! Вот будто он шел ко мне — и не дошел.

Слышал ли я звонок в дверь? Не знаю, я унесся далеко-далеко.

— Я открою, пап!

Я закрываю глаза, а Глория выскакивает из комнаты и несется вниз по лестнице. Будем считать, что я кивнул и разрешил. За ней тянется волна какого-то химического запаха. С чем это она там у себя химичила, интересно.

— Не забудь! — слабо кричу я ей. — В кухню не ходить! — Ну все, теперь не расслабишься.

Глория уже у дверей. Если это те, про кого мы оба подумали, нашу повесть стоит подхлестнуть.

В пять утра раздался звонок:

— Привет, Джозеф! Есть клетка!

— Что, простите?

— Есть клетка! У нас есть клетка! У Дайлис есть клетка!

— Привет, Крис, — сказал я. — Уже одеваюсь.

Перед моим отъездом из Квестер-Лоджа мы заключили соглашение: он расскажет Дайлис о наших внеплановых посиделках в «тойоте-пикник», а потом предложит ей, чтобы она сдала мне детей с рук на руки, если за выходные у нее произойдет овуляция. И вот — звонок.

— Заказали одно место на рейс в семь тридцать пять, — сказал Крис, и его волнение просто выплескивалось из телефонных проводов.

— Передай ей, что я приеду в аэропорт. По дороге позвоню ей. Кстати, как там Майкл?

— Майкл — потрясающий.

Я положил трубку, натянул какие-то тряпки и собрался было выйти, как Анджела пробурчала из-под одеяла:

— Мобильник опять не забудь, умник.

Я сел в «тойоту» и рванул сквозь южный Лондон в рассветных сумерках. Позвонил Дайлис, она сказала, что выехала из Лоджа с детьми и направляется в аэропорт. Следом позвонил Крис.

— Что Дайлис сказала детям? — спросил я. — Как объяснила свой внезапный отъезд?

— Сказала, что едет знакомиться с Майклом. Она им все про него рассказала! Слушай, как же здорово все получилось! Я и ему через некоторое время расскажу правду насчет детей, он поймет, зачем я врал.

— А Мелани как же?

— Майкл говорит, ей нужна помощь. Надеюсь, я смогу что-то сделать. В свое время и с правдой о детях Стоунах разберемся.

— Да, дел у тебя по горло! — прокричал я в трубку. — А что будет, когда прилетит Дайлис?

— Я заберу ее из аэропорта, через час мы уже будем в хижине Ривера, и тогда начнем!

— Удачи тебе, брат, — сказал я. — Только постарайся не смеяться в процессе.

В Гэтвике я был без двадцати семь и сразу же кинулся в зал вылетов. Дайлис и дети стояли в извилистой очереди и тревожно озирались.

— Папа! — Билли первым меня заметил.

— Я, Билли, — пропыхтел я. Мы обнялись, и только тут я заметил, что Глория с Джедом не понимают, как себя вести и что делать. Мы не собирались впятером уже больше трех лет.

— Дети, — сказал я, глядя в капризное лицо их матери, — постоите тут одни минутку? Мне нужно сказать маме словечко.

— Но, Джо, — сказала Дайлис, — мне уже пора!

Я оттащил ее в чулочный магазин, хотя чулочные изделия меня вовсе не интересовали, и вытащил из кармана плаща конверт — такой же, как тот, что мне в машине передал Крис.

— Это тебе, — сказал я. — Оригинал. Я для себя отпечатал копию. Скоро и остальные разберу.

Дайлис вынула фотографию. На ней была изображена семья из пяти человек и мебельный гарнитур в стиле пятидесятых.

— Я ее помню! — сказала Дайлис. — Это твой папа снимал, да?

— Да.

— Дети тут такие маленькие! А ты нисколько не изменился. Зато я постарела.

Ее лицо напряглось — она всматривалась в женщину на диване.

— Ты все еще очень красивая, — сказал я. — И Крис тоже так думает.

Она положила фотографию обратно в конверт и опустила его в сумку.

— Спасибо. — И после паузы спросила: — Ты теперь думаешь, что знаешь все, да?

— Не все, — ответил я. — Скажем, не знаю, помнит ли Джед, что имя Джозеф начинается с «дж».

— Помнит. Он Крису на это указывал не раз. Еще что-нибудь хочешь спросить?

Я замялся. Все так хорошо складывается, но ведь сколько я уже себя грызу…

— Пожалуйста, только не обижайся. Билли ведь мой сын? Правда?

Она изумленно расхохоталась. Совершенно искренне:

— А чей же еще? Вы оба кого хочешь до белого каления доведете. Есть еще вопросы?

— Больше нет.

— Хорошо. У Криса к тебе вопрос.

— У Криса?

— Ему интересно, осталось ли что-нибудь от десяти тысяч, после того как ты купил «пикник», — сказала Дайлис, одним глазом глядя на табло.

— Что, прости?

— От десяти тысяч, вырученных за портрет Глории из ресторана Брэдли. — Дайлис глянула на часы и поманила Глорию.

— А Крис откуда знает?

— Это он его купил. Ну, не он лично, а его коллега по работе на его деньги.

— Что?!

— Конечно, у себя мы его повесить не можем, а то Глория увидит, — снисходительно продолжала Дайлис. — Я узнала, что портрет у Брэдли, потому что Глория беспрерывно ворчала, как она плохо на нем получилась и как здорово, что ты его отдал. Ну, а этой приятельнице он понравился. Я думаю, она тебе что-нибудь закажет. Завышать цену не бойся. Большие дома вокруг Кристал-Палас-парка вообще не дешевы.

Я так и застыл, разинув рот.

— Тссс! — шикнула Дайлис, что было совершенно бессмысленно. — Вот она идет.

Глория выжидательно остановилась между нами.

— Ты помнишь, что я тебе дала сегодня утром?

— Эти самые, которые ты все держала в сумочке?

— Они самые. Покажи папе.

Глория носила на плече ковровую сумку — у Анджелы примерно такая же. Глория вытащила из сумки журнал. Между страниц в нем были заложены блестящие фотоснимки, серые и зернистые.

— Помнишь? — улыбнулась Дайлис.

Это были фотографии с УЗИ: эмбрионы Глория, Джед и Билли.

— Кстати, это тебе не навсегда, — жестко добавила она.

Мы вернулись к мальчикам. Дайлис перецеловала детей, зажала в руке паспорт и билет.

— На этот раз получится, я знаю, — прошептал я.

Она шла к стойке регистрации, почти улыбаясь. Я повернулся к детям:

— Пошли, орава! Нам еще в школу надо успеть.

Что за день. Что за три года! Ладно, нечего мне ворчать. На самом деле я по-настоящему счастлив.

— У вас там все готово? — доносится голос Анджелы с первого этажа.

— Готово, а как же! Что ж я, совсем безрукий? Устраивать дни рождения я умею. А торт ты купила?

— Да, торт купили. И еще Тигру принесли от ветеринара.

— Слушай, ничего себе! — говорю я Глории. — Ты что с волосами сотворила?

Она их обесцветила, а некоторые пряди выкрасила в зеленый — отсюда и специфический аромат. Глория похожа на самую буйную девку в Троллоп-Сити. Ее мать отдыхает.

— Здорово вышло, правда, Джо? — с сомнением произносит Анджела. Она стоит внизу, заслоняя Эстеллу, которая взбирается по лестнице на четвереньках и радостно пыхтит.

— Просто сказочно, — вру я.

— Спасибо, папа. — Глория обнимает меня за талию, привстает на цыпочки и чмокает в щеку. — Мм-м, — нежно говорит она. — Ты такой замечательный папа!

К собранию на лестнице присоединяется Билли.

— Пап!

— Да, Билли?

— Знаешь что?

— Что?

— Ничего! Хехехехехеехее!

— Как Тигра? — спрашиваю я Джеда.

— Хорошо, — говорит Джед и волочит наверх корзинку.

— Погоди, Джед, давай я. — Я спрыгиваю вниз и перехватываю его ношу. Я тревожно кошусь на Тигру-2 и небрежно спрашиваю: — Джед, а как думаешь, она останется такой же, как прежде?

— Наверняка, — улыбается Джед. — Ветеринар сказал, она еще пару дней будет ходить сонная, ну, как после уколов, когда ты ее носил. А потом, когда оправится, говорит, будет точно такая же, только, может, чуточку спокойнее.

— Хмм, — бурчу я, — мне бы тоже такая операция не повредила.

— Ветеринар хороший, только рассеянный, — с хитрецой говорит снизу Анджела. — Все время говорил про нее «он», не знаю почему.

А то я ему не объяснял тысячу раз по телефону! «Естественно, вы замечаете разницу, вы же ветеринар! Но они-то не замечают, понимаете! Они в кошачьих гениталиях не разбираются!»

Поскольку до обеда детям на кухню заходить не разрешается, они разбредаются по комнатам. Мы с Анджелой и Эстеллой сидим одни на диване.

— Ну что, муж дорогой, оправился ли ты от своих эмоциональных мытарств?

— Не совсем, дорогая. Вот у меня нет сил сопротивляться, и ты можешь вертеть мною как хочешь.

Анджела не обращает внимания на мои слова. Или просто делает вид.

— Я так рада, что вы с Крисом подружились. Может, теперь мы все сможем дружить. А детям насколько будет проще!

Я с ней согласен. Ну, я не думаю, что мы с Крисом будем отныне родственные души, но теперь я намного лучше его понимаю. Я твердо знаю, что он добрый и щедрый человек. Мне даже понятно, почему он так увлекся своим Братством. Сильные чувства, эмоциональное самовыражение, утешение и поддержка. Как от целой толпы красивых девушек.

— Ты бы сам как-нибудь попробовал, — дразнит меня Анджела. — Все эти мужские идеи очень важны. И чего ты так легкомысленно к ним относишься!

— Мужчина должен относиться к мужским идеям легкомысленно, — разъясняю я, — иначе его никто не примет всерьез.

Приближается время чая. Надеюсь, желе уже готово.

— Интересно, — спрашивает Анджела, — а что Дайлис сейчас делает.

— Наверное, лежит, задравши ноги.

— Не очень смешно.

— Ну, немножко все-таки смешно.

— А Крис?

— Вероятно, общается с Майклом.

— Ну, а мы?

— А мы вместе с Глорией, Джедом и Билли зажжем одну деньрожденную свечку и будем смотреть, как Эстелла ее задувает.

— А потом?

— Устроимся поуютнее под Климтом.

— Ты вскроешь, я разверну? — уточняет Анджела.

— А может, нет? — я притягиваю ее к себе. — Зачем же еще ждать?