Чащин сидел в своей комнате и писал ответы на письма читателей. «Ваше письмо переслано в облисполком…», «По вашему письму от… приняты следующие меры…», «Проверкой, произведенной редакцией, факты, изложенные в вашем письме, подтвердились и виновный привлечен к ответственности…»

Это была почти механическая работа. Все ответы — точнее, их сжатая сущность — были заранее предначертаны рукой Коночкина на углах этих вырванных из ученических тетрадей и конторских книг листков, так что Чащину оставалось только переписывать их более популярным языком, поскольку сам Коночкин не снисходил до такой работы. И Чащин продолжал строчить эти незамысловатые ответы, удивляясь тому, как это Коночкин до сих пор не изобрел набора штампов, которые осталось бы только прикладывать к чистому листу бумаги, или не набрал раз навсегда трафареты типографским способом.

У него уже мелькнула мысль — подбросить заместителю редактора такое рационализаторское предложение, — пусть бы он погордился немного своей догадливостью, пока его не стукнут в центральной прессе.

Вдруг дверь приоткрылась, и в ней показались двое первых знакомцев Чащина из числа сотрудников редакции. Фельетонист, поводя красным носом, сказал:

— По-моему, пахнет жареным!

Репортер искоса поглядел на Чащина и подтвердил:

— Уже подгорел!

Чащин понял, наконец, что этот странный разговор представляет как раз то самое, что называется «розыгрышем». По своему, хотя и малому, опыту он знал, что газетчики любят подтрунивать над начинающими. Неизвестно, откуда проник в редакции наших газет этот семинарский дух, но с ним приходилось считаться. Как видно, весть о позоре Чащина уже облетела весь коллектив, и теперь коллеги пришли лично убедиться в том, что он именно такой дурак, каким показал себя в первой схватке с Коночкиным. Надо отдать справедливость, оба пришельца были настроены скорее дружелюбно.

— А что, ваш Коночкин непобедим? — спросил Чащин, стараясь попасть в тон коллегам.

— Во всяком случае, в следующий раз советую вам стрелять по нему не из пращи, а из бронебойной пушки, — сказал фельетонист.

— Следующего раза не будет, — авторитетно заявил репортер. — Если вы его не убили — значит, будете убиты сами! — Он потряс в воздухе пальцем, прислушался к чьим-то шагам в коридоре и ринулся к двери. — Наше сочувствие с вами! — трагическим шепотом сказал он и выскочил за дверь.

— Неужели этого Коночкина так боятся? — насмешливо спросил Чащин у фельетониста.

Тот потер свой толстый нос и холодно ответил:

— Кому нечего терять, тот может смеяться. А для нас газета — все!

Напыщенный тон в соответствии с явным страхом, который выражали бегающие глазки, был так смешон, что Чащин не мог не улыбнуться. Фельетонист рассердился:

— Подождите до вечера. Похороны будут объявлены особо…

— Это еще вопрос, кого придется хоронить! — самонадеянно ответил Чащин.

Он понимал, что его хвастовство неубедительно, но очень уж не понравился ему страх этих коллег.

Фельетонист, покачав головой, нырнул за дверь.

После этого в темную комнату заглянули две девушки и исчезли, ничего не сказав. Но Чащин долго еще слышал их шепот в коридоре. И хотя этот шепот раздражал, он не выглянул за дверь, чего, как видно, они ждали.

Больше никто не появлялся до обеда. Но как только прозвучал звонок, возвещавший перерыв, на пороге темной комнаты показался Гущин.

— Где снимки? — голосом, не предвещавшим ничего доброго, спросил он.

— Какие снимки? — удивился Чащин. Предполагая новый розыгрыш, он на всякий случай перешел в нападение. — Я их отдал Коночкину.

— Пропал! Пропал, как швед под Полтавой!.. — вскрикнул Гущин и схватился за голову. — И черт меня дернул связаться с этим тихопомешанным! — Тут он обрел грозное спокойствие и, напирая довольно внушительным животом на стол, за которым укрылся Чащин, холодно спросил:

— Ты объяснил ему, что эта блажная мысль пришла в голову именно тебе, или сослался на мое добровольное участие?

— В чем дело? — строго спросил Чащин.

— О несчастный!.. — возопил Гущин, на которого, казалось, ничто больше не действовало. — Ты читал приказ?

— Какой приказ? — недоуменно спросил Чащин.

— О тебе приказ! О тебе!.. Удивляюсь, почему моего имени нет в этом приказе! Наверное, товарищ Коночкин еще не придумал мне казнь. Но он придумает!..

Чащин вышел из-за стола и схватил Гущина за плечо.

— Повремени немного со своей истерикой. Какой приказ?

— Он еще спрашивает!.. — с отчаянием в голосе воскликнул Гущин и потащил приятеля за дверь.

В коридоре, против кабинета Коночкина, висела доска приказов. Возле нее толпились едва ли не все сотрудники редакции. Они кидали на Чащина сожалеющие взгляды и молчали. Только репортер сказал:

— Все! Похороны объявлены. Разряд четвертый. Покойник сам несет свой гроб, а плакальщики пляшут «Камаринскую»…

Кто-то захихикал. Чащин покрепче стиснул зубы. Вот уж такого бессердечия от своих коллег он никак не ожидал! Он, же искал славы не для себя, он думал о газете!

В это время чей-то суровый голос произнес над его ухом:

— Прекратить смешки! В чем дело? Сами выговоров не получали?

Чащин скосил глаза и увидел рядом с собой Бой-Ударова.

Секретарь читал приказ с таким сморщенным лицом, будто его мучила изжога. Однако насмешники примолкли. Только репортер попытался объясниться:

— Ну, товарищ Бой-Ударов, смешно же. Человек едва приступил к работе, и уже — готово. Выговор! Этак его всего на три дня хватит.

— Вам бы не выговор, а отставку дать следовало за последний ваш отчет с совещания животноводов, — хмуро сказал Бой-Ударов. — Не понимаю, какая тетка вам ворожит, что вы все еще шляетесь по редакции! Не только имена, но и все выступления перепутали…

Репортер вдруг исчез, словно провалился сквозь землю. Но Чащину было не легче. Он не принадлежал к тем, кто ищет утешения в чужих бедах. Бой-Ударов бесцеремонно положил руку на его плечо и спросил:

— И как же это вы схлопотали? Решили сразу показать себя и исполнителем и организатором? Ах, черт, надо было мне с вами побольше поговорить! Что вы намерены делать дальше?

— Работать, пока выговор не снимут и не влепят тому, кто его на самом деле заслужил! — сердито сказал Чащин. — А потом работать без выговора.

— Ого, да у вас, я вижу, зубы-то прорезались. Интересно, интересно! И кто же, по-вашему, заслужил этот выговор?

— Выяснится потом, — недружелюбно ответил Чащин.

Он все никак не мог понять, руководит Бой-Ударовым сострадание или подлинный интерес газетчика к своему делу. Сам Чащин прежде всего подумал бы о газете. Но Бой-Ударов продолжал бесцеремонно разглядывать его, ничем не показывая своих подлинных мыслей.

Вдруг кто-то воскликнул:

— Товарищ Бой-Ударов, а последний-то параграф еще смешнее! Его в Камыш-Бурун отправляют!

Бой-Ударов присвистнул, наклонился пониже, потом выпрямился и повернул Чащина лицом к доске приказов:

— А ну-ка, изучайте!

Чащин вновь обратил свой взгляд на приказ. Он был написан кратко и резко, вполне в том наполеоновском стиле, который был ему уже ясен из резолюций на письмах. Параграф первый гласил:

«Сотруднику отдела писем Чащину Ф. П. за грубую ошибку, выразившуюся в путанице адресов и ошельмовании честных работников советского учреждения, объявить выговор с предупреждением».

В последнем параграфе, после всяких распоряжений уборщицам и напутствий отпускникам, было написано:

«Сотрудника отдела писем Чащина Ф. П., изъявившего желание участвовать в творческой работе, командировать в Камыш-Бурун для освещения героических подвигов колхозных рыбаков на лове дельфинов. Срок сдачи первой корреспонденции — 25 апреля…»

Чащин молча скривил губы. Коночкин шел навстречу его желаниям. Но на все давал три дня. Хорошо, если в этом неведомом Камыш-Буруне есть телефон, а если нет? Тогда второго выговора не избежать.

Он медленно поплелся к себе, опустив буйную голову. Толпа расступилась, как будто он уже стал отверженным. Сворачивая в свой закуток, он услышал шаги и звучный голос Бой-Ударова:

— Молодой человек, зайдите-ка ко мне!

Бой-Ударов сел за стол, кивнул Чащину на стул, рассеянно осмотрел лежащие ворохом гранки и оттиски снимков, сдвинул все это на угол, оперся подбородком на руки и сказал:

— Рыбаки в Камыш-Буруне ждут сейнера. На лов они выйдут еще не скоро. Как вас угораздило попасть в эту историю?

Чащин почувствовал, как пол под ним начал покачиваться. Все стало ясно. Коночкин искал предлог для скорейшей расправы с неугодным ему работником. Федор промямлил что-то о том, что он не хотел никого обижать, что просто факты письма о Мылотресте сошлись с непорядком в Мельтресте, это его и погубило…

— Да вы что, совсем без памяти? — сердито спросил Бой-Ударов. Когда он сердился, то на щеке у него начинал прыгать живчик и рот искривлялся в иронической усмешке. — Эк напугал вас наш Коночкин! — почти брезгливо продолжал он. — Ведь если факты совпадают, так надо ударить сразу по обоим горе-руководителям, только и всего!

Эта простая мысль совсем не приходила на ум Чащину. Он удивленно смотрел на Бой-Ударова, а тот, машинально придвинув гранки к себе, уже углубился в них. Чащин кашлянул. Бой-Ударов оторвался от своей работы.

— Будем надеяться, что Коночкин не успеет вас скушать, — хмуро сказал он. — Прежде чем ехать в Камыш-Бурун, побывайте в Рыбтресте, напишите о нем небольшую корреспонденцию и сдайте немедленно. Тогда у Коночкина не будет официального повода для нового выговора. А там, глядишь, и о дельфинерах успеете написать. Да присмотрите за собой, а то получите аберрацию зрения, что для газетного работника совсем ни к чему…

— Что это за аберрация? — удивился Чащин.

— А такая, — холодно произнес Бой-Ударов, — когда иной журналист ищет только то, что похуже, а на хорошее не обращает внимания. Это может привести если не к полной слепоте, так уж к политической близорукости обязательно. Вот, например, тот же Камыш-Бурун… Если рассматривать поездку туда только с той точки зрения, что Коночкину угодно вас отправить в тартарары, тогда из этой поездки можно сделать один и вполне определенный вывод. Ну, а если вспомнить, что в Камыш-Буруне в настоящее время сидит в ожидании сейнера рыболовецкая бригада, соревнующаяся за звание бригады коммунистического труда, тогда и точка зрения будет иная. Например, я бы сначала выяснил: а почему сейнер для дельфинеров до сих пор не отправлен? Кому выгодна эта затяжка? А если никому не выгодна, так кто боится подписать нужные документы? А если никто не боится, так почему они до сих пор не подписаны? Если вы такую заметку сдадите мне завтра, так она появится на газетной полосе, если бы даже товарищ Коночкин очень не хотел ее видеть. Тем более что заместитель редактора газету читает только в полосах, когда многое проходит мимо глаза… И не думайте, что Коночкиных много, а вы единственный борец за правду. Все наоборот, товарищ Чащин, все наоборот!

Он сунул на прощание руку, и Чащин удалился, начиная постепенно ощущать некоторое просветление.

Гущин ждал его в закутке отдела писем. Увидав Федора, он спросил упавшим голосом:

— Что сказал Бой-Ударов? Какую казнь Коночкин придумал для меня?

— Успокойся! Коночкин не видел снимков, — жалея товарища, ответил Чащин.

— В самом деле?! — воскликнул Гущин. — Ну какой же ты молодец! — Тут вдруг лицо его покрылось краской, он покачал головой: — Нет, это тоже никуда не годится! С какой стати тебе одному отвечать за все? Я сам пойду к Коночкину!

Странная эта перемена насмешила Чащина. Он усадил приятеля на стул и заходил по комнате: два шага в одну сторону и два в другую. Гущин ждал.

— Никуда ты не пойдешь. Роль мученика тебе совсем не к лицу, — успокоительно сказал Федор. — Мученики все были худые, вроде меня. Где ты видел толстых мучеников? А если ты хочешь бороться за правду, так помоги мне отыскать нашего редактора. Статью надо показать ему.

— Статью! — в ужасе воскликнул Гущин. — После приказа?

— Вот именно, — строго сказал Чащин. — Теперь-то я убедился, что был прав.

— Но ты же допустил невозможную ошибку: спутал учреждения! — закричал Гущин. — За это никто по головке не погладит!

— В том-то и дело, что я попал в точку! — сурово ответил Федор. — Значит, в этом городе есть по крайней мере два учреждения, в которых одинаково плохие порядки. И то, что Мельтрест имеет защитника в лице Коночкина, совсем не снимает вины с товарища Сердюка. Скорее, делает его еще более виноватым. А у Коночкина, как мне кажется, есть личные причины помогать Сердюку…

— Он — жених Виолы, — сказал Гущин, и его толстые губы задрожали.

— Тогда все ясно! — невесело сказал Чащин. — Я познакомился с Виолой и пришел к ней в дом…

— При Сердюке? — испугался Гущин.

— При нем. И был изгнан, — сообщил Чащин.

— Ну, тогда мы оба пропали, — уже без всякого страха, а так, словно констатируя факт тяжелой болезни, сказал Гущин. — Сердюк не забудет о снимках и напомнит Коночкину. Не трать, Федя, силы, иди на дно. И я с тобой. Пойду на кинофабрику. Сначала рабочим, а потом, глядишь, проникну к ним в операторский цех.

— Робость — украшение женщины и порок мужчины, — сурово предупредил приятеля Федор. — Лучше узнай, где отдыхает редактор. Мы еще поборемся!

— Не могу! На меня этот Коночкин взглядом действует. Как будто я кролик, а он — очковая змея.

— Змей, да еще ядовитых, положено обезвреживать, — напомнил Федор.

— Я их боюсь, бр-р-р!.. — и Гущин вышел из комнаты.

Полководец остался без войска. Он долго сидел в тяжелом раздумье, но никаких светлых мыслей в голове не появилось.

Меж тем Коночкин продолжал действовать. Через час Чащина вызвали за командировочным удостоверением, а еще через пять минут он получил в бухгалтерии аванс и вышел из редакции, чтобы немедленно направиться в неведомый Камыш-Бурун. Попутно он узнал, что слово это обозначает Камышовый мыс, что на этом мысу водятся дикие камышовые коты и кабаны. Живут там только рыбаки; причем они не очень любят заезжих людей. Впрочем, эти сведения уже не могли огорчить Чащина, так как неприятностей было и без того по горло.

10

Он медленно брел к гостинице, разглядывая вечнозеленые кустарники, насаженные вдоль бульвара. «Ничего, — думал он, — жизнь идет. Новое приходит на смену старому. Пусть и не без борьбы, но новое все равно победит. Сегодня Чащина сбили с ног, но придет час, и Чащин еще докажет, что умеет нападать и бороться до конца!»

Внезапно его окликнули:

— Товарищ Чащин!

Поднявшись со скамейки бульвара, к нему стремительно подходила Виола. Лицо у нее было такое решительное, что Федор невольно подумал: «Не продолжение ли это вендетты, кровной мести, со стороны всего семейства? И чего ждать: удара кинжалом или пощечины?» Впрочем, он вспомнил, что участие в вендетте для женщин было не обязательно. Только самые сильные духом пыряли ближнего кинжалами, остальные предоставляли это право мужчинам.

— Из-за чего вы поссорились с моим отцом? — сурово спросила Виола.

— Я написал статью о тресте, которым он руководит, — сознался Чащин, все еще не представляя, чем кончится этот разговор. Но он не умел лгать, поэтому решил, по совету Гущина, тонуть сразу.

— Дайте мне ее! — требовательно сказала Виола.

— У меня ее нет, — испуганно ответил Чащин. Один экземпляр уже пропал, рисковать вторым он не хотел.

— Не бойтесь, я не собираюсь жечь ее, — брезгливо сказала Виола. — Мне надо знать, кто прав. Почему вы ничего не ответили отцу? — вдруг с прежней суровостью спросила она. — Вы понимаете, что обидели меня? Можно было подумать, что я выбираю себе друзей среди недостойных людей. А вы мне показались другим.

От этих слов сердце Чащина сладко заныло, и он проклял себя за ту робость, которую проявил при столкновении с Трофимом Семеновичем в его, так сказать, доме. Хотя номер гостиницы трудно было принять за дом, однако дом там, где человек живет. Нет, Федор поступил трусливо, и Виола права, презирая его за эту трусость. Он робко сказал:

— У меня есть копия. Если вы хотите…

— Не пойду же я к вам в номер, — отрезала Виола, глядя на него суровыми глазами.

Чащин торопливо повернулся и бросился бегом к гостинице.

— Куда вы? — растерянно спросила девушка.

— Сейчас принесу! — крикнул он.

Когда он вернулся со статьей, Виола хмуро сидела на той же скамейке, на которой, — она не стала этого скрывать, — ожидала его не меньше часа. Взяв статью, Виола молча углубилась в нее. Чащин вздыхал, вертелся, наклонялся к ней, чтобы посмотреть, где она читает.

— Вы мне мешаете. Неужели все авторы такие нетерпеливые?

Тогда он откинулся на спинку скамейки и принялся следить за облаками. Они проплывали неровной грядой: впереди — легкие, перистые, за ними — от горизонта — низкие, темные.

Вдруг он подумал о том, что сегодня и на много дней вперед облака будут для него не просто сгущающейся влагой, а приметой на будущее, спутником надежды или страха, как и ветер, как волны, которых он, признаться, побаивался. До сих пор ему не приходилось плавать по морю, а речное путешествие, совершенное в детстве с отцом, отпечаталось в памяти только как приятное воспоминание, состоявшее из одних радостей. Что же его ожидает в этом таинственном Камыш-Буруне, где бродят дикие камышовые коты и кабаны и угрюмые неразговорчивые рыбаки ведут лов дельфинов? И почему именно Чащин должен описывать героические подвиги колхозных дельфинеров? Может быть, это опасно? Он читал где-то, что киты иной раз нападают на суда, а как ведут себя дельфины? И какие они?

Он так задумался над своей будущей судьбой, что не заметил, как Виола кончила читать, и только ее голос вернул его к действительности:

— Все это правда? — спросила она.

Чащину вдруг захотелось, чтобы все это было неправдой. Но лгать он не мог и только кивнул головой.

— И во всем виноват отец? — продолжала она свой допрос.

И никогда еще допрашиваемому, вероятно, не приходилось так трудно.

— Ну, не только он, — пробормотал Чащин. — У него есть заместители, наконец, партийная организация могла бы…

— Вы пишете, что партийная организация подчинилась его дутому авторитету, — с каким-то язвительным сарказмом напомнила Виола.

— Есть же еще местком, общественное мнение…

— А сами указываете, что отец никогда не считался с общественным мнением.

— Возможно, я несколько сгустил краски, — неохотно объяснил он.

— Неужели вы считаете меня маленькой? — обиделась она. — Я знаю, как пишутся подобные статьи. Сама читаю в газете: «Факты, изложенные в статье, подтвердились. На виновных наложено взыскание…» Значит, на отца тоже наложат взыскание? — с каким-то задумчивым состраданием спросила она.

— Статью отказались печатать, — осторожно сообщил Чащин.

— Ну и что? — Она смотрела прямо в глаза. — Вы же не откажетесь от своей точки зрения?

Ему показалось, что она ждет смирения, покорности, и он сухо сказал:

— Нет!

— Ну что же, — она встала со скамьи, и он растерянно вскочил на ноги. — Вот и кончилось наше знакомство! А я-то надеялась, что мы станем часто видеться, вместе побродим по городу, по музеям. Здесь есть чудная картинная галерея. При выходе, уже в коридоре, обратите внимание, висит оригинал малоизвестного итальянского художника Павлоли «Купальщица». Прекрасная работа…

— Неужели вы…

— Отец запретил мне встречаться с вами. Сначала он уговаривал меня забрать вашу статью — он подозревал, что вы сохранили копию, а когда я отказалась от этого, взял с меня слово, что я не стану видеться с вами. А он все-таки мой отец! — с каким-то жестоким удовольствием выговорила она это слово. — Прощайте! — она протянула руку и быстро отняла, когда Чащин попытался удержать ее тонкие длинные пальцы. — Да, имейте в виду, — как о чем-то малозначительном сказала она, — против вас заключен союз: отец и ваш замредактора, а мой названый жених, сговорились выжить вас из газеты. Для начала вас пошлют куда-то в Камыш-Бурун, где вы должны опростоволоситься окончательно, после чего вас уволят. Редактор приедет, говорит Коночкин, через месяц, так что в течение месяца вас должны съесть. Постарайтесь стать им поперек горла, — и, кивнув небольшой своей, но очень гордой головкой, она ушла.

Чащин стоял, не зная, удивляться ему или радоваться появлению столь странного союзника.

Потом медленно поплелся в гостиницу.

11

Чащин складывал обратно в чемодан свои вещи, которые только-только успел распаковать, и с горечью думал, не проявляется ли у него и на самом деле аберрация зрения? Он успел побывать в Рыб-тресте и даже в Научно-исследовательском институте рыбной промышленности, но эти учреждения не вызвали у него удовольствия.

Сейнер, предназначенный для рыбаков Камыш-Буруна, до сих пор не был снаряжен. Чащин написал об этом гневную заметку, но когда он принес ее Бой-Ударову, тот в полном соответствии со своим прежним обещанием вычеркнул ровно половину. Правда, он сказал, что в этом урезанном виде заметка проскочит скорее, но Чащину было жаль многих деталей, характеризующих трестовских работников, которые Бой-Ударов вырубил своим топором. А еще говорят, что написанное пером нельзя, мол, вырубить.

Обиднее всего был происшедший при этом разговор.

Чащин надеялся, что его оперативность вызовет полное расположение со стороны чудаковатого секретаря редакции. А тот поморщился, читая его гневно-выспреннее творение, и сказал:

— Газета любит простоту. И не ставьте свою личность в центр произведения!

— Значит, без «я», без «мы» и без природы? — довольно язвительно спросил Чащин.

— Вот именно! — резко ответил Бой-Ударов. — И не делайте такого страдальческого лица. Вас не в ссылку отправляют, а поручают важное редакционное дело. И тут уж нужно было особое ваше везение, чтобы редакционное это задание совпало с желанием товарища Коночкина наказать вас. Но вы-то обязаны думать не о своей личности, а о редакционном задании, которое надо выполнить, и как можно лучше! Вспомните-ка фронтовых журналистов, которые уходили на задания с винтовкой в руках, не зная, вернутся ли они вообще… Вот у кого вы обязаны учиться!

— Но я же сделал все, что вы поручили мне, и даже больше! Поехал в Институт рыбной промышленности, в порт…

— Ну и что же? Каждый журналист должен запасаться материалом для будущих статей где только возможно. Очень может быть, что вам еще придется писать об этом институте. Но уж, пожалуйста, без излишнего сарказма и поближе к реальной действительности. А действительность опять-таки требует простоты и ясности в изложении…

Чащин ушел от Бой-Ударова огорченный. Откуда ему было знать, что сам Бой-Ударов был огорчен свалившимися на молодого журналиста неприятностями еще больше!

А Бой-Ударов, проводив Чащина соболезнующим взглядом, тут же позвонил Запорожцеву.

— Ну, на нашего юного Макара начали падать первые шишки! — без предисловия объявил он.

Запорожцев не без усмешки вспомнил пламенно-рыжего юношу, которого не так давно направил в редакцию, и спросил:

— А толк-то из него будет?

— С самим Коночкиным поссорился, а сдаваться не желает. Боюсь, что Коночкин попытается согнуть его в дугу, а парень твердый. Как бы не сломался.

— К делу-то его хоть приставили?

— Коночкин почему-то отправил его в Камыш-Бурун. А перед этим уже записал один выговорок.

— Ну, Коночкина и остановить можно. Да и Голубцов мне звонил: «Соскучился, — говорит, — без работы». Скоро возвращается. Если понадобится, так мы уж как-нибудь защитим паренька до приезда редактора. А съездить в глубинку молодому журналисту не мешает. Чем он проштрафился перед Коночкиным?

— Если исходить из фактов, то перепутал два учреждения. А если рассматривать события диалектически, то, кажется, напугал Коночкина чрезмерной резкостью своих суждений.

— Тем более надо оберегать паренька. Но костыли под здоровые руки совать не следует. Пусть учится работать.

…Увы, этот разговор происходил в отсутствие Чащина. Наш герой в эту минуту стоял над чемоданом и раздумывал о будущем. Оно не сулило ему больших радостей.

Вот и фразы будущей статьи о Научно-исследовательском институте получались чересчур язвительными. А ведь Бой-Ударов предупреждал, что язвительность не главное достоинство журналиста.

Директора института профессора Золотницкого Чащин не застал. Тот был в отпуске. Знакомство же с другими работниками и лабораториями не доставило ему удовольствия. Большинство диссертаций, которые он просмотрел, были посвящены побочным темам и рассчитаны на то, чтобы работать над ними по возможности без отрыва от берега. Были тут шедевры мысли вроде таких: «Соль как фактор сохранения и консервации рыбы», «Сроки хранения различных рыб в условиях пониженной температуры», «Развитие мальков ценных рыб в условиях закрытого бассейна», но все дело было в том, что бассейном назывался маленький прудок во дворе института, пониженную температуру изучали в холодильнике «Саратов», а недосоленная рыба воняла на весь двор, и даже кошки не желали ее есть.

Только несколько человек из всего состава института ушли в море с рыбаками, остальные предпочитали гулять по городским бульварам, а с рыбой знакомились по тем образцам, что их супруги покупали на базаре.

Мысленно молодой журналист задавал вопросы профессору Золотницкому. Как получилось, что этот крупный ученый упустил из виду руководство институтом? Профессор, которого Чащин в глаза не видел, отвечал, что занят большим трудом, что он устал, что в институте остался его заместитель, а Чащин подбрасывал ему вопрос за вопросом, пока не спохватился, что опять отмечает одну теневую сторону явления.

Тут он выругался, прервал свои упражнения в диалогах и окончательно загрустил. Досадно было, что он так мало пробыл оседлым человеком, полотенце которого висит на определенном гвозде, зубная щетка стоит в стакане, а в тумбочке лежит неприкосновенный запас продуктов в виде плитки шоколада и коробки консервов, на случай, если не придется вовремя поужинать.

Как всякому разъезжему человеку, ему вдруг до тоски захотелось остаться в этом номере, полежать на продавленной койке, почитать хорошую книгу, вечером встретить знакомую девушку — такой почему-то сразу представилась Виола, — одним словом, почувствовать себя горожанином, своим среди тысяч других. Кто много ездит, тот знает эту тоску по домашнему обеду и уюту.

Не успел он еще вдоволь погоревать о несбыточном, не успел представить, что же его ждет в Камыш-Буруне, — впрочем, об этом он старался не думать, зачем вызывать злых духов раньше времени, — как заскрипела дверь и появился Гущин. На этот раз он выглядел каким-то грустным и осунувшимся, словно вместе со своей жизнерадостностью потерял и излишек веса. Тяжело опустившись на койку — в маленьком номере размещались только две кровати и стул со столиком между ними, — он, кивнув на зевающий чемодан, спросил:

— Едешь?

— Как видишь, — хмуро ответил Чащин.

— Катером или автобусом?

— Катером.

— А я заказал билеты на автобус. Терпеть не могу моря, укачивает.

— А ты-то тут при чем? Меня не укачивает.

— Подожди, еще укачает. По себе знаю.

— Что ты меня пугаешь? Тебя это не касается.

— Как это не касается? — с обидой спросил Гущин. — Я же с тобой еду.

— Со мной? — Чащин выпрямился над чемоданом, растеряв от изумления все слова.

Гущин смотрел с досадой.

— Чему ты удивляешься? Не могу же я тебя бросить одного. Ты же там утонешь, как кутенок. Море шутить не любит, а рыбаки — народ суровый…

— Но как же… Или Коночкин дознался?

— До чего он дознался? Распустил перья, как павлин, и любуется собой, — хорош ли жених? Он и не хотел меня отпускать. Но от меня отделаться трудно! — Тут Гущин на мгновение приобрел свой обычный бодрый вид, но сразу скис. — Одним словом, отпустил. И на черта он послал тебя в Камыш-Бурун? То ли дело суша! Поехали бы мы с тобой к кукурузоводам или на табачную плантацию, вот было бы славно! А то — море! Там и снимать-то скучно. Тебя тошнит, а ты снимай. Я это море видеть не могу иначе как с берега…

Он еще долго бы распинался, но Чащин, наконец, понял, на какую жертву пошел ради него приятель, и, хлопнув его по спине так, что тот поежился, воскликнул:

— Это же замечательно! Вдвоем-то мы не пропадем!

— Ты, конечно, не пропадешь, — язвительно заметил Гущин, — а вот меня, наверно, похоронят по морскому обычаю: привяжут тело к колосникам, к ногам — обломок якоря и спустят раба божьего в морскую пучину…

— Так чего же ты вмешиваешься в эту игру? — с досадой сказал Чащин.

— А что ты один сделаешь? Так-то, если я жив останусь, у тебя хоть один свидетель будет, что ты все делал правильно, когда Коночкин новый приказ писать станет. А на этот раз он решил, видно, не выговор вкатить, а волчий билет. Чтобы тебе неповадно было на его будущего родственника нападать.

Чащин промолчал. Такое самопожертвование товарища было выше всяких слов. Гущин, вздыхая, заполз под кровать и принялся собирать свои пожитки. Собрав их и сунув в чемодан черный мешок для перезарядки кассет, он жалобно попросил:

— Поедем все-таки автобусом? Как ни считай, на несколько шансов больше, что останемся живы.

— Хорошо, хорошо, поедем автобусом, — согласился Чащин.

Выйдя из гостиницы, оба, как по команде, оглянулись и посмотрели на окна второго этажа. Чащину показалось, что в заветном окне, к которому он уже успел мысленно приставить пожарную лестницу, чтобы спасти в случае беды Виолу, что-то мелькнуло: то ли девичье лицо, то ли тонкая рука с платком. Однако ничего за этим не последовало. Гущин недружелюбно сказал:

— Еще один претендент на мое счастье! Думаешь, она по тебе плачет? Как же, держи карман шире!

Тут створки окна распахнулись, и величественная фигура Трофима Семеновича показалась в проеме. Он зевнул, не спеша остановил орлиный взгляд на наших рыцарях и произнес глубоким басом:

— Отправляетесь? Ну-ну!.. Счастливого пути! Десять футов воды под киль!

Чащин ожесточенно сплюнул под ноги, а Гущин, изысканно поклонился в сторону окна, весело сказал:

— Со мной он не пропадет, Трофим Семенович!

Окно с треском захлопнулось, и лицо Гущина сразу изменилось: оно вытянулось, пожелтело, словно фоторепортера уже трепал страшный шторм.

12

В Камыш-Бурун они прибыли к обеду следующего дня. Когда Чащин выволок Михаила из машины и положил на колючую траву у дороги, из чайной, напротив которой остановился автобус, вышло человек двадцать рыбаков. Среди них были молдаване, носившие в эту страшную жару такие высокие смушковые шапки, что длинная тулья падала на спину, прокопченные греки в цветных платках на голове, украинцы в вышитых рубахах и постолах, несколько русских и два или три аджарца в чохах и мягких сапогах. Все говорили по-русски, чтобы понять друг друга.

Два рыбака остановились рядом с приезжими, разглядывая Гущина.

— Дохлая акула! — сказал один из них, крючконосый, черный, похожий на заядлого морского пирата и, по-видимому, именно для усиления этого сходства повязавший голову цветным платком.

— Ничего ты не понимаешь, Максимиади, — сказал другой. — Он просто притворяется рыбой, а на самом деле это пьяница.

— Нет, он нырял на дно и увидел там морского черта…

Так они стояли, рассуждая о Гущине, а Федор махал над его головой пыльной шляпой. Пыль сыпалась, как мука, пока, наконец, не попала в нос. Гущин чихнул, вздохнул и открыл глаза.

— Оно смотрит! — предупредил один из зрителей. — Берегитесь, может, оно кусается?

Двое других сделали вид, что отскакивают в сторону. Остальные засмеялись.

Чашину надоели эти шутки.

— Вы бы лучше помогли мне пристроить его куда-нибудь, — сердито сказал он. — Когда он поправится, станет снимать вас для газеты.

Эта короткая информация произвела самое неожиданное действие. Толпа расступилась и мгновенно растаяла. Остался только рыбак, похожий на пирата, который утверждал, что Гущин превратился в акулу.

— В чем дело? — спросил Чащин.

— План не выполнили, — коротко сказал рыбак и помог Чащину поставить приятеля на ноги. — Ехали автобусом? Так вам и надо! На этом все новички попадаются. Мы-то знаем, как наш ошосдор заботится о дорогах, поэтому и ходим морем.

Гущин покачался немного на ногах, схватился за живот и изверг все остатки пищи, принятой накануне. После этого он обвел мутными глазами берег моря, каменные домики, единственную лавку сельпо, чайную и спросил:

— Где мы?

— В Камыш-Буруне, — радушно ответил рыбак, засыпая морским песком следы гущинской слабости.

— Я бы предпочел умереть! — воскликнул Гущин и снова схватился за живот.

— Все мучения кончились, — любезно сообщил рыбак Чащину. — Теперь ваш друг полежит денек, потом станет есть. Готовьте ему барана и в придачу пару-другую уток.

— Есть здесь какой-нибудь Дом приезжих? — осведомился Чащин со слабой надеждой в голосе.

— В каждом доме могут принять приезжего человека! — гордо сказал рыбак. — Прошу ко мне. Тошнить его больше не будет, а то жена не приняла бы. Меня зовут Максимиади. Анастас Максимиади, бригадир третьей бригады. Прошу извинить за то, что мы так невежливо шутили, но мы думали, что вы — инструкторы, которые не выносят качки. Ну, а мы, естественно, не выносим таких инструкторов.

Теперь Чащин мог более внимательно разглядеть своего радушного хозяина. Это был человек, похожий на усатого жука, обладавший таким длинным и горбатым носом, что на нем вполне можно было поставить парус. Ему было лет тридцать, но держался он крайне солидно. Это говорило о том, что бригадиром он работал давно. Чащин невольно огляделся, ища рыбацкие посудины, на которых им с Гущиным придется выйти завтра в море и снова осрамиться. Правда, в автобусе его не укачивало, но на море-то он не бывал, а Гущин вполне показал свою неприспособленность к качке.

Однако берег был пуст. Только старые сети висели на шестах да несколько лодок стояли на приколе у мостков, бряцая цепями. По берегу бродили толстые ленивые собаки, подбирая мелкую рыбешку, оставшуюся после уборки улова.

— А где же ваши… суда? — довольно робко спросил Чащин. Он хотел было сказать — посудины, — кажется, так именно называют рыбаки свои шайбы-лайбы, но в последний момент споткнулся. Знакомство с рыбацким промыслом ограничивалось у него застрявшим в памяти названием купринской повести «Листригоны»^[1], но что это такое — моллюски или рыба, он не помнил.

— Суда — в море, — равнодушно сказал Максимиади. — Мы ждем новую посудину. Уже вторую неделю ждем! — более сердито сообщил он. — Вот почему наши рыбаки не выполнили план и вам нечего здесь снимать. Вы тоже из газеты?

— Да, я очеркист, — стараясь придать себе побольше важности, ответил Чащин.

— Первый раз вижу на нашем берегу человека из газеты! — воскликнул Максимиади и, отойдя в сторону, принялся разглядывать Чащина так же, как перед этим разглядывал Гущина. Он даже сделал из пальцев подобие подзорной трубы, но Чащин держался спокойно. Тогда Максимиади с той простотой радушного человека, которая бьет посильнее отравленной стрелы, спросил:

— Проштрафились?

— Как это? — сдерживая гнев, спросил Чащин.

— Ну, выпили, загуляли, не знаю, как это у вас называется. Вот и отправили проветриться?

— Мы приехали работать! — гневно ответил Чащин.

— Молчу, молчу, — с усмешкой ответил Максимиади, успев ловко поддержать вновь покачнувшегося фоторепортера: тот увидел с пригорка море, и его опять закачало. — Только мы все тут безработные… — Последние слова бригадир произнес с горечью.

У маленького деревянного причала, вдававшегося в море, остановился катерок. На причал вышел пожилой мужчина в черном форменном кителе. С катера выбросили на причал парусиновый мешок, форменный человек подобрал его, и мотор катера застрелял снова. Катер отвалил и пошел по своим делам дальше.

— Опять приказы привезли! — мрачно сказал Максимиади.

Чащин догадался, что катер был почтовый. Пожалуй, и в самом деле следовало идти с этим катером, чем мучиться в автобусе. Но потемневшее лицо Максимиади тревожило. Чащин спросил:

— Какие приказы?

— Сидеть у моря и ждать погоды… Поверите, — он заговорил горячо, сердито, — две недели ждем! Как объявили, что начнем соревноваться за звание бригады коммунистического труда, ну, просто не везет! — Он вдруг оборвал разговор, словно жалоба опротивела и ему самому, и распахнул дверь.

Навстречу вышла женщина с раздраженным лицом. Максимиади поспешил представить:

— Вот наши гости. Приехали из газеты…

— Корреспондент областной газеты Чащин. А это наш фотокорреспондент Гущин, — поспешил добавить Чащин.

— Господи, какие длинные слова! — сказала женщина. — Позвольте вас называть просто по фамилиям.

— Даже по именам! — поторопился Чащин. — Меня зовут Федор, а товарища — Михаил.

— Проходите, проходите, — довольно радушно сказала женщина и тут же напустилась на мужа: — Ох, лишенько мое! Ведешь гостей в дом, а в доме нечего на зуб положить!

— Я схожу к Шенгелая за рыбой, — быстро сказал муж. — Он не стал ждать инспектора и вышел вчера в море.

Женщина провела гостей в дом.

В доме было чисто и довольно уютно; две деревянные койки, снятые с какого-нибудь судна, маленький столик, табуретки. Ни шкафа, ни сундуков, какие бывают в каждом доме, не было. Хозяйка уловила удивленный взгляд Чащина и сказала:

— Нас на три дня отправили, а живем третью неделю в ожидании…

И видно было, что вынужденное безделье истомило ее.

Газетчики спустились к морю смыть дорожную пыль. Этот далеко заброшенный бригадный участок действительно напоминал место ссылки. Рыбаки-дельфинеры потерянно бродили по берегу, лениво переговаривались. Сейчас большинство толпилось возле конторки, куда прошел почтовый работник. Чащин и Гущин поплелись к дому.

С другой стороны к дому подошел Максимиади, волоча двух огромных рыб. Он помахал гостям рукой и скрылся за дверью.

— Вот пропечатают тебя в газете, как бездельника, тогда узнаешь! Зачем бы им сюда ехать? — слышался раздраженный голос жены бригадира.

— Я не виноват, что сейнера нет, — оправдывался Максимиади.

— Почему же их тогда прислали? — допытывалась хозяйка.

— Я ведь не баркас, что ты мне душу смолой мажешь! — гневно оборвал хозяин, и жена замолчала.

Чащин и Гущин переглянулись, будто и на них пала вина за это вынужденное сидение, и тихо вошли в дом.

Чащину все казалось, что раздосадованная женщина не выдержит и выставит их вон. Но она уже чистила рыбу, кривой нож ловко играл в ее руках, а бригадир разжигал костерок под таганком на шестке печки.

В это время на улице послышался шум. Максимиади распахнул дверь. К домику бежали рыбаки. Опередивший других давешний любитель поболтать, что отличался смушковой шапкой, кричал:

— Максимиади, смотри, про нас в газете напечатано!

Женщина так и села на топчан.

— О господи, началось!.. — только и сказала она.

— Да погоди ты плакать! — раздраженно крикнул Максимиади и выхватил газету.

— Вслух! Вслух читай! — требовали подбежавшие рыбаки.

Максимиади начал, заикаясь, читать:

— «Рыбаки-дельфинеры Камыш-Буруна по вине Рыбтреста стоят третью неделю на простое. Занаряженный для них сейнер „С-42“ находится у причала без снаряжения, хотя все орудия лова имеются на складе. Отделы Рыбтреста никак не могут договориться о том, кто из них должен снаряжать судно для дельфиньего лова, а подумать, как это отражается на плане первой рыбацкой бригады, начавшей соревнование за звание бригады коммунистического труда, начальству треста некогда… Директор…» Да хватит, братцы, пожалуй! Вы лучше скажите, как вы думаете, будет у нас сейнер или нет? — вдруг крикнул Максимиади совсем другим голосом.

— Я бы хотел сначала узнать, кто это написал? — задумчиво сказал рыбак в смушковой шапке, поглядывая на Чащина.

Чащин взял газету и уткнулся в нее.

— Ай да Бой-Ударов! Молодец! — слабым голосом произнес Гущин. — Жаль только, что снимка не дал…

— А сколько он вырезал? — недовольно пробормотал Чащин, дочитывая статью. — Из ста строк оставил пятнадцать!

Максимиади, переводя глаза с одного гостя на другого, крикнул:

— Да мы и за пятнадцать строк готовы благодарственное письмо написать! Слышите, ребята, это они написали! — обратился он к рыбакам.

Рыбаки надвинулись на своих гостей так угрожающе, что Гущин поспешно нырнул в дом и даже крючком щелкнул, запираясь. Чащин остался на расправу. Но он был столь доволен появлением первой своей заметки, что был готов перенести любые мучения.

13

Появление «сигнала», как называли дельфинеры заметку Чащина, словно бы преобразило поселок. Наутро Чащин не увидел ни одного человека без дела. Максимиади и его помощники проверяли сети, оружие. Увидав в руках дельфинеров винтовки, Чащин сообразил, что его ожидает нечто более сложное, чем заброс капроновой сети…

Впрочем, Чащин не скучал. Дельфинеры привыкли к журналистам и с удовольствием рассказывали им о себе и о своем промысле. Правда, они любили и прихвастнуть — «потравить», как называли они соленую шутку. Но, попав раза два на удочку, Чащин стал осторожнее. Да и Максимиади, услышав очередную присказку, с неудовольствием напомнил, что рыбаки должны учиться в свободное время, а не болтать.

Тот же Максимиади заставил Чащина прочитать дельфинерам лекцию.

— Да о чем я стану читать лекцию? — отбивался Чащин. — Я же не член общества по распространению знаний!

— Что знаете, о том и читайте. Вы поимейте в виду, что наши рыбаки почти все время проводят на воде да на таких вот пустынных становищах. А ведь им тоже кое-что хочется знать…

Тут Чащин вспомнил, что он еще совсем недавно был студентом, и то время еще не выветрилось из памяти. И принялся рассказывать о том, как делается газета.

Нельзя сказать, чтобы этот рассказ самому ему доставил хоть какое-нибудь удовольствие: уж слишком памятна была его собственная неудача. Но интерес рыбаков к такому далекому делу поразил его.

Еще удивительнее оказались вопросы. По крайней мере половина дельфинеров захотела стать рабкорами. А когда на море, словно врезанное в голубое полотно, появилось судно и Максимиади со вздохом облегчения сообщил, что это и есть «С-42», столь давно ожидаемый, будущие рабкоры дали клятвенное обещание писать в газету о всякой заминке в работе. Уж очень они уверовали в действие печатного слова!

Впрочем, Максимиади тут же прекратил все разговоры: судно подваливало к причалу. Тотчас захлопали все двери в домиках поселка. Рыбаки появлялись одетые в высокие резиновые сапоги, брезентовые куртки и штаны, в широкополых шляпах с ремешком под подбородком. За ними поспешали жены и сестры, волоча сумки со снедью и чистым бельем. Максимиади вышел на причал необыкновенно торжественным. Кроме такой же, как у всех, робы, он имел за поясом огромный кривой нож в кожаных ножнах.

— А где ваша роба? — спросил он вдруг Чащина.

— Какая роба? — удивился тот.

— А вот такая, — указал Максимиади на свою одежду. — Или вы собираетесь в море в туфлях и в шляпе?

Чащин откровенно признался, что не думал о том, в чем надо выходить в море. Гущин, со страхом смотревший на маленькое суденышко, подваливавшее к мосткам, честно сказал:

— А может, нам лучше не ходить в море? Судно я отсниму и здесь, а ты потом расспросишь рыбаков, как они ловили этих дельфинов, запишешь имена лучших — и дело с концом? А?

Максимиади взглянул на фоторепортера с таким презрением, что Чащин постарался превратить эту просьбу в шутку:

— Ну, тут будет меньше качать, чем в автобусе!

— Ты думаешь? — с некоторой надеждой в голосе спросил Гущин и задумчиво посмотрел на тихое, как будто затянутое шелком море.

— Так ехать не годится, — строго объявил Максимиади и окликнул жену. — Сходи к старикам, нет ли у кого запасной робы, — попросил он. — Переоденьтесь и приходите на судно.

И голос его показался репортерам совсем другим: в нем слышались командирская власть и нетерпение.

Репортеры бросились в дом, а хозяйка побежала по поселку. Вернувшись, она положила к их ногам костюмы, которые, по-видимому, носили еще Ной и его сыновья, когда плавали в ковчеге. Чащин и Гущин, охая и вздыхая, начали переодеваться. Поглядывая друг на друга, они не могли удержаться от смеха — так нелепо они выглядели. Куртки и штаны, задубевшие от времени и смоляных напластований, стояли колом, сапоги свернулись на ногах, как ботфорты, и вообще всем видом своим журналисты напоминали странствующих рыцарей.

— Дон Кихот! — выпалил Гущин, глядя на приятеля.

— Санчо Панса! — отпарировал Чащин.

Гущин смертельно обиделся и замолчал.

Так молча они подошли к судну. Зато рыбаки не могли остаться равнодушными, увидев репортеров.

— Полундра, на нас нападают пираты!.. — кричал один.

— Капитан Кук и Христофор Колумб! — кричал другой.

— Бригадир, поставь их на баке. Все дельфины со смеху сдохнут. Сетей метать не надо будет, — советовал третий.

Гущин остановился на полдороге и сказал:

— Хватит! Все! Я не поеду.

— Это ты брось, — сердито зашипел Чащин. — Достань аппарат и сделай вид, что ты их фотографируешь. Они живо перестанут.

Гущин сразу вспомнил о волшебной силе своего «Зоркого» и нацелился им в шутников. Те, и верно, попрятались кто куда. Тогда, в отместку, он снял Чащина, отчего тот пришел в ужас и попытался было вырвать камеру, чтобы засветить пленку, но Гущин оказался проворней и взбежал на палубу.

Поднялся и Чащин.

Вблизи судно это совсем не походило на ту рыбацкую фелюгу, шхуну или шняву, какую собирался описать Чащин. Перед ним было новое, современное судно, цельносварное, с отличным двигателем, с электрическим светом во всех коридорах, с душем, красным уголком и кубриком.

С того момента как молодые люди вступили на палубу судна, все шутки над ними прекратились: то ли бригадир сказал, чтобы рыбаки перестали «травить», то ли их посчитали полноправными членами маленькой команды. Во всяком случае, когда репортеры вышли из кубрика, все были заняты своими делами и не обращали на них внимания.

Судно, приняв рыбаков, отвалило от берега, и поселок сразу окутало розоватым туманом. Качки совсем не было, судно шло по гладкой, словно зеркальной поверхности. Только за кормой разбегался надвое вал от винта.

Рыбаки проверяли капроновые сети, загребные шлюпки, лини. Очутившись в море, они оказались очень ловкими и быстрыми. От ленцы и пустословия, которые так портили их на берегу, не осталось и следа. Здесь никто не пререкался ни меж собой, ни с бригадиром, а сам Максимиади выглядел настоящим командиром.

Он стоял на мостике рядом с капитаном и о чем-то совещался с ним. Чащин поднялся на мостик и попросил разрешения задать несколько вопросов.

— Наши корреспонденты! — гордо сказал Максимиади.

— А вдруг улова не будет? Тьфу, тьфу, тьфу! — трижды сплюнул капитан.

— Не может не быть! — гордо сказал Максимиади.

— Как же вы будете искать этих дельфинов? — спросил Чащин.

— А зачем нам бензин тратить? — удивился Максимиади. — Искать будет разведка.

— Какая разведка? — переспросил Чащин.

— Слышите, вон она, разговаривает.

Тут Чащин услышал писк зуммера, стук ключа и треньканье морзянки. Они стояли как раз у дверей каюты, из которой доносились эти радиозвуки. Чащин заглянул туда.

Над радиоприемником сидел юноша, прижав наушники двумя руками, и внимательно вслушивался в разноголосый хор звуков. Чащин кашлянул. Юноша не слышал. Казалось, он весь превратился в слух, ища среди тысячи шумов какой-то единственно нужный.

Вдруг морзянка запищала быстрее. Юноша отнял одну руку и принялся писать. Потом повернулся и крикнул:

— Дельфины в квадрате Г-26!

Чащин отшатнулся в изумлении: перед ним была Виола…

14

Капитан и бригадир проявили еще одно качество: быстроту. Максимиади ринулся с мостика, вниз, командуя:

— Сети к забросу!

Капитан в два шага достиг штурвала, попутно передав в переговорную трубу:

— Полный! Самый полный!

Судно, до сих пор следовавшее легким развальцем, вдруг словно прыгнуло вперед, задрожало от нетерпения, которое овладело людьми, и пошло, пошло, пошло, все убыстряя ход, так что скоро дым из трубы, до сих пор подымавшийся вверх, застелился над самой палубой и припал к воде, как шлейф.

И на палубе все изменилось. Рыбаки и матросы, стоявшие у фальшборта, вдруг забегали; застрекотали лебедки; шлюпки повисли над самой водой и остались там, готовые спрыгнуть на воду и уйти. Даже Гущин, робко прижимавшийся к стенке кубрика подальше от борта, вдруг шагнул вперед, поднял свой фотоаппарат на уровень глаза и принялся щелкать, отыскивая наиболее выигрышный кадр.

Чащин остался один на один с Виолой, обрадовавшись тому, что Гущин еще не видел ее. Он уж, наверно, помешал бы задать ей те сто вопросов, которые сами напрашивались на язык.

— Как вы оказались здесь, Виола? — спросил Чащин.

Грешным делом, ему показалось, что девушка не так уж равнодушна к нему, как старалась показать прошлый раз, и что она нарочно приехала в Камыш-Бурун, чтобы он не скучал и не тосковал по ней. Только вот почему она оказалась радистом? Может быть, на такое маленькое судно не пускают посторонних и она срочно сдала экзамен на радиста, только бы оказаться рядом с ним? Он ждал ответа с затаенным дыханием, а девушка, посмотрев на него холодными глазами, пожала плечами и сказала:

— Странный вопрос! Я же студентка радиоинститута. А сейчас у нас начались практические занятия…

Нос Чащина, и без того длинный, совсем опустился вниз, чуть не уткнувшись в губу. Все сто вопросов показались совершенно ненужными, и он уже хотел окликнуть Гущина, чтобы сообщить ему, кого он нашел на борту, как Виола спросила сама:

— Вас что, ограбили или вы участвуете в съемке фильма «Черный Ястреб — гроза морей»? Где вы взяли эти лохмотья? Постарайтесь сохранить их до приезда в город, там их можно продать в музей. Это же остатки прошлого века!

— Это все Максимиади, — неохотно сказал Чащин.

Теперь, приглядевшись к матросам и к Виоле, одетым вполне по-человечески, он и сам начал думать, не пошутил ли Максимиади снова, обрядив гостей в эти дурацкие доспехи.

— Ах, Максимиади!.. — протянула Виола таким понимающим тоном, что Чащин готов был провалиться сквозь палубу от стыда.

В это время Максимиади вдруг вывернулся откуда-то снизу и вырос перед ними сурово-спокойный и сосредоточенный.

— Что предпочтете, товарищ корреспондент, стать на выброс сети или на лебедку? — спросил он.

— Как это — на выброс? — удивился Чащин.

— Бригада-то у нас некомплектная, да и вам, наверно, будет интересно узнать, как рыбаки работают? — безжалостно сказал бригадир. — Вашего товарища использовать нельзя, очень уж он хлипкий и к морю непривычный, да и работа у него такая, руки аппаратом заняты, а вы как будто и крепче и наблюдать вам работа не помешает…

Чащин взглянул на Виолу с невольной гордостью: поняла ли она, что значат эти слова? Рыбаки признавали его равным, они находили в нем такие достоинства, каких он и сам за собой не знал. Но Виола стояла отвернувшись и кусала губы, и Чащин готов был поклясться, что она делает это для того, чтобы не расхохотаться. Он угрюмо сказал:

— Я репортер, а не рыбак…

Максимиади сморщился, будто у него сразу заныли все зубы, и медленно отошел. Чащин взглянул на Виолу, надеясь, что теперь-то, когда он не поддался очередному розыгрышу, она взглянет на него более милостиво, но увидел такое презрение в ее глазах, что ему чуть не стало дурно. Виола покачала головой и холодно сказала:

— Максимиади — лучший дельфинер побережья. На этом промысле пара рук решает порой успех. А вы испугались работы! — и вдруг перегнулась с мостика вниз и крикнула: — Товарищ бригадир, когда придем в квадрат, рассчитывайте на меня! Я встану у трала.

— Спасибо, Варвара Трофимовна! — откуда-то снизу глухо ответил Максимиади. — Я сейчас переформирую бригаду. Может, и обойдемся!

— Вар… Варвара Трофимовна? — только и мог выговорить Чащин.

— Чему вы удивляетесь? — с еще большим гневом взглянула девушка. — И что это за привычка — всему удивляться? Это, наконец, просто неприлично. Он же знает меня по судовой роли, а в судовой роли имя записывается по паспорту!

— А… А как же вас зовут? — все не мог удержаться от своих неприличных вопросов Чащин.

— Как вы слышали, — жестко сказала она. — Это отцу взбрело в голову, что Варвара — плохое имя. Или вам то же самое кажется?

— Что вы, что вы, Виола, то есть, Варя, нет, Варвара Трофимовна, совсем не кажется, совсем нет! — И вдруг бросился к борту и закричал таким веселым голосом, словно ему только что сделали подарок. — Товарищ Максимиади, считайте и меня в бригаде, я ведь думал, что вы пошутили!

— Может, и я пригожусь? — спросил откуда-то снизу Гущин.

Заметив, что Чащин на верхнем мостике, он, неуклюже цепляясь за поручни, начал медленно карабкаться туда же. Чащину очень хотелось, чтобы Виола — нет, Варя, Варенька! — ушла в свою рубку. Но та стояла у борта, весело глядя на фоторепортера, которого как будто пригибали к палубе то ли страх, то ли крест-накрест повешенные аппараты.

Но вот он взобрался, наконец, выпрямился, все не решаясь отпустить поручень, поднял глаза, спросил: «С кем тут ты?» — увидел Виолу и ахнул:

— И вы здесь? Ну, теперь я пропал!..

— Почему же? — засмеялась Виола.

— Ну как же, — жалобно сказал Гущин. — Пока я не знал, что вы на борту этой несчастной консервной коробки, я еще мог как-то двигаться, а теперь я все время буду бояться, не смотрите ли вы на меня, и окончательно примерзну к палубе! Знаете, как та гусеница, у которой спросили, с какой ноги она начинает ходьбу, если у нее их сто штук? Как только гусеница принялась рассчитывать, она совсем перестала ходить. А у меня это уже стало условным рефлексом — увидеть вас и замереть.

— Может быть, мне броситься за борт?

— Нет, зачем лишать человечество такого приятного индивида! Лучше уж я свалюсь за борт. Тем более что на борту еще останется Федя Чащин и вам будет кого изводить…

— Значит, вы окончательно отказываетесь ухаживать за мной?

— Опасно, Виолочка!

— Оставьте вы это дурацкое имя хоть здесь! Мы же на работе!

— Пожалуйста, Варенька!

«Э, да он все о ней знает! — терзался меж тем Чащин, видя, с какой свободой держится Гущин. — А мне так ничего не сказал. Это просто не по-товарищески!» — негодовал он, забыв о том, что сам только что старался скрыть от Гущина присутствие на борту девушки. Будь у него побольше смелости, он бы, наверно, давно попросил Виолу войти в рубку и постарался бы, чтобы Гущин ее даже не увидел. Но любовь всегда ревнива и желает себе как раз того, чего не желает другому.

— Почему же опасно? — кокетливо спрашивала меж тем Варенька, становясь опять похожей на ту Виолу, какой увидел ее Чащин впервые.

— А как же, — свободно — вот чего пожелал бы себе Чащин! — отвечал Михаил. — Стоило Федору познакомиться с вами, как он уже в море и десять футов воды ему под киль! А когда он вернется и окажется, что он еще не умудрен этим опытом, его, наверно, направят на целину…

— Но ведь для вас-то это не страшно? — с усмешкой спросила Виола — такую, какой она была сейчас, только этим именем и можно было называть! — и взглянула мельком на Чащина. — Или вы поедете за товарищем даже на целину?

— Там не так опасно, — отшутился Михаил.

— А вы уверены, что все беды сыплются на вашего товарища только из-за того, что он посмотрел на меня? Неужели у меня такой дурной глаз?

— Если не все, так половина во всяком случае! — совершенно серьезно ответил Гущин.

И девушка вдруг задумалась, опять превращаясь в Вареньку.

— Дельфины впереди по носу тридцать градусов! — вдруг крикнул впередсмотрящий.

И в то же время капитан скомандовал:

— Самый полный! Максимиади, приготовиться!

Снизу, с кормы, послышались отрывистые восклицания бригадира.

Чащин смотрел только одно мгновение туда, где в брызгах воды и солнца на гладком шелковом полотнище качались животные. Они прыгали и играли, то вставая свечкой в воздухе, то заныривая в глубину. Сильные, быстрые животные шли огромным косяком — не меньше сотни голов — наперерез судну и как будто не замечали опасности. Вот судно легло на другой галс, сзади раздался всплеск воды, — это упала сеть с буйком на конце. Потом все трое: радистка и оба репортера бросились вниз, и Чащин увидел, как Михаил слетел, не касаясь поручней, будто сразу забыл об опасности.

Когда Чащин, догоняя Виолу, добежал до сети, которую сбрасывали рыбаки в десять пар рук, Михаил уже стоял, широко расставив ноги, и снимал кадр за кадром: лицо Максимиади — резкое, без улыбки, — напряженные руки матросов и рыбаков, круги сети, что падали на воду и постепенно расходились в ней подобно легкой пене, становясь под тяжестью грузил стеной в пятьдесят метров высоты и огораживая море.

Только тут Чащин понял, как тяжел труд рыбаков. Судно мчалось бешеным аллюром, казалось даже, что оно наполовину вылезло из воды и летит по воздуху, а корма оседала все глубже, и надо было успеть с такой же быстротой выбросить тяжелую сеть — нет, не просто сеть, а километры сети, чтобы заключить в этот сетевой круг, как в непроницаемую стену, весь косяк животных, которые плескались теперь справа от судна, делавшего новый поворот.

Чащин встал рядом с Виолой — нет, она опять была Варенькой, простой и ловкой девушкой с закушенными губами, с крепкими руками, которые умели под краткую команду: «Раз, два, три!» — выбрасывать за борт круг за кругом тяжелую сеть, — и принялся хватать, поднимать и швырять эти круги сети под общий ритм команды, которая как будто несла его тело, наливала мускулы силой.

Судно опять изменило галс, оно дернуло кормой так, что люди еле удержались на ногах, — теперь косяк находился уже в полуокружии сети и осталось только замкнуть этот круг.

Вдруг сеть зацепилась за что-то. Чащин дергал ее, пытаясь отцепить. Он не слышал, как Максимиади выругался и крикнул: «Раз, два, три!» И вдруг почувствовал, как ноги его оторвались от палубы, он взлетел в воздух и тяжело упал в воду. Вода крутилась от винта, как пенистый омут. Чащин с усилием сжал рот и пошел ко дну вместе с сетью, слыша над собой рокот мотора, крики людей, пронзительные гудки.

Бешено заболтав руками и ногами, он барахтался в полупрозрачной синеве, как когда-то под стропами парашюта во время прыжков с самолета. Только здесь все было еще страшнее. Но вот он почувствовал, как ноги его оторвались от сети, тело стало легким и пошло вверх. Мимо мелькали тени рыб, медуз, а он все вертелся, со страшным усилием припоминая все школьные приемы плавания.

Когда он вынырнул, судно делало разворот к нему. На борту суетились матросы, спуская шлюпку. Возле него покачивался на воде спасательный круг с рельефной надписью «Дельфин». Тех дельфинов, что казались уже замкнутыми в круг сети, не было. Сеть же колыхалась неподалеку, но единственным существом, попавшим в нее, был только он, несчастный неудачливый корреспондент.

Шлюпка подошла так быстро, что он не успел ничего придумать в свое оправдание. А на сейнере мрачно стояли рыбаки и матросы, и среди них он увидел Варю, нет, опять Виолу — такое презрение было на ее гордом лице.

15

Бедный корреспондент отогревался в кубрике, а его средневековая роба сушилась в машинном отделении. В довершение всех бед он недосчитался одного сапога: по-видимому, ремни на сапоге были слабо завязаны, и, пока Чащин вертелся в водовороте, сапог сполз.

На него никто не обращал внимания. Чащин подумал было, что при таком несчастье следовало отнестись к нему теплее, может быть, выдать «утопленнику» сто граммов, но тут же сообразил, что дельфины-то ушли, и ушли по его вине!..

Сейнер шел полным ходом. Это чувствовалось по томительному подрагиванию всего корпуса судна, по тому, как противно и жалобно позвякивала оставленная на столе посуда. Должно быть, капитан и Максимиади пытались догнать дельфинов.

Но вот судно качнулось раз, другой… То ли оно ложилось на новый галс, то ли обходило дельфинов. Чащин прислушался, потом, вжав голову в плечи, попытался прокрасться в машинное отделение, где висела его одежда.

Ему показалось, что он разучился ходить. Руки болтались в воздухе, цепляясь за стены и предохранительные поручни, прибитые к стенкам вдоль коридора. Ноги скользили, и он чуть не упал на ровном месте. Поддернув левой рукой трусы, он устремился вперед, но тут коридор как-то странно качнулся и полез вверх. Чащин упал на четвереньки и пополз, удивляясь тому, как перекосился кораблик.

В конце концов он добрался до трапа, ведущего в машинное отделение, но в эту минуту коридор вдруг пополз вниз, и журналист, не удержавшись, скатился с трапа. Помощник машиниста подхватил его под руки и удержал от окончательного падения. Поставив журналиста к стенке и положив его дрожащую руку на поручень, за который тот и уцепился что было сил, помощник спросил:

— Что, здорово качает?

— Разве это качка? — удивился Чащин. — Я думал, сейнер заходит на новый круг.

— Заходить-то заходит, только и качка здорова! Послушайте!

Чащин прислушался.

Несмотря на немолчный шум машин, откуда-то снаружи слышался тянущий за душу рокот. Казалось, что за тонкой стенкой борта кто-то царапался, цеплялся за железо и, сорвавшись, отчаянно бухал по стене пудовыми кулаками. Потом опять начиналось противное царапанье, цепляние, новый срыв, и опять этот таинственный потусторонний посетитель принимался колотить в стенку. Казалось, что еще один-два удара, и стенка лопнет, и тот, кто с такой страшной силой рвется снаружи, выставит в пробоину морщинистое, волосатое лицо. В то же время все вокруг качалось в самом неимоверном ритме и в разные стороны, так что было невозможно примениться к этому ритму, и Чащина то било спиной о стенку, то бросало прямо на металлический поручень, за который он держался. Однако машинист и его помощник как будто и не замечали этой пляски. Они твердо стояли на ногах, то добавляя в топку нефти, то поглядывали на манометры, кренометры и прочие циферблаты, глядевшие на них с высоты парового котла.

— Высохла ваша роба, — сказал помощник и подал Чащину штаны и куртку. Штаны постояли немного, словно в них вставили колья, потом качнулись и упали на руки Чащина. Но, выпустив поручень, Чащин оказался совсем беспомощным. Он мучился до тех пор, пока помощник машиниста не посоветовал ему одеваться сидя.

Не успел корреспондент кое-как справиться со своим туалетом, как наверху послышался пронзительный свисток Максимиади.

— Зовут всех наверх. Должно быть, догнали стадо, — пояснил помощник.

С решимостью отчаяния Чащин пополз наверх, что есть силы бухая одним сапогом по железным планкам трапа. Один сапог почему-то причинял больше неприятностей и неудобств, чем два. Подпрыгнув несколько раз, Чащин выполз, наконец, на верхнюю палубу и замер в недоумении.

Море, которое было таким гладким и ровным, словно кто-то подменил. По поверхности его метались белогривые валы, похожие на каких-то странных животных с медузообразными телами. Они шевелились, вздувались и лопались на глазах, уступая место другим, более напористым. Суденышко, борясь с этим разъяренным стадом живых существ, то всползало, казалось, под самое небо, то стремительно рушилось вниз, так что все внутренности вдруг подпирали к горлу и невозможно было вздохнуть. И в этой толчее волн прыгали и резвились дельфины.

Чащин взглянул на корму и замер от удивления. Там снова сбрасывали сеть. Но дело было даже не в этом. У самого борта стоял и трудился Гущин! Тот самый Гущин, который, по всем расчетам Федора, должен был сейчас лежать без чувств где-нибудь в затишке и стонать, тот самый Гущин, для которого колебание воды в стакане было почти смертельно, сейчас трудился изо всех сил, а рядом с ним стояла Варя с насупленными бровями, со строго сжатым ртом, еще более прекрасная, чем всегда, и работала с таким напряжением, что руки ее покраснели и припухли. Иногда она улыбалась, и эта улыбка была обращена к Гущину, который после этого крутился уже совсем отчаянно, выкрикивал что-то ободряющее, шутливое, отчего все начинали хохотать, а он, нескладный, толстый, с еще большим проворством двигался и вертелся, — ну, словом как волчок, а сеть летела в море непрерывными волнами и вставала стеной.

С другого борта спускали две шлюпки. Шлюпки уже коснулись воды, но налетевшая волна вдруг разбилась под ними и залила их до половины. Максимиади, распоряжавшийся спуском, заорал что-то, — ветер уносил слова в бесконечное пространство за корму, — но его, видно, поняли, так как шлюпки подтянули обратно, а затем в них прыгнули двое рыбаков и принялись отчерпывать воду. Но вот одна из шлюпок снова коснулась воды и тут же отошла. Чащин никак не мог понять, как в нее успели попрыгать люди с баграми и винтовками; вторая повисла над самой водой, готовая к спуску, едва это окажется возможным. И тут Чащин вдруг бросился к шлюпке и перемахнул в нее через борт.

— Куда вы полезли! — закричал Максимиади, но Чащин как будто и не слышал. Он был занят только тем, увидела ли Варя его в шлюпке, и, желая, чтобы она хоть услышала его, попросил;

— Дайте мне винтовку!

Варя на мгновение подняла голову, и Чащин не мог понять, чьи глаза смотрели на него. Для Вари взгляд был слишком сердит, для Виолы — чересчур испуган. Впрочем, рассуждать было некогда, в шлюпку прыгнули еще несколько рыбаков, и она вдруг отделилась от судна. Теперь Чащин не мог бы вернуться на судно, если бы даже очень захотел этого.

Первая шлюпка была уже там, где прыгал в волнах буек незамкнутой сети. Гребцы кричали, били по днищу шлюпки досками, хлопали веслами по воде, и дельфины, напуганные внезапным шумом, бросились внутрь сети. Сейнер на полном ходу заканчивал разворот, и вот сеть уже сомкнулась.

На шлюпке качка была сильнее, но действовала не так отвратительно. Правда, человек, сидевший на корме, все время плясал перед глазами Чащина, то возносясь в самое небо, то падая куда-то в преисподнюю, но Чащин был так занят своим делом, — ему сунули в руку колотушку, и он старался шуметь громче всех, — что не обращал внимания на эти прыжки. Ему казалось, что сам он сидит довольно устойчиво, а все эти фокусы выделывает старый рыбак на корме. Меж тем на сейнере заработали лебедки, и сеть стала сужаться, нижний край ее стянуло, и она превратилась в мешок. Тут заработала еще одна лебедка, и теперь верхнее кольцо стало сокращаться, постепенно запирая животных словно бы в загон.

Раздались первые выстрелы. Чащин отбросил колотушку и приложил винтовку к плечу. Только теперь он сообразил, как качает лодку. Животные то совсем пропадали из виду за гребнями волн, то вдруг оказывались где-то внизу. И тут Чащин вполне проявил свое охотничье искусство.

Гребцы подводили шлюпки все ближе и ближе, и вот уже первая туша, подцепленная баграми, очутилась в лодке. За ней последовала вторая. С другой шлюпки кричали, чтобы стрелки прекратили огонь, — пули с противным визгом рикошетировали над морем.

На сейнере продолжали выбирать сеть. Чащин мельком видел возбужденные лица Гущина и Вари, что-то кричавших ему, но сам он был занят одним — выискивал недобитых животных. Старик рыбак с кормы погрозил ему веслом, и Чащин понял: охота окончилась.

Все остальное было не так уж приятно. Скользкие туши падали под ноги, днище шлюпки обагрилось кровью, а дельфинов было все еще много. Но вот и последние туши были выбраны, и шлюпка пошла к сейнеру, который ходил малым ходом вокруг кольца сети.

На первой шлюпке поймали концы, брошенные с сейнера. Чащин со страхом подумал, что обратно из шлюпки выбираться будет труднее. Боялся-то он не подъема, конечно: боялся, что Варя заметит его неловкость. И тогда все впечатление, которое произвела на Варю его решительность при спуске в шлюпку, будет начисто испорчено.

Меж тем сейнер вдруг надвинулся на шлюпку самым бортом, кормовой и носовой матросы поймали концы, а потом произошло что-то неожиданное: шлюпку вдруг выдернуло из воды, словно редиску из грядки, подняло вверх, покачало и сразу поставило на шлюпбалки.

Чащин выскочил на палубу и немедля ухватился за какую-то снасть. Здесь качало куда больше, чем на шлюпке. Между тем Гущин и Варя подавали ему какие-то сигналы, что-то кричали, а он никак не мог оторваться от этой снасти. Только Максимиади, сурово сказавший: «Снова хотите в море?» — побудил его оглядеться. Оказалось, что он держится за кранцы, оберегавшие борт судна при подъеме шлюпки. Тогда он с усилием оторвался от них, прошел несколько шагов, ухватился за поручни фальшборта и совсем не героически «поехал в Ригу».

16

К вечеру добытых дельфинов передали на плавучий рыбозавод, вышедший в район охоты.

Тут только Чащин увидел, как оживленно на море. Возле рыбозавода столпились с десяток сейнеров, мотоботов и шхун. И с каждого обязательно запрашивали через рупор или по радио:

— Чем Максимиади хвалится?

Отвечал капитан сейнера, если спрашивающий был в пределах голоса, или Варя, если запрашивали по радио, а то и сам бригадир, ловко сигналивший флагами:

— Два десятка дельфинов за первый заброс…

После этого спрашивающий давал приветственный гудок и конфузливо заходил в очередь. Никто не мог похвалиться хорошей добычей в этот штормовой день.

Шторм не утихал. Чащин не чаял, как добраться до твердой земли. Но по всему было видно, что испытания его только начинаются. После того как он «стравил», выбравшись из шлюпки на борт сейнера, он не ходил, а ползал, к тому же строгий бригадир не давал своим людям передышки. Радиоразведка доложила, что в квадрате Б-42 обнаружено большое скопление дельфинов, и Максимиади торопился сдать улов, чтобы ринуться туда.

Чащин не мог представить, как это сейнер подойдет к плавучему рыбозаводу, чтобы передать улов, — на рыбозавод страшно было смотреть, так раскачивало это неуклюжее, громоздкое судно. Однако все оказалось просто. Сейнер остановился невдалеке от рыбозавода, оттуда махнула крановая стрела и опустила на палубу сейнера веревочную сеть, и бригадир опять засвистел, созывая всех наверх. Чащин, еле передвигая ноги, одну обутую, другую босую, поплелся на зов. Больше всего его огорчало, что Гущин, который боялся воды даже в стакане, был бодр, весел, шумлив, что Варя, с насмешливой жалостью поглядывая на Чащина, носилась по палубе словно птица.

Убитых дельфинов навалили в сеть, и стрела крана перенесла добычу на палубу рыбозавода. Какой-то рыжий человек в дождевике помахал с палубы рыбозавода книжкой в клеенчатой обложке, показывая, что улов принят, и сейнер тотчас дал полный вперед.

Впрочем, для Чащина было уже все равно, вперед или назад идет судно. Он потерял ориентацию еще в тот момент, как судно оторвалось от берега, и теперь ему казалось, что никогда больше оно не пристанет ни к какому причалу. Так вот и будет носиться, раскачиваясь на зеленых волнах.

И Федор окончательно перестал завидовать морякам…

Темнело быстро. Словно небо опустилось на море и придавило его своей темной глыбой. Зажглись огни. Время от времени прожектор обшаривал море. Федор стоял у борта, вцепившись в поручни.

Вдруг дверь радиорубки распахнулась, показалась тоненькая фигурка Вари.

— Кто тут? — спросила она, вглядываясь в темноту.

— Я… — каким-то чужим, как бы украденным у пьяницы голосом сказал Чащин.

— Ой, кто это? — испугалась Варя.

— Ну я, Федор, — глотая застрявший в горле комок, ответил он.

— Что с вами, Федя?

— Привыкаю к морю, — невесело пошутил он.

— Зайдите ко мне, выпейте аэрон. Говорят, помогает, — сочувственным голосом сказала Варя, и ему уже от одного этого сочувствия стало легче.

Он шагнул в каюту и зажмурился от света. Варя села к приемнику, он пристроился в ногах койки. Каюта была маленькая, как и все помещения на этом приспособленном только для работы суденышке. Сейчас он почему-то мог осматривать каюту, запоминать, что и как расположено, а когда впервые увидел Варю, то ничего не запомнил, кроме ее насмешливых глаз.

Варя достала из висячего шкафчика какие-то таблетки и подала воды. Убирая таблетки обратно, Варя вдруг вскрикнула:

— Я же вам аспирин дала!

— Все равно, мне уже лучше! — ответил Федя.

Впрочем, он и в самом деле чувствовал себя так легко, будто все его тело стало пустым и невесомым. Варя пошарила по полочкам, покачала головой.

— Представьте, аэрона-то больше нет. Какая жалость!..

— А мне и не надо! — гордо сказал он и даже отважился прислониться к стенке каюты.

— Вот и хорошо! — сказала Варя, испытующе взглянув на него. — В самом деле хорошо! — подтвердила она вполне благодушно. — И лицо порозовело, и глаза стали живее. Теперь я понимаю: аэрон Гущин проглотил. То-то он никакой качки не испытывал!

— Морская болезнь — штука психологическая, — важно сказал Чащин.

Он все еще прислушивался к тому, что происходит с ним самим, и удивлялся, как легко ему жить, разговаривать, сидеть, шутить.

— Написали вы что-нибудь о дельфинерах?

— Пока только наброски. И о тресте и об институте. Вот когда вернусь домой, тогда отпишусь за все…

И вдруг вспомнил, что «дома», то есть в том городе, где он прожил без году неделя, его ожидают только неприятности и, вероятно, никто не ждет его очерков и корреспонденций. Лицо его потемнело, зубы непроизвольно стиснулись, но Варя как будто ничего не замечала.

— А вы, должно быть, психолог?

— Да, — глухо сказал он и подумал, что лучшего времени для разговора он все равно не выберет. Как только они окажутся на суше, Варя снова превратится в Виолу и исчезнет как дым. То есть она будет жить, но в другом мире, для него недоступном. И он, внезапно становясь суровым, сказал: — И все-таки я до сих пор не верю, что вы дочь Трофима Семеновича…

— Что же, по-вашему, яблочко от яблони недалеко падает? — спросила она, и глаза ее метнули молнии. — Не глубокая психология!..

— А товарищ Коночкин?

— А уж это не ваше дело, товарищ Чащин! — еще злее сказала она.

Он вдруг почувствовал, как между ними вырастает высоченная стена — вот Варю уже не видно! — и торопливо забормотал:

— Я не о том… Я хотел понять… Ведь вот вы же поверили моей статье…

— Плохой вы психолог, Федор Петрович! — безжалостно сказала она. — Может быть, для меня это было открытие? Неприятное, но открытие. Может быть, с того дня я не могу спать, как тот бородатый старик, которого спросили, куда он укладывает бороду перед сном: на одеяло или под одеяло? Может быть, именно ради того, чтобы обдумать все это, я пошла на сейнер? Или вы думаете, что мой папаша не сумел бы устроить мне практику в более приятном месте? Например, на «России»? Мог бы и даже очень желал! Только я на этот раз не пожелала… Кстати, я узнала, где отдыхает ваш редактор, на которого вы возлагаете такие большие надежды…

— Где? — воскликнул Федор, даже не сознавая, как неловко звучит этот вопрос после признаний Вари. Ответив на такой вопрос, она предавала отца…

Она покачала головой и задумчиво, словно бы у самой себя, спросила:

— Неужели все журналисты такие слепые и безжалостные? — И, упрямо тряхнув головой, другим тоном сказала: — Разрешите доложить, товарищ следопыт? Ваш редактор отдыхает в доме отдыха «Чинары», корпус «А», а дом этот принадлежит Мельтресту, которым руководит мой отец, и находится на побережье как раз в квадрате Б-42, куда мы направляемся. Ну как, вы довольны? Или, может быть, выяснить для вас номер комнаты? — И вдруг вскрикнула: — А теперь уходите отсюда! Слышите? Ненавижу! Ненавижу!..

Под руку ей попала какая-то бумажка, и она рвала ее мелкими гневными движениями в клочки. Каюта была так мала, что руки ее мелькали возле самого лица Чащина и казалось, что она вот-вот ударит Федора. Тот встал, попятился, толкнул спиной дверь и вывалился наружу, так и не поняв, что же, собственно, произошло.

Пробравшись в кубрик, он долго не мог заснуть, а едва заснул, его разбудил колокол громкого боя. Опять начинался аврал.

На этот раз он не стал обувать свой единственный сапог и выскочил босиком. Судно еще швыряло, но ветер уже стих, шла мертвая зыбь, постепенно утихавшая. Чуть светало. Впереди, по носу сейнера виднелся косяк дельфинов, беззаботно кормившихся салакой, которую они сопровождали к самому берегу, куда рыба ушла от шторма. Впрочем, берег был еще не виден, только зубчатый горизонт показывал, что впереди земля. Сейнер спускал шлюпки перед заходом на лов.

Теперь Чащина уже ждали в шлюпке, его место было определено. Едва он спрыгнул в качающуюся посудину, как ему протянули винтовку. Все выказывали ему уважение. Прошлая неприятность была забыта.

Максимиади отдал команду, и сейнер пошел по широкому кругу, обнося сеть. Федор увидел на корме тоненькую фигуру Вари и пожалел, что не подошел к ней, не сказал, что не надо ему никакого адреса, что он будет ждать приезда редактора и только тогда станет разговаривать с ним о своей статье. А может, и не станет. Может быть, он просто поедет в Мылотрест, ведь там такие же недостатки, опишет их, а потом добьется, чтобы горком или обком партии вынес решение, которое показало бы Трофиму Семеновичу, что прошла пора очковтирательства, что надо работать иначе…

Но тут сейнер повернулся бортом, тоненькая фигурка пропала, дельфины забеспокоились, и рыбаки принялись шуметь, чтобы не выпустить их из обмета. А когда круг замкнулся, Чащин уже ни о чем постороннем не думал, он стрелял, стараясь поразить животное с одного выстрела. Потом дельфинеры в прежнем порядке принялись вылавливать добычу. Она и на этот раз была не плохой…

Уже рассвело, когда они выгрузили убитых животных на палубу сейнера и подняли шлюпки. Море утихло, особенно здесь, где они были сейчас, в заливе, образованном длинной песчаной косой и гористым берегом. Прямо перед сейнером находились пять-шесть зданий здравницы, затененной крупными деревьями. Чащин без всякой задней мысли спросил у Максимиади, как называется это местечко.

— А это дом отдыха «Чинары», — безразлично ответил Максимиади.

Чащин вздрогнул. Максимиади разгладил рыжие усы, внимательно посмотрел на журналиста.

— Имеете интерес?

— Что? Что? — не понял Чащин.

— Имеете интерес, спрашиваю? Дамочка или девушка отдыхает? Могу отпустить. Мы теперь идем на береговую базу. Будем заправляться горючим. Так что до вечера можете считать себя свободным… Только вот одежда у вас…

— Черт с ней, с одеждой! — воскликнул Чащин и позвал приятеля: — Миша, иди сюда!

Михаил нехотя отошел от Вари, которая пересчитывала дельфинов.

— Собирайся, поедем на берег представляться редактору! — сказал Чащин.

Михаил как-то странно посмотрел на Чащина, но ничего не сказал.

Чащин сбежал вниз. Ему не надо было долго собираться: взял блокнот, сунул за пазуху статью — и был готов. Михаил, что-то ворча, копался в своем черном мешке.

— Скоро ты? — нетерпеливо крикнул Чащин.

— А я жду, может, ты еще одумаешься? — хладнокровно сказал Гущин. — Ты на Варю посмотри, на ней же лица нет!

Чащин сел на койку. В нем закипел гнев. Но не на себя, а на приятеля, который вдруг нарушил то чудесное душевное равновесие, какое установилось в нем, едва он решил ехать в «Чинары».

— Ну и утешай ее, а я поеду!

Гущин вздохнул, буркнул:

— Подожди, переоденусь и аппарат заряжу…

Когда они вышли на палубу, Вари нигде не было. Максимиади неодобрительно посмотрел на босые ноги журналиста.

— Возьмите мои сапоги, что ли, — предложил он.

Чащин обрадовался было, но, взглянув на железную палубу, вспомнил, что бригадиру придется весь день мотаться по ней, обжигая ноги, потом еще ходить по городу, и отрицательно покачал головой:

— Нет. Мы потом заедем в Камыш-Бурун, я переоденусь. Если все будет хорошо, нам не придется возвращаться на судно…

— Дай бог, дай бог! — проворчал бригадир. — Ну, а если вас встретят плохо, так имейте в виду, здесь для вас есть место. Нам такие стрелки нужны.

Сейнер подошел к самому берегу. Спустили шлюпку. Чащин, босой, прошелся по палубе, заглянул как бы ненароком в окно радиорубки, но оно было задернуто занавеской. Остановился у двери, но постучать не осмелился. Потоптался немного и пошел к шлюпке.

Шлюпка отвалила от судна. Рыбаки стояли у борта, навалившись грудью, и бросали шутливые советы. Вари среди них не было…

17

Берег был пуст, только на пляже сиротливо стояли «грибки» и лежаки под ними, да на асфальтированной дорожке, что вела сюда от санатория, отпечатались чьи-то следы по утренней росе.

Однако, пройдя несколько шагов, наши путешественники обнаружили живого человека. Судя по совсем не пляжному армяку и ружью в руках, это был сторож. Но кого и что охранял он? Может быть, море?

Страж дремал, привалясь спиной к защищавшей пляж от берегового откоса подпорной стенке, на которой висела фарфоровая табличка с надписью:

^{«НЕ ПОГРУЖАЙ В ВОДУ ОБЛАСТЬ СЕРДЦА!»}

Чащин рассмеялся, а Гущин, у которого сразу проснулся инстинкт фотографа-охотника, зашикал на него, прилаживаясь так, чтобы сфотографировать одновременно и табличку, и стража, и пляж, и прибой. Щелкнув затвором, он вовремя убрал аппарат за спину, так как страж внезапно проснулся и вскинул ружье.

— Кто такие? — прохрипел он, вопросительно оглядывая путешественников и не снимая пальца с курка берданы.

— Корреспонденты! — поторопился ответить Гущин, опасаясь за свою пленку. У него уже были случаи, когда ретивые стражи общественного порядка ухитрялись засветить кассету раньше, чем он успевал предъявить свой корреспондентский билет.

— Отдыхающих беспокоить не дозволяется! — грозно проговорил сторож. — Вон, видите!

Оба корреспондента взглянули по направлению вытянутого пальца и увидели еще более выразительную надпись на воротах в огромном заборе из ракушечника, которым был обнесен весь дом отдыха:

^{«ДОМ ОТДЫХА „ЧИНАРЫ“, ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!»}

Чащин прикинул, что на забор ушло ракушечника побольше, чем на все строения «Чинар», но ничего не сказал. Гущин только покачал головой. Но сторож так недвусмысленно ожидал их отступления, что пришлось поневоле уходить.

— Организованный страж! — проворчал Чащин, когда они отошли от пляжа и завернули за угол крепостной стены «Чинар».

— Говорил я, что лучше подождать редактора в городе, — довольно плаксиво сказал Гущин, ища глазами какую-нибудь проезжую дорогу.

— Ничего такого ты не говорил! — сурово отрезал Федор и постоял на левой ноге, выдергивая из правой пятки колючку.

— Все равно к нему не добраться, — уныло продолжал Гущин.

— Я этого еще не сказал! — зло ответил Федор и принялся выдергивать такую же колючку из левой ноги.

— А что станешь делать?

— Полезу через забор, — мужественно сказал Федор. — Я думаю, они не догадались расставить часовых на всех пороховых башнях этой крепости.

— Зато стекла на стене сколько угодно, — печально сказал Гущин и оглядел свой костюм. Будучи предусмотрительным, он успел прихватить на сейнер штатский костюм, поэтому острия бутылочных осколков показались ему особенно угрожающими.

— Тебе лезть не придется, — успокоил его Федор. — Не ровен час, меня там заберут, кто тогда мне передачи будет носить? Снимай туфли!

— Это еще зачем? — Гущин взглянул на приятеля расширенными глазами, но тот ждал, и пришлось подчиниться.

Присев на бугорок, Гущин снял туфли, подождал, пока Федор обулся, и жалобно протянул:

— А куда же я теперь?..

— Подожди меня во-он в той рощице. Я думаю, там сторожей нет.

— Да, я змей боюсь.

— А ты выбирай открытую лужайку, чтобы камней было поменьше. — Не могу же я босым перед редактором появиться?

— Так возьми уж и костюм, — не очень великодушно сказал Гущин, так как знал, что пиджак на Чащине будет висеть, как на вешалке, а штаны окажутся до колен.

— Ничего, — ответил Федор, стараясь не замечать неискренних ноток в голосе приятеля, — я скажу, что нахожусь на исполнении задания у рыбаков. Удостоверение-то со мной…

Гущин промолчал и даже помог приятелю взобраться на стену, мужественно подставив под каблуки бывших собственных туфель свое плечо. Наконец Чащин, сопя и фыркая, кое-как вскарабкался на забор, облизал порезанную руку и грузно спрыгнул на землю по ту сторону. Гущин даже посочувствовал ему, услышав тяжелое падение, но, вспомнив, с какой тщательностью оберегал носки туфель от царапин, снова ожесточился сердцем. Да и сидеть в рощице, пусть там и найдется лужайка без змей, было не так уж приятно. Пожалуй, лучше было идти к редактору вдвоем, если бы не этот каменный секретарь в пять верст окружностью и в сажень высотой.

Меж тем Чащин плелся по территории дома отдыха, проклиная Гущина, который как-то ухитрился носить туфли на два номера меньше нормального, и приглядывался к обозначениям на корпусах. Тут были корпуса 6, 8, 12 и даже 22, хотя при самом тщательном рассмотрении и подсчете всех помещений вплоть до собачьих конур Чащин насчитал не больше шести зданий. Очевидно, Трофим Семенович надеялся на дальнейшее расширение здравницы.

Он осмотрел уже все здания, но корпуса «А» не было. Оставалось постучать наугад в какую-нибудь дверь с риском быть выдворенным немедленно. Но тут на дорожке появился какой-то старик в рабочей одежде, почти столь же заношенной, как и средневековые латы Чащина. Чащин сначала спрятался за куст, но выхода не было, и он решил окликнуть старика, как только тот поравняется с ним.

Старик брел медленно, помахивая пустым ведерком, и что-то сердито бормотал про себя. По-видимому, это был садовник, и Чащин надеялся, что, занятый растениями, старик не очень вникает в жизнь людей и в приказы высокого начальства.

— Товарищ… — осторожно сказал он.

Старик остановился как вкопанный и мгновенно нырнул за другой куст. Несколько мгновений они то высовывались из-за кустов, то прятались снова, будто играли в детскую игру «Казаки-разбойники», потом старик вдруг воскликнул:

— Вы? Товарищ Чащин! Здесь?

В этих трех фразах было столько выразительности, как если бы человек, вверженный в пещеру львиную, вдруг увидел там сотоварища по несчастью, о котором думал, что тот-то обязательно спасся. После этих поспешных изъявлений удивления и страха старик сделал короткую перебежку под кустами и оказался рядом с Чащиным. Теперь уже настала очередь Федора воскликнуть в той же скорострельной манере и с тем же выражением удивления и огорчения:

— Вы?.. Товарищ Стороженко?

— Так это вы меня в товарища Стороженко перекрестили? — с явным неудовольствием воскликнул старичок, в котором Чащин узнал того самого Вергилия, который когда-то указал ему путь в бюрократических кругах Мельтреста. — Меня зовут Павел Сергеевич Муромцев…

— Простите, товарищ Муромцев, — сконфуженно сказал Федор, — мы ведь не успели с вами познакомиться тогда…

— Зато Трофим Семенович познакомился, — язвительно подчеркнул Павел Сергеевич. — И со мной, и с Непейводой, и с Ермоленко… Не по служебному, понятно, а по-своему. Меня уволили, Непейводу перевели в район, а Ермоленко послали на полугодовую инвентаризацию. Он теперь разве к Новому году вернется.

— Что же вы здесь делаете? — осведомился Чащин.

— Ищу редактора газеты. Хочу на вас пожаловаться! — серьезно, даже слишком серьезно, как показалось Чащину, сказал Муромцев.

— За что же? — сбитый с толку, смятенно спросил он.

— За то, что дело до конца не довели, — сухо ответил старик.

— А я по этому делу сюда и приехал! — с обидой сказал Чащин.

— Да ну? — с живым участием воскликнул старик и, сам испугавшись своего голоса, выглянул из-за куста. — А мне сказали, что вы к рыбакам поехали, ушицу кушать…

— Был и у рыбаков, — неохотно ответил Федор, — но об этом после. Скажите лучше, где тут корпус «А»? Время позднее, вот-вот нас обнаружат, надо разыскать редактора.

— Э, я второй день тут дежурю, а попасть к нему не могу, — печально заметил старик. — Трофим Семенович так дело поставил, что к товарищу Голубцову никого не допускают. Вон его домик, видите?

Чащин увидел небольшой домик в зелени, возле которого прогуливался еще один сторож.

На территории дома отдыха начиналось движение: шли повара, бежали судомойки, ранние пташки из отдыхающих торопились к морю, набросив полотенца на плечи.

— Ну, если в дверь нельзя, надо лезть в окно! — сердито сказал Чащин. — Подождите меня здесь.

Муромцев не успел остановить молодого энтузиаста. Чащин нырнул в кусты и исчез.

Старик расположился поуютнее и приготовился ждать. Он предался фантастическим мечтаниям.

Вот он присутствует при изгнании Трофима Семеновича из Мельтреста и снова садится на свое место третьего помощника четвертого счетовода, вот он создает проект по сокращению отчетности, и бумажек становится все меньше и меньше, вот он добирается и до этого дома отдыха и передает его министерству здравоохранения. В мечтах своих он успел создать уже два-три десятка таких решительных проектов, как вдруг двери домика, который он стерег, широко распахнулись, и в них показался Чащин…

Провожали его без почета. Санитарка хлопнула дверью, сторож бросился к неожиданному гостю, и Чашин снова отступил.

Муромцева он обнаружил уже за стеной крепости. Старик сидел на камне у белой пыльной дороги и с тревогой смотрел на ворота. Увидев Чащина, провожаемого привратником, Муромцев обрадовался и засеменил навстречу.

— Я уж думал, что они вас в милицию направят! Легко ли сказать, залез через окно!

— Зато я нашел Голубцова. Вон он… — и Чащин показал рукой на голубое море, где одинокой точкой чернела далекая лодка.

— Что же он там делает? — изумился Муромцев.

— Ловит ставриду на самодур.

— Та-ак… — протянул Муромцев. — Ну что ж, будем ждать.

— Вот уж нет! Мы сейчас же должны добраться до него. А то помощники Трофима Семеновича доберутся первыми и снова его спрячут. Вот сейчас подойдет мой товарищ, и мы направимся. — И он, привстав с камня, крикнул в рощицу: — Гущи-ин!..

— Да как же мы доберемся? — с сомнением спросил Муромцев.

— Посмотрим! — невозмутимо ответил Чащин.

Из рощи, опасливо глядя под ноги, ковылял Гущин. Чащин разулся и сидел теперь босой, явно наслаждаясь. Гущин, знакомясь с Муромцевым, смотрел — и довольно жалостливо — на свои туфли: они были ободраны так, словно побывали на ногах у лесоруба.

— Не вздыхай, — возмутился Чащин. — Поиски справедливости всегда требуют жертв. Собирайся, сейчас поедем к Голубцову.

— Как, еще ехать! — жалобно воскликнул Гущин. — Ты же знаешь, меня укачивает!

— Не беспокойся, это недалеко! — утешил его Чащин и пошел к морю.

Гущин и Муромцев молча пошли за ним.

Как и следовало ожидать, ни одной лодки на берегу не было. Черная точка отодвинулась к горизонту, как только наши путешественники спустились к морю. Гущин, поняв, чего ждут от него, сел на песок и отчаянно замотал головой:

— Нет, нет, нет!

— Ну и оставайся! — решительно сказал Чащин и принялся раздеваться.

Муромцев опасливо спросил:

— А мне тоже надо плыть?

— Если я утону… — мрачно сказал Чащин.

— Ну тебя к черту! — сердито сказал Гущин и принялся снимать костюм. — Давай твою рукопись, я лучше плаваю.

— Но объясняешься хуже! — возразил Чащин. Он уложил рукопись в рубашку, повязал ею голову и шагнул в воду.

Постоял на одной ноге, поежился от холода, переступил и шагнул дальше. И в тот же миг оторвался от земли. Берег был крутой.

Гущин вытащил из пиджака снимки, завернул их в майку и, по примеру Чащина, обмотал ею голову. Чащин уже плыл по золотой солнечной дорожке, когда услышал за собой сопенье и фырканье, будто его догонял тюлень. Морская вода выталкивала толстое тело Гущина.

Муромцев сидел на берегу, скучным взглядом окидывая горизонт, на котором едва виднелись две белые точки — головы пловцов. Он чувствовал страшную ответственность за брошенное ими имущество и страх за них самих. А они удалялись от берега все дальше и дальше, туда, где чернела еще одна точка — лодка.

18

Иван Егорович Голубцов — мужчина крупный и довольно плотный — до сих пор не изменил влечениям юности. Правда, он давно уже отказался от футбола и волейбола, а другие виды спорта, особенно такие, в которых мог бы принять участие мужчина под пятьдесят, у нас не в почете, но на долю Ивана Егоровича остались все радости охоты и рыболовства. В свободное время он любил пройтись с ружьецом или посидеть в лодке, — была бы вода, а рыбы могло и не быть.

Ловля ставриды на самодур — увлекательнейшее занятие. Партнеры — в ловле должно участвовать не меньше двух человек — берут лодку и уходят километра на два, на три в море вместе с восходом солнца. Там один из них медленно передвигает лодку, а другой опускает в море нехитрую снасть — два десятка крючков, оснащенных разноцветными перышками и прикрепленных к крепкой леске. Он подергивает и опускает эту снасть, а ставридка, привлеченная движением разноцветных перьев, хватает крючки. Жаль только, что клев ставриды продолжается не больше двух часов утром и примерно столько же вечером, а то на один самодур можно было бы выловить и тонну рыбы.

В двух километрах от берега воздух уже совсем чист, земная пыль не долетает сюда. Ученые вычислили, что на этом расстоянии засоренность воздуха не превышает двух процентов, тогда как на любом пляже она достигает двадцати двух. Таким образом, Иван Егорович наслаждался и как спортсмен и как эстет, да еще сохранял свое здоровье. Вот почему он, однажды испытав это удовольствие, стал ярым поклонником ловли на самодур и старался всегда приурочить свой отпуск к ходу ставриды — апрелю или маю.

Это увлечение заставило его отказаться от всяких курортов и искать такие места для отдыха, где никто не мешал бы ему наслаждаться рыбной ловлей. Поэтому он был искренне признателен, когда Коночкин сосватал ему путевку в «Чинары».

В «Чинарах» ему отвели отдельный домик, где он и поселился вместе с таким же любителем рыбной ловли и своим постоянным компаньоном профессором Золотницким.

Но сегодня Иван Егорович с утра был не в духе. Вчера вечером пришли запоздавшие газеты, чуть не за неделю, и редактор вдруг забыл, что он в отпуске. Просматривая один за другим вышедшие без него номера, Иван Егорович поймал себя на том, что ему хочется вернуться обратно в свой кабинет, почувствовать запах типографской краски от сырого еще оттиска, а главное — ему хочется немедленно переверстать все эти номера, выкинуть из них длинные, как телеграфные столбы, передовицы, в которых нет ни одного резкого слова; заменить чем-нибудь другим обстоятельные статьи о том, будет ли конец мира; поставить на второй полосе хлесткий фельетон — уж, наверно, в городе есть о чем написать. С некоторым смущением он посмотрел на подпись своего заместителя и подумал, что, пожалуй, рановато было предоставлять полную самостоятельность Коночкину. В газету Коночкин пришел совсем недавно, многого не знает, а кое-что и не понимает, не потому ли газета стала пресной, как лепешка на соде? Иван Егорович принялся усиленно вспоминать, какой материал остался в «загоне» и был им запланирован на следующие номера, когда он собрался уезжать. Были там статьи о посевной — он помнил, что из Зареченского района пришла довольно острая корреспонденция о недостатках на севе кукурузы, однако в газете ее не оказалось.

— Рановато, рановато я уехал! — сердито пробормотал редактор, сочиняя в уме язвительное письмо Коночкину и Бой-Ударову. И вообще, кажется, напрасно он послушал Коночкина и забрался так далеко от города. Можно было великолепно провести отпуск и дома, лодку взять легко на любой водной станции. А отсюда советовать Коночкину не станешь. «Чинары» устроены так образцово, что даже телефон выключен, чтобы ничто не мешало отдыху.

Постепенно мысли Ивана Егоровича вернулись к «Чинарам». Дом отдыха ему поначалу очень понравился, но чем дальше, тем больше непонятного замечал своим острым взглядом редактор. Во всем доме не было ни одного отдыхающего из мукомольной промышленности, хотя дом принадлежал Мельтресту.

Из случайных разговоров с отдыхающими Иван Егорович успел выяснить, что большинство имели бесплатные путевки, и вспомнил, что Коночкин предлагал ему тоже бесплатную путевку. Все это выглядело странно…

Иван Егорович пытался успокоить себя тем, что находится на отдыхе, но тревожные мысли не уходили. Очень хотелось выяснить хотя бы для себя, как и для чего был создан этот дом? Служители рассказывали, что товарищ Сердюк довольно часто приезжает сюда с некоторыми ответственными работниками на субботу и воскресенье, но за полторы недели, что провел здесь Иван Егорович, директор Мельтреста не появлялся. И редактор решил подождать встречи, чтобы взять сразу быка за рога.

Ловля ставриды как-то перестала развлекать Ивана Егоровича. Правда, Золотницкий, заметив, что партнер его находится в угнетенном состоянии духа, предложил лучшее место — с леской, сам взялся за весла, но сегодня даже поклевка казалась вялой. Кончилось тем, что Иван Егорович поменялся местами с Золотницким и медленно направлял лодку к берегу, как будто там его ждало какое-то незавершенное дело.

Золотницкий, вытащив самодур в очередной раз и освободив его от бьющихся рыб, окинул взглядом горизонт и вдруг сказал:

— Я бы запретил отдыхающим заплывать так далеко! Смотрите, они уже на целый километр ушли от берегового буйка.

— Не утонут, — безразлично сказал Иван Егорович, медленно перебирая веслами.

— Э, да они и точно обессилели! — воскликнул Золотницкий, не спуская глаз с какой-то точки на горизонте. — Иван Егорович, гребите! Скорее! Вот вы все ищете бурной деятельности, так давайте спасать утопающих. Нечего думать о газете! Она никуда не уйдет.

Иван Егорович сердито посмотрел через плечо. Метрах в трехстах от лодки в мелкой зыби и на самом деле мелькали две белые точки — головы, повязанные косынками. Внезапно оттуда послышался жалобный крик:

— Помогите!..

— Всегда вот так с этими любопытными женщинами! — проворчал Иван Егорович, налегая на весла. — Захотели, наверно, посмотреть, как мы рыбалим, а силенок маловато.

— Скорее, скорее! — Золотницкий швырял как попало снасть. — Похоже, что они совсем выбились из сил! — И закричал пловцам: — Держитесь, товарищи!.. Идем!

Теперь лодка двигалась быстрее. Золотницкий, вцепившись в кормовое весло, старался вывести ее прямо на пловцов. Иван Егорович, глянув через плечо еще раз, увидел, что пловцы и впрямь обессилели. Непонятно, почему они не перевернутся на спину, чтобы отдохнуть? Боятся за свои косынки, что ли?

— Суши весла! — скомандовал Золотницкий и, перегнувшись через борт, ухватил одного из пловцов за руку. Иван Егорович протянул руку второму. Это оказались двое мужчин с повязанными по-бабьи головами. Они обессилели так, что не могли даже перевалиться через борт. Пришлось втаскивать их.

Иван Егорович, понаторевший за эти годы в морских происшествиях, вытащил из-под скамейки термос и подал длинному худому парню. Тот отпил глоток и сунул термос второму, толстому, коротконогому, который едва дышал, не в силах даже поднять голову. Впрочем, почувствовав в руке термос, он мгновенно прильнул к нему.

— Но, но, не торопитесь! — сказал Иван Егорович. — Чай-то с коньяком!

Толстяк будто не слышал. Тогда Золотницкому пришлось отобрать термос.

— Какая причина толкнула вас на коллективное самоубийство? — спросил Иван Егорович, выбирая раздавленных рыб, на которых всей тушей шлепнулся толстяк, и выбрасывая их за борт. Спасенные, почувствовав под собой шевелящуюся массу, поднялись с днища и сели на скамейки.

— Вот! — коротко ответил длинный и, размотав с головы чалму, оказавшуюся рубашкой, вытащил из нее какой-то подмокший сверток бумаг.

— Что это такое? — недоверчиво посмотрел на него Иван Егорович.

— Статья! — шумно выдохнул длинноногий. — Вы ведь редактор газеты товарищ Голубцов?

— Статья? — Иван Егорович вытаращил глаза. До сих пор он не получал статей таким оригинальным способом. — Вы что, с ума сошли? Статьи сдают в редакцию, а не транспортируют по морю на голове.

— Постой, постой, Иван Егорович! Может, у молодых людей была особая причина, чтобы плыть, рискуя стать утопленниками? Они же и в самом деле чуть не утонули!

— Я в отпуске, — пожал плечами Иван Егорович. — В редакции есть Коночкин. Обратитесь к нему.

— А мы обращаемся к вам с жалобой на Коночкина! — закричал длинный. — Я — новый сотрудник редакции! — готовый заплакать, продолжал он. Толстяк ткнул было его в бок ослабевшим кулаком, но тот только огрызнулся: — Не мешай, Гущин!

Тут лишь Иван Егорович признал в толстяке своего фоторепортера. Да и как его было признать? Всегда румяный, прилично одетый, он был гол и бледен, да и разговаривать, как видно, не мог. Все же Иван Егорович строго спросил:

— В чем дело, Гущин?

— Это… это наш новый сотрудник, — все еще не справляясь с одышкой, пробормотал Гущин. — Чащин. Федор Чащин. У него конфликт с вашим заместителем… Мы вас искали…

— Хорошо, нашли, а дальше что?

— А это в статье. А у меня фотографии.

Дрожащими руками он принялся развязывать свою чалму и вытащил несколько снимков. Они были мокрые. Видно, Гущину пришлось труднее в пути по морю. Лодка тихо покачивалась, относимая легким течением к берегу. Иван Егорович вдруг вспомнил свои сетования на скуку. Это и было то неожиданное, чего он с таким нетерпением ждал. Он протянул руку:

— Давайте!

Чащин стряхнул капли воды с рукописи и передал редактору. Золотницкий, оглядывая новых пассажиров со странным выражением в глазах — тут были и ирония и уважение, — пересел на весла. Иван Егорович углубился в чтение.

Добравшись до того места, где впервые упоминалась фамилия Трофима Семеновича, Голубцов крякнул и сказал Золотницкому:

— Пусть эти пловцы сами поработают. Если уж они вплавь до нас добрались, то до берега на лодке доплетутся! — и протянул прочитанные страницы: — А вы ознакомьтесь тоже…

Чащин с готовностью сел на весла. Чем больше будет у него читателей, тем лучше! Гущин отрицательно замотал головой — он все еще не мог отдышаться.

Голубцов и Золотницкий дочитали рукопись в полном молчании. Лодка приблизилась к берегу, где ее ожидал знакомый журналистам страж порядка. Увидав в лодке утренних посетителей, он разинул рот и бросился было бежать, но Золотницкий окликнул его:

— А лодку кто примет?

Страж остановился.

Когда рыбаки и пловцы вылезли из лодки, редактор сказал:

— Это мои гости!

— Мы не одни, — робко сказал Чащин, вспомнив о Муромцеве. — С нами еще один товарищ из Мельтреста: тот, что дал материал…

— Тащите и его, — ответил Голубцов.

Гущин пошел по берегу вдоль пляжа туда, где в тени крепостной стены сидел Муромцев. Вскоре они появились. Гущин был уже одет, Муромцев тащил средневековое одеяние Чащина.

— Что это за прозодежда? — заинтересовался Голубцов, увидав стоячие штаны и куртку.

— Коночкин послал нас к дельфинерам, а у них людей не хватило, — стыдливо объяснил Чащин.

— Он решил уволить Чащина до вашего возвращения, вот и дал ему самое трудное задание, — угрюмо сказал Гущин.

— А вы и струсили? — язвительно спросил редактор.

— Нет, статья о рыбаках тоже готова, — неохотно сказал Чащин.

Он боялся, что упоминание еще об одной статье охладит интерес редактора к той его работе, которую сам Чащин считал главной. Да и писалась новая статья урывками, во время качки, в блокноте, пристроенном кое-как, то на колене, то на матросском сундучке. А самое главное в том, что самый большой кусок этой статьи был посвящен Виоле — нет, Варе! — и теперь, глядя на редактора, Чащин понимал, что эти такие дорогие для него лично страницы, пожалуй, газете не так уж нужны.

Но редактор снова посмотрел на Чащина, и в его взгляде было одобрение.

Они прошли мимо стража, замершего в предчувствии беды, миновали знаменитую лечебную надпись и поднялись на территорию дома отдыха. Подойдя к своему домику, Голубцов пропустил гостей вперед.

Профессор Золотницкий иронически поглядывал на своего друга, покусывая ус и поглаживая огромную лысину. Голубцов предложил гостям присесть и скрылся во внутренних комнатах. Золотницкий сказал громким шепотом, чтобы Голубцов слышал:

— Нажимайте на него, нажимайте! А то он частенько говорит, что мы в наших институтах и учреждениях отгораживаемся от жизни. Докажите-ка, что его самого-то спрятали за семью заборами, а он и не заметил!

В это время появился редактор. Взглянув на профессора каким-то странным взглядом, он спросил Чащина:

— Вы сказали, что статья о рыбаках у вас готова. Нет ли там упоминания о рыбном институте?

— Есть, — стыдливо сказал Чащин.

— Вот и дайте ее посмотреть этому товарищу, благо он имеет прямое отношение к рыбному промыслу. Кстати, познакомьтесь с вашим спасителем — профессор Золотницкий.

Чащин, протянувший было статью, вдруг испугался, но профессор уже взял ее.

— Может, и не стоило их спасать? — усмехнулся редактор.

Золотницкий читал статью. Лысина его багровела и багровела, так что в полумраке комнаты стало казаться, что она светится, как луна. А редактор — теперь он был в костюме, на рукавах которого были повязаны люстриновые нарукавники, а из карманов торчали, как газыри у горца, собравшегося на войну, автоматические ручки и карандаши, — сел к столу. И по первому же движению, каким он разложил статью Чащина, стало понятно, что он очень соскучился по работе. Чащин повеселел, хотя и побаивался Золотницкого, а Михаил просто расцвел и все подталкивал приятеля локтем, пока редактор не сказал:

— Гущин, перестаньте сигналить!

Золотницкий положил материал на стол и задумчиво протянул:

— Д-да-а… Их и в самом деле не стоило вытаскивать из воды! Они еще причинят неприятности многим людям…

— А может, наоборот? — покусывая карандаш, возразил редактор.

Золотницкий молчал. Редактор принялся вычитывать материал, размечая, куда и какой снимок поставить, на сколько квадратов печатать. Иногда он вычеркивал строку-две, иногда что-то вписывал. А Чащин через его плечо следил за правкой и дивился: как это он сам не придумал такие простые и острые слова?

— Кто сегодня дежурит в газете? — спросил вдруг редактор.

Чащин пожал плечами. Голубцов сердито поморщился:

— Журналист должен знать все о своей газете!

Гущин торопливо подсказал:

— Но ведь Бой-Ударов всю ночь в редакции!

— Да, этот может! — одобрительно сказал редактор и начертал на углу первой страницы: «Заверстать на вторую полосу на три колонки». Встал, принес большой конверт и аккуратно заклеил в него рукопись, снимки и письмо, которое тут же набросал.

— Поезжайте в город! Материал сдайте лично Бой-Ударову. Я ему написал записку. Деньги-то у вас есть, журналисты?

Чащин и Гущин спели что-то вроде дуэта из «Аршин мал-алан»: «Есть, есть!» — «Много ли их?» — «Хватит на двоих!»

— Вот и кончился наш отпуск, товарищ Золотницкий! — с усмешкой сказал Голубцов. — Придется возвращаться к своим родным пенатам. Неспроста, видно, нам предоставили тут такое жилье! В этом нам еще надо будет разобраться…

— А вы поезжайте в Камыш-Бурун, — вдруг посоветовал Чащин. — Там рыбаки, там и лодки. И мою новую статью можете на месте проверить.

— Ишь какой хитрый! Он уже о новой статье говорит! А может быть, нам с вами придется еще за эту на бюро обкома отвечать?

— А я и отвечу! — гордо выпрямился Чащин.

— Посмотрите на него! — с жестом полного отчаяния обратился редактор к Золотницкому. — Да не вы, не вы, а я отвечать буду, молодой человек! Понятно? Скажите Бой-Ударову, что я завтра вернусь в город. Битва только еще начинается!

Чащин вдруг понял, какую кашу он заварил, и крепче прижал локтем пакет, как будто боялся, что Голубцов вот-вот передумает.

— Будет уж вам за пакет хвататься! — иронически заметил редактор. — Я не передумаю. Только поторопитесь, а то сейчас Трофиму Семеновичу уж, наверно, позвонили о вашем визите сюда.

— А как же я? — спросил Муромцев, устремляясь к редактору.

— Ну, вам о себе горевать нечего, — усмехнулся Голубцов. — Пусть ваш бывший шеф горюет. В понедельник, я думаю, вас снова примут на работу…

Последней фразы Чащин и Гушин уже не слышали. Они бежали семимильными шагами. То вырывался босой Чащин, то обутый Гущин. И, лишь оказавшись за стенами замка товарища Сердюка, они вздохнули свободней и подождали отставшего Муромцева.

На шоссе им удалось прицепиться к случайной машине, шедшей в Камыш-Бурун. Там они задержались ровно на столько, чтобы захватить свои вещи, и ринулись дальше. Они пересаживались с машины на машину, уговаривали, умоляли, пускали слезу и, наконец, часам к двенадцати ночи добрались до города.

Все трое были в синяках, пыльные, голодные.

Возле редакции Муромцев простился с журналистами. Он понял, что теперь дело уже только в их настойчивости, а ее, кажется, хватит.

19

Бой-Ударов сидел один в кабинете редактора и вычитывал последнюю полосу. Газета была готова, сверстана, исправлена. Осталось послать ее на подпись Коночкину и запустить в машину.

Бой-Ударов принадлежал к тому поколению журналистов, которые пришли в газету с винтовкой в руках, отстранив старых владельцев. В те дни они знали о газете куда меньше, чем в первый день своей работы знал Чащин. Они не кончали специальных учебных заведений, да и вообще их грамотность была под большим сомнением у метранпажей. Но метранпажи и печатники понимали, как и Бой-Ударов, силу печатного слова, преданного революции, и сделали все, чтобы обучить молодого коммуниста новому делу.

Так он и начал свою журналистскую деятельность, приставив к редакторскому столу винтовку и готовый немедленно в бой, как только прозвучит сигнал тревоги. Сейчас Бой-Ударову было больше шестидесяти лет, и от прошлого у него остался только принятый еще в те годы псевдоним, когда-то приводивший в трепет врагов советской власти. Побывав за свою жизнь и редактором, и заведующим отделом, и просто сотрудником, и организатором многотиражек в политотделах МТС, на железных дорогах, в воинских частях, теперь он занимал пост ответственного секретаря редакции и по-прежнему славился резкостью своих формулировок и принципиальностью выступлений, хотя писал все реже и реже, предпочитая по мере сил помогать молодым товарищам.

Ответственный секретарь был явно недоволен газетой. Разложив перед собой на столе все четыре полосы, он встал и принялся рассматривать заголовки. На первой полосе, как и всегда, шли короткие заметки, переданные телеграфным агентством со всего Советского Союза об успехах и удачах строителей и производственников. Ниже был набран официальный материал: указы правительства о награждении отличившихся, о присвоении званий. Там же были два фотоснимка: один из Сибири, другой с Урала. Вторая и третья полосы заполнены силами редакции и актива авторов. Тут были и статьи о пользе кукурузы, и отчет с партийного собрания крупного завода, и материалы рейда по колхозам области, — не было только острого выступления, которое заставило бы читателей газеты собираться толпами у стенда, при встрече спрашивать: «Читал? Нет еще? Обязательно прочти!» — вечная мечта газетчика. О четвертой полосе нечего было и говорить: она почти вся заполнена объявлениями.

«Да, видно, Коночкина мне не прошибить! — размышлял Бой-Ударов. — Опять снял три критических материала! Всего две недели, как уехал редактор, а газету словно подменили! Это уже не газета, а какая-то вегетарианская столовая! Не хватает только лозунга на первой полосе: „Не убивай! Постой! — сказал Лев Толстой!“ Нет, пора обратить внимание обкома на эту странность! Да и на „летучке“ надо поговорить о миролюбии нашего добрейшего Ивана Ивановича.»

У ответственного секретаря бывали иной раз ошарашивающие мысли, повергавшие его собеседников в дрожь. Так, он считал, что совсем не обязательно областной газете перепечатывать подряд все материалы из центральной прессы, что областная газета должна в первую очередь показывать лицо области. Но собеседники, подрожав немного от этих крамольных высказываний, успокаивались на том, что «бодливой корове бог рог не дает!» — вот ведь не позволили же Бой-Ударову замещать редактора на время отпуска, так и оставили секретарем. А его собственные статьи иной раз удается так выправить, что и сам автор их не узнает. Правда, каждый раз приходится опасаться, не хватит ли старика кондрашка, однако все обходится…

Бой-Ударов знал, что его идея не находит распространения. Оставалось одно: по мере сил насыщать острым материалом хоть те две полосы, из-за которых, собственно, газета и называется областной. Но и на эти две полосы постоянно вторгались какие-нибудь перепечатки, и тогда вся жизнь области откочевывала в уголок на четвертой странице, где-то над объявлениями о разводе и о страховании домашнего имущества.

Сегодня обе полосы были полностью отданы области, но что это были за статьи! Обтекаемые, вежливо-успокоительные. Бой-Ударов даже плюнул в корзинку для бумаг и сердито вывел свою подпись на первой полосе.

Где-то хлопнула дверь, застучали подкованные каблуки, Бой-Ударов поднял голову. Как всякий газетчик, он знал огромную силу неожиданности в своей работе. Вдруг могла прийти телеграмма ТАСС, важное правительственное сообщение, и полосы газеты неожиданно приходили в движение: что-то вылетало, что-то вставало на первое место, наборщик и метранпаж рассыпали набор и принимались набирать новый материал. И все это надо было сделать так, чтобы газета вовремя попала к подписчику.

Но тут ничего не произошло. В кабинет ввалились фоторепортер Гущин и новый, так бездарно перепутавший рабкоровские письма сотрудник.

— А, это вы! — буркнул ответственный секретарь и склонился над столом, подписывая вторую полосу.

— Подождите, товарищ Бой-Ударов! — воскликнул новый сотрудник, удерживая его за руку.

— В чем дело?

— Мы привезли материал! — задыхаясь, будто он бежал сюда бегом, сказал новенький.

— С визой редактора! — торопливо добавил Гущин, произнося это сакраментальное слово с таким нажимом, что Бой-Ударов невольно выпрямился.

— Вот! — новенький вскрыл пакет и выложил на стол какие-то смятые листы, очевидно побывавшие в воде или залитые его собственными слезами.

— Вы что, выплакивали у редактора разрешение? — брезгливо спросил Бой-Ударов. — Почему рукопись грязная? И где вы нашли редактора?

— В доме отдыха «Чинары», — торжествующим голосом заявил Гущин. — А что листы и снимки подмокли, это ничего, мы их ему вплавь доставили. Негативы-то у меня целехоньки, я сейчас отпечатаю.

— Вплавь? — поразился Бой-Ударов. Со времени войны ему не приходилось слышать о такой оригинальной доставке материала.

— Он потом вам все расскажет! — заторопился Гущин. — Вы сначала прочитайте письмо редактора и пошлите материал в набор.

— Газета сверстана! — торжественно объявил Бой-Ударов и кивнул на стол.

— Это ничего не значит! — вскричал новенький. — Редактор приказал напечатать статью в сегодняшнем номере!

— А завтра будет поздно? — язвительно спросил Бой-Ударов.

— Если можно пресечь очковтирательство и антигосударственную практику, мы должны сделать это немедленно! — парировал новенький.

— Вон вы как думаете? — удивился Бой-Ударов, но рука его сама потянулась к неприглядному свитку. Нет, этот Чащин совсем не промах, он нашел нужные слова, чтобы разбудить его интерес.

Он сел за стол, кивнул молодым людям, чтобы те устраивались поудобнее, и принялся читать. Пробежав первую страницу, он поднял глаза и уставился на Гущина:

— Вы еще здесь? А кто будет за вас снимки делать?

Гущина как ветром сдуло. Чащин с тревогой следил за тем, как Бой-Ударов читал. Время от времени секретарь бормотал:

— Смешно!

— Очень смешно!

— Остро!..

Но как ни напрягал Чащин свой взор, он не видел ни тени улыбки на его мрачном лице, так что мог думать с полным основанием, что Бой-Ударов говорит все это в насмешку. Но вот дежурный редактор протянул руку к телефону и вызвал типографию.

— Метранпаж? Сколько у вас наборщиков? Так! Сейчас я посылаю срочный материал. Раздайте его по одной странице! Пять снимков по два с половиной квадрата. Верстать стояк на второй полосе. Что? Куда старый материал? А хоть к черту! К черту!.. Печатать будем новый! Ну и переверстаем, подумаешь!..

Женщина-курьер, которую Бой-Ударов вызвал звонком, вошла медленно, и он обрушился на нее:

— Вы где работаете? Вы в газете работаете! Будьте добры, побыстрее. Немедленно в типографию! И пусть позвонят, как только материал будет набран. Я сам буду верстать!

Женщина убежала. Бой-Ударов встал из-за стола и заходил по кабинету.

— Рассказывайте! — приказал он.

— Что рассказывать? — удивился Чащин.

— Как нашли этот материал, как писали, за что на вас обрушился Коночкин. Имейте в виду, газету будет он подписывать.

Чащин как-то странно икнул, поднялся и, пошатываясь, пошел вон из кабинета. Бой-Ударов догнал его в дверях и крепко ухватил за плечо.

— Что с вами?

— Не подпишет. Ни за что не подпишет! — простонал Чащин.

— Это не ваша забота! Вы пока рассказывайте!

Рассказывал Чащин скучно, утомительно, со множеством ненужных подробностей, пропуская в то же время много существенного. Но вот странно: насколько мрачное лицо было у Бой-Ударова, когда он произносил, читая рукопись: «Смешно! Очень смешно! Остроумно!» — настолько теперь он был смешлив, закатывался по всякому поводу и даже, как казалось Чащину, без повода. Ну, скажем, что смешного было в том, что Трофим Семенович выгнал Чащина из своего дома? Или в том, как холодно простилась с Чащиным Виола? А Бой-Ударов хохотал, кашлял и снова хохотал и уж совсем удивил Чащина, когда вдруг ударил его по коленке и закричал:

— Да она же любит вас! Любит!.. И как это вы не понимаете? Эх вы, молодежь!..

— Виола? Любит! Она меня ненавидит! — воскликнул Чащин.

— Какая она Виола? Она Варвара! Так ее и зовите! А что любит, так это ясно! Если уж предпочла пожертвовать отцом, так чего вы от нее еще хотите?

— Как то есть пожертвовать? Она же комсомолка! — рассердился Чащин.

— Вот именно, вот именно, комсомолка! И никакое барское воспитание ей душу не вытравило. Вы вот что учтите, молодой человек! Эх, завидую я вам!..

— Да за что она может меня полюбить? — не унимался Чащин, хотя сердце его вдруг начало сладко ныть.

— Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним! — вдруг продекламировал Бой-Ударов.

Но тут пришел Гущин со снимками, и разговор оборвался.

В три часа ночи сверстанные полосы послали на подпись заместителю редактора. Не прошло и пятнадцати минут, как Коночкин был в редакции. Чащин, бледный, с бьющимся сердцем, присутствовал при этой стремительной атаке.

— Кто заверстал эту чепуху? — заорал Коночкин, надвигаясь на Бой-Ударова со сжатыми кулаками.

— Распоряжение редактора, — коротко ответил Бой-Ударов, словно и не видя этих кулаков, этого багрового лица.

— Я здесь редактор! — громовым голосом крикнул Коночкин и ударил кулаком по столу. О, с каким бы удовольствием он нанес этот удар прямо в ухо тому щелкоперу, что стоял в стороне, испуганный, поджавшийся, но тем не менее непримиримый! — Вы еще ответите за ваше самовольство! — продолжал он кричать, краем глаза следя за Чащиным и успевая отметить, что оба эти нарушителя дисциплины — и Бой-Ударов и щелкопер — словно бы и не слышат его. Опыт подсказывал ему, что их непреодолимое молчание опасно, что они, видно, обзавелись каким-то тайным оружием, которое тоже нужно учитывать, но гнев застилал глаза красной пылью, и он уже не мог удержаться. — Выбросить эту клеветническую стряпню немедленно! — вопил он, а сам начинал бояться все больше и больше.

Обвиненный или обличенный в чем-нибудь, он всегда брал криком, часто это помогало: жалобщики или противники отступали. Но сейчас у него ничего не получалось. И он вдруг почувствовал, что вся его ярость пропадает, остается только страх, который он уже не мог заглушить криком.

Как видно, Бой-Ударов, который всегда был противен Коночкину своей неестественной прямотой мысли, тоже почувствовал, что заместитель редактора выдыхается. Он снова подвинул полосу и сурово спросил:

— Подпишете?

— Нет! — из последних сил выкрикнул Коночкин и с ужасом увидел, как секретарь поднимает трубку телефона. В это краткое мгновение он успел еще подумать, что в три часа ночи звонить некому. Если Бой-Ударов вздумает вызывать Голубцова, то «Чинары» не ответят, но секретарь уже назвал в трубку:

— Квартиру Запорожцева…

Прошло несколько мгновений, пока телефон ответил. В это время Коночкин делал отчаянные усилия, чтобы удержать прыгающие от страха губы. Теперь он уже понимал: пришло! Пришло то страшное, чего он всегда боялся, делая незначительные отступления от буквы закона и Устава партии. Но подобные отступления приносили так много удовольствия и жизненных радостей, что он привык подавлять страх. Так случалось и в те времена, когда он был директором школы и «вытягивал» учеников, отцы которых могли «отблагодарить» его, так было и позже, когда он стал заместителем редактора и мог, хотя и с опаской, «порадеть» кое-кому из оказавшихся под ударом приятелей. Он знал, что все эти грешки могут кончиться очень печально для него, но было в то же время какое-то странное ощущение охотничьей страсти, когда он шел по самому краю законности, заглядывая по ту сторону, как в провал, а потом осторожненько выбирался обратно туда, где продолжал числиться порядочным и уважаемым человеком. Сначала это было похоже на игру, потом на охоту за запрещенной дичью, а позже, когда вошло в привычку, он с удовольствием стал рассчитывать на те дополнительные блага, какие могли принести ему эти недозволенные прогулки в запретную зону противозаконности.

В эту минуту он бешеной ненавистью ненавидел Бой-Ударова, Чащина, Голубцова, Запорожцева, всех этих «честных дураков», как называл их про себя, и в то же время думал о том, что придется пожертвовать Сердюком и его дочкой, придется вымаливать прощение, и уже сожалел, что вызвал Бой-Ударова на этот скандал. Лучше было просто подписать газету, а потом объясниться с Голубцовым, не привлекая внимания обкома. Может быть, все осталось бы по-старому, но проклятый его страх подвел на этот раз, и теперь никакая пожарная команда уже не спасет его. Он протянул руку, чтобы выхватить трубку у секретаря, но Бой-Ударов уже говорил:

— Товарищ Запорожцев? Извините, что побеспокоил вас, но прошу вас приехать в редакцию. У нас чрезвычайное происшествие!

Было непонятно, что ответил Запорожцев, но Коночкин уже и не слушал. Он тяжело опустился в кресло, уронил голову и мгновенно увидел другую картину: он на скамье подсудимых…

Иван Иванович отлично знал, что не совершал никаких преступлений, которые могли бы привести его на такую скамью. Нет, он понимал законы и знал, какие из них можно обойти, не опасаясь серьезного наказания. Но почему-то видение — он на скамье подсудимых — навещало его довольно часто. Он сердился: «Нервы шалят!» — лечился, однако видение повторялось снова и снова, едва он совал свой нос в какую-нибудь лазейку между законом и преступлением. До сих пор ему удавалось подавлять эти видения, но сейчас он чувствовал такую усталость, что больше не мог сопротивляться. Он только зажмурил глаза, чтобы никто не прочитал по ним, как он боится.

Запорожцев приехал через десять минут.

— Что у вас произошло? — спросил он, внимательно оглядывая три странные фигуры возле стола.

— Коночкин отказался подписать газету! — твердо сказал Бой-Ударов и протянул сырую полосу Запорожцеву.

Никогда еще на памяти Запорожцева не было такого случая, чтобы редактор или его заместитель отказался подписать номер. Да и теперь Коночкин вдруг метнулся в кресле и заговорил каким-то жалким голосом:

— Я не отказывался! Я только просил расследовать материал! Я… я подпишу!

Он лихорадочно нащупал карандаш и потянул газетные полосы к себе. Но Бой-Ударов остановил его.

— Подождите! Вы пока еще заместитель редактора и, конечно, подпишете газету. Но я хочу, чтобы товарищ Запорожцев прочитал статью, которую вы не хотели печатать. Человек, использующий силу нашей печати для собственного благополучия и сокрытия неблаговидных поступков своих друзей, газете не нужен. И я надеюсь, что это будет последний номер газеты, который вы подписываете…

Запорожцев взглянул сначала на подпись под статьей, потом на Чащина и начал читать. Чащин видел, как постепенно удивление, светившееся в его взгляде, сменялось одобрением. Но вот Запорожцев отложил полосу и обратился к Коночкину:

— Вы знали, что в ведомстве у Сердюка неблагополучно?

— Откуда же? Я…

— Тогда почему вы опротестовали эту статью?

— Я… Я только хотел…

— Хотели, чтобы Сердюк успел скрыть все следы своей «деятельности»?

— Я не знал… Было только письмо из Мылотреста…

— Значит, в Мылотресте такое же положение? А с директором Мылотреста вы меньше знакомы? А то, что молодой журналист нашел в себе мужество и вскрыл безобразия, вас это не занимает? Какой же вы газетчик после этого?

— Но ведь я же хотел только доследовать материал! — с усилием прохрипел Коночкин.

— Погодите, погодите! — спохватился Бой-Ударов. — Может, эту историю и в самом деле надо еще доследовать? — Он рылся в столе. — Где же это письмо? А, вот оно! — И протянул Чащину большой пакет, на котором чьим-то твердым канцелярским почерком было написано: «Дополнительные материалы для корреспондента Чащина Ф. П.» — Ну-ка, вскрывайте, молодой человек! — и объяснил Запорожцеву: — Пришло в сегодняшней почте. Но, так как товарища Чащина не было, передали мне.

Чащин с неожиданным волнением вскрыл пакет. Значит, визит его в Мельтрест не прошел даром! Никто же там не знал, чем кончилась его попытка написать статью, а, однако, вот заботились, собирали для него новые сведения — словом, надеялись! Как же он мог бы смотреть в лицо этим людям, если бы не добился публикации своей статьи?

Коночкин, увидев неожиданный пакет, с испугом следил за Чащиным, изучавшим «Дополнительные сведения». Он, как видно, не очень надеялся, что дополнения будут более благоприятны для него, чем сама статья.

В пакете лежали сколотые канцелярской скрепкой документы. Чащин прочитывал их заголовки и передавал Бой-Ударову; тот, ознакомившись, — Запорожцеву. Коночкин, вытянув шею, разглядывал их издали, боясь протянуть руку.

Сверху лежал «Список закрытых товарищем Сердюком мельниц»; за ним следовал «Список частных лиц, получавших зерновые корма из Мельтреста», — на этом списке Бой-Ударов задержал внимание и вдруг спросил:

— Коночкина А. Е. — не ваша родственница, Иван Иванович? Тут вот говорится, что она получила полторы тонны зерна в Мельтресте?

И Коночкин еле нашел силы, чтобы отрицательно кивнуть головой.

Дальше в пачке находился «Список лиц, получавших мебель и прочие материальные ценности за счет Мельтреста» — и снова Бой-Ударов спросил:

— А разве это не вы, Иван Иванович, получили за счет Мельтреста спальный гарнитур? Вот тут даже цена проставлена: «Р. 6500».

Коночкин молчал.

Последним документом оказался стенографический отчет выступления секретаря парторганизации Мельтреста на партактиве. К нему была приложена объяснительная записка:

«Выделенные крупным шрифтом абзацы отчета были сокращены редакцией газеты при публикации», — и все эти абзацы оказались опасными для авторитета Т. С. Сердюка…

— А не вы ли, Иван Иванович, дежурили в тот день по номеру? — снова осведомился Бой-Ударов.

Далее в объяснительной записке сообщалось, что бюро партийной организации Мельтреста осуждает свою примиренческую позицию по отношению к барским замашкам товарища Сердюка и предполагает в ближайшие дни провести общее партийное собрание по этому поводу. Бюро просит редакцию газеты направить на это собрание корреспондента товарища Чащина Ф. П., «партийное отношение которого к недостаткам нашей организации и заставило нас пересмотреть свои позиции…». Письмо было подписано секретарем партбюро Ермоленко.

— Ну, как вы считаете, — обратился к Коночкину Бой-Ударов, — следует ли напечатать эти документы в виде приложения к статье Чащина или просто передать их в прокуратуру? — Коночкин не ответил, и Бой-Ударов заключил сам: — Передадим в прокуратуру… — И сказал уже Чащину: — А вы обратили внимание, сколько у вас оказалось помощников? Ведь вот вы же сказали, что Ермоленко уже отправили в длительную командировку. А документы-то все-таки пришли!

И он с таким торжеством взглянул на Чащина, что тот невольно подумал: «Да, работа оказалась коллективной!»

Запорожцев взглянул на смущенно-торжественное лицо Чащина и улыбнулся: этот пламенный юноша начинал хорошо!

— Ну, товарищ Чащин, позвольте мне поздравить вас с началом газетной работы! — и протянул руку журналисту.

Чащин смутился, но радость скрыть все равно было невозможно.

Коночкин подписывал газету. Он подписывал ее так, словно это был его собственный смертный приговор. Да это и был приговор. Подпись вышла до того неразборчивой, что Запорожцев только головой покачал.

Зато Бой-Ударов был доволен.

— Ах, что за газета будет завтра, что за газета!.. — бормотал он, пока курьерша осторожно собирала полосы.

Когда она ушла, Коночкин смиренно спросил:

— Я могу быть свободным?

Запорожцев пожал плечами. Коночкин направился к двери, бросив на Чащина такой взгляд, что тот немедленно скончался бы, если бы взгляд мог убивать.

— Нет, какая будет газета!.. — продолжал восхищаться Бой-Ударов, даже и не заметив исчезновения заместителя редактора.

— А вам не стыдно, что эту статью написал молодой журналист? — вдруг спросил Запорожцев. — Сами-то вы что сделали, чтобы вскрыть эту пакость? Разве у вас не было сигналов раньше?

Бой-Ударов отвел глаза.

— Вот и выходит, что это урок не только Сердюку или Коночкину, но и всем нам. Плохо занимаемся городом, мало знаем, что в нем делается. Если о Мылотресте есть материалы, пристегните их к этой статье хоть в сноске от редакции. Пусть и там подумают. Мне кажется, что после этой статьи в городе многое изменится…

Он попрощался с газетчиками, еще раз взглянул на Чащина, покачал головой, пробормотал непонятное: «Ну, ну!..» — и какие-то смешливые лучики мелькнули в его глазах, то ли одобрительные, то ли недоверчивые. Федор долго вслушивался в его шаги под окном.

— Ну, а теперь домой, домой! — потягиваясь и с хрустом выпрямляя плечи, сказал Бой-Ударов. — Газетчики тоже должны отдыхать. Завтра вы услышите толки на улицах, в трамваях и в автобусах, но сегодня надо отдыхать! Мы еще напишем и напечатаем немало статей, но сегодняшняя ночь никогда не изгладится из вашей памяти. Однако и это не должно мешать отдыху. Почем знать, может быть, завтра вам некогда будет и вздохнуть, потому что Коночкин или Сердюк начнут новую атаку и примутся доказывать, что все написанное ложь и клевета. И вам придется отбиваться, искать свидетелей, документы, а свидетелей отправят в командировки или выгонят со службы, и надо будет ехать за ними…

— Муровцева уже выгнали! — вздохнул Чащин.

— Тем более необходимо отдыхать! Солдат должен уметь засыпать и после боя и накануне боя. Хотя, — тут он вдруг улыбнулся, и лицо его стало добрым, усталым и необыкновенно светлым, — должен признаться, что в ночь перед появлением первого моего фельетона я не мог заснуть ни на минуту и встал в очередь перед газетным киоском с пяти часов утра.

Гущин спал на диване. Он привык к газетной работе и не находил ничего необыкновенного в том, что печатаются его снимки.

Они разбудили фоторепортера и все вместе вышли из редакции. Город утопал в прозрачных предрассветных сумерках, воздух был напоен каким-то необыкновенно тонким ароматом. Чащин спросил:

— Что это?

— Каштаны выбросили свечи! — сказал Бой-Ударов.

Чащин увидел в листве каштанов прозрачные, осыпанные цветами стебли и вспомнил о других свечах, виденных раньше. Те были красивее, хотя теперь он понял, что то были всего лишь трубочки магнолий.

20

Трофим Семенович проснулся в самом благодушном настроении. Воскресенье — день заслуженного отдыха. Он потянулся в постели, отбросил одеяло и с некоторым неудовольствием понаблюдал за колышущимся животом, который, казалось, жил отдельно от всего остального тела, даже сотрясался не в такт дыханию. Да, фигурка стала портиться!

Впрочем, для этого есть разные врачи, массажисты, физкультура — не та, в примитивном смысле слова, какой довольствовался Трофим Семенович в прежние времена, когда был грузчиком на мельнице и для отдыха крутил солнце на турнике, нет, та физкультура не для него! Существует еще и лечебная физкультура! Кстати, надо отдать приказ, чтобы в «Чинары» завезли все эти самоновейшие лечебные аппараты: механическую лодку, неподвижный велосипед и что там еще требуется. Тогда можно будет ездить в «Чинары» не только для того, чтобы половить рыбку и сыграть в преферанс, но и соединить приятное с полезным — заняться лечебной физкультурой.

Он накинул халат и прошел в ванную комнату. С тех пор как Трофим Семенович остался один, он предпочитал жить в гостиницах. Да и перебрасывали его с места на место так часто, что не было смысла обзаводиться домом. К тому же, чем плоха жизнь в гостинице? За трехкомнатный номер «люкс» он платил по договоренности с заведующим отделом коммунального хозяйства двадцать пять рублей в месяц, не надо было заботиться о еде: завтрак, обед и ужин ему подавали в любое время и всегда из первосортных продуктов. Лучше приберечь деньги на тот случай, когда придется уходить, так сказать, в тираж, тогда он купит маленькую дачку под Москвой или под Киевом и станет доживать свой век как всеми уважаемое частное лицо. А при его заработной плате и прочих возможностях скопить эти деньги не так уж трудно, даже ни в чем не ограничивая себя.

Приняв душ, он позвонил в ресторан, чтобы принесли завтрак.

В соседнем номере, кричал петух, куры стучали клювами по полу: сосед, директор Мылотреста, кормил свою птицеферму. Вчера по распоряжению Трофима Семеновича ему доставили в гостиницу два мешка комбикорма прямо с мельницы. Хотя этот докучный шум немного мешал сосредоточиться, но в общем Трофим Семенович был доволен соседом. Ни на одном совещании директор Мылотреста не критиковал Трофима Семеновича. Жизненный опыт Трофима Семеновича подсказывал, что чем больше раздашь таких мелких подачек, чем больше сделаешь поблажек, тем легче жить. Вот хотя бы Коночкин… Он как-то заикнулся, что его мамаша любит откармливать кабанов, у нее бывают удивительные экземпляры, по полутонне весом, — куда там экспонаты всяких сельскохозяйственных выставок, мадам Коночкина забила бы всех, если бы вздумала отправить своих кабанчиков на выставку! — но вот беда, корму не хватает! «Посудите сами, такой хряк съедает в день чуть меньше того, что он весит!» И Трофим Семенович немедленно включил показательное хозяйство Коночкиной в список подшефных организаций. А результат? Коночкин ухаживает за Виолой, вот-вот свадьба, а в газете он играет первостепенную роль!

В это время зазвонил телефон. Сосед спрашивал, читал ли Трофим Семенович сегодняшнюю газету…

Какая-то странная спазма на мгновение сжала сердце Трофима Семеновича. Голос пропал, и сколько он ни пытался произнести равнодушный вопрос: «А что там сегодня?» — получалось нечленораздельное мычание. Сосед подождал, подождал, потом неискренним голосом произнес:

— Что наша жизнь, картошка! Весной не посадят, так летом обязательно съедят! Не забудь сказать там своему бухгалтеру, чтобы он оформил этот комбикорм вчерашним числом и принял деньги. Мой шофер, кажется, не успел расплатиться…

Ничего не было сказано о том, что же такое интересное есть сегодня в газете, но эти как бы равнодушные слова произвели на Трофима Семеновича удручающее действие. Если уж директор Мылотреста, которого он считал своим другом, говорит о каких-то деньгах, значит дело плохо. Трофим Семенович с необычайной ясностью вспомнил, как однажды его снимали с поста начальника главка Маслопрома. Там тоже все началось с маленькой газетной заметки. Но теперь-то Трофим Семенович как будто обезопасил себя с этой стороны. Доброе знакомство с заместителем редактора много значит… Откуда же такая беда?

Ведь этот щенок репортер должен сейчас находиться где-то у черта на куличках! Редактор был довольно далеко от города, в «Чинарах», бояться его не следовало. Во всяком случае, он не отказался от путевки, правда, бесплатную взять не пожелал, но все же…

Официант принес завтрак и, почтительно поклонившись именитому клиенту, привычно ловко расставил все на столе. Но Трофиму Семеновичу показалось, что и официант поглядывал на него с каким-то особенным значением, как будто изучал его лицо или искал на нем следы волнения.

«Не иначе как читал, подлец!» — подумал Трофим Семенович, но спросить, что такое там напечатано, не мог. Официант исчез, оглянувшись в дверях, и опять в его взгляде мелькнуло нечто похожее на злорадство.

«Где взять газету?» — вот в чем был вопрос. Трофим Семенович, как и многие его товарищи по работе, на дом газету никогда не выписывал, в очередях у киоска не стоял, ему приносили газету на службу вместе с утренней почтой. И зачем ее выписывать, когда учреждение обязано иметь все нужные газеты. Звонить соседу было бесполезно, он тоже газет не выписывал; ему, наверно, просто позвонили из города и проинформировали, чтобы он отныне остерегался всякой связи с Трофимом Семеновичем. Трофим Семенович знал, как это делается! Ему тоже неоднократно приходилось узнавать о чужой беде по телефону, и он тоже немедленно принимал нужные меры.

Выяснить размеры бедствия без газеты было невозможно. Трофим Семенович, кое-как справившись с волнением, позвонил на квартиру Коночкину.

Его долго спрашивали — он узнал по голосу мадам Коночкину, — кто говорит, по какому делу нужен товарищ Коночкин, и как он ни пытался отмолчаться, пришлось назваться. Тогда телефон вдруг разъединили, и Трофим Семенович понял: произошло что-то ужасное. Неприятность столь велика, что от него уже бегут, как от зачумленного.

И надо же, чтобы все это произошло в воскресенье, когда невозможно организовать никакой отпор! В любой иной день Трофим Семенович уже знал бы размеры опасности и обзвонил всех, кто мог защитить его. Умные люди, приступая к новой работе, прежде всего заботятся о том, чтобы иметь на всякий случай сильную руку. У директора Мельтреста, конечно, была такая рука… Да что далеко ходить, в его доме отдыха отдыхали или бывали многие видные люди. Он и создал этот дом, исходя из опыта одного своего приятеля, который выехал на таком доме из множества неприятностей.

Вся беда в том, что сегодня воскресенье! За выходной день эта заметка будет прочитана так тщательно, изучена с такой свободой восприятия, что завтра ее будут помнить наизусть. Разве сам Трофим Семенович, прочитав о ком-нибудь из вышестоящих товарищей такую заметку, не злорадствовал? Как же, держи карман шире! Он тоже непременно добывал газету и принимался читать и перечитывать сообщение, чтобы при случае не только щегольнуть осведомленностью, но и процитировать! И вот это случилось с ним самим!

Он быстро оделся, накинул пальто, хотя на улице было жарко, и выскользнул из гостиницы. Именно, выскользнул. Вот до чего дошло!

Только на улице Трофим Семенович вздохнул свободнее, но и то спрятал лицо в воротник пальто, как будто у него болели зубы.

В киоске газеты, конечно, уже не было.

Он бесцельно брел по улице, ища вывешенную в витрине газету, и вдруг увидел толпу. Все было ясно!

Оглядев толпу и не заметив в ней ни одного знакомого лица, Трофим Семенович осторожно протиснулся вперед и замер. Прямо на него глядел его собственный портрет. Ниже, по всему тексту статьи, были размещены портреты его заместителей и помощников.

Но черт с ними, с заместителями! Трофим Семенович готов был пожертвовать любым из них, лишь бы не трогали его самого, а тут ведь били именно по нему! И это была не заметка, это была большая, хуже, — огромная статья, занимавшая две трети газетной страницы сверху донизу.

И как же не соответствовал его портрет, портрет благодушного, но сильного человека, спокойно взирающего на читателей, тому, что об этом человеке говорилось в статье! Трофим Семенович, едва впившись в первую строчку, уже не мог оторваться, придвигаясь все ближе к витрине, выжимая кого-то из толпы, наступая кому-то на ноги, словно эти строки притягивали его. Он уткнулся в чье-то плечо подбородком и не заметил этого: весь внимание, весь зрение.

Среди читателей там и тут слышались ядовитые восклицания:

— Вот это дает жизни!..

— Кто этот Чащин?

— Ну, теперь товарищ Сердюк поедет обратно муку грузить!

— Да, он намолол тут за этот год! Все мельницы позакрывал!

— А что ему, толстому бугаю, с возами на мельницу не ездить! Они ему только для отчета были нужны!

Трофим Семенович поеживался, но оторваться от газеты уже не мог. Поразительно, эти люди, стоявшие тут, которых он никогда не видел, знали о нем все! Трофим Семенович со страхом подумал, что такая статья могла бы появиться и без участия Чащина, если судить по тому, как знали его дела эти посторонние люди. Теперь Трофим Семенович будет знать, как осторожно надо поступать, если хочешь сохранить и свой пост и необходимое спокойствие. И тут же вздрогнул: пожалуй, больше у него уже не будет никакого поста.

Человек, на плечо которого Трофим Семенович, опирался подбородком, кончил читать и неожиданно повернулся, и Трофим Семенович вдруг попытался нырнуть в толпу. Перед ним был Чащин.

— А, Трофим Семенович! — каким-то равнодушным тоном сказал Чащин, будто это было обычным делом, когда возле газетной витрины встречаются автор статьи и его герой. И какой герой! Добро бы положительный, — Трофим Семенович вспомнил, что герои делятся на положительных и отрицательных, но он не хотел быть ни тем, ни другим. И тут он впервые испытал чувство такой злобы, что, кажется, доведись встретиться в темном переулке, у него не дрогнула бы рука изничтожить этого строчкогона. Не убить, конечно, а измордовать, да так, чтобы он на весь век отказался клеветать на добрых людей. А Чащин будто и не замечал, как потемнели глаза у Трофима Семеновича, и машинально спросил:

— Ну как статья?

— Ничего, — так же машинально ответил Трофим Семенович, все еще соображая, куда и как ударил бы он поначалу.

— Жаль, сократили! — сказал Чащин. — Вся история о том, как вы разогнали всех, кто давал мне сведения, выпала. Ну, да об этом поговорят при обсуждении статьи.

— Обсуждении?

Только теперь Трофим Семенович понял, что этим дело не кончается, а лишь начинается! Ведь теперь начнутся обсуждения, придется сидеть, краснеть, пыхтеть и каяться, каяться, каяться! А Чащин, по-прежнему занятый только своими мыслями, продолжал:

— Я думаю, директор Мылотреста тоже немного сбавит куражу! У него порядки такие же точно!

Тут Трофим Семенович метнул взгляд снова на статью и увидел примечание под ней, напечатанное жирным шрифтом:

«Все недостатки работы Мельтреста, отмеченные выше, судя по письмам наших читателей, имеются и в Мылотресте. Ждем, что общественность Мылотреста обсудит эту статью и примет меры к устранению подобных недостатков. Редакция».

— Вон вы, выходит, какой богатырь? «Единым махом семерых побивахом»?

— Что же поделаешь, Трофим Семенович? Ведь на всякое чиханье не наздравствуешься. А если этот директор человек умный, он и сам поймет, что дальше так жить нельзя…

— Значит, меня под нож, а другим поучение?

Тут их начали окружать со всех сторон, и Трофим Семенович понял, что дальше вести разговор опасно. Пока зрители держались тихо, по-видимому, еще не поняли, что перед ними тот самый Трофим Семенович и есть, чье имя напечатано в газете такими крупными буквами. А если поймут? И Трофим Семенович начал потихоньку выбираться из толпы, стараясь не глядеть больше на Чащина. А тот тоже выбирался следом. И когда они отошли от толпы на несколько шагов, вдруг спросил:

— Скажите, Варя еще не вернулась?

— Молчать! — взвизгнул дурным голосом Трофим Семенович. — Как ты осмеливаешься трепать имя моей дочери своим грязным языком?

— А я-то думал, что вы умнее! — сказал Чащин, покачал головой и пошел прочь, не оглядываясь.

Это презрительное равнодушие было последней каплей горечи, которую мог вместить в себя распаленный Трофим Семенович.

Он бросился обратно в гостиницу. Ходить по улицам сегодня было ни к чему. Все знакомые стали бы сочувствовать ему в лицо и хохотать за спиной, незнакомые могли бы узнать по портрету. Надо было собрать силы для ответного удара.

На этот раз мимо Бестии Ивановны проскользнуть не удалось. Трофиму Семеновичу даже показалось, что она нарочно сторожила его в своем стеклянном аквариуме, превратившись в акулу. Не успел он подойти к лестнице, как она окликнула его. И ничего медового в ее голосе не было:

— Товарищ Сердюк, заведующий коммунальным хозяйством просил узнать, когда вы намерены освободить номер?

— К… как? — Трофим Семенович начал заикаться от неожиданности.

— А так! — отрезала Бестия Ивановна. — И прошу оплатить пользование номером. С первого числа вам начислена новая цена: шестьдесят восемь рублей в сутки… — Она пощелкала для порядка на счетах, хотя Трофим Семенович мог бы поклясться, что перед ней давно уже лежал расчет в ожидании этой минуты. — Итого тысяча девятьсот четыре рубля. А с первого числа следующего месяца, согласно постановлению гостиничного треста, оплата удваивается…

— Т… тысяча… — пробормотал Трофим Семенович.

Ему и в голову никогда не приходило, что гостиница может стоит так дорого.

— И девятьсот четыре рубля! — холодным тоном добавила Бестия Ивановна. — А как же? — возмутилась она на его удивление. — Номер-то «люкс», он денег стоит!

— Я… я освобожу… — Трофим Семенович провел рукой по лицу, покрывшемуся холодным потом.

«Конечно, бухгалтер не согласится провести такой счет и оплатить гостиницу! Но это уж настоящее предательство со стороны заведующего коммунхозом!» — он заскрипел зубами и пополз вверх по лестнице, по которой еще вчера гордо восходил.

Едва он вошел в номер, как зазвонил телефон. Директор Мылотреста опять интересовался, прочел ли он газету? Должно быть, директор все время сидел под дверями и прислушивался, когда Трофим Семенович вернется. Трофим Семенович вдруг почувствовал, как кровь закипела в его жилах. Ну нет, он не будет тонуть один. Умирать, так с музыкой! И он нарочно громко спросил:

— А ты, сосед, читал?

Удар был нанесен правильно. Директор Мылотреста заикнулся, вякнул каким-то неправдоподобным голосом:

— А что там ч… читать-то?

— А ты прочти, прочти, — холодно сказал Трофим Семенович. — Газета висит на углу Скобелевского. Все читают, и ты прочти! Да позвони Бестии Ивановне, чтобы она выписала тебе счет на номер. Там с тебя одна тысяча девятьсот четыре рубля причитается за последние двадцать восемь дней. «Люкс» — он денег стоит!

Он послушал, как трубка упала на рычаг, и рассмеялся. Должно быть, супруга директора теперь тащит мужу валерьянку. Так ему и надо — не злорадствуй!

Во всяком случае, этот разговор вдохнул жизнь в разбитое тело Трофима Семеновича. Он нетерпеливо набрал другой номер.

— Позовите Коночкина! — грубо сказал он, услышав голос содержательницы частной свинофермы.

И столько власти было в его голосе, что та и не подумала спрашивать, кто да что. Коночкин мгновенно оказался у аппарата.

— Слушай, Иван Иванович, — все так же грубо и властно заговорил Сердюк, — пожар надо тушить!

— А я не бранд-майор! — не менее грубо парировал Коночкин.

— А кто же ты тогда? Ведь ты жених Виолы? К кому же мне постучаться, как не к тебе? Ты же этого щелкопера до газетного листа допустил.

— У меня с вашей Виолой ничего общего нет, Трофим Семенович, — холодно сказал Коночкин. — Вы лучше спросите ее, почему она пошла на практику в Камыш-Бурун? Разве я не мог устроить ее на любой дизель-электроход экспрессной линии? А она к этому Чащину побежала. Вот вы с ним теперь и цацкайтесь!

Тут трубка упала на рычаг, и Трофим Семенович вдруг почувствовал дурноту. Дрожащей рукой он налил в рюмку коньяку и выпил залпом. Одно дело, когда ты сам говоришь грубо, это необходимо, чтобы другие чувствовали твою власть, но когда грубо говорят с тобой, тогда земля под ногами начинает покачиваться и ты сразу понимаешь, что она всего-навсего не очень устойчивый шар.

— Какой подлец! — от души сказал Трофим Семенович и лег на диван.

Увы, он и сам понимал, что Коночкину его ругательство — тьфу! Но как же велика беда, если даже этот выползень отказывается от его дочери! «Да, а что он сказал насчет ее поездки? К Чащину? Что?» — тут Трофим Семенович охнул и тихонько заскулил, как побитая собака.

21

Виола узнала о появлении статьи Чащина из радиопередачи «По страницам областных газет». Обычно она включала трансляцию на все громкоговорители судна, но тут, услышав фамилию отца и, следовательно, собственную, вдруг выключила приемник. Однако, сделав чрезвычайное усилие воли, мгновение спустя она вновь включила передачу, стараясь не думать о том, что говорят сейчас матросы и рыбаки.

Приемник вещал равнодушным голосом, и фамилия отца склонялась в каждой фразе. И зачем только им понадобилось передавать эту проклятую статью целиком?

Сейнер шел на новый квадрат, матросы и рыбаки отдыхали, и, конечно, все слышали передачу. Виола боялась взглянуть на себя в зеркальце, привинченное к стене каюты; ей казалось, что лицо ее горит. Только бы никто не вошел к ней, пока она хоть немного успокоится!

Но вот ее мучения кончились, другой равнодушный голос пробормотал: «Передаем легкую музыку…» — и из эфира понесся вальс «Дунайские волны». Когда-то Виола любила этот вальс, но после того, как он вошел в цикл этой самой легкой музыки по радио, он ей опротивел. Впрочем, очень может быть, что сегодня ей показалась бы противной любая музыка…

Что делать?

Этот вопрос возник у нее с первым словом статьи Чащина. Оставаться здесь и встречать любопытствующие, а может быть, и недоброжелательные взгляды людей, с которыми сдружилась и которых полюбила, она не могла. Но разве в любом другом месте ее не спросят: «Сердюк? А, простите, пожалуйста, кто ваш отец?» Или еще прямее: «Вы не того ли самого Сердюка дочка?» И ей нечего будет сказать, потому что каждый подумает словами известной пословицы о яблоне и яблочке… А разубеждать их, этих самых вопрошателей, у нее нет никакого желания.

Она провела пуховкой по лицу, стирая горячую краску, но ничего не добилась, с сожалением оглядела уютную свою каюту и вышла на палубу. Ну, так и есть! Матрос у штурвала взглянул на нее так проницательно, словно хотел сказать: «Ага, попалась!» Она отвернулась и боком прошла до капитанской каюты.

Из каюты капитана слышался тот же вальс. Значит, капитан уже знал все!

— Товарищ капитан, — подчеркнуто официально начала Виола, — я прошу вас списать меня с судна!

Капитан стоял, не спуская с нее глаз. Шишковатое лицо его все в ямках и рытвинах, будто за сорок лет стояния на мостике морские волны размыли его, сделав похожим на рельефное изображение какого-нибудь уголка побережья, медленно багровело. В глазах, небесно-голубых обычно, появился темный блеск.

— Струсила! — спросил он так громко, будто вокруг свистел шторм.

Виола с ужасом подумала, что первый помощник и штурвальный, находящиеся на мостике, услышат каждое слово. С человеком, наделенным таким голосом, нельзя разговаривать по секрету.

— Но мой отец… — нерешительно сказала Виола.

— А бис ему в ребро, тому батькови! — загремел капитан. — Я з им познайомился ще тыждень. Цен батько дуже шановный, та не за всякий шан выпьешь пива жбан. За йего я пить бы не стал!

— Но ведь команда будет говорить…

— А они умнее тебя, Варечка! — сказал капитан, и Виоле ничего не оставалось, как уйти обратно.

Она и в самом деле не заметила, чтобы отношение к ней команды и рыбаков в чем-нибудь изменилось. Никто не высказывал ни жалости, ни злорадства. Сейнер ходил по дальним квадратам, продукцию сдавал на плавучие базы, к берегу не выходил ни разу, и две недели Варя, — теперь она даже в мыслях называла себя только так, — жила одними радионовостями. Отец не послал ей ни одной радиограммы: видно, отбивался от Чащина или передавал дела. Варя понимала, что остаться на своем посту после такого разгрома ему не удастся.

В передачах по радио отца называли еще несколько раз, но теперь его имя было в целом списке. Вторым всегда шел сосед по гостинице директор Мылотреста, потом к этим именам присоединили имя бывшего жениха Вари Коночкина, затем имя какого-то директора Маслозавода — одним словом, даже непосвященный человек мог понять, что в городе идет большая борьба. И все это началось с Чащина! И с нее! Не подскажи она Чащину, как найти редактора газеты, не предай она отца… Но Варя тут же спохватилась. Разве это предательство? Предательством было то, что она, догадываясь о плохой работе отца, молчала, терпела, делала вид, что это ее не касается. Нет, Варенька, касается! Да еще как касается!..

Так казнила она себя, раздумывая над тем, что произошло. В эти дни с плавучей базы на сейнер передали пачку газет, и Варя снова прочитала статью.

Статья показалась ей ужасной. Она опять пришла к капитану, на этот раз потому, что испугалась за отца. Что он там предпримет, один, без дружеского совета, без поддержки? И капитан разрешил ей списаться с судна «по семейным обстоятельствам».

Еще два дня она ждала замену. Наконец пришла плавбаза, и с нее на сейнер перешел угрюмый юноша, вызванный из отпуска. Увидев Варю, он, не здороваясь, буркнул:

— Значит, это я из-за вашего папаши путевку потерял? Небось он меня в «Чинары» не пригласит!

Варя промолчала. Упоминание «Чинар» показывало, что дела отца приняли серьезный оборот.

Сойдя со своим маленьким чемоданчиком на берег, она торопливо направилась к гостинице, избегая людных улиц. У гостиницы она приостановилась, как перед прыжком в воду, надеясь в глубине души, что Бестия Ивановна окружена чающими пристанища и не заметит ее. Открыв дверь, она ужаснулась. Вестибюль был пуст, и Бестия Ивановна глазела на дверь, будто нарочно поджидала, когда появится Варя. Варя попыталась сделать вид, что не заметила ее, но Бестия Ивановна уже вышла из конторки.

— Виола Трофимовна, — запела она, — здравствуйте! Давненько у нас не были!

— Меня зовут Варвара Трофимовна, вы ведь сами записывали меня в книгу и видели паспорт.

— А кто вас, нынешних, разберет! Сегодня вы Виола, завтра Федора, вчера дочь почтенных родителей, а нынче дочка грузчика…

— Варвара, а не Федора! — гневно перебила Варя.

— А к кому вы изволите идти, Варвара Трофимовна? — сладким голоском спросила Бестия Ивановна. — Имейте в виду, девушкам неприлично ходить в гостиницу…

— Я к отцу… — удивленно сказала Варя и поняла, что надо было просто повернуться и уйти, не давая Бестии Ивановне новых козырей. Та вдруг закивала головой:

— Ах, ах, ах! А ваш батюшка здесь не живет! Выгнали! Выгнали как неплательщика! И в суд дело передали! А вы и не знали? Значит, вы тоже от него сбежали? Хороша дочка, ничего не скажешь!..

На счастье Вари, откуда-то из глубины раздался гневный окрик:

— Швейцар!

Бестия Ивановна подпрыгнула, повернулась на одной ножке и исчезла. Варя удивленно взглянула ей вслед. Раньше сама Бестия Ивановна вызывала швейцара таким вот гневным голосом. Тут только Варя обнаружила в конторке еще одну женщину, которая сказала:

— Швейцар справок не дает. Все справки у администратора. Подойдите сюда. О ком справляетесь?

— Сердюк Трофим Семенович…

— Выехал. Две недели назад. Куда — неизвестно.

У Вари часто-часто забилось сердце. Но оставалась еще одна надежда. Она робко спросила:

— Чащин Федор Петрович…

— Выехал. Десять дней назад. Адрес неизвестен, — отрапортовала женщина, явно щеголяя своей памятью. — Вообще все постоянные жильцы выехали. Если вам нужен номер, пожалуйста. Есть номера на все цены…

— Дайте что-нибудь подешевле, — устало сказала Варя и протянула документы.

22

Повздыхав и бесцельно походив по маленькому номеру, в котором не было не только ванны, но даже и умывальника, Варя вышла на улицу. Новоиспеченный швейцар Бестия Ивановна, опасливо взглянув на конторку администратора, побоялась высказать ей свое полное пренебрежение, но от этого Варе было не легче.

Город затянуло зеленью так плотно, будто весь лес из окрестных мест пришел сюда на отдых. Редкие прохожие, казалось, должны были аукаться, чтобы не заблудиться. Во всяком случае, такое именно желание возникло у Вари. Ей хотелось закричать: «Папа, где ты?», как хотелось крикнуть и другое: «Фе-дя-я!..» А этот бестолковый журналист не осмелился даже сообщить радиограммой о перемене своего адреса.

Зелень на улице, впрочем, была хороша хоть тем, что скрывала давно не беленные и не крашенные стены домов, выщербленные плиты облицовки, грязные подъезды. Она усмехнулась: вот тема для следующей статьи Чащина. Зеленые насаждения вместо планового ремонта строений. Впрочем, черт с ним, с Чащиным! Больше она не станет вмешиваться в его судьбу. Себе дороже!

Она торопливо прошла к зданию Мельтреста. Там-то уж, наверное, знают, где ей искать отца. И остановилась среди улицы.

Вывески, такой шикарной, огромной, на черном стекле золотом, не было. Вообще не было ничего, напоминающего о том, что тут когда-то было одно из самых шумных учреждений города. Зияли распахнутые ворота и двери, в которых раньше сидел человек с ружьем, и в эти ворота въезжали машины, груженные каким-то металлом. Группа рабочих втаскивала станки, расставленные прямо на улице. Во всех этажах здания шла какая-то работа.

Нет, контора была. Она помещалась в сторожке, и на двери сторожки висела временная вывеска из фанеры. Варя подошла ближе и прочитала:

^{«КОНТОРА МЕЛЬНИЦЫ № 1. ПРИЕМ ЗАКАЗОВ ПРОИЗВОДИТСЯ С 9 ДО 17 ЧАСОВ».}

Только тут Варя разглядела сквозь окна, что на том этаже, где размещался роскошный кабинет ее отца и кабинеты похуже — его заместителей, во всю длину зала (переборки были сняты) протянулись мельничные валы. Рабочие втащили ящик в вестибюль здания, вскрыли его и проворно потащили какие-то машинные части наверх, где шел монтаж вальцов мельницы.

Человек в парусиновом костюме, измазанном машинным маслом и мучной пылью, распоряжался во дворе разгрузкой машин. У рабочих что-то не ладилось, и он вдруг подставил широкие плечи под железную балку, крякнул, и весь станок передвинулся к деревянным скатам. Рабочие подхватили его, крикнули: «Пошло, пошло, само идет!» — и станок вмиг оказался на земле. Тут его зацепили тросом, бригадир взмахнул рукой, где-то загудела лебедка, и станок пополз в пролом, сделанный в стене.

Варя подошла к бригадиру и осторожно спросила:

— Вы не знаете, где найти товарища Сердюка?

Бригадир оглянулся, и Варя тихонько ойкнула, как в детстве. Это был отец.

Как же давно она не видела его в рабочей одежде, занятого делом! Как она могла забыть, что когда-то он приходил домой в таком вот брезентовом костюме, весь пропахший мукой, с белым, словно напудренным, лицом, брал ее на руки и подбрасывал, казалось, под самое небо, крича во весь голос: «Вира!», и ловил ее снова на руки, восклицая: «Майна!» Ведь Варя так любила эту игру.

Отец стоял, понурив голову, пряча глаза, и Варе вдруг захотелось ободрить его, приласкать, чтобы вызвать в глазах тот же веселый, озорной блеск, который так радовал ее когда-то в детстве. Она прижалась к его широкому плечу и чуть слышно сказала:

— Вира, папа, вира! Все вверх и вверх! И все будет хорошо!

Как-то незаметно рабочие отошли, скрылись в проломе, там послышались их голоса, стук и звон инструментов. Отец тихо сказал:

— Кончились мои высоты, дочка. Единственная высота, на которую меня еще могли поставить, мельница! «Ты, — сказали, — ее загубил, ты и восстанови!»

— Так это же хорошо, папа!

— Чего уж хорошего! Я-то всего прораб! А кругом инженеры. По проекту — инженер, по механизмам — инженер, по эксплуатации и то инженер, как будто я забыл, как валы на мельнице вертятся…

— Где же ты живешь? — спросила Варя, с грустью глядя на осунувшееся лицо отца.

— А тут же! — равнодушно мотнул он головой на конторку. — Там есть комнатка, вот я ее и занял. Много ли мне надо? — со скрытой издевкой над самим собой спросил он. И вдруг оживился. — А нашему соседу похуже пришлось! Директору Мылотреста. Прямо в тюрьму угодил. Оказывается, он крепко погрел руки. Да и Коночкину влетело: из города его выставили, квартиру отобрали. Ну, да у него еще матушкино поместье осталось. Правда, кабанчиков пришлось продать, кормить-то оказалось нечем!

Эти саркастические замечания только и напомнили Варе те времена, когда Трофим Семенович был директором и любил позлословить о неудачах своих ближних. Но Варя простила ему это минутное увлечение: ведь директор Мылотреста и Коночкин не напрасно кружились вокруг отца, как воронье.

— Дай мне ключ, папа, — попросила она.

— Это еще зачем? — сурово спросил он. — Иди на квартиру Коночкина, там тебя ждут!

— Опять Коночкин? — сразу обозлясь, спросила Варя.

— Что ты, что ты! — вдруг струхнул отец. — Какой Коночкин? Там тебя Федор ждет…

— Какой еще Федор? — насторожилась Варя, готовая заплакать от обиды.

— Да твой Федор! Твой!.. Чащин! — И так как она ничем не проявляла своих чувств, отец продолжал говорить каким-то сбивчивым, торопливым голосом: — Это он раскопал, что я имею профессию. И отстоял-таки меня! Пошел в обком, пошел в облисполком, начал кричать, что нельзя человека губить, когда они же сами и виноваты, что выдвинули без знаний, испортили, а теперь готовы утопить в ложке воды! Тут Голубцов приехал, тоже присоединился к нему. Ну и вот… Да ты не огорчайся, работа как раз по мне! Я же отличным был мельником…

Варя промолчала. А отец торопливо продолжал:

— Он же каждый день ко мне приходит! Уже два раза в газете писал о восстановлении мельницы! Да вон он идет!

Варя оглянулась, вспыхнула и, взяв из рук отца ключ от его комнатки, пошла к сторожке, будто и не слышала отчаянного крика:

— Варенька, подождите!..

Трофим Семенович пожал плечами и вошел в здание мельницы. Он тут ни при чем, пусть решают эти вопросы сами…

У входа в костел экскурсанты шумно усаживались в автобусы. Стало как будто светлее. Ветер утих.

Такси, на котором мы приехали, ушло. Мы двинулись пешком.

По-видимому, Брегману было неловко от нашего принужденного молчания, а может, он хотел привлечь внимание Марты, только он сразу заговорил. Говорил он беспорядочно, перескакивая с одного на другое, и я видел: это для того, чтобы не молчать. Молчание предполагает мысль. Он не хотел, чтобы мы о чем-то думали.

Возле падающей башни я остановился.

— Я еще зайду в музей, — сказал я. — Все-таки там есть несколько заслуживающих внимания картин: «Месть девушки», «Голова монаха», «Женщина в красном»…

— Плохое освещение сегодня, — спокойно возразил Брегман.

Я невольно сжался, так естественно он это сказал. И тут же он добавил:

— Впрочем, я давно там не был и не видел новой экспозиции.

— Господи, и вам не надоело? — с унынием в голосе спросила Марта. — Мы же мерзли там битый час!

Брегман взглянул на меня, и я смиренно опустил глаза.

— А что это за «Женщина в красном»? Я совсем не видела… — непоследовательно заинтересовалась Марта. — Но я туда не пойду. И не зовите! — решительно возразила она вслед за этим и обратилась к мужу: — Пойдем в «Балтику», там хоть тепло…

Александр Николаевич, безучастно слушавший наш разговор, вдруг бросил на меня острый взгляд, затем кивнул мне головой и, взяв жену под руку, неторопливо пошел с нею и Брегманом. Я видел, что Брегману очень хочется последовать за мной, но Марта защебетала, и он послушно зашагал рядом.

Возвращаться в музей я не стал, а взял такси и снова поехал в собор. Туристы уже откочевали куда-то в другое место, и никто не мешал мне.

Отдернув штору с реставрируемой иконы, я долго рассматривал работу мастера. Она так заинтересовала меня, что я сделал несколько снимков моим маленьким фотоаппаратом, останавливаясь на тех деталях, по которым только что прошелся Брегман. Если снимки получатся, то о манере реставратора можно будет написать целую статью.

Затем я отыскал ксендза, который командовал этим кораблем Христовым, плывущим по бурным волнам советской жизни. Ксендз оказался совсем еще молодым человеком. Жил он при соборе в отличной квартире, которую стерегли и обихаживали две почтенные матроны, вероятно, из «бывших», как называли когда-то у нас людей, потерявших в результате революции все свои привилегии.

Ксендз показался мне весьма осторожным и сдержанным человеком. На мои вопросы отвечал уклончиво. Однако когда я осведомился, есть ли в соборе какие-нибудь особо ценные произведения живописи, вдруг заволновался. Очевидно, мои документы подсказали ему, что вопрос я задал не из любопытства…

— Я с удовольствием покажу наш храм, — живо сказал он.

Это был умный гид. Он не стал рассуждать об архитектуре и росписи собора, просто повел меня к алтарю и отдернул одну из штор.

Передо мной было небольшое полотно, изображающее явление Христа в Эммаусе. Для тех, кто не знает евангельских легенд, поясню: Христос воскрес на третий день после казни и в Эммаусе встретил своих учеников. Когда об этом сообщили апостолу Фоме, он и произнес свои знаменитые слова о том, что, пока не вложит свои персты в раны учителя, он не поверит в его воскресение… Как мы видим, реализм и тогда боролся с мистицизмом!

Из всех картин, посвященных этому драматическому евангельскому сказанию, лучшей, вероятно, является картина Рембрандта «Неверие Фомы». Но и то, что я видел, было написано отлично. Христос предстал перед учениками не человеком, а тенью, в профиль от зрителя, и ученики не могут скрыть своего потрясения. Они боятся этой тени!

Снять картину ксендз не соглашался: она была вмонтирована в стену на шипах. Головка шипа скрыта в раме под позолотой, а шпора, сделанная под углом, врезана в кладку и затем заштукатурена. Но на этот раз я сам был похож на апостола Фому. Сделав шаг, я осторожно потрогал раму. Она сдвинулась.

Ксендз побледнел примерно так же, как бледны были ученики на картине, увидевшие Христа. Бросившись ко мне, он резко толкнул раму — она висела на одном болте. Остальные были разрезаны тонкой пилкой. Очевидно, похитителю что-то помешало…

Больше мне нечего было делать в храме. Я был уверен, что ксендз или снимет икону, или поставит возле нее самого дюжего из верующих. Своих подозрений я ему не высказал…

В «Балтику» я не пошел. Не хотелось глядеть на несчастное лицо Гордеева. Да и у Марты, я думаю, вид был не очень счастливый: ведь мы уезжали.

В «Вечерних новостях» мне показали маленькую клетушку, в которой «отписывался» Галиас, если он вообще хоть что-нибудь писал для газеты. На сей раз Галиас был там. Конечно, он не писал, а просто разглядывал в маленькое карманное зеркальце свое лицо, особенно синяк под глазом. Я думаю, только этот синяк и удерживал его на службе, а то мне пришлось бы искать его с собаками.

Жалобно поглядев на меня, Галиас спросил:

— Ну, можно ли идти с таким лицом на свидание?

— Дня три придется посидеть дома, — ответил я. — Но если она любит…

— Врет! — уверенно ответил Галиас. — Это Криста, та, беленькая, что танцевала с медведем Яном. Она была год или два женой Брегмана, и я подумал…

— Тогда идите! — весело посоветовал я. — Она сочтет вас рыцарем! Особенно, если вы скажете, что все это устроил Брегман из ревности. И посмотрите, не осталось ли у этой Кристы каких-нибудь работ Брегмана. А пока проявите мне пленку и сделайте несколько пробных снимков…

Когда снимки были высушены, я разложил их на столе и бросил рядом фотографию «копии» с «Мадонны Благородной», которую ловкий похититель оставил вместо картины. Галиас невольно присвистнул.

— А ведь манера похожая! — воскликнул он.

Да, было сходство в мазках и даже в излюбленных оттенках, которые избирал художник. Я коротко рассказал о пропаже картины и о том, как мы нашли вместо «Мадонны Благородной» «Женщину в красном», которая якобы отправлена на реставрацию в мастерскую Гордеева, где ее никто не видал. Галиас невольно заторопился на свое свидание…

Не меньше часа просматривал я комплект «Вечерних новостей». Я узнал много любопытного: о «Флирте цветов», который выпущен местным картонажным комбинатом по цене в десять рублей за комплект на потребу мещан; прочитал репортаж о десятке разных уголовных дел; узнал в «Уголке фенолога», что уже прилетели жаворонки, но откочевали обратно в связи с внезапными заморозками и метелями. Одним словом, тут было все, что положено печатать вечерней газете.

Пришел Галиас. Он, открыв дверь, подмигнул мне, отчего по синяку пробежала фиолетовая тень, и исчез. Но мне сразу стало легче ждать.

Минут через двадцать он вернулся и швырнул веером на стол с десяток только что отпечатанных фотографий, еще мокрых от промывки. Я склонился над ними.

— Когда вы это успели? — удивился я.

— Попросил Кристу сходить за вином. Она, верно, сейчас удивляется, что я исчез, но я оставил записку, что приду попозже: срочно вызвали в редакцию.

Даже и черно-белые фотографии показывали искусство мрачное, жестокое, с модернистскими преувеличениями теней, угловатости, величины мазка. Представлялось, что перед нами не работа кистью, а лепка красками, которые художник берет ножом или лопаткой и швыряет на полотно, мало беспокоясь, как они прильнут к грунту и в каком порядке лягут. Но это была работа талантливого художника.

Взгляд мой вдруг прицепился к одному из снимков, и я уже не мог оторваться. Это был хаос пятен, из которого, как птенец из яйца, проклевывался знакомый мне образ, почти неуловимый и в то же время заставляющий думать, искать, ждать, пока он проявится совершенно и вдруг встанет во весь рост. Я смотрел и смотрел на этот хаотический набросок, словно бы толкая его к пробуждению, к действию, к жизни, и вдруг отдельные пятна слились в отчетливые ассоциации, неприметные ранее линии объединились и потекли по всей картине, соединяя отдельные клочья и пятна, брошенные художником на холст, и я воскликнул вслух:

— Да это же незаконченная копия «Женщины в красном»!

— Чепуха! — уверенно сказал Галиас. — Это портрет Гордеевой!

— Портрет?

Я взглянул на Галиаса.

Он упорно смотрел на фотографию. Потом оторвался от нее, пошарил по столу, сказал:

— Вернее, набросок портрета Гордеевой. Как и вот эта работа… — И положил рядом со своим снимком мой снимок «копии» «Мадонны Благородной». — Неужели вы не видите, что это наброски одного и того же портрета? Если бы художник довел дело до конца, то даже из этой мазни получились бы два приличных портрета одного и того же человека — Марты Кришьяновны.

Теперь, когда он убедил меня, я и сам видел это.

Но я знал и другое: этой «мазней» можно было подменить «Женщину в красном», как подменили «Мадонну Благородную». И только Брегман мог это сделать, но почему-то не сделал. Возможно, дежурная сидела слишком близко. Помнится, отверстие калорифера, у которого грелись сотрудники галереи, находится как раз напротив. К калориферу постоянно подходили погреться и другие сотрудники: огромное здание галереи отапливалось плохо. А может быть, идея отправки картины на реставрацию возникла во время одной из встреч с Мартой…

Для меня главным было то, что среди работ Брегмана имелась «копия» украденной картины «Женщина в красном», пусть и незаконченная, несовершенная, но исполненная в той же манере, что и «копия» «Мадонны Благородной». А психологическую разгадку, почему на обеих этих «копиях» проглядывает лицо Марты, должен решать Гордеев.

Но, видно, я не сумел скрыть своего огорчения, потому что Галиас вдруг потупил взгляд. Больше он не высказывал никаких догадок. Собрал сырые снимки, обработал их спиртом, сложил меж листами пропускной бумаги и вручил мне. Я нехотя собирал свои «доказательства», почему-то вдруг переставшие меня радовать. Присоединив их к тем снимкам, что дал мне Галиас, я торопливо попрощался и ушел.

Когда я вернулся в гостиницу, Гордеевы были уже дома. Самолет отлетал через час.

Не знаю, о чем говорила Марта с Брегманом, — но мы снова увидели художника на аэродроме. Он стоял у кассы, регистрировал билет. Нам он непринужденно сказал, что решил взять неделю отпуска в соборе, чтобы восстановить в памяти работы Рублева.

— Уж если обновлять иконы, — посмеиваясь, иронизировал он над собой, — так делать это с блеском. А кто писал иконы лучше Андрея Рублева!

Гордеев мрачнел все больше, Марта смущалась, а я был даже рад. Я надеялся, что в Москве Брегман окажется под более строгим присмотром. Деятельность этого «мастера» мне не нравилась…

В странном находимся мы месте. Здесь как бы спорят между собой зима и лето. И разделяет их узкая полоска, не шире полукилометра. Внизу все зелено, там на полях видны крестьяне, откапывающие и распрямляющие первые позеленевшие побеги виноградника, ходят тракторы по полям, оставляя за собой шлейфы темного дыма и густой пыли, там жаркое солнце, когда хочется скинуть рубашку или хоть воротник расстегнуть, а здесь, у границы зимы, зуб не попадает на зуб, плывет под ногами вода, скользя и звенькая по камням. А выше в гору дымятся легким туманцем снежные языки, сползающие в долины и постепенно истончающиеся, сходящие на нет, посверкивающие льдистыми, хрупкими закраинами. А еще выше снега и снега, среди которых редко проглянет выступ скалы, обдутый ветрами, камень-останец, торчащий, как одинокий зуб, среди выветренной и разрушенной породы. И зима, зима…

При взгляде на огромную, словно бы надвинувшуюся на нас белую зимнюю шапку горы я чувствую озноб, а вместе с ним и сожаление: что, собственно, понесло меня сюда? В городе, ей-ей, лучше!

Но Володя уже расставляет альпинистов в цепочку, оделяет их веревками; ребята разбирают ледорубы, послушно выстраиваются. Мы, трое самых неумелых, оказываемся разъединенными, каждого из нас «страхуют». Володя становится замыкающим, я оказываюсь между ним и Зиной, дальше, через человека, — Сиромаха, еще через двух — Зимовеев, а впереди — ведущий, Володин помощник по экспедиции, широкоплечий студент Гриднин. Наконец мы делаем первые шаги.

Если считается, что путь до скита и метеостанции легкий, то я не представляю, что же такое тяжелый путь? Уже на первых шагах я чувствую, как мое сердце, давно уже испорченное крепким чаем, кофе, ночными бдениями и предобеденными рюмками, начинает медленно опускаться куда-то вниз, чуть ли не в желудок. Дыхание, на которое я никогда не жаловался, становится коротким, прерывистым, словно мне все время недостает воздуха. А Володя терпеливо инструктирует меня:

— Свободнее шаг! Не наклоняйтесь так сильно вперед! Не отклоняйтесь назад, а то упадете на спину! Молодцом! Так держать! — И вдруг притворно восхищенно: — А вы хорошо идете, хорошо!

Но я-то знаю, что это только доброе притворство с его стороны, знаю, что в душе он клянет себя за то, что связался с неумелыми людьми, что при таком подъеме нам обеспечен ночлег в снегу, ни за что мы не доберемся до скита без привала.

В то же время он успевает наблюдать за своей группой, смотреть на небо, видеть там каких-то птиц, говорить о них. Я-то иду, уткнувшись почти самым носом в снег, согнувшись в три погибели, а ведь у меня нет груза, что волокут на себе настоящие альпинисты: у них и рюкзаки с едой, и палатки, и веревки, и кинофотоаппараты. Но у меня еще есть гордость! И моя гордость не позволит мне остановиться первым, не даст мне заныть, просить пощады. И я иду, превратившись в вопросительный знак, чуть-чуть не процарапывая носом борозду в снегу, — так низко согнулся я под грузом моих лет и забот, моего решения выдержать этот крестный путь.

Тут я вспоминаю, что летом сюда и на самом деле прокладывают крестный путь. Сотни верующих, таща на себе тяжелые хоругви и иконы, бредут к скиту, чтобы побывать в святых пещерах, где прятались от врагов монахини, испить святой водицы, выбившейся, если верить преданию, из голой скалы по одному только слову святой Анны, одной из прежних настоятельниц монастыря, когда вверившиеся ей души возроптали от жажды и страха. Я вспоминаю об одинокой ропщущей душе послушницы Софьи, о том, что ее ждет, и вдруг чувствую, что мне становится легче идти, я уже не так сгибаюсь, мне даже хочется выпрямиться, хотя это еще пока трудно.

На первом привале я опускаюсь в снег без сил, без желаний. Даже неприязненные слова Зины о том, что новички измучают всех, хотя они и сказаны для меня, проходят словно бы мимо моего слуха.

Потом снова идем. И вдруг я чувствую, что со мной происходит что-то странное. Казалось, бы, каждый следующий метр подъема должен даваться труднее, однако сердце как будто успокоилось. Правда, бьется оно все еще рывками, но я уже могу попасть в такт его прерывистому биению, дышать ровнее, — и тогда идти легче. Но минут через пятнадцать это ощущение опять пропадает, я снова начинаю задыхаться, и тут удивительный знаток человеческого сердца Володя снова дает сигнал отдохнуть.

Так мы ползем — иного слова я не подберу по своему состоянию — час, два, три. Иногда я оглядываюсь назад, но равнина все еще ближе, чем первый отрог Громовицы, у подножия которого находится скит. И мне все еще трудно оторвать взгляд от ровного зеленого плато и вновь обратиться лицом к суровой снежной горе.

На очередном привале я вдруг замечаю, что шапка горы начинает куриться. Ощущение такое, словно бы на гору прилегло лохматое облако и дышит там трудно, прерывисто, нагоняя на нас этот пронизывающий холод. Я машинально говорю:

— А все-таки долговременный прогноз погоды был точнее.

— Какой долговременный? — настороженно спрашивает Володя.

— Да для сельскохозяйственного управления! — поясняю я, не понимая, что беспокоит Володю.

Володя надвигается на меня всем своим мощным телом. Мы сидим рядом на ледяном ропаке, но я — на нижнем уступе, он — на верхнем. Мне кажется, что он сейчас задавит меня: так близко придвигается.

— Что было в долгосрочном прогнозе? — тихо спрашивает Володя.

— Ну, как всегда, для колхозов пишут! Где можно пахать, где будут заморозки. Громовица, я помню, была в зоне осадков и вечерних туманов с заморозками. Вы же видели: по всей долине колхозники откапывали виноград, а под Громовицей нет. Даже выпас скота у Громовицы запрещен. И о пахоте сказано, что будет затруднена из-за снегопада и последующего заморозка.

— Так что же вы молчали?! — вдруг вскрикивает Володя.

— Но Довгун…

— Эх вы, журналист!.. — И это слово звучит так презрительно, словно только журналисты и были всегда виноваты во всех непорядках мира. — А если Довгун не дошел до метеостанции? Если радиограмму дал не он?

Володя замечает, что его гневные, порывистые жесты и громкий голос привлекают внимание остальных альпинистов, и вдруг шепчет:

— Ни слова о ваших прогнозах! Никому!..

Он встряхивается, встает и, словно ничего не произошло, командует:

— А ну, ноги в руки — и вперед!

Это его обычная манера уснащать свою речь всякими поговорками, и я успокаиваюсь. Очевидно, вспышка гнева уже окончилась.

Мы снова ползем в гору.

Но теперь идти становится труднее. Плотный, хотя и разорванный ветром на клочья туман все чаще загораживает нам путь. Поначалу мне даже смешно наблюдать, как человек вдруг исчезает в тумане. Вот был виден весь, а теперь уже только голова торчит из тумана, недоуменно поводя во все стороны глазами, а еще дальше впереди видны одни только длинные ноги Сиромахи, будто все его туловище вдруг съел туман. Очень напоминает фантастический роман Уэллса о человеке-невидимке.

Но когда я сам попадаю в полосу такого тумана, мне становится не по себе. Туман закрывает меня по грудь, я не вижу, куда ставлю ноги, и все кажется, что под ногами пропасть.

Выждав мгновение, когда туман сбрасывает вниз, а волна сверху еще не дошла, Володя останавливается и достает карту. Я и Зина ближе всех к нему, и мы слышим его бормотание.

— Где же тут пещеры? Ага, пик Палец влево, так, так!.. — бормочет он, поглядывая то на карту, то на показавшиеся меж двух волн тумана окрестные возвышенности и скалы. Потом кричит ведущему: — Гриднин, видишь пик? Это Палец. Двигай к нему!

— Вижу! Иду!

В это время приблизившаяся волна тумана достигает Пальца и накрывает его вместе с ногтем, если на этом чертовом пальце есть ноготь. Я успеваю только прикинуть, что по прямой до Пальца метров восемьсот, а вот сколько времени мы будем ползти эти восемьсот метров, мне знать не дано. Я просто подчиняюсь подергиваниям веревки, которой мы все связаны, и делаю шаг направо.

Больше разрывов в тумане нет.

Ощущение у меня тягостное и странное. Я не то чтобы ослеп, но на глаза надели серую непроницаемую пелену из неосязаемо легкой ткани, а тело окутали словно бы мыльной пеной. Каждое движение в этой взболтанной вместе с воздухом воде дается с огромным напряжением. Я перестаю верить во все: в твердость почвы под ногами, в синее небо, которое где-то должно бы существовать, в ветер, который должен бы разгонять туманы. Я не верю уже и в то, что живу; мне кажется, что я умер и осужден вечно карабкаться в этой неосязаемой темноте, не видя ни друга, ни себя. Даже рук своих, веревки, которой я скреплен с другими, я не вижу. Только голоса доносятся громче, будто эта серая пелена обладает способностью отталкивать их и усиливать, но и от этого излишнего звучания мне не легче, так как теперь я не понимаю, откуда доносятся голоса.

Я двигаюсь в ту сторону, куда меня тянет веревка.

Почему-то приходят мысли о том, что я буду делать, если веревка оборвется…

Но впереди идет опытный альпинист, впереди Гриднин! Он взял пеленг на Палец и выведет нас на этот Палец даже в темноте. У него отличный компас, у него опыт, ему приходилось бывать и не в таких переделках. Так успокаиваю я себя.

Где-то впереди я слышу трудное дыхание и понимаю, что так может дышать только неопытный альпинист. Наверно, это Сиромаха или Зимовеев. Я перестаю думать об одном себе и начинаю жалеть за компанию и их. Но тут же вспоминаю, что летчикам, пожалуй, тоже приходилось переживать самые различные приключения, и мне опять становится жалко только себя самого. В конце-то концов могли бы они оставить меня в покое!

Но тут мне становится стыдно за свой эгоизм. Мне даже кажется, что я покраснел. Во всяком случае, у меня горят щеки и уши, и я почти доволен, что меня никто не видит.

Внезапно туман словно бы сдвигается в сторону, и мы все видим прямо перед собой Палец. Выше пика и совсем недалеко я вижу какие-то строения и догадываюсь: скит. Но Володя, которому я говорю о ските, как будто и не слышит меня; он глядит на темное пятно в скале перед нами, похожее на лаз медвежьей берлоги, также припорошенное по краям инеем, и облегченно говорит:

— Пещера!

В это время туман надвигается снова, но теперь он не влажный, а как бы подсушенный морозцем, покалывающий лицо, легкие, едва я вдыхаю его. И вдруг я отчетливо слышу высоко над нами три легких хлопка, похожие на отдаленное щелканье пастушьего бича.

— Что это такое? — спрашиваю я.

Володя поднимает голову и становится похожим на прислушивающегося лося — такой же широкоплечий, с отогнутыми, похожими на рога ушами шапки, — потом он кричит:

— Смотрите!

Мы видим, как туман начинает клубиться, словно ему тесно в этой впадине; вот он отрывается, и между туманом и горой возникает щель; видно далеко вверх, но щель эта заполнена страшным гулом и движением. И то, что движется, уже не туман, — движется стена снега, а может, камня.

Володя кричит, и голос у него такой отчаянный, словно он увидел убийцу:

— В пещеру! Быстро!..

Мы все бросаемся вперед, но я уже не бегу, меня волокут, как если бы две пристяжные волокли сопротивляющегося коренника. Впереди, слева от меня бежит Зина, оглядываясь с такой злобой, что мне кажется, вот сейчас она обрежет связывающую нас веревку, и я останусь один на один с катящейся на меня снежной, а может, и каменной тучей. Справа бежит Володя, он кричит: «Скорее! Скорее!..» — как будто этим может понудить не только меня, но и мое останавливающееся сердце. Я вижу, как Володя и Зина исчезают в пещере, и в то же время на меня с ревом накатывается нечто неудержимое, бессмысленное, страшное… Но тут меня выдергивают из снежной, уже обволокшей меня пучины, как рыбу из воды, и швыряют к стене, под ноги сгрудившимся и немотствующим людям.

Я лежу, не в силах вдохнуть воздух, только слабо разеваю рот. В глазах темно. Кажется, что я умираю, и в то же время я рад, что умираю не от лавины, а на земле, на камнях, у ног товарищей.

Володя становится на колени, щупает мой пульс, расстегивает ворот куртки, потом начинает делать искусственное дыхание. И я, хотя еще жив, все как будто бы вижу и слышу, все равно не могу вздохнуть, не могу сам шевельнуть рукой, подать голос.

— Гриднин, флягу!

Это голос Володи, но мне становится еще больнее. Вокруг все тихо, я уже не слышу даже рева лавины, не вижу света — значит, я действительно мертв. Но тут в рот попадает несколько капель спирта, я начинаю кашлять и вскрикиваю, как новорожденный, которого пробудили к жизни шлепком.

— Почему темно? — спрашиваю я, еще не веря, что жив.

— Завалило! — сухо отвечает Володя.

Но это меня уже не пугает. Самое страшное — умирание — позади. Все-таки я жив. Я приподнимаюсь и сажусь, приваливаясь спиной к стене. Я жив!..

— Хотел бы я знать, кто сказал, что мы собираемся зайти в скит? — задумчиво говорит Володя.

— Я сказала… Довгуну… — всхлипывая, отвечает Зина.

— Так!.. — очень тяжело, будто звуки перекатываются во рту, как камни, произносит Володя. — Значит, он нарочно заманил нас в эту ловушку.

— Что ты говоришь?! — вскрикивает Зина.

— Молчи! — страстно, с сиплым присвистом произносит Володя. Остальные придвигаются к нему, загораживая Зину. — Да, он сделал это нарочно! — с огромным убеждением говорит Володя, и нам всем становится нечем дышать. — Он сделал это по приказу из монастыря. Через месяц нас откопают, и монастырь объявит о чуде: безбожники шли в скит, чтобы украсть монахиню, и бог покарал их. Вот что скажут о нас!

— Так вот зачем ты шел в скит! — вдруг кричит Зина. — Я говорила, чтобы ты не путался с этими подлецами. А теперь… а теперь…

— Молчи! — снова яростно говорит Володя, и слышится скрип зубов. — Если мы выберемся отсюда, можешь выходить замуж за своего Довгуна. Только, тебе придется подождать лет пять, пока он освободится из тюрьмы.

— Он-то тут при чем? — взвизгивает, словно разъяренная кошка, Зина. — Он благородный человек. Он предупреждал, чтобы мы не вмешивались в монастырские дела.

— Вы слышите, ребята? — спрашивает Володя, и в голосе его звучат такие ноты, что Зина вдруг замолкает и отодвигается к самой стене. — И я, болван, сказал ей, что мы не могли выручить монахиню! А она сказала Довгуну. Ну, если он попадется мне!..

— Но не Довгун же наслал на нас лавину! — рассудительно говорит Гриднин. — Ты что-то преувеличиваешь, Володя. Я разговаривал с этим Довгуном, он показался мне хорошим парнем…

— Вот слышишь, слышишь?! — снова кричит Зина с торжеством.

— Довгун — подлец! — убежденно и устало отвечает Володя. — Он знал, что на Громовицу идти нельзя, и дал нам неверную сводку погоды. Вот товарищ журналист видел в исполкоме настоящую сводку. В ней говорилось о туманах и заморозках, об осадках и обвалах…

— Да, — подтверждаю я, так как даже в темноте видно, как все поворачиваются ко мне.

— И что тут говорить о лавине! Вы все слышали выстрелы в горах? Достаточно было выстрелить один раз, чтобы обрушить какой-нибудь надув снега, а тут стреляли трижды. И если мы умрем здесь, тот же Довгун скажет, что стрелял в тумане, чтобы подать нам сигнал. Он не скажет, где он стрелял…

— Но как же я? — вдруг совсем по-бабьи вопит Зина. — Ведь он говорил…

— Довольно! — яростно кричит в темноту Володя. — Я сказал: если мы выкарабкаемся, ты будешь его женой. Только не сразу. Подождешь лет пять. За это время ты о многом подумаешь… И о том даже, почему это Довгун не предупредил тебя, что тебе не надо идти с нами. И ты поймешь, что была для него только помощницей, от которой лучше избавиться.

Зина начинает рыдать, но грубый рывок веревки, которой она все еще связана через меня с Володей, бросает на пол и меня и ее. Она поднимается снова и теперь только всхлипывает, размазывая слезы по лицу. В темноте мне видно, как двигаются ее руки.

— Отдохнули? — спрашивает Володя совсем другим тоном. — Сейчас начнем разведку.

Он освобождается от веревки. Мы послушно следуем его примеру. Кто-то шуршит спичками. Володя разрешает закурить. По его мнению, воздуха здесь достаточно да и лавина снежная, не земляная, она пропустит воздух. Он только просит, прикурив, осмотреться при свете спичек и поискать что-нибудь горючее, у кого что есть: бумагу, записную книжку.

— У нас есть кусок провода, свет в палатку проводили, — примирительно бормочет Зина.

— Достаньте провод! — приказывает Володя.

Вот уж никогда не думал, что провод может служить осветительным материалом!

Однако в руках у Володи вспыхивает что-то вроде факела с ядовито-горьким дымом. Если доступ воздуха в пещеру закрыт, мы скоро задохнемся.

Гриднин пробует пробить ледорубом завалившую нас лавину. Наткнувшись на камень, стучит по нему, и мы слышим глухой звук, словно находимся в могиле. Я с трудом унимаю дрожь в руках.

Вдруг Володя останавливает Гриднина и указывает на пламя факела. Огонь изгибается в сторону пещеры, и дым, оторвавшись от факела, змейкой ускользает мимо нас куда-то в глубь черного мрака, будто жаждет соединиться с этой чернотой.

— А что, если пещера имеет второй выход? — спрашивает Володя. — Не все же в этих монастырских преданиях ложь. Куда-то монахини уходили, когда на скит нападали?

Мы нерешительно смотрим на нашего вожака.

Володя собирает все, что может гореть. Он берет и записные книжки, и носовые платки, и плитки сухого спирта, на котором мы собирались разогревать пищу во время привала. Один конец веревки, которой мы были связаны во время подъема, он прикрепляет к камню у входа в пещеру, и мы трогаемся в путь. Впереди идет Володя, замыкающим становится Гриднин. Только Зина теперь держится где-то в конце группы. Мне все время слышны ее вздохи. Но даже в эту не очень веселую минуту мне не хочется, чтобы она разжалобила Володю.

Мы поспешно идем за Володей. Во всяком случае, это какое-то действие. Хуже всего было бы для нас теперь покорное ничегонеделание. Мне даже кажется, что у меня прибавилось сил.

Внезапно Володя останавливается и освещает стену. Мы видим деревянную дверь. Володя толкает дверь и освещает факелом внутренность помещения. Это келья. Камера-одиночка с деревянным, проплесневевшим и прогнившим ложем, каменным столом, на котором лежат деревянная, полуистлевшая от старости чашка и деревянная же ложка.

Теперь мы примечаем, что стены пещеры обработаны человеком. Некоторые углы спрямлены, выступы отбиты. Во многих местах выбиты углубления, но ни дверей, ни косяков нет. Очевидно, это временные убежища на одного, на двух человек, а в запиравшейся келье-камере, может быть, доживала свой век какая-нибудь затворница…

Внезапно мы слышим слабый стон.

Это так страшно, что нас охватывает оторопь. И хотя никто из нас не верит в привидения, но так и кажется, что сейчас от стены отделится фигура какой-нибудь монахини в черном (или мертвые появляются в белом?) и двинется на нас, на наши приглушенные голоса, на робкий свет Володиного факела. Мы останавливаемся, словно у нас отнялись ноги, а Зина просто садится, вытянув руки вперед, будто отталкивая уже появившееся перед нею видение. Только Сиромаха внезапно выхватывает из рук Володи факел и бросается вперед.

Стон слышится снова.

Мы стоим в темноте, не успев сделать и шага вслед за исчезнувшим светом факела, как впереди слышится плачущий голос Сиромахи:

— Софьюшка, Софьюшка, что же они с тобой сделали?! — И вслед за этим плачущим зовом грубый, злой: — Да идите же сюда, помогите мне! — И треск дерева, будто он всем телом ломится в закрытую дверь.

Мы делаем несколько шагов в темноте и видим факел в руках Сиромахи, его самого, упершегося плечом в стену, опять слышим треск дерева. Володя подбегает с ледорубом, подсовывает его в щель между дверью и полом. Только теперь мы видим железные полосы на двери, тяжелый замок, с телячью голову величиной, и там, за дверью, слышится тяжкий стон, по-видимому, обеспамятевшего человека, потому что человек этот не слышит, как трещит дверь, не отвечает на горячий шепот Сиромахи: «Софьюшка, Софьюшка, потерпи! Мы здесь, Софьюшка!..»

Дверь не поддается. Замок, вставленный в две грубо откованные петли, висит, как мертвый.

Теперь уже пять ледорубов подсунуто под дверь. Сиромаха решил правильно: не возиться с замком, который все равно сбить нечем, а попытаться сорвать дверь вместе с косяком! Дерево простояло в пещере долго, оно должно было истлеть, выветриться, надеется он, но толстые плахи двери только гудят от наших усилий. А стон за дверью все слабеет…

— Надо поджечь дверь! — советует Гриднин.

— Ну да, чтобы дым заметили и нас всех замуровали тут! — настороженно отзывается Зимовеев.

— Дайте кирку! — говорит Володя.

Маленькая кирка у кого-то в руках.

— Долби здесь! — приказывает Володя и показывает на верхнюю часть двери, где в камень вделан деревянный косяк. — Товарищ Зимовеев, Гриднин, пройдите по пещере до конца, выясните, куда она выходит. Если пещера выходит к скиту, приглядитесь, что там делается, не слышен ли наш шум. Гриднина пошлите обратно, сами останьтесь там! — Володя говорит таким командирским голосом, словно всю жизнь занимался спасением людей, заключенных в пещерах, и предугадывает все, что может произойти.

Зина просит:

— Я пойду с ними, Володечка! — Голос у нее смирный, тихий, даже нежный.

— Нет! — резко отвечает Володя. — Мы тебе не доверяем!

Это звучит, как пощечина. Зина снова садится, приваливаясь спиной к стене, и тихо плачет. Вероятно, это первые ее настоящие слезы. Раньше она просто устраивала истерики.

Зимовеев и Гриднин, оберегая слабенькое пламя спиртовки, уходят. Мы по очереди бьем киркой. Сиромаха все еще пытается расшатать хоть одну доску крепко сбитой двери. Он зовет и зовет, то громко, то тихо-тихо, как во сне: «Софья! Софья! Софьюшка!..» — и от этого отчаянного зова страшно ноет сердце. А стон за дверью умолк: то ли там беспамятство, то ли смерть…

Вдруг верхний козырек каменной дверной «пяты» отлетает, и дверь медленно ползет в сторону. В образовавшуюся щель веет таким затхлым запахом сырости и плесени, что мы невольно отшатываемся. Но Сиромаха, ухватившись за дверь, рывком отворачивает ее и бросается вперед. Володя с факелом ступает за ним.

Под ломким, срывающимся светом факела мы видим лежащую на каменном полу девушку в черной монашеской одежде. Белое лицо ее кажется мертвым. Сиромаха, упав на колени, припадает к ней, целует мертвое, как нам кажется, лицо, потом поднимает ее и говорит странно спокойным голосом:

— Помогите мне вынести ее. У нее обморок.

Но тут голос его срывается, зубы скрипят, он страшно вскрикивает:

— Ну подождите, святоши!..

Мы изо всех сил оттягиваем накренившуюся дверь, и Сиромаха протискивается в щель со своей неподвижной ношей. Я нечаянно прикасаюсь к руке Софьи. Рука холодна, как у мертвеца.

Мы срываем с себя куртки, раскладываем их на полу пещеры. Сиромаха опускает Софью на это ложе. Двумя куртками прикрывает девушку и усаживается рядом, безучастный ко всему, кроме той, что лежит перед ним, кроме ее неподвижной, холодной руки, которую он отогревает своим дыханием и, может быть, горячими слезами. Нам неловко смотреть на него, и мы делаем вид, что заняты сборами.

Володя, усевшись в сторонке, дает мне подержать факел и пишет что-то в дневнике экспедиции. Я вижу, как он морщится, будто ему трудно дышать, потом встает, подходит к двери, обмеряет ее, разглядывает металлические полосы, замок, проходит в камеру — иначе помещение, в котором была заперта Софья, не назовешь, — измеряет и там что-то, сердито ворча:

— Да посветите же.

Потом он опять садится и пишет.

— Что вы пишете? — спрашиваю я.

— Акт! — сердито говорит он. — Подпишите!

Я читаю протянутый мне дневник. Это действительно составленный по всем правилам акт о преступлении против человечности. Мы по очереди подписываем этот документ. Только Зина сидит неподвижно, и мы не подзываем ее.

Появляется Гриднин. Он весь в грязи. Спиртовка догорает жалким синим огоньком.

— Ну? — сурово спрашивает Володя, словно готов к самому плохому.

Но мы видим, как Гриднин улыбается во весь рот: он увидел спасенную. Потом лицо его мрачнеет:

— Что с ней?

— Обморок, — коротко отвечает Володя. — Говори! — приказывает он.

— Есть два выхода, — говорит Гриднин. — Один в скиту, под молельней. Но молельня на замке: мы подходили к дверям. Зимовеев там остался на всякий случай. Второй — прямо в гору, недалеко от лавины. Но… — он мнется, — видишь, как я там полз? Ее, — он кивает на Софью, — там не протащишь.

— Пошли через молельню! — все так же сердито говорит Володя.

Я понимаю: он боится за всех нас. Но Софья нуждается в неотложной помощи. От скита есть относительно ровная дорога. Есть в скиту и подводы. Наше появление всполошит всех скитских обитателей — это ясно, но они, вероятно, не осмелятся ни протестовать, ни вредить нам, когда мы окажемся на свободе. И потом там же могут оказаться посторонние свидетели, те же работники метеостанции. Хотя поступок Довгуна…

Володя прерывает мои размышления:

— Пошли! Гриднин, помоги товарищу Сиромахе…

— Я сам! — Сиромаха отстраняет Гриднина и легко поднимает девушку.

Володя идет впереди. Замыкает нашу печальную процессию Зина. Не знаю, что с нею творится, но она то и дело спотыкается, будто ослепла от слез.

Подземный ход все время поднимается в гору. Со стен каплет, сырость пронизывает до костей. Сиромаха закутал Софью в наши куртки, и мы все ждем, когда же она хоть застонет, хоть вздохнет в полную силу. А девушка недвижно лежит на сильных руках Сиромахи.

Гриднин показывает на расселину в стене. Мы понимаем: второй выход начинается здесь. Но при одном взгляде в эту узкую мокрую щель ясно, что с Софьей тут не пройти.

Но воздух незаметно становится все суше и теплее. Мы уже не поджимаемся, как побитые собаки, идем быстрее. Даже мрачный Сиромаха вдруг шепчет:

— Отогревается. Дышит.

Володя делает предостерегающий знак: быть тише воды, ниже травы. И проскальзывает вперед. Когда он исчезает в проходе, мы замечаем впереди свет, затемненный его гибкой фигурой.

Он возвращается, шепчет: «Тише!..» — и ведет сначала Сиромаху с его ношей. Тем же порядком он выводит каждого из нас. Только Зина выходит из подземелья сама.

Мы находимся в молельне. Собственно, это маленькая часовня. Она недавно натоплена, в ней жарко, пахнет ладаном и воском. Сиромаха стоит среди молельни, освещенный сверху косыми полосами света, все еще держа Софью на руках. Но что-то изменилось в позе Софьи. Тут я замечаю, что она обняла одной рукой Сиромаху, и это уже живая рука. И дышит она спокойнее, сильнее: заметно, как волнуется ее грудь.

Зимовеев на страже у дверей. В руках у него тяжелая кочерга, и я не сомневаюсь, что он может убить каждого, кто сунется к нам с враждебными намерениями.

Я продолжаю осматривать молельню. Она убрана в двух церковных стилях: во всю стену иконостас, как полагается в православной церкви, а у подножия — статуи святых и Христа с богоматерью — дань унии.

И опять происходит что-то. Слышится слабый вскрик Софьи, и, когда я оглядываюсь, она пытается выскользнуть из рук Сиромахи, а он удерживает ее и шепчет одними губами:

— Это я, Софьюшка, я! Я пришел за тобой!

И девушка покорно замолкает, только прячет лицо на груди Сиромахи.

Зимовеев шепчет:

— Сюда идут. Все ко мне! Как только они откроют дверь, вырваться всем, стать кучно! По двору не рассыпаться! Слышите… — и умолкает.

Мы придвигаемся к нему, прислушиваясь, как стучат чьи-то каблуки по каменным плитам двора возле порога молельни, как гремит ключ в замке.

В тот миг, когда дверь начинает скрипеть, Зимовеев наваливается на нее плечом и резко распахивает. Мы вдруг все вываливаемся наружу, жмурясь от яркого солнца, бьющего прямо в глаза. Вопль испуга замирает медленно и протяжно. И мы видим перед собой группу монахинь и нескольких мужчин. Я узнаю среди этой потрясенной нашим появлением толпы настоятельницу монастыря и машинально вспоминаю: «Сегодня среда, она прибыла на обряд пострижения!», — вижу господина Джаниса, Довгуна, двух или трех пастухов и перепуганную толпу монахинь.

Софья вдруг выскальзывает из рук Сиромахи и встает, опираясь на него. Она медленно переводит свой взгляд с лица на лицо, и все эти люди перед нею опускают головы, не в силах выдержать ее взгляда. Тут ее глаза встречаются с глазами Довгуна. Она кричит страстно, почти исступленно:

— Это он! Это он!.. Он убил и отца и маму! Он! Он!.. Бандеровец клятый! Он! Он!..

Этот вопль потрясает, хочется закрыть уши руками, но мы видим, как Довгун меняется в лице, отшатывается и вдруг бросается бежать. Тут Зимовеев делает прыжок вперед, сбивая его с ног, и кричит:

— Что же вы стоите? Вяжите его! Это же убийца!

Пастухи, словно разбуженные этим приказом, суетливо бросаются к Зимовееву, но Володя отстраняет их. Он и Гриднин одним движением опутывают «метеоролога» веревкой, а Зимовеев ловко обыскивает беспомощного убийцу и с торжеством вытаскивает из его кармана плоский пистолет и длинный складной нож с пружиной, выбрасывающей клинок.

Потрясенная толпа все еще молчит; слышно только, как люди редко-редко, когда уже невмоготу терпеть, переводят дыхание.

Я вежливо спрашиваю у настоятельницы:

— Не разрешите ли вы, преподобная мать, воспользоваться вашим экипажем? Вашей бывшей послушнице требуется срочная медицинская помощь. Пытка голодом и холодом даже в монастырских условиях никогда еще не способствовала здоровью. Господин Джанис, вероятно, согласится подождать и разделить ваше огорчение?

Настоятельница, словно только что очнувшись, вдруг резко поворачивается и уходит. Ветер развевает ее рясу. Шагает она так порывисто, что даже ноги ее видны: в тонких чулках-паутинке, в модных черных полубашмачках на меху. Джанис, словно подтолкнутый в спину, бежит за нею коротенькими, спотыкающимися шажками.

Сиромаха резко говорит:

— Ну, люди, вы видели? Если хотите, оставайтесь с этим богом, а нам помогите уехать отсюда.

Монахини, сбившись в кучу, смотрят на нас с жадным любопытством, никто не гонит их от нас. Один из пастухов бежит к сараю и выводит оттуда лошадь с санками. Помогая Сиромахе устроить в санках Софью, он бормочет:

— Кто же знал? Кто же знал? Сказали: «На увещевание!» Кто же знал… — И обращается к Сиромахе: — У подножия стоит бричка, там перепрягите коня. Да нет, я сам, сам!..

— Еще подвода найдется? — спрашивает Зимовеев и кивает в сторону усаженного на приступок Довгуна. — Для него.

— Найдется, как не найтись для такого дела!.. — бормочет тот же пастух и опять уходит в сарай.

Оттуда он появляется с лошадью, запряженной в волокушу.

— Садитесь, господин Довгун! — сурово распоряжается Зимовеев. — Эх, жаль, не могу я посадить рядом с вами и мать-игуменью и этого иностранного господина! — Он взглядывает на окна чистого домика, в котором скрылись игуменья и Джанис, и там немедленно задергивается штора.

Лошади трогаются, и мы выходим плотной небольшой толпой. За нами из ворот скита выходят и монахини. Они стоят черной стайкой, похожие на бескрылых птиц.

Мы удаляемся все дальше, и тогда в этой стайке бескрылых птиц кто-то машет нам рукой. И кажется, что это у птиц отрастают крылья. Может быть, эти черные птицы так и не взлетят никогда, но у какой-то из них такое желание возникло.

Мы идем молча возле тех саней, на которых полулежит поддерживаемая Сиромахой Софья. Девушка снова в беспамятстве: слишком дорого стоила ей встреча, с игуменьей и с убийцей ее родителей.

На повороте в ущелье мы все, как по команде, оборачиваемся и смотрим на Громовицу. Володя громко говорит:

— Да, так и не взяли горушку! Но это от нас не уйдет…

Койку поставили к окну, но окно все равно было закрыто, так что наступивший покой нельзя было назвать отдыхом. Каждые два часа брали кровь, приносили анализы, чтобы Староверов сам мог посмотреть их. Поставили столик у койки и положили бумагу, карандаши, однако записывать пока было нечего. Легкое головокружение и сердечные перебои, как и неуклонное повышение температуры, с таким же успехом можно было отнести за счет действия вакцины. Лишь случайно Староверов заметил, что у него есть возможность наблюдать чужую жизнь.

Сначала это был мальчик, появившийся на пустыре перед больницей и задумчиво перекатывавший босой ногой камешек. Староверов никак не мог понять, что делает мальчик на этом голом, опаленном солнцем пустыре, где даже травы не было, пока не увидел, что тот неотрывно смотрит куда-то выше его окна. Только тут он сообразил: мальчик ждет, не покажется ли в окне мать. Может быть, она работает сиделкой в больнице, а может быть, лежит больная, как сам Староверов, и уж, наверно, мальчик пришел сюда не впервые. После этого он заметил, что пустырь не так пуст, как ему показалось вначале. За дальней купой деревьев, прячась от посторонних глаз, стояли, сменяя один другого, разные люди. Все они смотрели в сторону больницы, иногда подавали знаки, пока не появлялся рыжий сторож в грязном халате. Тогда люди поспешно уходили, чтобы через несколько минут вернуться. Строжайшее запрещение всяких свиданий и передач вызвало к жизни этот мимический разговор. Староверов довольно быстро научился понимать его: «У меня все в порядке!» — говорили из окна больницы, и на пустыре кто-то радовался, взмахивал рукой и уходил. А вот мальчик никак не мог дождаться сигнала. Он перестал уже катать камешки и все приближался к запретной зоне. Стали видны его скорбные глаза, латки на штанишках. «Опять продрал коленки!» — кричала, наверно, мама, которая лежит здесь, не в силах подать знака, что жива. Староверов знал, что на втором этаже — палата тяжелобольных, и с горечью гадал, увидит ли мальчик свою мать. Когда сторож в очередной раз прогнал от деревьев посетителей, словно бы и не заметив мальчишку, Староверов понял: с матерью плохо…

И вдруг подумал: могла бы и Галина Сергеевна прийти сюда, на этот пустырь, на это печальное свидание! Ведь Лиза, наверно, сказала, где он лежит. Пожелай Галина Сергеевна хоть издали взглянуть на больницу, Лиза могла бы и проводить, а вот ее нет среди этих чающих движения воды, как называют ожидающих в одном из евангелий. И, подумав, увидел ее.

Галина Сергеевна шла быстро, будто хотела броситься в объятия, и вдруг остановилась. Лиза что-то сказала ей, указала рукой на закрытое окно. Староверов сел на койке и замахал им, показывая, что увидел. Галина Сергеевна сделала еще одно порывистое движение, но Лиза удержала ее за плечо. И женщина сразу поникла, руки упали вдоль тела, голова опустилась, лишь нога продолжала двигаться, катая камешек, как делал это мальчик, теперь отошедший назад к деревьям.

Староверов с отчаянием подумал: зачем он не остался лежать в своем боксе? Там хоть была возможность говорить через переговорную трубку, а ему так хотелось говорить, говорить не умолкая. Грудь распирало от застоявшихся слов, и все они были мягкие, нежные; они толпились в памяти, выстраивались в блестящие ряды, они казались сейчас необыкновенно умными, доходчивыми, и вот им предстояло умереть в тишине. Он даже заговорил, поспешно выбрасывая слова одно за другим, заговорил и тут же умолк. Разве можно говорить в пустоту, ограниченную этим закрытым окном, этим недоступным жарким солнцем, этим желто-коричневым пустырем, на котором, как рисунок яркими красками по сепии, стояли две, нет три, считая и мальчика, неподвижные фигуры. И когда умолк, Галина Сергеевна протянула руки к окну, пошевелила пальцами, как будто ощупывала лицо Староверова, закрыла глаза и медленно пошла прочь. Лиза бросилась догонять ее.

Он сразу почувствовал себя хуже. Заболела голова, опять начались перебои сердца. Принесли очередной анализ, пришел Ермаков, но Староверов не хотел ни с кем разговаривать. Надвинув маску на лицо, он угрюмо слушал бодрый голос врача, его немудреные шутки насчет того, что Староверов сам научил их лечить эту болезнь, и уж, наверно, они справятся с нею. Передавая термометр в обтянутые резиной пальцы врача, взглянул и увидал: сорок один и две десятых. Скачок температуры был столь несуразен, что у врача задрожали руки, вся его шутливость пропала, он вдруг повернулся и вышел. Но Староверову все уже было безразлично, лишь мельком он подумал о враче: «Торопится позвонить в Москву…»

Пришла сестра, сделала еще укол вакцины. Но и она глядела на Староверова с опаской, будто не узнавала его. Ему хотелось ободрить эту милую сестру, но слова почему-то казались тяжелыми, как камни, трудно было произносить их.

После этого все как-то смешалось. Вместо сестры появилась Галина Сергеевна, а сестра стояла за окном на пустыре и протягивала шприц; день вдруг потемнел, но потом так же быстро снова наступил рассвет; кто-то долго звал его по имени, тело его терзали какими-то пыточными инструментами, как будто даже связывали руки и ноги; стены комнаты то отступали, то надвигались, становясь тесными, как стенки гроба; временами казалось, что он уже умер и летит среди звезд в беззвучном холоде вселенной; потом он приближался к солнцу так близко, что его опаляло жаром и сам он становился словно бы частицей этого пылающего солнца. И так продолжалось долго-долго, может быть, дни, может быть, годы…

Однажды он проснулся с каким-то странным ощущением находки. Как будто он долго шел трудным путем и вдруг нашел нечто, до этой поры ускользавшее от него. Он еще не знал, что нашел, но ощущение тихой радости не проходило. И вдруг сообразил: он нашел себя.

Он пошевелил пальцами и почувствовал, что они подчиняются. Это было так странно после долгих времен распада, что он боялся открыть глаза. Открывал их медленно, чувствуя, как свет все глубже проникает в зрачки. Наконец распахнул ресницы, увидел одеяло, очертания тела под одеялом, белую стену и переплет металлической спинки кровати. Повел глазами вправо — там стояло кресло, и в нем отдыхала сиделка, склонив голову на подлокотник. Маски на ней не было — значит, инфекционный период болезни кончился. И сразу вспомнил все: Галину Сергеевну и Лизу за окном, горькое горе этой встречи, так обессилившее его, что он даже не боролся с болезнью.

Солнечный свет заливал комнату, отражаясь от стен, дробясь и подрагивая, как сверкающая вода. В нем все зримое казалось неверным, а может быть, просто устали глаза. Вот и фигура сиделки вдруг начала преображаться, принимать новые очертания, все ее линии округлились, налились красотой и силой, она стала похожа на Галину Сергеевну, как могут казаться похожими фигуры женщин на далеком расстоянии или в те минуты, когда жаждешь увидеть одну из них. Он снова закрыл глаза, так велико было это сходство.

И, тотчас открыв, воскликнул:

— Галя!..

Увы, этот хриплый шепот лишь с большим отдалением от истины можно было назвать голосом. Однако женщина вздрогнула, выпрямилась, испуганно-радостно взглянула на Староверова, и он, наконец, увидел ее глаза. И, как много раз было раньше, сияние их переполнило душу, сердце забилось часто-часто, все вокруг повернулось на какой-то тайной оси и показалось необыкновенно прекрасным, как будто при восходе солнца. И тихий ее изумленно-восторженный шепот проник в самое сердце, хотя слова были предельно обычны:

— Вам лучше? В самом деле? Нет, не говорите, молчите, я вижу! Вам еще нельзя говорить. Сейчас я вызову врача…

Она нажала кнопку звонка и только тогда подошла к нему. Он увидел ее необыкновенно высокой — ведь до сих пор он разговаривал с нею стоя или сидя, а сейчас лежал. Легкая ее рука прикоснулась к его лбу. Ощущение было столь необычным, что он был вынужден закрыть глаза, чтобы не заплакать. И все равно бессильная слезинка скользнула по щеке. Галина Сергеевна сняла ее пальцем, нагнулась, — он почувствовал это по шелесту халата, — и поцеловала его. Острое чувство счастья пронизало все его тело, он напрягся, впервые ощущая, что в нем еще сохранились какие-то силы, и снова открыл глаза.

Ее милое, омытое светлыми слезами лицо было так близко, что дыхание их соединилось. Он поднял руки и сомкнул их вокруг ее шеи.

Дверь бесшумно открылась, только веяние воздуха показало, что они не одни. Староверов, скосив глаза, увидел Ермакова. Врач, стоя на пороге, улыбнулся, глядя на Староверова и склонившуюся над ним Галину Сергеевну, сказал:

— Значит, наш больной выздоровел!

Галина Сергеевна, вспыхнув, оторвалась от Староверова, поправила подушку и отошла. Но она чувствовала, что Староверову надо видеть ее, и остановилась в ногах. Врач подошел, взял руку, посчитал пульс, шевеля толстыми губами, опустился в кресло.

— Ну что же, все кончилось благополучно! — сказал он. — Теперь несколько дней диеты, покой, и можно будет встать. Но какую сиделку приобрели вы в лице Галины Сергеевны!..

Она смутилась, но Ермаков, не желая замечать, как ей неловко от его похвал, принялся рассказывать, как убеждала его Галина Сергеевна разрешить ей ухаживать за Староверовым, как ожидала конца инфекционного периода и, наконец, завладела этой палатой. А Староверов смотрел на молодую женщину, не в силах оторвать взгляд, и думал о том, что вот и пришло время, когда они всегда будут вместе. Пусть они пришли к этому через трудные и тяжкие испытания, тем крепче станет связавшая их нить.

Врач поболтал еще немного, рассказал об отъезде вирусологов, о беспокойстве Краснышева и министра при известии о болезни Староверова и ушел. Потом пришла сестра, затем няня принесла завтрак. Но все это время Староверов и Галя были словно наедине. Галя кормила его, не позволяла двигаться, приказывала молчать, но даже этот деспотизм был мил ему. С большим трудом он уговорил ее пойти отдохнуть, но и отдыхать она осталась в комнате сестер. Няня таинственно сказала:

— Здесь и спит.

Он попросил у няньки зеркало и обнаружил, что оброс курчавой каштановой бородкой, реденькой, мелкой, как ни странно, молодившей его. Подумал: может быть, сохранить эту бородку, как воспоминание о времени, когда к нему пришло счастье, но лицо казалось таким чужим, что испугался, — ведь Галя встретила его без бороды. Попросил позвать парикмахера и вытерпел довольно долгую процедуру. Попросил принести свежую рубашку и переоделся. И каждая эта мелкая забота как будто прибавляла силы. С аппетитом съел второй завтрак и снова уснул.

С этого дня наступило время покоя. Галина Сергеевна больше не дежурила по ночам, но приходила к Староверову с утра и оставалась весь день. Они выходили во внутренний садик, сидели, разговаривали, иногда молчали — с нею и молчать было хорошо, — немного гуляли, с каждым днем увеличивая число кругов по тенистым аллейкам. Перед окнами больше не маячили скорбные фигуры ожидающих страшной вести: в больнице теперь лежали легкие больные, которых можно было навещать. Два раза к Староверову заглядывала Лиза — сообщить, что все препараты отправлены, что его бумаги собраны; но ему ничего не хотелось писать о болезни, хотя из министерства уже напоминали, что ждут отчет, а редактор журнала дважды звонил, просил статью. Лиза была какой-то хмурой, с Галиной Сергеевной разговаривала принужденно, и Староверов был даже рад, когда она перестала показываться у него. Краем уха он слышал, что Лиза продолжает работать в лаборатории при больнице, что она недовольна Галиной Сергеевной, но почему и как произошла размолвка между ними, его не занимало. В эти дни он был необыкновенно глух ко всему, что находилось за пределами его маленького счастья.

Они переехали в гостиницу, сняли номера рядом и были постоянно вместе. Секретарь горкома убеждал Староверова поселиться в одном из санаториев, но Староверов бежал от людей: вдвоем им было лучше.

Как-то он заговорил о том, что им надо оформить брак. Галина Сергеевна отшутилась:

— Мы не можем пригласить всех твоих и моих друзей в этот город. В гостинице не хватит мест. И потом, ты должен знать, что по закону для регистрации брака требуется постоянная прописка. А я уже вижу, что по характеру ты настоящий бродяга. Сегодня твой дом здесь, а завтра, по первому слову министра, ты будешь в другом городе, — и с сожалением добавила: — Странная судьба для ученого…

Он отговорился, что за весь год выезжал только дважды. Но, кажется, получилось не очень ловко. Она, как видно, вспомнила, чем закончился последний выезд, и вздохнула.

Однако когда он снова заговорил о браке, Галина Сергеевна согласилась, что по возвращении в Москву это будет их первым делом. Они даже немного поспорили о том, как устраивать свадьбу: широко ли, или в узком кругу нескольких друзей. Он требовал, чтобы был пир на весь мир, а она смеялась и утверждала, что имеет право вето, так как посуду после свадьбы придется мыть ей…

Впрочем, все было хорошо. Ему нравилось ее щедрое сердце — ведь она целиком прониклась его интересами, даже приревновала, когда Староверов пригласил Лизу, чтобы разобраться, наконец, со своими записями. Неужели она сама не может справиться с такой несложной работой? Да пусть он продиктует ей самое главное, а уж она потом отредактирует его мысли. Она же умеет писать статьи по более тонким вопросам: например, психологические этюды о мастерах искусства, исследования по истории театра. Неужели заметки о лечении болезни труднее написать?

И самое любопытное было в том, что она победила его сопротивление. Лиза как-то незаметно исчезла с их горизонта, а через два дня Галина подала Староверову прекрасно отредактированный отчет, даже ошибок в терминологии не было. И когда снова позвонил редактор журнала, Староверов с легким сердцем обещал прислать требуемую статью через неделю.

— Не верю! — воскликнул редактор. — Вы всегда затягиваете до невозможности.

— О, у меня теперь такой ассистент, что мы скоро завалим статьями все ваши редакции, — засмеялся Староверов, лукаво поглядывая на Галину. — Готовьте гонорар!

— Правильно, правильно, — шептала она, стоя возле него. — Мне так хочется хоть чем-нибудь помочь тебе! — А когда разговор с редактором закончился, спросила: — Неужели тебе трудно даются эти статьи? Ведь ты так много знаешь!

В этом вдруг проскользнувшем восхищении было столько приятного для Староверова, что он молча привлек ее к себе.

— Теперь я буду всегда помогать тебе! — решительно сказала она. — И книгу о твоих противных вирусах напишу сама. Ксения Львовна придумала это правильно. Люди должны знать тех, кто их спасает!

Это прозвучало наивно, но и трогательно. Староверов уже давно стал замечать, как менялся характер Галины. Она становилась все мягче, нежнее. То недоверие, которое он замечал в дни первого знакомства, куда-то исчезало, постепенно заменяясь кротким согласием, появилась особая душевность. Староверов невольно вспомнил сказку про царь-девицу, которая побеждала всех богатырей и прославилась своей недоброй храбростью, пока и сама не была побеждена. И на поверку оказалось, что ей всего-то и нужно было уютное гнездо да муж, которому она могла бы беспрекословно подчиняться…

Порой его даже умиляла ее полная неосведомленность в делах того мира, к которому он принадлежал. Он профессор, значит должен читать лекции… Ах, нет? Тогда что же он делает в своем институте? А как он там работает? И Борис Петрович начинал рассказывать о своей работе, постепенно все больше разгораясь, пока вдруг не замечал, что Галина смотрит на него испуганными глазами.

Он спохватывался, но было уже поздно. При ее развитом воображении она уже успевала представить себе всяческие ужасы в стиле конца прошлого столетия, когда ученым приходилось порой испытывать действие смертоносных бацилл на себе. Об этом-то она была наслышана, как наслышан всякий образованный человек о падении Ньютонова яблока или о первом перелете через Ламанш. Беда была в том, что теперь она примеряла все эти трудности к нему, а следовательно, и к себе.

Староверов принимался объяснять, что теперь все работы по исследованию болезней и противодействующих средств проводятся совсем в иных условиях, говорил о своем институте, снабженном всеми новейшими инструментами и приборами, но она только поджимала губы, и он с досадой думал, что Галина не очень верит ему, в глубине души считая, что он успокаивает ее, как добрый сказочник.

В известной мере это льстило: боится за него — значит, действительно любит!

И в то же время где-то в глубинах сознания возникало неприятное чувство неуверенности: а так ли она понимает его, правильно ли думает о его делах, намерениях, свершениях? И хотя он торопливо изгонял эти неуместные мысли, они тревожили, вызывали недовольство, которое вдруг начинало беспокоить, как еще неосознанная боль.

Однако радость отдыха снимала эти непонятные страхи.

Приближался сентябрь, бархатный сезон, и Староверов был доволен тем, что никто не беспокоит его. После болезни отпуск ему продолжили, статью он написал. Можно было купаться, ездить в горы, принимать у себя маленький кружок друзей, образовавшийся после победы над эпидемией. В кружок этот входили Ермаков, санитарный инспектор, иногда присоединялись и секретарь горкома с председателем горсовета. Только Лиза больше не навещала Бориса Петровича. Правда, он как-то и не замечал ее отсутствия, но однажды ему понадобилась какая-то справка. Он попросил Галю позвонить бывшей его помощнице, а Галя обратилась прямо к Ермакову.

Он удивленно спросил, не поссорилась ли Галина Сергеевна с Лизой. И удивился сухому ответу:

— Не люблю людей, жаждущих мученического венца. Они ужасно однолинейны!

— Позволь, — он был и огорчен и взволнован, — но ведь ты сама показала, что способна на подвиг. А Лиза даже не стремилась к подвигу. Она просто выполняла свои обязанности!

— Вот-вот! — иронически подхватила Галина Сергеевна. — Это ее личные обязанности, она сама выбрала именно этот круг обязанностей, а ведет себя так, будто принадлежит к первым христианам. Те поступали точно так же. Если одного из них бросали на съедение львам, то другие спешили добровольно стать с ним рядом. Ты знаешь, что она говорит о тебе? — без всякого перехода спросила вдруг Галя. — Она считает, что тебе рано праздновать победу и наслаждаться отдыхом, пока эта проклятая болезнь не уничтожена во всем мире. Так что же, ты так и останешься дежурным милиционером, приставленным к этому вашему пситтакозу? А когда жить, думать, работать наконец?

— Но это же и есть моя работа! — все более удивляясь этой вспышке гнева, попытался возразить он.

— Теперь эту работу могут выполнять Ермаковы и всякие Лизы. Твое дело быть первооткрывателем!

Он невольно усмехнулся той наивной вере в него и гордости за него, которая прозвучала в словах Гали. Но проглядывало за этими высокими чувствами и нечто другое, чего он не мог понять. Ревность? Но к кому? Страх за него? Но ведь они так проблематичны, эти возможные опасности. Было похоже на то, что она боялась собственных тревог, представив себе раз и навсегда, что он будет вечно окружен опасностями, похожими на только что пережитую.

Но если это так, тогда главным ее чувством является желание покоя, чувство эгоистическое, трусливое даже, столь несовпадающее с тем героическим, что она так просто проявила дважды на его глазах. Может быть, она считает, что подвиг — это как вспышка пламени, а сама по себе жизнь тихое тление? Ему стало и жаль ее и немножко стыдно за нее.

Но Лиза-то, Лиза-то какова! Броситься прямо в логово львицы, чтобы высказать свою точку зрения! Ведь Галина, наверно, охраняет его, Староверова, покой, как львица охраняет своих детенышей. Да, тут надо иметь мужество. Хорошо еще, что Борис Петрович в первые же дни по выздоровлении дал телеграмму в министерство с просьбой оповестить ученых приморских стран о появлении новой вспышки пситтакоза. Иначе каково было бы ему выслушивать эти упреки несмышленого ребенка!

— Чему ты улыбаешься? — чуть ли не враждебно спросила Галина.

Он поторопился объяснить:

— Но это же в самом деле смешно. Как видно, я выгляжу таким счастливым и рассеянным, что даже Лиза считает себя вправе давать мне уроки. И всем своим счастьем я обязан тебе!..

Последняя фраза несколько успокоила ее. Но после этого разговора он вдруг почувствовал себя как бы связанным. Оказалось, что с Галей можно говорить далеко не обо всем.

За всем тем они были счастливы.

И вдруг Галина сказала, что им пора ехать…

В этот день она с самого утра чувствовала себя плохо. Борис Петрович один отправился купаться, но не выдержал и четверти часа в одиночестве. Окунувшись в море и накупив по пути газет и журналов, он вернулся. Галя лежала одетая на постели, следя за ним каким-то сухим, изучающим взглядом. Когда он сказал, что торопиться в Москву не стоит, она строго, как что-то очень давно продуманное, выговорила:

— Я должна приступить к занятиям. Ты же знаешь, что я работаю в аспирантуре при театральном институте.

Его неприятно удивила твердость, прозвучавшая в ее голосе. Она решила этот вопрос одна, не советуясь с ним. Он спросил:

— Неужели ты не можешь попросить по телеграфу об отсрочке?

— Я не хочу.

Странное упрямство, почти вызов, прозвучало в ее словах. Староверов удивленно смотрел на нее. Она встала с постели, села за стол, словно показывала, что придает этому разговору особо важное значение. Лицо ее было опущено, так что он не видел глаз. Но у нее покраснела шея, пальцы рук отбивали неясную дробь по столу. Староверов понял: она ждет сопротивления.

Для него такой разговор значения не имел. Он был согласен ехать куда угодно. Пусть занимается своей историей театра, пусть заканчивает аспирантуру, это будет новый интерес и для него — не вечно же ему думать о вирусах. Он сам с удовольствием станет посещать спектакли, знакомиться с актерами, хотя, по правде сказать, первое знакомство мало понравилось ему. И благодушно ответил:

— Хорошо, поедем.

Галина как будто была не очень довольна тем, что он так быстро согласился. Староверов знал, что у многих людей есть этот недостаток: хочется утвердить свою волю в споре. Он мог бы подразнить ее, посопротивляться, но у него было такое доброе настроение, что весь мир казался голубым и розовым. Он подошел к Галине, поцеловал шею в том месте, где кончаются завитки волос, показывая полное свое согласие. Она сказала:

— На письменном столе лежит телеграмма. Извини, я думала, что-нибудь срочное, а тебя не было, и вскрыла.

Он взял телеграмму, прочитал и удивленно посмотрел на Галю.

Из министерства сообщали, что по просьбе индийского правительства туда направляется группа советских врачей. Староверову предлагали возглавить ее.

Он обвел комнату взглядом так, словно уже прощался с нею. И, странно, комната вдруг показалась жалкой, почти нищей, хотя до сих пор он отлично чувствовал себя в ней. Теперь он видел выцветшую клеевую краску на стенах, пятна и потеки на потолке, захватанные шторы на окнах, канцелярский дешевый стол вместо письменного, жалкое трехногое сооружение вместо обеденного стола, поцарапанное зеркало. Да, дешевое убежище для их любви! А не была ли и сама-то любовь такой же жалкой, дешевой?

Раньше ему казалось, что присутствие Галины освещало комнату особым светом: при ней все здесь становилось необыкновенным. Сейчас же и сама Галина, казалось, была вполне под стать комнате, сидя в этой жалко-упрямой позе, в ободранном кресле.

Надо было во что бы то ни стало стряхнуть с себя наваждение.

Он подошел к Галине, присел на подлокотник, нагнулся к ней, но она не подняла головы.

— Выходит, нам и в самом деле надо торопиться в Москву! — весело сказал он. — Там мы остановимся ровно на столько, сколько потребуется, чтобы зарегистрировать брак и получить визы. На этот раз я тебя не оставлю. Я теперь знаю, что с тобой я значительно умнее и сильнее.

Она опустила голову еще ниже и бесцельно перебирала бахрому скатерти.

Староверов прижал ее голову к себе, но Галина выскользнула из-под руки. Это было всего лишь мягкое скользящее движение, но Староверову показалось, что женщина сразу отдалилась от него, ее уже не догонишь.

— Зачем тебе ехать туда? — спросила она, не поднимая взгляда. — Ты мог бы отдохнуть. И потом, я думаю, в институте интереснее работать. Конечно, я не знаю твоей работы, — она старалась быть справедливой, — но в институте ты окружен почетом, уважением, а там станешь рядовым врачом, одним из многих.

Она держалась так, будто лишь рассуждала о его будущем. Она не протестовала, а советовала. О, Староверов знал, как эти милые женщины умеют советовать, когда им хочется настоять на своем. Они никогда не скажут: «Я хочу этого!» — нет, они постараются убедить, что сделать так, как они хотят, лучше для всех. Галина тоже хотела лишь убедить его. Она заговорила даже о том, что неизвестные болезни есть и у нас, надо ли ехать на поиски этих врагов человечества куда-то в другие страны?

Староверов слушал и думал о том, как, должно быть, ей тяжело притворяться. Ей хочется накричать на него, топнуть ногой, а она вынуждена говорить почти его же словами. Как видно, долгие беседы с ним все-таки не пропали даром. Она научилась называть болезни, рассуждать о вирусах, о связанных с изучением этих вирусов опасностях. Да, она говорила почти его словами.

Почти… Чего же тогда не хватало?

Очень малого: он думал о всех людях, она — о них двоих. А может быть, только о себе?

Он молчал, и тогда она продолжала тихо, рассудительно. Сейчас она была похожа на учительницу, которая пытается вдолбить непонятливому ученику какие-то новые истины и очень боится, как бы он не утвердился в мысли, что вообще неспособен воспринять их. Староверов слушал, ничем не желая помочь ей в этом трудном деле.

— А ты подумал о том, какие новые опасности сулит эта поездка? Ведь вот случилось же, что ты хотел спасти других, а в результате заболел сам? А там еще и змеи и крокодилы…

— И обезьяны, и священные коровы, — пошутил он, не выдержав.

— Ради бога, не смейся надо мной, — чуть не со слезами сказала Галина. — Пойми: я думаю только о тебе…

Он опустил руку на ее голову. Она больше не уклонялась. Волосы и на расстоянии пахли медом и цветами. Подумалось, бог знает почему, что это была последняя радость в жизни. Даже стихи какие-то вспомнились:

Но заговорил он о другом. Никогда еще и сам себе не высказывал он с такой откровенностью потаенные мысли, приведшие его много лет назад к микромиру.

— Болезни — последние враги человечества. И, к сожалению, самые упорные. Человек победил холод, голод, природу. Может победить войну. А болезни, вернее сказать болезнетворные существа, все еще живут и даже иной раз побеждают человека с такой же легкостью, как это было в средние века. Ты сама видела, как в мирную жизнь города ворвался пситтакоз. И более того, болезни видоизменяются, приспосабливаются к условиям человеческого существования, появляются в новом виде и опять нападают. Как же врач, ученый, занимающийся благородным делом освобождения человека от страха перед болезнью, может устраниться от борьбы? Представь себе солдата, который во время войны захотел бы уйти с поля боя? Как ты назвала бы его?

Он говорил и думал, что слова его проходят мимо ее души. Ну что же, это может происходить по двум причинам: или слова слабы, или душа маленькая, она съеживается, чтобы ничто не задело ее. И ему не хотелось ранить эту слабую душу. Вероятно, он снова допустил ошибку. Ведь многие другие женщины следуют за своим избранником куда угодно, хоть на смерть. Правда, это бывает не так уж часто, но иным все-таки удается найти такое отзывчивое сердце. Иначе, вероятно, люди многих профессий остались бы одинокими. Скажем, летчики-испытатели, покорители атома, космонавты. И даже такие незаметные люди, как врачи.

Невольно усмехнувшись этому довольно-таки лестному сравнению своей профессии с другими, такими, с его обычной точки зрения, благородными и рискованными, он вдруг подумал, что не стоит унижаться. Да, его дело столь же опасно и трудно, как и дела многих людей на земле. И самое главное, он никогда не откажется от этого дела.

Вероятно, Галина Сергеевна поняла то, что он недосказал. Она вдруг поднялась с кресла, сказала совсем другим тоном:

— Когда ты едешь?

— Если удастся заказать билеты на самолет, то завтра мы вылетим.

— Да, — задумчивым тоном сказала она.

Больше они не говорили о будущем. Билеты были заказаны. Вещи собраны. Он обратил только внимание на то, что упакованы они были так же, как и в тот день, когда они оба переселились в гостиницу. Тогда она поставила свой чемодан в его номер, потом оба чемодана были раскрыты, потом вещи перемешались, они попадали в тот чемодан, который оказывался под рукой или был менее полон в данную минуту. Сейчас два чемодана по-прежнему стояли рядом, но они принадлежали двум разным людям.

Вечером Староверов вспомнил, что так и не поблагодарил свою лаборантку за все ее заботы и помощь. Да и с Ермаковым следовало попрощаться. Он вышел один.

В порту было еще шумно, там грузился пароход, направляющийся в Сочи. А на улицах стояли и сидели на скамейках у ворот тихие горожане, уставшие от дневной суеты. Они переговаривались медленно, лениво, наслаждаясь нахлынувшей с гор прохладой. Мороженщики катили свои опустевшие ящики; около киосков с водой стояли молодые люди, разговаривавшие тоже лениво, негромко. Староверов с удовольствием подумал о том, как быстро рассеялись странные страхи, овладевшие было городом в те дни, когда он приехал сюда. Как ни говори, а в этом было нечто приятное для его самолюбия. Как жаль, что Галина не понимает этого!..

Он зашел в лабораторию. Лиза сидела одна за столиком перед опустевшими стеллажами. Перед нею лежали почему-то ученические тетрадки в синих обложках. Она смущенно отодвинула их на край стола.

— Что это? — он кивнул на стол.

— Вот начала снова учиться… — Она неловко улыбнулась, будто ей стыдно было признаться. — Думаю в будущем году подать заявление в медицинский. Только я ничего не помню. Я ведь уже очень старая: десятилетку окончила пять лет назад…

Он почему-то тоже смутился, как будто заглянул в чужое окно. Конечно же, она хотела сказать, что то сражение с болезнью, в котором ей пришлось принять какое-то участие, толкнуло ее на это трудное дело. Ему захотелось попросить ее поехать с ним в экспедицию, но он тут же подумал: «А что скажет Галя?» — и торопливо попрощался, побоявшись даже сказать о новом назначении. Он был уверен, что Лиза обязательно спросит: «А как же Галина Сергеевна?» — и в этом вопросе будет звучать уверенность, что Галина Сергеевна не поедет.

Проходя мимо лаборатории к зданию больницы, он взглянул в открытое окно. Лиза сидела, положив руки на стол, и глядела неподвижными глазами в стену с пустыми стеллажами.

Ермакова в больнице не было. Староверов даже обрадовался этому. Показалось, что проще позвонить ему по телефону. Ермаков спросил, когда уходит самолет, и пообещал приехать на аэродром. Он уже знал о назначении Староверова и даже пошутил: «Только больше не болейте!..»

— У меня теперь иммунитет! — весело ответил Староверов, но тут же подумал, что иммунитет может избавить от болезни, а вот от сердечной боли иммунитета нет. И вдруг почувствовал, как сжалось его сердце.

Это была еще не боль, а предчувствие боли. Он поспешно вышел из больницы и направился к гостинице, все ускоряя шаг.

Надо было немедленно сказать Гале, что жизнь состоит не только из удовольствий, но и из обязанностей. Что когда люди живут вдвоем, они всегда чем-то жертвуют друг для друга. Тут лишь нужно определить, чье дело в данный миг важнее. Следовало осторожно, медленно, но упорно отучать ее от этого эгоистического взгляда на мир, который она вдруг обнаружила при первом же испытании.

Ключ торчал в двери. Он распахнул дверь и остановился на пороге. Одного чемодана не было.

На столе лежала записка. Он не хотел читать ее. Он все стоял на пороге, глядя на разрушенный мир своей мечты.

Можно было догнать Галю. Она, наверно, стоит сейчас на причале или на палубе маленького пароходика, который он только что видел, и смотрит, смотрит на город, ожидая, когда Староверов сбежит к ней по каменным ступеням портовой лестницы. Она, наверно, тотчас же вернется в опустевший номер, очень может быть, что завтра она полетит с ним в Москву, потом в Индию или в Китай, куда позовут его дела. Но Староверову не хотелось делать ни одного движения.

Он медленно опустился в кресло, стоявшее у самой двери, и замер, глядя на белый в ночных сумерках квадратик записки, лежавшей на столе.

Остались только воспоминания, но они лишь ослабляли волю.

И отказаться от них он не мог…