1.0
В давно знакомом обоим гостям кабинете были отдернуты шторы, и блики утреннего солнца скользили по стенам и потолку. Командарм был выдержан и невозмутим. На лице наркома также не было улыбки, но глаза его победно сверкали. Слова хозяина кабинета негромко звучали за спинами гостей.
— Товарищ Локтионов доложите нам последние результаты боевой работы ВВС первой армейской группы.
— Слушаюсь товарищ Сталин. Боевая авиация первой особой армии справились с задачей завоевания воздуха в Монголии. За последнюю неделю бомбардировочными ударами нанесен серьезный ущерб японским войскам, что помогло советско-монгольским частям практически выбить врага с территории нашего соседа. Истребительная авиация надежно закрыла небо для японцев…
— А какие последние и наиболее важные события произошли недавно?
— Товарищ Сталин, вчера ночью, при отражении внезапного массированного налета на наши аэродромы, было уничтожено двадцать четыре японских самолета. Это почти треть того, что враг сумел собрать для той атаки…
— Скажите, товарищ Локтионов, а кто той ночью первым обнаружил врага?
— Врага далеко за линией фронта обнаружила воздушная разведка. Разведчики успели заблаговременно поднять в воздух особые авиаполки, и это позволило успешно отразить японское нападение. Имя и звание воздушных разведчиков я смогу доложить сегодня после связи со штабом комбрига Смушкевича.
— А почему именно особые полки были подняты, и почему врага не обнаружили наземные посты?
— Выбор особых полков для отражения удара понять легко, у них наилучшая ночная подготовка, испытанная в боях. А вот что касается обнаружения… К большому сожалению, о таких коварных ударах обычные полевые посты службы воздушного наблюдения своевременно предупреждать не могут. Им не хватает дальности обнаружения в сложных метеоусловиях и в ночное время. А техническим оснащением всю границу не обеспечить…
— Ну, а как при отражении этого налета показали себя первый и второй особые авиаполки?
— Большую часть 'сбитых' в том ночном бою записали на свой счет именно эти авиачасти. Семь самолетов сбито пилотами других частей. Если же говорить о суммарной результативности особых авиаполков, то необходимо отметить, что ими получены вполне достойные результаты. Всего за месяц с небольшим этими секретными авиачастями в воздухе и на аэродромах уничтожено и повреждено свыше семидесяти вражеских самолетов. Кроме того, особые полки нанесли мощные авиаудары по наземным частям и объектам противника…
— То есть мы уже окончательно можем считать боевой дебют этих особых авиачастей состоявшимся?
— Так точно. Думаю, им уже пора передавать опыт эксплуатации секретной техники обычным частям ВВС. По моим данным пушечные истребители И-16 тип 17, уже выпущены авиапромышленностью в количестве достаточном для вооружения целой авиабригады. Однако на наш запрос, НКАП почему-то отвечает, что все эти самолеты предназначены для авиации погранвойск. Такая же 'петрушка' и с ракетами. Поэтому я и хочу просить ЦК, разрешить часть выпущенных заводами машин передать ВВС, и…
— Мы учтем ваше мнение, товарищ Локтионов… Как вы думаете, а не могут ли самураи повторить такой налет?
— Это возможно, но не в ближайшее время, товарищ Сталин.
— А что вы по этому поводу думаете, товарищ Берия? Что уже известно нашей разведке?
— НКВД считает, что в ближайшую неделю у пилотов комбрига Смушкевича противника в небе практически не будет. По сведениям нашей агентурной разведки, после того боя в ближних тылах японцев упало еще несколько сильно поврежденных самолетов. А из самолетов противника вернувшихся на аэродромы часть сильно повреждена, и не сможет в ближайшие несколько дней совершать боевые вылеты. Многие из возвратившихся из того боя японских пилотов, оказались ранены. Кроме того, в штаб Первой армейской группы переданы сведения разведки, о наиболее важных целях в Манчжурии, по которым именно сейчас будет полезно нанести мощные авиаудары.
— Это хорошо… ЦК считает, что успешный пример взаимодействия НКВД и армии, продемонстрированный в Монголии, должен стать образцом и в дальнейшем. А вас, товарищ Локтионов, я попрошу, как можно скорее приготовить списки на награждения наших лучших летчиков… Вы можете идти.
— До свиданья, товарищ Сталин.
— До свиданья, товарищ Локтионов.
Когда дверь за могучей спиной командарма закрылась, Вождь вернулся на свое место за столом и заинтересованно спросил оставшегося гостя.
— А вас Товарищ Берия, тоже можно поздравить с успехом?
— Товарищ Сталин. Операция 'Степная охота' полностью завершена. Разрешите доложить полученные результаты?
— Докладывайте.
— Появившаяся в Монголии в конце июня особая эскадрилья Горелкина своими действиями сразу же привлекла к себе пристальное внимание вражеской разведки. Благодаря информации, уже полученной от захваченных в плен диверсантов сейчас точно известно, что приказы о разгроме Учебного центра и захвате секретной авиатехники отдавались лично командующим японскими ВВС в Монголии генералом Мориги, и начальником разведки Квантунской армии генералом Гендзо. Их операция предусматривала не только захват секретной авиатехники и уничтожение самих особых авиачастей, но и освобождение или устранение пленных японских пилотов. Попутными целями были внедрение агентуры в Первую армейскую группу…
— Эти диверсии предотвращены, вашими сотрудниками?
— Да, товарищ Сталин. Особым отделом, частями ОСНАЗ и приданными им подразделениями предотвращено несколько крупных диверсий против наших войск в Монголии. В плен к нам попало сразу несколько представителей РОВС, в том числе несколько матерых белогвардейцев и один агент, внедренный больше года назад в тыловые службы армии. Кроме того выявлены значительные силы контрреволюционеров в самой Монголии. В результате расследования кроме всякой мелочи нам достался один предатель в чине полковника монгольской армии, руководивший большой группой баргудского подполья. Этот мерзавец имел самые тесные связи с японской разведкой. Сейчас он уже начал активное сотрудничество с нами. Поэтому мы рассчитываем на получение новых трофеев…
Нарком, все же не сдержал улыбку в углу рта, что сразу же заметил его собеседник.
— Среди этих результатов есть что-то особенное, товарищ Берия?
— Да, товарищ Сталин. Вместе с диверсантами в плен к нам попал кадровый майор германской армии, работавший сразу на две секретных службы Третьего рейха. На Абвер и на СД. Честно говоря, такого подарка мы даже не ожидали. Решение по его дальнейшему использованию мной еще не принято, но возвращать его немцам я считаю нецелесообразным. Пусть лучше думают, что он погиб при штурме нашего аэродрома.
— Германия все настойчивей намекает нам на свою готовность заключить с СССР мирный договор. Но для вас, товарищ Берия, это не повод ослаблять работу разведки в отношении самой Германии. Хоть Гитлер и кричит на каждом углу о своем миролюбии, но мы ему не верим. Он враг коммунизма, и Советского Союза. Поэтому хорошенько подумайте, как вам лучше использовать этот трофей. И что там с теми пойманными беляками, есть ли от них хоть какой-нибудь толк?
— На допросе они дали нам довольно точные координаты дислокации полевых штабов Квантунской армии в Манчжоу Го. В ближайшие дни по этим штабам должна нанести несколько массированных авиаударов наша авиация.
— Гм. С паршивой овцы… А что по внедрению агентов НКВД к японцам?
— Один наш агент в Северном Китае с середины прошлого года результативно работал в этом направлении. Он даже смог завербовать нескольких белоэмигрантов из специальных диверсионных частей японской армии, которых мы теперь активно используем. А в процессе операции 'Степная охота' нам удалось внедрить еще двух агентов, активная работа которых начнется примерно через полгода…
— Хорошо… Японцы после поражения от наших войск все свои силы кинут на шпионаж и диверсии, вам нужно готовиться к этому уже сейчас. Продолжайте, я вас слушаю.
— В нашем тылу контрразведчиками уже нащупана разветвленная шпионская сеть оказывавшая помощь белогвардейским и японским диверсантам. Проведенная наркоматом операция 'Степная охота' оказалась, как говорят химики, катализатором активности очень многих вражеских агентов. Поэтому настоящая работа по их выявлению еще впереди.
— Кого-то уже взяли под наблюдение?
— Выявлено несколько шпионских групп, запустивших свои щупальца в армию, в наркоматы, и даже в ПУР РККА. В Монголии вскрыто несколько явок и конспиративных квартир японо-манчжурской разведки. В своих рядах мы выявили несколько некомпетентных сотрудников, и смогли уничтожить одного предателя. Кроме того мы получили компрометирующие материалы на нескольких японских офицеров штаба Квантунской армии, так что есть шансы провести их вербовку.
— Это серьезные успехи. Как вы думаете, каковы будут ближайшие последствия этой вашей победы?
— По нашим расчетам, минимум полгода японская разведка будет зализывать раны, и перегруппировывать свои силы. Крупные диверсионные действия в прифронтовой зоне в ближайший месяц маловероятны. Всю их шпионскую сеть за такое короткое время мы, конечно же, не могли выявить и нейтрализовать. Часть их агентов наверняка теперь заляжет на дно. Кстати нам следует приглядеться к резким изменениям в поведении потенциальных фигурантов. И еще нам придется усилить проверки всех хоть как-то ранее засветившихся. В штабе японской разведки наверняка произойдут серьезные кадровые перестановки. Полное отстранение от работы нынешнего руководства маловероятно, но возможно привлечение против нас их экспертов с других направлений разведки. Например, из Европы. Кроме того, им могут активно помогать союзники Японии. Например, дипломатический корпус и секретные службы Италии и Германии. Поэтому нам предстоит серьезная работа, ведь теперь их ход в этой партии.
— Это хорошо, товарищ Берия, что вы не почиваете на лаврах, а готовитесь к трудным боям. У вас на сегодня все новости?
— Почти все. Есть общая информация по эффективности фронтовых испытаний новой техники и предложения по созданию специальных авиационных соединений резерва главного командования.
— Расскажите о результатах испытаний.
— Действие авиапушек и реактивных снарядов самураи больно прочувствовали на своей шкуре. Бой, про который рассказывал командарм Локтионов, был выигран в основном этим оружием. Впрочем, есть основания считать, что все подобное вооружение самураи считают модификациями 37-ми миллиметровых пушек Курчевского, или другими артиллерийскими системами того же калибра. А в отношении реактивных двигателей тайну нам удалось сохранить в полном объеме. Для японцев наши ускорители, представляются только пороховыми. За время операции, секретными мото-реактивными самолетами было уничтожено тринадцать аппаратов противника, в том числе на высотах до одиннадцати километров и полностью доказана жизнеспособность этого направления техники.
— То есть реактивные двигатели дали преимущество нашей авиации даже в таком виде. И что вы предлагаете?
— В этой папке предложения по созданию авиасоединений резерва главного командования. А к концу августа конструкторские бюро Управления перспективных разработок НКВД представят руководству страны полноразмерные макеты трех самолетов использующих реактивные моторы, и два опытных учебных аппарата для обучения пилотов реактивных машин.
— Хорошо. ЦК изучит ваши предложения. Да, кстати, что вы можете сказать о том вашем подозреваемом 'Кантонце'?
— Могу с уверенностью заявить, что риск, на который мы пошли полностью оправдался. Этот человек не только помог подготовить первоклассных воздушных бойцов. С его помощью разработано и проведено несколько успешных воздушных операций и одна десантная операция. А придуманная им ключевая операция по дезинформации японцев, во многом обусловила успех контрразведывательной работы. Кроме того, им лично уничтожено три самолета противника, и четыре в группе. В том числе им достигнута первая в мире воздушная победа над высотным разведчиком совершенная на мото-реактивном истребителе. При этом японский пилот был захвачен, и оказался ценным источником, поскольку являлся командиром разведывательной эскадрильи. Ну и в бою с диверсантами наш крестник нескольких уничтожил стрелковым оружием, а одного из них захватил. Будь моя воля я бы его сразу забрал к себе. Такие люди нам нужны. Но я отлично понимаю, что решение по 'Кантонцу' уже принято…
Вождь пронзительным взглядом впился в лицо наркома. Поймав этот взгляд, тот на несколько секунд даже перестал дышать. Но вот, усы шевельнулись, и на губах руководителя страны появилась легкая улыбка. Ему понравились принесенные сегодня новости, но верил он своим подчиненным только наполовину. И, наверное, поэтому мало кто из подчиненных пытался играть в свою игру за его спиной…
'А Иваныч с Олегычем молодцы все-таки! Один к трем сработали… Это если по сбитым бортам считать. И, наверное, один к шести-семи, если по экипажам. Вот и второго ученика я уже потеряла. До встречи, младший лейтенант Валентин Сергеев. В Харькове ты меня не особо своими талантами впечатлил. Зато потом я тебя хорошо разглядела. Мы ведь с тобой через настоящий ад над плацдармом десантников прошли. Там ты хорошо летал. Потеряла пограничная авиация в твоем лице талантливого воздушного бойца и будущего командира. Жаль. До встречи парень! Когда придет мое время. А у меня впереди свой путь. Может быть, он завершится в 'стерильной чистоте' гестаповского подвала. А может и у выщербленной краснокирпичной Лефортовской стенки. Или вообще где-нибудь в холодной воде северного моря… Но я с этого пути сворачивать не планирую. Ведь это мой путь. Я сама его выбрала. Сама и пройду…'.
Павла достала полученный перед отлетом от Бочкова конверт. Адрес ей был знаком. В чемодане Павла таких конвертов было несколько. Глаза оторвались от темно-розового неба за маленьким иллюминатором. Павла задумалась. Прощание с Монголией вышло каким-то сумбурным, скомканным. Съездить в особые полки ей так и не удалось. Впереди лежала неизвестность. Сама собой пришла на память песня из далекой юности. И в этот момент на глаза словно надвинули мутноватую полупрозрачную шторку.
Сознание пилота всплыло на поверхность из мутного омута небытия. Тело чувствовало ощущения полета, только какого-то очень странного. Руки не лежали на секторе газа и штурвале, не сильная болтанка укачивала как колыбель. Перед растерянным взором пилота, словно сквозь заляпанное вагонное стекло, мелькали образы. Под странную грустную песню, куда-то уносился состав с разномастно одетыми людьми, пролетарскими лозунгами на бортах вагонов и пушками на платформе. И маленький мальчик в сером полувоенном френче смотрел на опустевшие железные рельсы, убегающие в бесконечность. Наконец, перед глазами проявился салон пассажирского ПС-84. Руки теребили письмо со знакомым адресом. Память подкинула смысл прочитанного. Мама писала, что недавно к ней приезжала его бывшая Сима.
'Вроде расстались мы с ней хорошо. Даже в ресторан ее сводил. А мамка пишет, эта нахалка фотографии мои из альбома увела. Причем не все гадина сперла, а только за последние лет восемь со школы начиная. Ну, я ее заразу в Харькове-то найду! Отучу наглеть! Узнает она у меня. Да и не обещал я ей ничего…'
Вдруг мысли пилота суетливо заметались вокруг внезапно осознанных последних из прожитых месяцев. Что-то странное творилось с ним. Его язык выдавал страшные слова про 'врагов народа'. За такое только бежать к Ильичу каяться, чтоб, хотя б в своем полку наказали, и чтоб из комсомола не выгнали. Потом его руки рождали в сарае странный агрегат. Его разум вспоминал картины прошлой никогда не виданной им жизни. Там было много новых и не совсем понятных слов — 'Перестройка', 'Гласность', 'Дефолт'. Много слов… Много незнакомых лиц, и свои какие-то не мужские и незнакомые руки. Странное женское лицо вместо отражения в зеркале. Потом уже снова его руки и ноги дрались с тем гадом Булановым, а потом ставили у тропинок растяжки из ракет. Слово-то какое странное 'растяжки'. Странное слово. Общался с Громовым, словно тот был для него не недосягаемым кумиром, а соседом по комнате в общежитии…
'Что происходит?! Что это?! В чем дело?! ДА ЧТО СО МНОЙ ТАКОЕ?!!!'. Сознание, не выдержав стресса, несколько раз 'моргнуло', и медленно погрузилось обратно в омут небытия. Там оно могло все слышать и ощущать, вот только мысли все куда-то исчезли. Осталось лишь равнодушное созерцание, словно сквозь закопченное паровозным дымом стекло вагона…
Павла неожиданно почувствовала панику. Расслабленное состояние сменилось дрожью по всему телу. Неожиданно захотелось выпрыгнуть из самолета. Внезапно раздавшийся за спиной голос привел ее в чувство. 'Стоп! Успокоиться! Что там? Ага. Это Голованов о чём-то. А перед этим… Что же до этого было? Испугалась я. Чего я испугалась? Словно бы это не я сейчас от страха тряслась… Ерунда! Бред какой-то…'.
— Павел Владимирович. Минут через пятнадцать сядем в 'Подлипках'.
— Отлично. А то уже низ спины болит от длительного сидения на одном месте.
— На РДД, это вас так сильно не раздражало. А что это вы там напевали такое грустное?
— Это когда? Вроде ничего я не пел.
— Ну, как же не пели? А вот это — 'А если я погибну, пусть красные отряды, пусть красные отряды заплатят за меня…'. Вроде про Гражданскую войну, но я такой песни что-то раньше не слышал.
'Гм. Чуткие уши у нашего чекиста, ему бы на мышей охотиться… Только там было не 'заплатят', а 'отплатят'. 'Не надо мне пощады, не надо мне награды, а дайте мне винтовку и дайте мне коня…'. А мне вместо этого дадут польский паспорт, и билет на корабль. Если еще дадут после всего этого… Хм. Неужели же я опять проговорилась. Просто беда какая-то! Мдяя. Прямо как в том мультике про Простоквашино. Все-то у нас есть, у нас ума не хватает. Прав был тогда кот Матроскин. С такой рассеянностью, какая мне еще нахрен разведка…'.
— Это была какая-то новая песня. Вроде бы в Харькове звучала, вот мне и запомнилась…
— Хм. Я смотрю, существенная часть ваших талантов, корнями из Харькова растёт.
Павла хмыкнула. Врать на очередной заход 'лейбгвардейца' ей совсем не хотелось. Пусть себе что хочет, то и думает о беспокойном старшем лейтенанте. И пальцы аккуратно сложили письмо и сунули его в карман. Шум моторов слегка утих, салон наклонился вперед, и уши пассажиров почувствовали приближение посадки…
Чем дольше капитан госбезопасности вчитывался в материалы дела, тем сильнее ему казалось, что ничем другим кроме провала такая операция закончиться не может. Ну, не так нужно готовить такие операции. Совсем не так. Любое внедрение предполагает проведение серьезной подготовительной работы. Агенты иногда по нескольку лет живут вообще никак не связанными со своей будущей задачей. Сначала вживаются в среду, потом потихоньку начинают втираться в окружение своей цели. А тут на тебе! Уже через пару недель нужно срочно внедрить кого-то, да еще по довольно сложному сценарию. Мало того! Внедрять агента будет не наркомат, а ГРУ Генштаба! А вот прикрытие предоставляет ГУГБ НКВД. В общем, бредовая авантюра. Но вот на такое его предварительное экспертное заключение прозвучал ответ не менее странный, чем само задание. Варианты кандидатов их связь и окружение должны быть отобраны строго по заданию, а вот остальное, мол, не ваше дело. И зачем-то еще раз о секретности предупредили, словно не ГУГБ эту легенду готовит, а ОСОАВИАХИМ.
Отпущенная начальством неделя на сбор и анализ информации благополучно истекла. И сегодня на доклад вызывал не его непосредственный руководитель майор госбезопасности Фитин, а нарком лично. Причем, судя по всему, только он владел внятными сведениями по будущему внедрению.
— Капитан, времени мало, поэтому сжато изложите только результат. Я слушаю вас.
— Товарищ Народный комиссар. Указанным в задании требованиям более-менее соответствуют лишь четыре кандидата. Из них непосредственно в Канаде не живет ни один. Дворянские корни имеют двое, но с ними тесно общались слишком многие ныне живущие германские подданные. Будет слишком сложно обеспечить прохождение всех проверок. Возможно, саму легенду следует пересмотреть…
— А оставшиеся двое?
— Один сейчас живет в Австралии. Пилотское свидетельство из всех кандидатов лишь у него. Из плюсов — его вряд ли успеют хватиться, до выхода 'внедряемого' к цели. Ведь насколько я понимаю, акция планируется кратковременная…Гхм. По крайней мере, так следует из задания.
— Его устранение займет значительное время?
— К сожалению, не меньше полутора-двух недель.
— Что с последним вашим кандидатом?
— Дворянских корней не имеет. Вдобавок, он пропал без вести более полутора лет назад, но мертвым его пока никто не считает.
— Уже интересно. Расскажите подробнее о нем.
— Слушаюсь. Национальность по паспорту поляк. Адам Пешке год рождения 1919-й. В Польше и других странах Европы недолго носил фамилию матери Моровский. Личность примечательная в первую очередь своим авантюризмом и любовью к риску. Энтузиаст парашютного спорта и альпинизма, автогонщик. Кратковременно проживал в Центральной и Южной Америке, а также в США и Канаде, нигде подолгу не задерживаясь. В конце 37-го пропал без вести в районе Великого Каньона вместе с группой альпинистов. Может общаться на немецком, на русском, на польском, и на английском языках. Причем свободно общается, только на первых двух.
— На русском?! Очень интересно. Кто его родители?
— Отец Адама — Йоганн Карл Пешке (Иван Карлович) родился в Санкт-Петербурге, проживал в Варшаве. До 'империалистической'- чиновник на Варшавской железной дороге. Сам из остзейских немцев с примесью чешской крови. Дед Адама — Карл Пешке был помощником капитана торгового судна на Балтике. В 14-м году, опасаясь преследований за германское происхождение, Йоганн Пешке с женой сбежал в Швецию. Там в 19-м году и родился Адам. Сейчас Йоганн Пешке живет в США и сотрудничает с нами.
— Вот как?
— Да, после смерти второй жены он захотел вернуться в Россию, чтобы состариться и умереть на Родине. Германию он своей родиной не считает, хотя всю жизнь считал себя немцем. Год назад он по нашей просьбе вступил в международную организацию 'Зарубежные немцы для Германии'. Через него мы планировали внедрять своего агента, но пока соответствующих задач не поступало.
— Гм. А кто мать этого Адама?
— София Пешке — урожденная София Моровская. Её семья родом из Силезских поляков разночинцев с кашубскими корнями. Предки её после одного из польских восстаний были сосланы в Сибирь, слегка обрусели от смешанных браков, но в целом сохранили традиции своей исконной Родины. Семья Моровских возвратилась в Польшу и осела в Варшаве лишь в самом конце XIX века. Активистка женского движения, хорошо владела немецким и английским языками…
— Владела?
— Так точно. София Моровская умерла в 34-м году в Лондоне. После ее смерти, подруга Софии суфражистка Анна Клем отвезла юного Адама к отцу в Америку.
— А кем был записан этот Адам при рождении?
— Адама крестили в Стокгольме, и в церковной книге костела он записан немцем.
— Еще интереснее. Как же наш внедренец будет доказывать в Польше свое 'польское' происхождение?
— Дело в том, что семья возвращалась в Польшу в начале 21-го. Они поселились во Вроцлаве у очень дальней родни Софии, но не прожили там и года. Началось третье Силезское восстание, и в сентябре 21-го Йогнанн решил покинуть Польшу. Он собрался окончательно осесть в Америке. Отец Адама опасался попасть под полонизацию, но бежать в Германию не захотел. На Родине его жены было очень неспокойно, в Германии был голод. В Советскую Россию он также боялся вернуться, хотя там у него еще оставалась сестра и дальние родственники. София не пожелала уезжать и семья распалась. Адам остался с матерью, взял ее фамилию, но в Польше жил эпизодами. В варшавской школе он отучился всего два года, после чего уехал с матерью в Лондон. Потом жили в Швеции. Были поездки в другие страны Европы. Год он прожил в Чикаго с отцом. А заканчивал он свое образование уже в немецкой школе Буэнос-Айреса, куда его отправил отец. Вот поэтому свободно он владел только немецким, а с матерью дома общался в основном на русском.
— То есть, вы считаете, что непольский выговор не должен вызвать подозрений?
— Если у 'внедренца', как следует из задания, имеются хотя бы базовые знания, то дело еще поправимо. Но вот длительный цикл внедрения может привести к провалу.
— А почему Адам Пешке не остался жить с отцом в Штатах?
— Дело в том, что приехав к нему после смерти матери, сын узнал неприятную новость. Оказалось, что отец задолго до того как стал вдовцом, женился вторично на бельгийской эмигрантке Эжени Майерс. Простить такого предательства Адам ему не смог. В 36-м он закончил немецкую школу, и даже собирался поступать в немецкий университет. Но в Аргентине начались спровоцированные нацистами беспорядки, и Адам сбежал с несколькими авантюристами в Канаду. Там он нанимался на случайные заработки, работал шофером. Увлекся автогонками и альпинизмом, стал прыгать с парашютом. Вот только научиться управлять самолетом он так и не успел…
— Вы уверены, что школьные товарищи его не раскроют?
— Вряд ли. Он не дружил ни с кем, жил в чужом для него городе замкнуто, и одно время даже всерьез собирался стать художником. С местными общался Адам в основном на английском, пользуясь минимальным запасом испанских слов. А его немецкие знакомые, опрошенные нами год назад об Адаме говорили примерно одно и то же — 'чванливая польская свинья'.
— Похоже, этот кандидат нам подойдёт. Ну, а в самой Польше у Адама остались родственники, способные его узнать?
— Дядя пани Софии Вацлав Залесский выслужился в офицеры, и достиг капитанского чина в начале правления Пилсудского. В основном по интендантской части, но в 20-м успел и повоевать. Сейчас он в отставке, живет со своей семьей в Сандомире. Помнит он Адама пятилетним мальчиком. Из Вроцлавской родни тоже никто не видел его с двухлетнего возраста. Кроме Йоганна отца Адама, последним известным нам человеком теоретически способным определить подмену была та самая суфражистка Анна Клем, но она погибла в 36-м году от рук бандитов.
— Случайность?
— И очень удачная для нас.
— Ну, что ж. Вы отлично потрудились Павел Анатольевич. Завтра с утра в тренировочный лагерь доставят нашего будущего 'внедренца'. Насколько я вас понял, учить его нужно в первую очередь собственно легенде, и еще навыкам автогонщика и альпиниста. Об этом проинструктируйте тренеров. Ну, всё, идите, готовьтесь.
— Есть, готовиться.
Судоплатов вышел из кабинета наркома в глубокой задумчивости. Что на этот раз затевало начальство, понять было несложно. Тот 'внедренец' должен был стать какой-то странной фигурой имеющей явное отношение к авиации. Очень хитрой 'проходной пешкой', работающей на стыке сразу нескольких разведок. Но вот эффективность такого 'дебюта' вызывала у капитана безопасности большие сомнения.
Тусклый свет светильников почти не освещал лиц посетителей. Соседний стул жалобно заскрипел, и пожилой мужчина, услышав негромкую фразу, оторвал свои губы от кружки.
— Ну, что Йоганн, ты точно готов оплатить доставку 'груза'?
— Когда мне ждать мальчишку?
— А ты все также отвечаешь вопросом на вопрос, хоть и не принадлежишь к богоизбранному народу. Прости-прости! Я знаю, ты их не любишь. А парень приедет уже совсем скоро. И, пожалуйста, не обижай его, он ведь тебе никакого вреда не сделал.
— Говори точнее. Когда твой мальчишка приедет?
— Он не мой, а 'твой' парень. Не забывай. А приедет он примерно через неделю. Мы знаем, что ласковым отцом ты ему не будешь, но ты все равно не слишком зверствуй.
— Он что — сирота, обиженный богом и государством?
— Отца у него нет, а вот страна о нем заботилась. Да и в остальном он талант, каких мало. Кстати, он почти такой же дурной как твой Адам по части риска. Авантюрист еще тот, да и легенды о его мужской мощи в свое время слагались. Правда сейчас он вроде бы взялся за ум, и за юбками уже не бегает. А еще он готов ко всему… Так что, я тебя очень прошу, не подведи нас.
— Сколько мне придется ждать после этого?
— Постарайся следующие полгода прожить тихо, потом мы тебя вывезем, как и обещали.
— Полгода, долгий срок…
— Ты ждал дольше. Если все сделаешь, как договаривались, то тебя ждет еще один приятный сюрприз. Согласись из тех, кто с тобой убегал в 21-м, никому так не повезло как тебе.
— Да уж 'повезло'! Может, вы сами и прибрали Адама, чтобы потом вертеть мной как флюгером?
— Во-первых, говори потише. Во-вторых, ты сам разрушил свою семью. А, в-третьих, не ищи бельевых блох там, где прошли окопные вши. Ты прекрасно знаешь, что из Лондона мальчишку отправляли в 34-м после смерти его матери и твоей жены. Исчез парень в конце 37-го. А на связь с нашими ты вышел добровольно только в начале 38-го. А Адам… Он не простил тебе ухода от его матери, поэтому и не захотел жить с тобой. И его опасные увлечения и ходьба по бабам это лишь продолжение того протеста. Все имеет свою цену. Тогда ты хотел покоя и семейного счастья, но забыл о ребенке и потерял его. Теперь, когда нет ни Эжени, ни Адама, ты захотел вернуться в город на Неве, туда, где ты родился. Для этого ты обратился к нам, и ты туда вернешься. Мы умеем быть благодарными даже к врагам.
— Я слышал о вашей 'благодарности' к Кутепову и другим.
— Не путай одно с другим. Они на нас не работали, и им нечего было ждать при встрече с Родиной.
— А мне, стало быть, есть чего ждать, кроме могил моих предков, среди которых я надеюсь когда-нибудь упокоиться.
— На тебя у нас есть виды. И еще… За то, что я сейчас сделаю, меня не погладят по головке, если ты меня сдашь после возвращения. Но вот тебе доказательство нашей честности. Узнаешь?
В горле мужчины сжался шершавый ком, мешающий дышать, ресницы блеснули влагой.
— Ханна, сестричка…
— Да это она. Снимок был сделан полгода назад, в тот раз твоя помощь нам не понадобилась. В этот раз ты нам нужен… Йоган, возьми себя в руки, и не привлекай к нам внимание.
— Я в порядке. Как она там?
— Не бойся, она на свободе. Работает в библиотеке. Ну, ты же ее знаешь, книги ей всю жизнь заменяли друзей. Все, Йоган, хватит. Верни мне фото. И сегодня от тебя нужно письмо твоему троюрному племяннику в Висконсин. Тому, с которым ты переписывался по просьбе 'Имперских немцев'. Сделаешь?
— Хорошо, я напишу. Приходи вечером.
— Вот тебе письмо от Адама. Сегодня ты дашь его почитать соседям и знакомым вместе с вот этой газетной статьей. Похвастаешься приятелям. Мол, и из 'этого оболтуса' все-таки вышел толк. Тут написано, что он завоевал второе место в автогонках в Ванкувере. Закажешь всем выпивку, вот тебе деньги на это. А когда он через неделю приедет, примешь его строго, но по-отцовски. Проведешь его по всем соседям. Вроде того ты решил его принять обратно, и возможно не прочь бы женить его на чьей-нибудь дочке. Парень будет злиться, но терпеть. Иногда будете с ним цапаться по разным мелочам. Так чтобы было заметно. Через три дня изображаешь с ним очередную непримиримую ссору. Вроде того, он потребовал от отца денег, чтобы вернуть свои многочисленные долги, а ты ему их не дал. А 'молодой мерзавец' за это жестоко оскорбил отца. После этого в баре продемонстрируешь свои синяки и во всеуслышание отречешься от сына.
— И зачем столько шума?
— А затем, что кто бы тебя потом не спрашивал о сыне, все должны получать от тебя одинаковый ответ — 'У меня нет сына! Запомните все, нет у меня сына! Он умер! Я знать не желаю этого мерзавца, который называет себя моим сыном!'.
— Хорошо. Тут и играть ничего не придется.
— Ну, вот и отлично.
Не подавая соседу по столику руки, один из посетителей покинул мрачный зал заведения. Его недавний собеседник проводил тяжелым взглядом мелькнувшую за окном спину, и больными трясущимися руками потянулся за сигаретой. Если ему не соврали, то уже через полгода он встретится с Ханной… Ради такого можно многое вынести. Даже причинение вреда Германии и немцам. Даже забвение памяти Адама…
'Был Пашка, стал Пешке. Дурацкая фамилия! Зато хорошо отображает смысл моего нового реноме. Кто я такая? Шахматная пешка? Пешка и есть. В ферзи мне очень далеко идти. Хотя если Харьковская Бабка Ёжка не наврала, то когда-нибудь я все-таки пройду. Хм. Ну, или хотя бы не сразу в разменах поучаствую… А Моровский все-таки чуть получше звучит чем Пешке, но тоже не элитного разлива. С шляхтой видать не вышло у чекистов, значит, будем играть 'средний класс'. Мдя…'.
Резкий голос, уже в который раз, вырвал Павлу из объятий самокопания. Глаза теперь уже настоящей шпионки встретились с измученным взглядом чекиста-инструктора.
— Адам! Уже прекращайте уходить в себя! Я не буду вам повторять по десять раз одно и то же.
— Звиняйте, пан Ястжеб. Я больше не буду…
После сдачи зачета по Североамериканкой географии на языке Шекспира и Вашингтона, Павлу ждал новый сюрприз. Инструктор представил напарника по заданию. Павла тут же мысленно нарекла его 'юным косинером'. Хмурое породистое лицо 'шляхтича' с незаматеревшими юношескими чертами живо напомнило ей лица мальчишек из родной пионерской дружины. Та же легкая снисходительность к новым знакомым.
— Знакомьтесь.
— Адам Моровский.
— Анджей Терновский.
— Пан Терновский. Весьма рад.
— Пан Моровский. Имею честь.
'Ничего паренек. Споемся. Ты меня своей шляхетской спеси обучишь. А уж я тебя в пролетарском смысле жизни наставлю. Главное нам теперь как истребителям в паре волну взаимодействия поймать'.
— Как насчет продолжения знакомства за обедом?
— Благодарю пан Адам, я сыт.
— Ну, тогда, до новых встреч.
— До встреч.
'Вот как с таким нормально дружить. Если он все по писанному стеллит. '.
Столовая тренировочного лагеря была открытой. Несколько бойцов и командиров за деревянными столами блаженно принимали пищу, после выматывающих утренних тренировок.
Павла уселась за стол и придвинула к себе тарелку. Пихать ложку в рот в надетой на голову 'балаклаве' с прорезями для глаз и рта было непривычно. Но это условие она сама поставила местному начальству. И сама же его выполняла. Вдруг ее глаза остановились на задумчивом лице, моментально напомнившем ей крымские похождения. Майор почувствовал взгляд и напрягся. Через два стола в прорези лыжной маски ему хитро подмигнули моментально узнанные майором глаза.
Секундой позже равнодушный взгляд этих глаз спокойно вернулся к содержимому суповой тарелки. Но указательный палец левой руки неизвестно как оказавшегося здесь старшего лейтенанта флегматично вывел на столешнице знак бесконечности и повернутую в сторону майора цифру '1939'. Затем, стремительно допив 'сухофруктовый коктейль' подтянутая фигура с закрытым маской лицом меланхолично покачивая головой, понесла опустевшую посуду в сторону приемного окошка местной 'дискотеки'.
Небольшая пауза в беседе. Вождь просмотрел переданную гостем папку документов и снова спросил.
— Есть какие-нибудь новости по 'Флористике', товарищ Голованов?
— Да, товарищ Сталин. 'Кантонец' продолжает сыпать сюрпризами.
— А, может, вам пора уже начать задавать ему более откровенные вопросы?
— Не хотелось бы спугнуть этого 'вундеркинда'. На мой взгляд, гораздо лучше дать ему иллюзию свободного творчества, да и пусть себе творит. У него это, кстати, совсем, неплохо получается…
— А почему бы, к примеру, не задать ему направление творчества директивно?
— Мы еще слишком мало знаем о его талантах. Пока сам предлагает идеи, он между делом частенько проговаривается о широте своих интересов и познаний. А, вот когда направление начнем ему задавать мы, может ведь зациклиться на наших запросах, или замкнуться в себе…
— Так что там у вас с его сюрпризами?
— Перед самым вылетом из Монголии, я разговаривал с ним по разучиваемой легенде, предоставленной нам НКВД. Вроде бы совсем новое для 'Кантонца' дело… Другой бы на его месте каждую мелочь легенды пытался уточнять да переспрашивать. А этому хватило пары моих намеков по его будущей личности, чтобы за полчаса набросать целую пачку собственных предложений по ее модификации.
— Зацепился за что-то одно?
— Не совсем. 'Кантонец' попросил у меня карты США и курвиметр. И очень быстро рассчитал в черновом варианте транспортную задачу по сокращению времени на оставление 'американо-канадского следа'.
— Гм. Значит снова новаторствует. И что там у него получилось?
— Предлагает до своего появления инсценировать победу его персонажа в автогонках на Западе Канады. — Следом за этим собирается уже лично 'всплыть' в Грин-Бей, где предложить дальнему кузену Максу Доману финансово поучаствовать в одной автогоночной авантюре…
— Это не тот ли самый, которому отец Адама отправлял письма по поручению 'Имперских немцев'? И ему-то все это зачем?
— Да, тот самый. А вот зачем это Максу… Мы рассказали 'Кантонцу' о скаредности этого висконсинского немца, и Павел решил разыграть эту карту. Предлагает слить тому мечту Адама о мировом рекорде скорости, и получении затем кипы денег на рекламе этой торговой марки.
— Как именно будет выглядеть эта новая легенда?
— Якобы Адам хочет побить рекорд скорости на автомобиле с реактивным двигателем. А перед этим вложиться в тотализатор на гонке в Чикаго, для покупки запчастей к своей машине. Естественно, Макс ему не поверит, и денег на эту 'хренотень' не даст. Обозленный Адам по дороге из Милуоки в Чикаго поучаствует в драке, и попадает в участок. Заплатит там штраф, и поедет себе дальше, но уже без гроша в кармане. Из-за всего этого в Чикаго к отцу он приедет злым и расстроенным. Что обоснованно приведет к его ссоре с отцом, и скорому отъезду в Европу. Честно говоря, мы-то сами планировали обратный порядок событий. Сначала приезд к отцу, а дальше хождение по всяким разным адресам. Зато вот такой вариант позволяет нам выиграть время для ускорения начала его европейских маневров. Однако пилотское свидетельство ему желательно получить все там же в Чикаго, и как можно быстрее.
— Постарайтесь не затягивать этот спектакль. Главное действие будет в Европе, вот пусть он и поторопится туда. С кем сейчас внедряется 'Кантонец'?
— Агент 'Август' с нами работает сравнительно недавно. Окончил училище гражданской авиации. Полгода назад прошел переподготовку на летчика-истребителя. Теорию реактивных двигателей изучал на ускоренном курсе профессора Стечкина. Чистокровный поляк с шляхетскими корнями. Мы даже подумывали дать ему основную роль в операции, но пока решили с этим не спешить.
— И правильно решили. Пусть пока будет наготове. На всякий случай…
— Слушаюсь товарищ Сталин. Разрешите мне сегодня же вернуться в расположение Первой армейской группы?
— Есть проблемы со Смушкевичем?
— Особых проблем с ним нет. Хоть он и обижен на работу особого отдела. Бочков провел с ним беседу, насчет того, что прокол с германским шпионом не вина комбрига. Заодно старший майор доходчиво разъяснил Якову Владимировичу о необходимости держать язык за зубами.
— Хорошо. Доделывайте там оставшиеся дела и поскорее возвращайтесь. Нам нужно чтобы к моменту начала внедрения этого 'Кантонца' все было под вашим контролем.
Беседа завершилась, и высокая фигура Голованова сложилась, усаживаясь в безликую 'эмку'. Высокий забор правительственной дачи исчез за поворотом. Впереди личного пилота Вождя ждала Монголия.
Навстречу из-за поворота выскочил крепкий пожилой дядька хромая на правую ногу. Анджей, было, потянул руку к бардачку, но вскоре успокоился. На лице пенсионера застыло выражение отчаяния. Он махал руками и явно просил остановиться. Павла выключила зажигание.
— Эй! Парни! Нужна ваша помощь. Колесо лопнуло, а я невестку рожать везу.
Дядька махнул рукой в сторону скособочившегося в кювете полугрузового пикапа.
— Мистер. У нас очень мало времени. Если тут что-то серьезное, то вам придется ждать следующую машину.
— Парни, мне нечем вам заплатить. Помогите хотя бы поставить ее на чурбак. А колесо я уже сам навешу. Мэгги рожает, а мы тут застряли. Очень прошу, ребятки, помогите нам!
— Адам стой! Ты куда?!
— Анджей, надо помочь дядьке. А то совесть потом наверняка замучает. Я ведь тогда и выступить-то нормально не смогу.
— Адам, нам некогда! Или ты думаешь, у нас времени состав?
— Нам все равно перед Чикаго, нужно поискать варианты в округе. Так что давай вылезай. А то дольше ругаться будем.
— Чтоб твоему глупому упрямству… Ладно, давай, но только быстро!
— А кто это тут у нас медлить собирается? Эй, мистер! Помогите мне донести вашу Мэгги до нашей 'Молнии'.
Дама оказалась гвардейских статей, и Терновскому пришлось помогать с перегрузкой.
— Анджей крепи буксир к петлям, сейчас выдернем мы это чудо Дикого Запада. Ты заводи, а я сзади толкну.
— А вы сэр, подгазовывайте нам на рывке, и руль сразу выкручивайте.
— Хорошо, парни. Командуйте.
— Начали!!! Газу, сэр!
— Раз, два… раз! И еще, раз! И ещщще! И! Есть!!! Пошла, пошла! Поднажали!!!
С четвертой попытки машина с чавканьем и скрежетом выползла на дорогу, и замерла, покосившись в сторону пробитого ската. Усталая троица пару минут переводила дыхание.
— Слава Господу нашему, что послал мне вас в помощь!
— Вы где ногу-то потеряли, сэр?
— Во Франции парни. 'Ганс' мне ее в 18-м снарядом оторвал. Как раз под Хамелом дело было. Наши пушки по ним били, они по нам. Даже в цепь тогда подняться не успели, как нашу роту 'чемоданами' накрыли. Чтоб этим проклятущим 'гансам' вместе с их новым кайзером!!! А, вы сами-то, парни, кто и откуда будете? Что-то, я гляжу, по-нашему вы не очень складно болтаете.
— Мы поляки сэр. Как раз рядом с германцами живем, мы их тоже не любим. Хотя у одного нашего друга даже отец немец.
— А-а, тогда ладно. Слыхал, я от одного Милуокского приятеля про поляков. Вроде говорил он, что жадные вы почти как евреи. Мда. А вот по вам парни такого и не скажешь.
— Люди везде разные бывают, сэр.
— Что верно, то верно…
Через десять минут на месте 'автомобильного ранения' заскрипели затягиваемые ключом гайки 'запаски'.
— Ну, все отец! Нам пора, а то опоздаем! Легких вам родов!
— Бог да благословит вас ребята. Сами спешили сильно, но и мне помогли. Все бы такими были!
Тут Павла вспомнила о неполученных пилотских дипломах, и решила вытянуть из случайных попутчиков хоть пару намеков на местные расклады. Изобразив голливудскую улыбку на недовольный тычок Терновского.
— Простите сэр! А как бы нам попасть на ближайший аэродром, где обучают полетам.
— Это вам надо вон туда сворачивать. Вдоль Виннебаго дорога до самого Ошкоша идет, там вам подскажут. Если там не помогут, то езжайте в Эпплтон или Мэдиссон. В Милуоки не советую, там я слышал сейчас неспокойно. А если в Чикаго едете, то там такого добра на каждом углу…
— Вы сказали Ошкош? А авиавыставки там случайно нет?
— Откуда? Там обычный аэродром. Да и городок-то не особо большой. Кроме мототракторной компании там и нету почти ничего. Если хотите самолет прикупить, то вам бы в Чикаго съездить…
— Благодарю, и всего хорошего сэр. И вам мэм. Пусть ваше дитя родится здоровым и счастливым.
— Благодарю вас, мистер.
'Мдяя. Опять я рано обрадовалась что в 'авиационную Мекку' нечаянно попала. Этот Ошкош наверняка уже после войны превратился в подобие 'Ле Бурже'. Хреново не знать, а потом забыть'.
За щедро накрытой 'поляной' штабной столовой теснился разновозрастный летный и технический состав 69-ой авиабригады и Житомирского Учебного Центра вперемешку с представительницами прекрасной части гарнизона. Те же несчастные, кому в этот выходной день выпало нести службу в расположении, могли, лишь вытягивая уши, прислушиваться к веселью. Или просто тихо страдать от зависти, как отлученная от королевского бала Золушка. Над столом жужжал бестолковым многоголосьем хор уверенных в себе и своем завтрашнем дне людей. В самом конце стола сидели пилоты пограничники и другие гости. Жена полковника Петровского, сияя глазами от счастья, активно ухаживала за сидящими с ней рядом пилотами.
— Вы кушайте Сереженька. Что же вы словно на свадьбе сидите?
— Спасибо, Лариса Ивановна, так и потолстеть недолго. Я, наверное, лучше покурить схожу…
Мудрый взгляд жены командира полка моментально отследил тщательно скрываемую грусть совсем юного, но уже орденоносного лейтенанта.
— Угум. Не корите вы себя так Сереженька. Я же все вижу… Все-то никак вы с Валиной гибелью не смиритесь… А курить все же не нужно столько. Вы ведь еще совсем молодой. Лучше расскажите мне о нем. Какой он был, ваш Валенька? А то я его почти и не видела.
— Когда Павел нас в Харькове учить вызвал, мы в нарядах свои грехи замаливали. Валька с ребятами в самоходе попался, а я опять за пререкания огреб. Мы тогда думали, что нас снова куда-нибудь на работы отправят. Во искупление… А Павел шел вдоль нашего строя, и в глаза нам заглядывал. И взгляд у него был… такой строгий оценивающий. Вряд ли он тогда знал, что нас вместе с ним в Монголию отправят. Но отбирал он очень жестко. Я сейчас думаю, что если бы он с нами таким строгим не был, то кроме Вальки мы еще многих не досчитались бы. Ну, а Валя… Валя — он очень застенчивым был… Пока за штурвал не сядет… Спасибо Василию Ивановичу, что в Киеве с нами к его маме сходил, а то я и не знал даже, что и сказать ей…
— Вы выпейте Сереженька. Выпейте. А как вы в училище свой выпуск-то отмечали?
— А не было у нас выпуска, Лариса Ивановна! Скрынников нас тогда вообще не хотел отпускать, если б начлет с Иваном Олегычем не вступились, то не знаю, когда бы мы вообще училище закончили…
— А вы Боренька, почему так мало кушаете? И у Дмитрия вашего что-то опять тарелка пустая. Айяяй! Как нога ваша не сильно побаливает?
— Нормально нога, уже и не вспомню когда она по-настоящему болела. Вы нас тут с Митькой так закормите, что в кабины не влезем. А что это за кино у вас завтра показывать будут?
— Хорошее кино, ребятки. Совсем новое. Как раз про ваше крылатое воинство…
Петровский вышел на крыльцо. Родной аэродром 69-й бригады приветствовал старого знакомого летним грибным дождичком. Всего пару с половиной недель назад Петровский уехал в эту недолгую командировку. Однако с этого момента, казалось, прошла целая жизнь. Бой над плацдармом. Восторг от созерцания первых сбитых. Освоение мото-реактивных машин. Холод в груди при каждой аварии. Пашкины глаза при прощании. А потом был тот ночной бой… Когда все чему удалось научиться этим летом, прошло настоящую проверку. Самую жестокую проверку боем…
Сейчас 2-й особый полк принял майор Грицевец. На Сергея можно было положиться. А в 23-й ИАП вернулся пока только его командир. Дементьев принял эскадрилью ракетоносцев, этого можно пока не ждать. И еще на груди полковника сиял гранатовыми красками когда-то вожделенный, а сейчас принятый со спокойным достоинством орден. Когда ему и еще нескольким монгольским пилотам вручали в Москве награды, в какой-то момент Петровскому даже стало неловко. Вдруг подумалось, почему это тут нет Пашки Колуна? Вот уж кто свою награду точно заслужил. Даже захотелось сказать о нем что-нибудь хорошее. Но ничего не сказал Василий Иванович. Лишь поблагодарил товарища Калинина и родную партию за высокую оценку…
— Вот где ты, оказывается, спрятался от родной жены и товарищей по оружию?
— От тебя, куда спрячешься. Ну, что Ларочка? Все ли косточки перемыты? Все ли новости наизусть заучены? А, товарищ начальник добровольной женской контрразведки бригады. Что нового нынче вызнала?
— Да много нового, Васенька. Про то, что бригаду нашу принимаешь, ты уже знал. А вот про то, что тебе ее, скорее всего, Кузьмичу сдавать придется, думаю, внове будет.
— То есть, как так сдавать?! Это когда?!
— В октябре, наверное. Как раз после больших учений.
— А про учения, тебе какая рыба нашептала? И потом что будет?
— Кто б там не нашептал, Вася. А ясно все как божий день. Скоро нам с тобой отсюда уезжать придется. Далеко-далеко…
— Ну-ну-ну. Еще ты мне тоски нагони. Надо будет поехать, поедем. Серега полк нормально потянет…
— Куда ж Ильичу деваться. Что ни неделя, то полдня в полку, полдня на курсах. Маша говорит, он даже домой поздно приходит. К переаттестации готовится. В этом году, говорят, новые звания вводить будут. Может, даже и единоначалие заново введут.
— Будет день и будет пища. Так, помню, Пашка говаривал.
— Где-то он сейчас?
— Сама знаешь 'где'. Новую технику парень испытывает.
— Об этом можешь комэскам врать. А я тебя, обманщика уже четверть века знаю. Ладно, пойдем к людям. Все-таки праздник нынче, хоть и неспокойно что-то моему сердцу…
— Меньше о всякой ерунде думай. Пашка через такой ад прошел почти без царапины, что непонятно кто и хранил его.
— Кроме Бога некому. Пойдем Вася…
И один из виновников бригадного торжества, выбросив недокуренную папиросу, поправил синий парадный китель. В этот момент эмалевой поверхности 'Красного знамени' робко и нежно коснулась легкая рука дождавшейся своего ненаглядного мужчину хранительницы семейного счастья.
Павла засмотрелась на странный сильно зализанный биплан с остекленной практически как у АН-2 кабиной. Все линии самолета были тщательно аэродинамически выверены. Аппарат был явно гражданский. С другой стороны фюзеляжа прилетевший пилот о чем-то спорил с одетым в такую же куртку собратом по профессии.
— Джеймс не отказывай мне! Друг ты мне или нет?!
— Даже не проси. Не могу Фрэнки! Я вообще тут пролетом, в Сан-Диего. А потом и до столицы рванусь.
— Но в Комиссии ты же, старину Арнольда точно увидишь?
— Ну, увижу, и что с того?
— Как это что? Ты же помнишь, что нам из-за этого охлаждения всю плешь проели! Ты просто загляни к нам. Посмотри, как мы решили эту проблему, и все ему расскажи. Ну, пожалуйста!
— Сол! Ты с ума наверно съехал. До Баффало три часа лету. Да я целый день из-за тебя потеряю!
— На твоем 17-м 'Трэвелере' лететь всего полтора-два часа над озером.
— Ты немного забыл, что машина не моя. Так что рекорды я на ней ставить не планирую. Да, и куда вашим-то торопиться? Пока из Лэнгли ответ не придет, вам все равно ждать придется. До окончания испытаний заказов точно не будет.
— Как это, куда торопиться? Как будто ты не знаешь!
— Зря паникуешь, Фрэнки. То, что Кэллси на 38-м так быстро слетал, и так громко шлепнулся, еще ничего не значит. Лично мне, ваш 39-й понравился гораздо больше, чем 'Локхидское окошко'. Но… Сам понимаешь, дружба в таких делах ничего не решает. И еще я краем уха слышал, что заказ почти наверняка будет на обе машины. Флот от 38-го ни за что не откажется, такой дальности ведь ни у кого нет. Зато ваш легче и маневренней. В общем, прости. Не могу я в этот раз к вам залететь. Дел много.
В этот момент пилота окликнул какой-то коротышка в гражданском кепи.
— Мистер Дулиттл! Вас к телефону, сэр!
— Фрэнк жди меня здесь, мы еще не договорили. И убавь пока свою 'горелку', нервы надо беречь.
Павла изумленно вглядывалась в широкую спину будущего героя рейда на Токио, и будущего кавалера ордена Почета. Окружающий шпионку мир оказался теснее московской коммуналки. В это время собеседник еще одной 'авиационной легенды', недовольно нахмурившись, достал из кармана портсигар и отошел подальше от самолетной стоянки.
— Простите мистер. Я Адам Моровский. Это ведь, правда, был Джеймс Дулиттл, поставивший рекорд скорости?
— Ну, он. А вам-то, какое дело?
— Просто я восхищен его спортивными и испытательскими подвигами. Сам-то я автогонщик. Но уже давно мечтаю принять участие и в воздушных гонках.
— Это вы не по адресу. За этим вам надо в Нью-Йорк…
— А вы тоже летчик?
— Скорее инженер. Фрэнк Солсбери из Баффало.
— Рад знакомству, мистер Солсбери. Это замечательно, что вы инженер. Можно мне задать вам один профессиональный вопрос?
— Только если не очень долго.
— Ну что вы, сэр! Скажите, а что вы думаете об использовании разгонных ракет на самолетах?
— Что я думаю? Ерунда все это, мистер Моровски. Год назад мы с Вудом и Поером тоже собирались ставить ракетные ускорители на самолет.
— Вот это да! И что, вам удалось?!
— Нас даже слушать не захотели. Такой проект года три займет только на отладку ракет, за это время самолет успеет, морально устареть. В общем, глупости все это.
— А если использовать такие ракетные моторы для достижения мирового рекорда скорости?
— Кто это тут собрался мировые рекорды ставить? А?!
За спиной нарисовался Дулиттл собственной персоной, на его широком лице цвела насмешливая улыбка.
— Простите сэр. Мировые рекорды это в первую очередь ваше кредо. Вы ведь мистер Дулиттл?
— Я не оперный певец чтобы давать автографы. О чем вы тут беседовали с Солом… Гм. С мистером Солсбери?
— Адам Моровски, сэр. Я просто спросил мистера Солсбери о перспективах установки на самолеты ракетных моторов.
— И какой холерой, мистер Моровски, вы сами касаетесь этого дела?
— Судя по заданным вопросам, мистер Адам большой фантазер.
— Не спеши Фрэнк, пусть он сам за себя скажет.
— Просто я автогонщик. Мы с друзьями собрались ехать в Бонневиль, чтобы побить там мировой рекорд скорости на колесах. А я вдруг подумал, что аналогичный вариант рекорда и на скоростном аэроплане возможен.
— Соленое море в пустыне? Хм. Не так уж глупо. А на свою машину вы, что же собираетесь ставить реактивный мотор?
— Именно так сэр. Что тут такого?
— 'Что тут такого'. Гм. Действительно, ничего необычного. Ну, а мотор-то у вас есть.
— Только наброски, и, увы, не с собой.
— Ну что ж, мистер Адам, я желаю вам удачи в вашем деле. Вот моя визитка, если появятся серьезные идеи подкрепленные расчетами, то буду рад прочесть все это в письменном виде. Тогда наше знакомство по данной теме может продолжиться. А сейчас извините, нам с мистером Солсбери нужно закончить беседу.
Мягко 'отправленная' Павла, не спеша, отошла к зданию диспетчерской. Отправленный на разведку Анджей все не появлялся. За спиной она успела расслышать всего несколько фраз, касающихся недавней беседы.
— Наивный юнец. Думает, что никто до него об этом не думал. Помнишь нашу записку, приложенную к проекту? Мы ведь 39-го тоже хотели жидкостными ракетами разгонять.
— Интересный парень. Смотрел на меня как на чудо, но не струхнул. И уверенность в нем есть. Может через годик-другой, и правда, услышим о нем. А? Как думаешь Сол?
— Вряд ли. Ну, так как с моей просьбой?
— Давай так. Сегодня я точно не успею. А денька через четыре прилечу на Райт-Филд, там мы все с тобой и обсудим. Подскочишь туда, тебе же близко. Ну или я к тебе…
Продолжения Павла уже не слушала. Вернувшийся от владельца авиашколы Терновский от переизбытка чувств завернул цветистую польскую идиому. Сдать экзамены в Ошкоше прямо сейчас было невозможно, потому что местная авиашкола начинала прием экзаменов только в сентябре. Тратить время на пришлых даже за деньги тут никто не собирался. Приятели залезли в свой 'Форд' и двинулись дальше…
Под завывание несущихся к ожидаемому месту посадки пожарных машин, дымящийся самолет заходил на полосу. Один из боковых винтов не вращался как раз со стороны пожара. Сама крылатая машина нервно покачивалась с крыла на крыло, что явно свидетельствовало о частичном повреждении крыльевой механизации. Налицо, был очередной 'взбрык' одного из опытных ТРД. Проскура метался по аэродрому, раздавая нервные распоряжения. К зарулившему самолету сначала подскочила пожарная машина. Затем у закопченного мокрого бока фюзеляжа материализовался грузовик с бригадой демонтажников. Пилот-испытатель сочувственно похлопал по стойке шасси, и шагнул к начальству.
— Все целы, Георгий Михалыч?!
— Кусок внешнего контура близко от стекла просвистел, Георгий Федорович, но никого не задело. Я еще там наверху второго 'Кальмара' тоже выключил… Решил на двух винтах садиться, вроде нормально вышло.
— Правильно решили. А что там с нашим новым 'погорельцем' стряслось? Успели разобраться?
— После очередного включения рванул. Сперва у обоих 'Кальмаров' давление топлива упало, потом у левого температура 'на взлет пошла'… Возможно, снова трубки топливной системы, а может, и сами форсунки. Главное, что турбина в этот раз точно не причем. Не было характерных звуков.
— Ладно, голубчик, идите, отдыхайте. На сегодня все полеты закончены, но к вечеру жду ваш отчет.
— Думаю, через часик напишем.
— Можете не спешить. Да, слава Богу, что все живы!
— Да уж. Если бы не оставшиеся два мотора пришлось бы кольца рвать.
Проскура, в очередной раз мысленно похвалив Колуна и Еременко за фантастически удачный в плане безопасности аппарат, пружинистым шагом отправился в ремонтный бокс. А Шиянов через окно бытовки окинул благодарным взглядом своего любимца, и начал набрасывать черновик отчета. В который уже раз 'Горын' принял на себя большую часть смертельного риска, и спас свой экипаж. Первенец и флагман эскадры реактивных испытательных машин сейчас сиротливо замер со снятыми капотами, и пустыми нишами демонтированных с него летающих испытательных стендов. На крыльях продолжали суетиться техники.
— Егор Михалыч. Звиняй, шо тревожу!
— Да брось ты, Савва Михалыч! Всегда тебе рад. Стряслось чего?
— Да ни особливо чего, Егорушка… Пашка вот только мне снова написал, и просил до вас с Михал Михалычем весточку отправить. Вот я и передаю.
— Спасибо, почитаю. Ну, а на словах передавал чего-нибудь?
— Так мы ж и не виделись с ним. Я сам-то это его письмо от Житомирских вояк получил. Мне он там тоже кой-чего отписал.
— По нашим делам?
— По ним.
— Намекнешь о чем?
— От тебя чего таиться. Просил попробовать жаростойкие лепестки к реактивному соплу придумать, которые тонкими тягами раскрывать и обратно прикрывать можно будет. Чтоб, значица, тягу нашему 'Осьминогу' регулировать. Да вот, думаю, дело то дюже сложное. Боязно мне что-то за такое самому браться.
— Так ты бы у научных ребят спросил. У того же Проскуры опять же.
— Даже не знаю, стоит ли о том, говорить ли товарищу профессору.
— Ты это напрасно, Михалыч! Георгий Федорович, обязательно придумает, как такое сделать и применить.
— Так, Пашка меня сызнова подбивает… Мол, сначала тот макет надо сделать, и лишь потом его показывать. Вроде того, не любит 'Большая наука', чтобы её уму-разуму учили. А вот от готового механизма в жизни не откажется. Даже мотоцикл, который я ему делаю, предложил продать, да на эти деньги работу начать. Потом еще доплатить собирается. Да только не в деньгах тут дело. Эх! Совсем ведь не в деньгах… Больно уж сложная механика там в его каракулях прописана. Не потяну я один такое.
— Так к Лозино-Лозинскому зайди, расскажи. Чего толку одному кручиниться.
— А если, и, правда, с умных мыслей собью наших разумников, тогда как?
— Брось, Михалыч! Павел тоже не ясновидец. Парень, то он умный, только зря этими интригами так сильно увлекся. Проще надо! Объяснить паре человек, начать с ними проработки в инициативном порядке, а уже потом и по начальству доложить, чтобы в план эту работу поставили…
— А ну, как запретит нам начальство? Баловством обзовет, а время-то и упустим. А потом поздно нагонять будет. Пашкина-то чуйка еще ни разу осечки не дала. Словно его кто за руку ведет…
Беседа длилась еще долго, но оптимизм молодости, смог переубедить реализм старшего поколения. И в итоге в новое 'коварство' далекого 'подстрекателя' решено было посвятить еще трех человек, чертежника Ефима, расконвоированного недавно слесаря Анатолия и Глеба Лозино-Лозинского. Материалы можно было брать из брака, а работать над новым проектом 'конспираторы' собирались в свое личное время.
Время утекало сквозь пальцы. Намеченный в Москве график этого этапа еще не был тотально похерен, но уже трещал по всем швам. Запланированная встреча была снова сдвинута очередным форс-мажором. В животе начинающих разведчиков противно урчало. Предыдущее кафе на другой стороне площади напротив полицейского участка они дружно забраковали. Ноги уже сами понесли их в следующее заведение местного общепита, когда картонный транспарант не слишком грубо, но довольно решительно преградил им дорогу.
— Эй! Мистер!
— В чем дело, мистер? Я вас не знаю.
— У нас тут пикет против произвола правления. Локаут не пройдет! Нет произволу капиталистов!
— И что? Мы-то тут причем? И не кричите вы прямо в ухо, так и оглохнуть можно.
— Вы же не станете терпеть такого произвола, мистер. Есть же закон, в конце концов! Людей без всякой причины выкидывают на улицу! Отбирают работу, а вместо пособия платят гроши. Локаут не пройдет! Присоединяйтесь к нам! Скоро начнется наша забастовка…
— Мы вообще-то тут лишь проездом. Просто хотим спокойно поесть. И не планировали участие в ваших 'баталиях'.
Анджей все пытался вырвать свой рукав из цепких лап 'демонстранта', а Павла уже подошла к стойке. Бармен, хитро прищурившись, кивнул в сторону 'народного трибуна' и понизил голос.
— Эй, мистер. Купите вы ему пиво, и он от вас отстанет. Третий день беснуется бедняга, но никто к нему не присоединяется.
— Зачем, мистер? И почему он один? Разве бывают такие забастовки протеста?
'Вообще-то я когда-то в будущем, тоже вот так стояла. Чего я тогда ждала? Теперь даже и сама не знаю…'.
— Тут вот какое дело. Профсоюз этих пивоваров в среду перенес уже намеченную забастовку на следующий месяц. Ну, а этот дурачок проспал все новости, и без команды устроил пикет. Управляющий его, конечно, тут же уволил. Вот он и слонялся у проходной со своей картонкой. Но там к нему никто не подходит, поэтому чаще он топчется тут у нашего бара. Скучно парню, и выпить охота.
— А-а, тогда ладно. Какое пиво у вас есть?
— Да только 'Миллер' и остался. Привозного-то давно не было, так что наливаем только местное.
— Нам с приятелем легкий обед. И по пиву. Ну и этому… одно тоже налейте.
— Адам, какого черта ты поишь этого бездельника?! У тебя денег много?!
— А как же классовая солидарность? Ах, простите пан Терновский! Я совсем забыл о ваших дворянских корнях!
— Не юродствуй! Ты же сам видел повсюду объявления 'Требуется'. Подсобником его бы уже давно взяли. Просто он не хочет идти работать за малую плату. Совсем пропасть он тут не может. Да и на голодающего что-то не похож.
Еда оказалась незамысловатой, но довольно вкусной. Павле снова достался приятельский упрек за неправильный обед. И хотя в этот раз ни каких бизоньих горбов не заказывалось, но даже рис с грибами и жареной телятиной не вызвал удовольствия потомка древнего шляхетского рода.
— Хватит скулить Анджей! Поехали просто погуляем, город посмотрим. Когда еще время выпадет вот так пройтись по набережной Мичигана?
— Нам некогда здесь задерживаться. Дождемся этого Ранинга, передадим ему письмо, и едем дальше в Чикаго. Не забывай, что нам еще 'шумный хвост' за собой оставлять. Только Адам… я тебя очень прошу, не вздумай тут засесть в камеру на полгода. На крупный залог у меня денег не хватит, а нам еще и пилотские получать.
— Да ладно тебе! Сказано же что раньше четырех он не освободится. Значит, времени вагон. А ветеран тот ошибся. Вон гляди, ничего тут неспокойного нету. Обычный город. Даже забастовка и та не состоялась, если, конечно, не считать потуг того местного 'Дон-Кихота'.
Терновский как всегда был недоволен, но все же, согласился на променад. В ожидании встречи делать разведчикам все равно было нечего.
Германские дипломаты только что получили извещения о серьезных победах советских войск в Монголии, и берлинское руководство, наконец, сократило амплитуду своих колебаний. Вектор германской дипломатии, наконец-то, обрел остроту и интенсивность. Как раз незадолго до этого Польша в очередной раз дала понять своему западному соседу, что не готова передать вольный город Гданьск и 'восточный коридор'. Вопрос Данцига давно уже разрушил прошлогоднее согласие недавних союзников. Варшава отлично помнила, как был решен сначала небольшой 'Судетский вопрос', а затем и окончательно устранено более крупное 'Чехословацкое недоразумение'. В процессе последнего Польша даже смогла прирастить землей соседей свои территории. Но теперь повторения сценария в отношении самой Польши правительство категорически не желало и опасалось. Поэтому Польша готовилась к войне, и готовилась довольно серьезно. В спешном порядке доделывались заказы танков и самолетов. Правда, генералитет не готовился к длительной войне, уповая на силы франко-британских союзников. А часть заводов почему-то все еще продолжала выполнять частично оплаченные германские заказы. Но ведь союзные договора имеют хоть какую-то цену, а свободный бизнес во всем мире не всегда шел в ногу с патриотизмом.
В это же время Москва, хмуро поглядев на 'кривляние' малополномочных британских представителей на невнятных Московских переговорах, начала задумываться о германских предложениях все более серьезно. Теперь, когда дальневосточный конфликт перешел в более управляемую фазу, заключение союза с немцами могло пройти по наиболее благоприятному сценарию. Здесь немцам уже не удастся гнуть свою линию с сознанием превосходства. Монголия уже была свободна от войск агрессоров. И пока японцы зарывались в землю на новых рубежах, советско-монгольские войска наращивали силы для новых мощных ударов. Объединенные плацдармы уже значительно выступали за изображенные на старых картах границы МНР, но паники у штаба Первой армейской группы это уже не вызывало. Комкор Жуков получил из Центра разрешение на 'Глубокую операцию', и сейчас все дни и ночи на Хамар-Даба были заняты планированием новых ударов. С Транссиба безостановочно шли и шли на машинах подкрепления и боеприпасы…
За время оперативной паузы количество новых людей резко возросло и на монгольских аэродромах. Заместитель командующего ВВС полковник Лакеев, проводил ускоренную ротацию личного состава в преддверии уже согласованных начальством организационных изменений. НКВД, командование ВВС и командование авиации погранвойск, наконец-то, согласовали передачу особых авиачастей в безраздельное владение комбрига Смушкевича. Вот только переходному этапу предстояло длиться еще пару недель. А за это время 'старички' первого и второго особых полков должны были 'вывозить' в боевых вылетах 'зеленую молодежь'. Лишь после этого, качнув напоследок крыльями, они могли перегнать секретную технику в Забайкалье. На смену ей прибывали другие аппараты. В наследство Смушкевичу досталась всего одна 'секретная эскадрилья ночных штурмовиков', которыми были блиндированные пулеметно-бомбовые 'Кирасиры'. А аэродромы особых полков и Учебного центра, в очередной для себя раз, приступили к приемке новой авиатехники. За прошедшую неделю на двух площадках уже успели приземлиться четыре эскадрильи И-16 тип 19. Данная модификация отличалась от типа 17 лишь мотором М-62, бомбодержателями для 200 килограмм осколочных бомб и новым прицелом. Теперь структура полков должна была стать максимально однородной. Даже И-153 из второго особого передавали в другие части. А все цельнометаллические истребители ожидал нелегкий перелет в Забайкалье.
По другую сторону фронта. На расположенном недалеко от Джин-Джин Сумэ небольшом японском аэродроме, несколько дней назад появились наспех залатанные и заново покрашенные самолеты. Помимо двух летнопригодных И-16 (тип 5 и тип 10), а также четырех И-152, там стояли учебный УТ-2 и так и не определенный по названию серебристый пушечный истребитель. Командование Квантунских ВВС, до сих пор не знало, что ни один по-настоящему секретный истребитель И-14 им так и не достался. Как не досталось им ни одного действующего образца авиапушки, и ни одного компрессорного ускорителя или реактивного снаряда. Сейчас отступающим японо-манчжурским войскам, было уже не до охоты за секретным оружием врага. Несмотря на описанные в отчетах воздушные победы, многократно превосходящие своим количеством действовавшие на фронте воздушные силы противника, победа опять ускользала от господ самураев. Впереди у генералов были нелицеприятные беседы с высоким начальством. Многие из них ожидали этого момент со смертельным смирением. А монгольская 'Эпоха серебряных нагинат' безвозвратно уходила в прошлое…
Машина замерла у обочины. Впереди улица упиралась в аккуратный европейского вида парк. Из-за буднего дня людей в нем было не слишком много. По гравийным дорожкам, пугая звонками встречных пешеходов, пролетела пара велосипедистов. Чопорные мамаши фланировали с малышней вдоль аллеи, а мальчишки постарше играли на площадках в футбол и 'американскую лапту'.
— Майк, на меня бей!
— Отстань, я сам!
— Ты не забьёшь! У тебя ноги кривые.
— А у тебя голова кривая!
— Курт, держи его! Не подпускай к нашим воротам!
— Ты чего толкаешься, гад?!
— Я случайно!
— Я тебе дам случайно!
Павла впитывала в себя образы этого чужого, но вполне понятного ей мира. С недоумением она отметила полное несоответствие увиденного с глянцевыми иконами будущего 'главного экспортера демократии'.
'Как же вы потом докатились до такого? Ведь были же — люди, как люди. Просто детей растили. Работали. Рекорды вон ставили. Воевали, наконец! Что же с вами такое случилось, что из общества здоровых людей вы превратились в нацию менеджеров и домохозяек? Как, вот из таких нормальных людей, можно превратиться в 'машины потребления'? Как?!!! Да, у кормушки всегда и везде сидят либо властолюбивые маньяки, либо жадные сволочи, но люди-то ведь — обычные люди! Не понимаю! Верить не хочется…'.
— Анджей, давай вот тут сфотографируемся… Как там нас учили? Нужно готовить непротиворечивый набор косвенных улик, подтверждающих в мелочах основную легенду.
— Угу. С нашими скудными финансами ты еще предложи нам с тобой посетить местный театр.
— Без театра мы как-нибудь обойдемся. Не те у Адама с Анджеем психотипы, чтобы им расхаживать по таким заведениям. По уму мы с тобой должны бы сейчас корпеть над мотором, или доделывать прототип нашей ракеты.
— Только не с нашим запасом времени и полупустым кошельком.
— Да ладно тебе. Вон дедушку видишь? Дай сюда 'Кодак', я попрошу его, нас запечатлеть.
Очередной пенсионер сидел на лавочке с газетой. Павла уже отошла с фотоаппаратом от Анджея метров на двадцать, когда вдруг услышала сбоку срывающийся на петушиные нотки мальчишечий фальцет.
— Ты все понял, струнцо!? Еще раз ты коснешься меня, и я тебе выпущу на волю мозги. Видишь ствол этой пушки? В следующий раз я прострелю тебе каждый глаз, а потом снесу тебе яйца…
— Эй! Ребятки тут нельзя! Уберите оружие!
— Заткни свой поганый рот, старикан! Будешь говорить, когда я тебе разрешу! Это твой внук что ли?
— Он мне не внук, но здесь много детей… Здесь нельзя с оружием!
— Стану я тебя спрашивать! Надоело жить, дед?! Так я помогу тебе вернуться на кладбище! Ты и так уже живешь сверх срока!
Не совсем понимая, зачем она это делает, Павла сделала три кадра неприглядной картины. Кроме испуганно дрожащего мальчишки, в лоб которого уперся ствол револьвера, удерживаемого рукой 'Робин-Гуда' младшего переходного возраста, в объектив попали взволнованно растопыривший ладони старичок и сидящая на скамейке онемевшая от ужаса мамаша с ребенком. Оторвав глаз от объектива, Павла разглядела одетого в темно серую тройку и забавно смотревшуюся на его голове шляпу с полями тинэйджера. Старичок, продолжая нервно гнусавить, вдруг сделал быстрый шаг в сторону подростка, в этот момент резко щелкнул выстрел. На гравийной дорожке вспух маленький земляной фонтанчик, а руки Павлы, не целясь, сделали еще два кадра. В мозгу ее замкнуло, и Павла опустив фотоаппарат на землю, широким шагом пошла в сторону стрелка. Голос Терновского нервно взвыл ей в спину.
— Адам стой! Это не наше дело!!! Стой я тебе говорю!
'Не знаю Анджей, как там в твоей Варшаве на это смотрят, но я для себя увидела достаточно. С меня уже хватит! Хулиганье я учила всегда, и учить буду. Пока сил моих хватит…'.
До юного гангстера оставалось шагов пять, когда он успел заметить движение, и резко перевел ствол на нового участника действия. Видимо стрельба все же не входила в изначальный план 'мафиозного юнги', его рука с револьвером крупно дрожала, а карие зрачки метались между двумя опасными целями.
— Стоять!!! Я сказал!!!
— У тебя шнурки развязались Бамбино.
— Что ты сказал?!
— То, что ты слышал. Завяжи шнурки, а то упадешь.
— Я застрелю тебя! Стой на месте!
— Валяй, стреляй! Ты ведь Большой Босс, тебе же все можно, не так ли?
— Я, правда, выстрелю!
— А как же, конечно, выстрелишь. Сколько там уже могил на твоем личном кладбище?
— Не подходи!
— Жми на спуск, струнцо. Так ведь говорится на языке твоей матери?
Павла не спеша подходила все ближе и ближе. Ствол револьвера выплясывал в руке мальчишки. Когда до него оставалось полтора шага, она с шагом плавным самбистским движением захватила ствол пальцами левой руки. Одновременно развернув его в небо и уведя в сторону от себя, рука монгольского ветерана неторопливым движением выкрутила оружие из обмякшей детской ладони. Однако для мальчишки все это произошло слишком быстро, он охнул и застонал. Еще через несколько секунд его рука была нежно заломана за спину, в лучших традициях задержаний советской милиции. Парень молчал, но зубы его выбивали громкую дробь. К Павле во всю прыть бежал ее напарник, на физиономии которого плескалась подростковая обида.
'Ну, я и дура! Ведь мог же, и выстрелить, гаденыш. Что это со мной сегодня? Или я уже так в 'Софьином прогнозе' уверилась, что могу теперь без страха с моста в речку сигать? Бред какой-то. Прямо как быку красной тряпкой мозги выключили. Как увидела его стрельбу, так сразу, и соображать перестала. Мдя'.
— Вы в порядке, мистер? Он не попал в вас?
— Господь миловал! Если бы не вы, мистер, он бы мог нас застрелить.
— Это вряд ли. А ты как, парень?
— Спасибо вам, мистер. Я просто очень испугался.
— Это нормально. А теперь я хочу узнать от тебя о причинах этой… Гм… ссоры. С чего все началось?
— Да ни с чего! Просто пристал ко мне и все.
— Тебя ведь зовут Курт?
— Да, мистер.
— Курт, я умею отличать правду ото лжи. Говори по совести, что тут у вас случилось?
— Расскажи ему парень. Ты же видишь, это хороший мистер.
Несколько минут Павла выслушивала сбивчивый рассказ о дворовых разборках, силясь понять расклады. Главное что она смогла вычленить, это тихое противостояние германской и итальянской общин Милуоки. Итальянцы почитали местную 'Семью' хоть и живущую особняком, но тяготевшую к 'Чикагскому синдикату'. Немцы жили дружно и поддерживали связь со своей Родиной. Взрослые давным-давно поделили между собой основные сферы интересов, но на периферии разделенных зон все еще случались мелкие разборки. Одна из них ненавязчиво коснулась и детей. Забежавшего на чужую территорию 'чико' прижали в углу несколько 'киндеров', что оставило неизгладимый след в ранимой итальянской душе. В этот момент пересказ 'мыльной оперы' был нагло прерван…
— Эй, легавый! Отпусти мальчишку он со мной!
За спиной у обочины застыла пустая машина. Рядом с ней стоял высокий тощий парень лет двадцати.
'А вот и пастух этого 'чико' нашелся. Только что-то уж очень он невзрачен для настоящего Биг Босса'.
— А сам-то ты кто?
— Тебя это не касается! Я служу Дону Валлонэ. И это тоже его парень.
— Да ты что! Как интересно! И что, Дон Валлонэ приказал ему пойти в парк, и начать стрелять по людям?!
— Не твое дело! Отпусти парня!
— Отпустить, иначе что?
— Ты ложишься поперек рельс, мистер. Мы раздавим тебя и даже не заметим.
'Блефует щегол. По глазам вижу. Никто им ничего такого не разрешал. Надо разруливать проблему, пока они тут из-за пары этих засранцев городскую войну не устроили. Ненавижу всю эту гопоту!'.
— А вот мне думается, что вы с ним оба занимаетесь самодеятельностью. Дон Валлонэ уважаемый человек. И он не станет отдавать таких глупых приказов. Предлагаю съездить к нему, и обсудить сложившуюся ситуацию.
— Да кто ты такой, чтобы назначать встречи самому Дону Валлонэ?
— Я Адам Моровски. И этим все сказано! Если ты ничего обо мне не знаешь, то это свидетельствует, лишь о твоей провинциальности. Короче, или ты устраиваешь мне встречу с твоим Боссом, или 'чико' отправляется в полицию. Свидетелей его стрельбы здесь приличное количество. Его родителям понравится бегать по адвокатам.
Сзади прямо в ухо раздался змеиный шёпот Терновского. Но Павла, необорачиваясь, ответила ему в тон.
— Адам ты идиот! Они съедят нас на завтрак. Ты сейчас завалишь всю нашу работу!
— Заткнись Анджей! Если это дело нормально не разрулить, то завтра по Висконсину и двум соседним штатам начнется немецко-итальянская 'зарница', в которую могут ненароком втянуться и те, к кому мы приехали.
— Отпусти парня легавый, и мы с ним забудем, что тебя видели.
— Значит так, 'капито'. Мне плевать на твои обещания. У тебя ровно двадцать минут, чтобы обо всем договориться с Доном Валлонэ. Встречаемся в кафе на площади напротив полицейского участка.
Павла хмыкнула. В её сторону на этот раз уставился ствол слегка устаревшего 'Браунинга'.
— Легавый! Я даю тебе шанс остаться живым…
— А я даю тебе шанс уйти отсюда тихо и с твоей пушкой. Упустишь этот шанс, струнцо, пеняй на себя…
'Не верит мне двоечник. Ладно. Хорошо хоть Анджей заткнулся, и держит того мелкого 'чико'. Наконец, мои руки свободны. Ну, сейчас я объясню ему смысл жизни. Тут тебе не Палермо, приятель…'
'Свершилось чудо! Да, именно, чудо, иначе и не назвать. Главный конструктор. Ведь уже почти позабыл, как звучит эта должность применительно ко мне. До сих пор немного не верится, что тот период закончился. И что было мной сделано для этого? Да, почти ничего! Месяц безумной работы, и вот он стоит на аэродроме, наш пока еще единственный в своем роде 'УТМР'. Как сказал Томашевич — 'смертельное для вражеских языков название'. И все же нам с товарищами больше нравится иной вариант — 'Зяблик'. Даже профессор Проскура и псевдоним, и саму машину одобрил. Скоро уже на взлет идти нашему 'птенчику'. Вот только с местной 'петрушкой' разберемся и начнем его испытания…'
— Роберт Людвигович! Товарищ Бартини! Подождите!
— Слушаю вас Александр Васильевич.
— Товарищ Бартини! Я категорически против помех постройке и испытаниям нашего проекта, создаваемых вашей группой! Вы слышите?! Категорически! Я буду жаловаться!
— Вот что… гм… 'товарищ' Сильванский. Жаловаться вы можете, куда хотите. Мои полномочия подтверждены приказом Управления перспективных разработок за подписью товарища Давыдова. Прямым начальником товарища Давыдова является товарищ Берия. Кстати, это, теперь, и ваше начальство. Так что можете уже начинать заполнять шапку вашей жалобы…
— Да, это же просто… Это немыслимо! Мне техзадание сам народный комиссар авиапромышленности, товарищ Каганович, выдавал…
— Послушайте, Сильванский! Я не знаю, какими путями вы выгрызали это задание, и знать этого не хочу! Либо подчинитесь приказу, и выполняйте все наши требования, либо просто не мешайте нам проводить экспертизу и испытания того, что осталось от И-220. А нет, так идите хоть на все четыре стороны! Предварительные итоги по 'вашему' проекту таковы, что ему почетное место в музее великих авантюр. Будь на то лишь моя воля, я бы вам не то, что проектирование самолета… утюг бы чинить не доверил…
— Ах, вот, значит как?!!! Вы за это ответите! И немедленно подпишите мне командировку в Москву!
— ЧТО-О!!! Пошел вон, каналья!
Стоявшие неподалеку мастера опытного производства успели как раз вовремя. Вовремя, чтобы скрутить за спиной руки разухарившегося бывшего начальника. С потным красным лицом, безумными глазами и растрепанными волосами, в этот момент он напоминал пациентов психушки. Ласково называемый своей бывшей паствой, противной собачьей кличкой 'Алевас', Сильванский страдал и метался. Впрочем, должного пиетета к себе со стороны подчиненных он не чувствовал уже давненько. А после приезда этих… московских 'варягов' весь бывший 'его коллектив' тут же переметнулся к ним. И хотя он отлично знал, что при выдаче НКАП задания ему досталось фактически готовое КБ покойного Дмитрия Григоровича и хороший завод, и то, что большинство проблем с опытным истребителем были инициированы лично его распоряжениями. Но в мозгу 'бывшего главного' все еще теплилась последняя надежда… Надежда, что вот уже совсем скоро измученная 'доработками' машина полетит, и вот тогда… Терять 'конструктору-расстриге' было уже почти нечего, поэтому он очень торопился, пытаясь вынудить пришлых 'варягов', либо впрячься в бессмысленную доделку откровенно испоганенного самолета, либо отпустить его Сильванского 'для поиска правды' куда поближе к Кремлевскому Олимпу. Провожающему его разгневанным взглядом главному аристократу пролетарского самолетостроения, в этот момент остро захотелось сплюнуть, и выдать трехэтажную ферменную конструкцию. Однако в поле его зрения попала другая фигура и настроение Бартини тут же переменилось.
— Товарищ Томашевич! Дмитрий Людвигович, можно вас на минуту.
— Слушаю вас, Роберт Людвигович.
— Я тут об И-220-м хотел с вами посоветоваться. Что с винтом его делать будем? Есть ли хоть какие-то шансы довести до ума этого 'узника вражеских застенков', как вы считаете?
— Гм. Я тут поглядел исходные чертежи Поликарпова с массогабаритными данными двигателя Назарова, на которых, собственно, и базировался весь проект… В общем, шансов на переделку аппарата очень немного. Боевой машиной он стать точно не сможет. Да вы и сами все это видели… Крыло у него хоть и с мощной механизацией, но недостаточной площади для такой массы и мощности. Облегчить планер нормально не получится. М-87/М-88 для него слишком тяжел, да и частота вращения у него не та. С трехметровым винтом ему взлететь мешает низкое шасси, а с 2,85-метровым 'раскрутка винта'. Теоретически, можно подумать о многолопастном винте, но уже с другим редукторным мотором…
— Это все понятно. Ну, а в качестве опытной машины, эта дрянь нам для чего-нибудь сгодится?
— Мое мнение — потеряем время.
— А если из него 'летающий тренажер скоростных посадок' сделать? Тот, про который Давыдов на совещании вспоминал. Что думаете?
— Месяца полтора- два минимум. И где-то четверть народа придется на это дело выделить. Там ведь неубираемое шасси с носовой стойкой устанавливать. Вопрос с мотором и винтом остается… Вдобавок этот деятель будет в начальственные уши дудеть и жужжать о злостном вредительстве против его 'передового' аппарата.
— На этого 'деятеля' я уже сегодня управу найду. Мешать нам он больше не будет. А вот насчет ВМГ… Гм… А может! Вы тот наш разговор с Чижевским помните?!
— Там, где про рекордный самолет было? И к чему вам это вспомнилось?
— Три ЮМО-4, что в 'Подлипках' на складе запчастей с 35-го года лежат… Вспомнили? Тогда их штук пять закупили. Пара на РД полетала, один на Р-5, часть обратно на М-34 заменили, а с остальными так и зависло дело. Возможно, так и лежат они там без движения.
— Дизели!!! Хм. Было бы здорово, но их ведь уже на кого-то ставили, может и ресурса у них уже нет.
— Думаю за пару недель это можно выяснить, а СТО нам в такой малости точно не откажет. Зато, сможем поставить четырехлопастной винт два и восемь метра, и пару разгонных 'Тюльпанов' с нашим центропланом. Справимся?!
— То есть вместо трех предсерийных мото-реактивных 'Зябликов' у нас появятся целых пять машин?
— На пятую я сильно не надеюсь, второй планер Сильванский ведь почти угробил. Но, вот хотя бы один 'тренажер' в дополнение к учебным машинам, точно лишним не станет. А оставшийся свободным дизель можем на самого легкого 'Зяблика' поставить. Квартал на этом деле выиграем, если срастется.
— Если с дизелями выгорит, то мы и топливные баки с арматурой на тех машинах общими сделаем. И на 'тренажере', да и на нашем. Только на этом минимум килограммов пятьдесят отыграем… Письмо в СТО напишете, а я пока пару ребят для командировки отберу?
— Через час ко мне подходите…
Два энтузиаста, лишь совсем недавно в приказном порядке, 'озабоченных' прогрессом отечественного реактивного авиастроения с резвостью студентов понеслись воплощать в работу плоды своего мгновенного озарения. А уставшая от некомпетентности бывшего начальства местная мастеровщина, наконец, воспрянула духом. Призраки очередных 'вредительских' процессов и видений 'Колымских красот' медленно, но верно выветривались из переживаний людей. Под присмотром 'гениального тандема' неугомонной пары Людвиговичей Новосибирское ОКБ-153 постепенно возвращалось к нормальной работе. А работы этой впереди не было видно и края…
Как тот нахал угадал одно из любимых мест отдыха главы Милуокской семьи, оставалось для Дона загадкой. В этом кафе Джозеф Валлоне в первый раз пил кофе, как раз в 27-м, только-только приняв 'корону' после смерти своего достопочтенного предшественника Джо Амато. С некоторых пор это стало легкой слабостью Дона — вот так иногда выпить 'Капучино' прямо напротив полицейского управления. Поначалу раздражавшаяся этими эскападами полиция вскоре перестала обращать на это внимание, но привычка у Дона осталась. Впрочем, если тот парень легавый, то это бы все объяснило. Кроме, наверное, одного. Давным-давно прикормленная 'семьей' полиция города, даже не слышала о таком сотруднике. За этими размышлениями 'Глава семьи', вспомнил об осторожности. Впрочем, его следующий вопрос можно было не задавать, ибо его помощник Джонни Алиото не был бы таким спокойным, будь все иначе…
— Джонни, ребята Сэма готовы?
— У Феррары все готовы, Дон Джозеф. Если это обычный 'болтун', то вы здесь надолго не задержитесь.
— А если все-таки легавый?
— Мы сможем спокойно уйти отсюда, даже если тут начнется облава. А при вежливом варианте, нам вообще опасаться нечего. На нас у них ничего нет. Я полчаса назад разговаривал с капитаном, это точно не они. Никаких федералов он тоже не ждет.
— Гляди ка, а он точен как часы. Пришел пешком. Гм… И, кроме этого кретина Гербито с ним никого нет. Ну как тебе мальчишка?
— Он не слишком-то осторожен. И, значит, ваши планы изменятся не существенно. Разрешите забрать его с собой?
— Не торопись, сначала мы послушаем этого наглеца.
Вошедший под навес уличного кулинарно-питейного заведения, сразу положил на стоящий у входа столик сумку с чем-то тяжелым, а сам подошел ближе. Особо опасным этот парень не выглядел. Оружия на его поясе не просматривалось. Из-под одежды тоже ничего не выпирало. Внешность пришельца также не вызывала особого интереса. Под распахнутой светло-коричневой кожаной курткой видна была тонкая тускло-оливковая водолазка. На ногах такого же цвета цивильные бриджи, заправленные в высокие коричневые ботинки с притороченными пустыми ножнами стропореза. Головного убора молодой гость не носил. Несмотря на пасмурную погоду, одет он был все же чрезмерно тепло для местного лета. И еще он был слишком молод. Упрямое выражение на безусой физиономии выдавало обычный юношеский максимализм, но вот взгляд незнакомца… Взгляд был странный. Он глядел без малейшего испуга, с некоторым интересом и даже мимолетно сверкнувшей искрой юмора в глазах. Правая рука гостя стискивала запястье сопровождаемого.
— Представь меня своему боссу… приятель.
'Приятель', было, дернулся сказать какую-то резкость, но слегка усиленный незнакомцем залом кисти заставил его еще сильнее скрючиться и прошипеть.
— Дон Валлонэ, это Адам Моровски. У него к вам просьба.
— Вот и молодец, дружок…
— Чтоб ты сдох, легавый!
— Ну-ну-ну. Я ведь предупреждал тебя. Тогда у тебя был шанс просто уйти, но ты не захотел. Вини в этом сам себя. А сейчас просто отдохни, и не мешай нашей беседе…
После этих слов незнакомец отпустил 'конвоируемого', подтолкнув его в сторону замершего справа 'бодигарда'. Затем изобразил головой легкий поклон, и обратился к присутствующему здесь высокому начальству.
— Рад знакомству, Дон Валлонэ. Для меня это слишком высокая честь. Разрешите мне присесть? Нет, конечно же, не за ваш столик, меня вполне устроит, вот, этот стул. Вы не против?
— Садись. Это все, что ты хотел попросить?
За непроницаемой маской на гладко выбритом лице, угадать мысли местного криминального 'божества' было практически невозможно. Пара крепких парней встала чуть позади, сверля взглядами наглеца, и одновременно ожидая малейшего кивка своего Дона.
— Я сожалею, что мне пришлось тревожить и отрывать от дел столь уважаемого человека, как вы, Дон Валлонэ. Но я не нашел иного выхода из той ситуации, которую породил вот этот струнцо.
— Что там у тебя за ситуация, мистер? И, прошу тебя быть повежливей с моими людьми.
— Дон, Валлонэ, я не знаю многих ваших правил, но я знаю одно… Ни один отец не хочет видеть своего ребенка в тюрьме, как ни один отец не хочет хоронить своих детей и жен. А сегодня ваш… Гм… человек подбил одного мальчика на чудовищную глупость. Я уверен, что это было сделано без вашего разрешения, ибо не могу поверить, что вы бы его ему отдали. И если это так, то я прошу наказать виновных лиц и справедливо разрешить конфликт…
'Он, конечно, наглец, но одну вещь он сделал правильно. Его мне представил знакомый мне человек пусть и формально. Интересно он это знал, или поступил по наитию? Да и ведет себя в присутствии Дона он почти правильно. Гм. Очень странный юноша, этот Моровски. Странный и непростой…'.
— О чем речь, мистер… хм…Моровски? Что такого случилось?
— Почти ничего. Если не считать того, что получив от вашего человека оружие тот 'чико' устроил стрельбу в парке среди отдыхающих и детей. Согласитесь, здесь все-таки не Спарта, чтобы прямо в зоне отдыха горожан устраивать вот такие тренировки юношеских агел. Именно за это я передаю этого человека в ваши руки, рассчитывая на мудрое и справедливое решение.
— Джонни, приведи сюда поближе 'приятеля' нашего гостя.
— Эй! Гербито, подойди к Дону. Тебе есть, что ответить на сказанное?
— Я знать не знаю этого человека, Дон Валлонэ. Он псих. Привел меня сюда насильно, угрожая мне и Филиппе. Говорил про вас гадости, которые я не смогу повторить даже спьяну, и еще он смеялся над семьей…
— Довольно! Помолчи теперь.
'Этот струнцо сказал почти так, как надо говорить в таких ситуациях, и все-таки он действительно кретин. Дважды прокололся и вдобавок вляпать меня — своего Дона в это птичье дерьмо! Нет, Ферраре нужно гораздо лучше выбирать людей. Такие, как этот нас только позорят… Надо будет не забыть наказать этого бездельника'.
— Мистер Моровски, пока что его слово против вашего. Вы можете подробнее выразить свои претензии?
— Извольте. Когда на моих глазах мальчик с пистолетом сначала угрожает расправой другим ребятам, а затем начинает палить в опасной близости от гуляющих женщин с детьми… В такой ситуации ни один честный человек не может остаться безучастным. Как бы вы сами себя чувствовали, если бы это случилось рядом с женщинами и детьми из вашей семьи?
Глаза главы семьи полыхнули яростью, но тут же, погасли. Губы искривила улыбка.
— А причем здесь приведенный сюда парень, он, что кого-то убил? Если нет, то я не вижу проблемы.
— Значит, наши с вами взгляды слегка расходятся, и все же я надеюсь на ваше понимание. Этот парень дал мальчику оружие с боевыми патронами, не будучи уверен, что тот не устроит стрельбу. Мало того, он убедил того 'чико' Филиппе в полной безнаказанности. Когда тот начал стрелять, прямо там, где гуляют дети и женщины, и был мной обезоружен, ваш… человек, угрожая мне оружием, потребовал его отпустить. И все это, прикрываясь вашим уважаемым именем, на глазах у множества людей.
— И у вас есть доказательства ваших слов?
— Есть. Вот несколько фотоснимков. На них хорошо видны и угрозы и стрельба в парке. Там же видны и отдыхающие с детьми. Кроме того есть несколько человек готовых дать показания под присягой…
'Ну, вот все и стало на свои места. Это просто очередной жадный, и не слишком расчетливый идиот. Таких, как этот нам, правда, уже давно не попадалось. Но жизнь очень странная штука и иногда не забывает преподносить сюрпризы. А этого Гербито Ферраре придется закапывать лично. Чтобы впредь соображал, кого к себе приближать. Ну, а с 'этим', осталось бросить на холст лишь пару финальных мазков…'.
— Так вы пришли сюда, чтобы шантажировать? Гм. И чего вы хотите?
— Лично мне ничего не нужно. Шантажом я не занимаюсь. Эти фотографии вы можете забрать у меня прямо сейчас вместе с проявленной пленкой. Мне они нужны были лишь для доказательства моих слов лично вам.
'Он мне надоел! Какая-то глупость! Я никак не могу понять, чего на самом деле хочет этот тип. Пять раз его уже можно было убрать, но… Но чем-то он меня привлекает! Я редко ошибаюсь в людях, но пока не могу ухватить этого ощущения. Ладно, поиграем с ним еще немного'.
— Я не верю в такую бескорыстность. Что вам на самом деле нужно, мистер Моровски?
— Справедливость и больше ничего.
— Конкретнее.
— Я прошу вас или вашего помощника проехать со мной к парку, чтобы примирить тех мальчишек, и установить честные правила таких разборок на будущее…
— Что вы имеете в виду под 'правилами разборок'?
— Например, схватка без оружия до первой крови, или пока кто-то из дерущихся не упадет. Обязательное присутствие при этом двух совершеннолетних секундантов. Нечто вроде дуэльного кодекса для мальчишек. У них ведь еще будет время включиться во взрослую жизнь, так пусть это произойдет в свой черед. А пока пусть просто тренируют кулаки и волю…
'За свою жизнь я видел нескольких сумасшедших. Но вот такого вижу впервые. Он хочет, чтобы мы заменяли в таких делах полицию!? Гм. Что бы сказали об этом в Чикаго? Да, надо признать, такого бреда я еще ни от кого не слышал… Но парень смотрит на меня с вызовом, словно верит в то, что я и, правда, с ним поеду мирить эту мелюзгу! А если не поеду, то он будет считать меня трусом?! Ммм… Он что, правда, верит, что мне до этого есть хоть какое-то дело?! Тогда… Гхм. Тогда это тяжелый случай…'.
— Дон Валлонэ, я вижу, вы очень занятой человек, и тратить свое время на такие, казалось бы, мелочи вам нелегко. Но осмелюсь напомнить вам. Из-за одного из ваших людей сейчас могут пойти нежелательные слухи по городу. Я очень хочу, чтобы этого не случилось, и вижу единственный правильный выход в том, чтобы показать всем, что вы не согласны со случившимся, и имеете собственное мнение о том, как надо разрешать такие конфликты…
— Джонни, я проедусь с мистером Моровски до парка. Распорядись. С этой историей и в правду нужно разобраться.
— Да, Дон Джозеф. Машина готова.
— Не откажитесь проехать со мной в моей машине, сеньор Моровски. Вы интересный собеседник, и я хочу продолжить наш разговор.
— С удовольствием, Дон Валлонэ.
Если бы глава местной 'семьи' мог прочитать мысли своего нового знакомого, то он бы пристрелил его тут же прямо на этом месте, и не мучился потом никакими угрызениями совести. Просто, незадолго до принятия им того 'судьбоносного' решения. Павла, заметившая легкую поступь успеха своей педагогической риторики, мысленно воскликнула.
'Ну, что там?! Контакт товарищи 'Крестные отцы', а?! 'Зачем Герасим утопил свою Му-Му…Кирпич на шею и Му-Му пошла ко дну…'. Гм. Рассказать кому на заводе, ни в жизсть не поверил бы народ, что я это сделала! Хотя, нет. Кое-кто все же поверил бы в это. Моему слову и моей тяжелой руке, те ребята верили свято. Но главное, сейчас не это. Главное, что итало-германская военная кампания на просторах Висконсина пока отменяется! Фффу-у! Ну, слава родной коммунистической партии!'.
Уже садясь в ширококрылый Бьюик СИ-40, Павла отметила про себя, что к концу переговоров из мистера превратилась в сеньора. Машина рванулась с места в сторону не такого уж далекого парка…
Джон Аллиото как всегда, сидел в кресле с газетой, не вслушиваясь, в струящиеся из патефона звуки Вивальди. Его патрон, закинув ноги на кожаный диван, перелистывал книгу в толстом кожаном переплете. Золотые буквы на корешке извещали, что томик 'Два трактата о правлении' писан Джоном Локком, но задумчивому тёзке автора фолианта это, ни о чем не говорило. На той встрече в парке Аллиото был собран и насторожен. За каждым кустом ему мерещились убийцы. Две вооруженные группы Феррары готовы были немедленно отреагировать на малейшее проявление агрессии. И лишь когда босс покинул парк, затекшие пальцы его телохранителя и помощника, наконец, выпустили рукоять армейского пистолета. Потом была та непонятная беседа на набережной, которой Джон не слышал. Взаимное доверие этих людей было столь высоко, что тайн между ними практически не было. Джон, не задумываясь, пристрелил бы любого на кого укажет Дон Джозеф, а тому зачастую достаточно было пары слов помощника, чтобы принять окончательное решение. Но сегодня, Джон почувствовал недосказанность, и был огорчен этим. Хотя внешне ничем себя не выдал. Молчание длилось уже довольно долго. Но вот взгляд Джозефа скользнул поверх книги, и кожаная обложка легла на невысокую этажерку.
— Спрашивай Джонни.
— О чем, Дон Джозеф?
— Я же вижу, что тебя все это удивило… Или, скажешь, нет?
— Вы не обязаны ни перед кем отчитываться. Но мне и, правда, интересно узнать, почему?
— Не считай меня слишком сентиментальным, но я испытал сегодня странные чувства, когда меня при всех благодарила та престарелая чета 'колбасников'… Я вдруг задумался о будущем. Хоть мы с ними давно не воюем, но настоящего мира не было. Так, перемирие, готовое в любую минуту полыхнуть огнем…
— Я не помню, чтобы вы раньше обращали внимание на такие мелочи. Это на вас совсем не похоже. Но возможно, тут есть место расчету…
— Ты прав насчет расчета. Но все это, увы, не мелочи, Джонни. Гербито кретин, не потому что дал Филиппе оружие, а потому что допустил эти 'разборки' в парке. Мы действительно могли получить на пустом месте абсолютно не интересную нам сейчас войну всего лишь из-за этой глупости. И, заметь, на этом мы бы ничего не выиграли. А сегодня, после моего глупого выступления, на котором я чувствовал себя наставником бойскаутов, мне звонил Джакомо. В 'Сиракузы' завезли пиво на треть дешевле, чем обычно…
— Хм. 'Колбасники' выражают вам свое уважение — это неплохо. А Моровски?
— Если бы ты слышал нашу с ним беседу на набережной… То, о чем рассказывал этот парень, это совсем не мелочи. И хотя он типичный авантюрист, мечтающий о славе, но мне жаль, что этот мальчик не наш. У него в голове есть много интересных мыслей по мирному перераспределению 'долей'. Получись из этого хотя бы десятая часть и… И 'Синдикат' уже не смог бы так диктовать нам свою волю.
— Неужели все так серьезно? Кто же такой этот Моровски, что смеет рассуждать о таких вещах?
— Этот Адам совсем не прост, и наверняка связан с кем-то в Старом свете. Автогонки это хорошее прикрытие для любых дел, и для него это точно не главное. Есть в нем что-то для меня непонятное! Ни один немец или поляк не сунулся бы ко мне с тем глупым вопросом, а он пришел…
"Тебе трудно в это поверить Джоннни, но он не боится смерти! Я еще помню глаза дона Вито Гуардалабене, когда он разговаривал обо мне с отцом. Дон Вито тоже не боялся смерти, он словно бы уже шагнул за край и вернулся оттуда. И этот Адам чем-то похож на него. И хотя его отец действительно немец, но на этого парня я бы с легким сердцем поставил круглую сумму".
Новости по городу разносились со скоростью звука, издаваемого взволнованными связками местных 'хаусфрау'. В доме герра Ранинга паре заезжих 'спортсменов' с большим трудом удалось отвертеться от хлебосольного баварского стола. Но когда очередные письма все же, обрели своих адресатов, поползновение гостей тихо улизнуть, наткнулось на радушное предложение хозяев выпить перед уходом рюмочку шнапса 'на добрую дорогу'. Больше всего Павла боялась, что под этот 'на посошок' прозвучит тост 'за фюрера'. Актерского таланта для повторения номера Кадочникова 'за НАШУ победу', она в себе не чувствовала.
— Герр, Пешке. Своим визитом вы оказали большую честь нашему дому. Помните, что здесь вам всегда рады. Передавайте большой привет вашему отцу. Мы знаем, как это трудно жить одному на чужбине. И, так же, как и герр Йоганн, мы всей душой стремимся в наше далекое Отечество. Пусть Господь наш всемогущий хранит вас на вашем пути, и убережет от коварства слепого случая. За вас, герр Адам! И за вашего друга!
— Благодарю вас герр Ранинг. Порою доброе слово, сказанное на языке нашего детства, помогает нам сильнее, чем дюжина заступников у Небесного престола. И пусть Господь наш пошлет процветание тем, кто трудится в поте лица своего, умножая порядок на нашей измученной хаосом планете. За бережных садовников подлунного мира. За вас дорогие хозяева! Герр Ранинг, Фрау Ранинг.
Вслед отъезжающей машине невольного триумфатора махало все немаленькое семейство. А Павле очередной раз стало стыдно. Раньше вот так ей обо всем этом не думалось. Были враги, были свои, все было просто. А сейчас ей нравились эти люди, но понимая их роль в грядущих бедах, хотелось их всех ненавидеть. Вот только чувства старой коммунистки шли в раздрай от постоянной внутренней борьбы неоперившегося шпионского цинизма и утомленной российско-советской действительностью человечности.
'Ну что, старая лицемерка? Уже про небесную благодать тосты толкать сподобилась! Да?! Да-а… Как же тебя расколбасило-то! Где ж твоя былая прямота и принципиальность? Всего-то, понимаете ли, не захотела она обижать хороших людей. Вот только забыла ты, голубушка, что именно такие вот 'хорошие люди' в Нюрнберге кричали 'Хайль!' той чернявой мелкоусой сволочи. Именно они отправляли своих мальчиков отвоевывать у 'унтерменшей' необходимое добрым германцам 'либенсраум'. И именно они ловили и отдавали в гестапо костлявых беглецов в полосатых робах. И не было им тогда дела до участи других людей. Лишь бы в германском доме был приятный глазу ордунг и полный чулан продуктов. А у кого отняты эти продукты, и кто умер ради этого ордунга, им было наплевать. Неужели же мы все такие?! Нам крикни 'Фас', покажи нам фото якобы убитого врагом ребенка, и мы пойдем убивать, ни о чем, не задумываясь… Стыдно'.
Думы Павлы переливались антрацитовыми тонами. Глаза уставились на дорогу. Позади остались расшаркивания с мафиози и их германскими конкурентами. Машина ехала между ячменных полей в сторону небольшого аэродрома Фрэдди-филд, Павла задумчиво молчала. Терновский резко выжимал и бросал сцепление, словно бы в отместку за чрезмерную самостоятельность напарника. Молчание тяготило обоих, но 'шляхтич' нервничал куда сильнее. Наконец, он не выдержал.
— Адам! Ты можешь хоть сейчас мне честно ответить?!
— Могу… Но ты пока ничего и не спрашивал.
— Просто ответь мне честно. Зачем, ты это сделал?
'Вряд ли этот 'монохромный' пан-товарищ поймет меня. В наши 90-е его бы на денек отправить. Там его монохромный мир, заиграл бы живыми красками. Поглядел, как из колодцев канализации достают трупики убитых маньяками детей. И как отдирают от мостовой задавленных пьяными уродами школьниц. А сейчас… Нет, не поймет этот комсомольский шляхтич моих метаний, ну хоть ты тресни…'.
— Не знаю Анджей… Наверное, затем, чтобы совесть не грызла.
— Только ради этого?! Ради этого ты поставил на карту наши жизни и задание Центра?!
— Брось, Анджей, ничего я не ставил. Я пришел к ним сам от себя. Говорил лишь от своего имени, в том деле ты был вообще не причем. А пока жив хотя бы один из нас, задание остается выполнимым. У тебя ведь есть своя легенда? Вот и не устраивай тут панику с истерикой. Будь ты мужчиной…
— А ты, значит, ведешь себя как мужчина?! Все наши планы уже идут наперекосяк, из-за твоей самодеятельности. Все через дупу! Может, мне уже пора докладывать в Центр о срыве задания?! А, Адам?
— Дело твое. Поступай, как знаешь. Но если без команды Центра вдруг решишь вывести меня из нашего дела, то не забудь про контрольный выстрел в затылок…
— Идиёт! Я о тебе забочусь, а ты… Вот скажи, зачем нам сейчас местный аэродром? Что мы тут забыли? До гонок пара дней всего остались. Уже ехали бы себе в Чикаго, как планировали…
— Гонки от нас не убегут. Сколько у нас с тобой в летных книжках канадского налета?
— Часов по пятнадцать ребята за нас записали. Плюс пара часов из Ошкоша. И что ты этим хочешь сказать?! Ты что, все о получении пилотских свидетельств мандражируешь? Лучше бы о главном думал. О том, что нас теперь здесь как муху в любой момент прихлопнуть могут…
— Не кипишуй, пан Терновский, нас не прихлопнут. В радиусе сотни миль нас теперь даже ограбить никто не посмеет. Мы с тобой, Андрюшенька, нечаянно счастливый билет вытянули. Честно говоря, я такого даже не планировал, само как-то все получилось.
— Думаешь, из-за твоих новых знакомых, нас тут будут на руках носить?
— На руках вряд ли. Но без разрешения местного Дона нас тут никто не тронет. Правда, на Чикаго и его окрестности это, увы, не распространяется.
'Так ли уж обоснована моя уверенность? Даже не знаю. Я, конечно, редко ошибаюсь в людях, но бывали и сбои у моего внутреннего 'полиграфа'. Во взгляде того мачо было много всякого намешано. Вот только тупой настырности наших постперестроечных 'красных пиджаков' я там не увидела. Этот Дон совсем не глупый перец. Правила и традиции важны для него, но он не следует им слепо. Ему важна выгода, но свой интерес он ставит даже выше нее. И если посеянные мной зерна все же дадут всходы, то может быть, и не станет Америка страной благодушных рукоплескателей 'демократического идола'. Хотелось бы, но вряд ли…'.
В памяти возникла набережная Мичигана с хлопающими от порывов ветра матерчатыми тентами местных кафе. Легкий бриз с воды, вероятно, напоминал Главе Семьи годы, проведенные на Родине. И хотя в конце лета погода в Милуоки больше напоминала венецианскую зиму, но все же, прогулка была приятной. Сама же беседа, оставившая столь глубокий след в душе собеседников, со стороны могла бы показаться диспутом то ли соседей по улице, то ли коллег из департамента народного просвещения.
— Зачем вы рисковали своей жизнью сеньор Моровски? Я хорошо читаю по глазам, вы не очень-то любите соплеменников вашего отца. Во время моей беседы с молодежью, вы смотрели на членов германской общины осуждающе.
— Особого риска там не было. А мой негатив в основном касался воспитания. Если бы взрослые лучше воспитывали детей, то сегодняшняя проблема просто не родилась бы на свет.
— То же самое, вы, наверное, думаете и о нас, сицилийцах?
— А почему я должен делать для кого-то исключение? Мы все созданы по одному подобию. Правда, некоторые почему-то считают лишь себя 'солью земли', а всех остальных пылью. Именно из-за таких начинаются войны и гибнут невинные люди…
— Этого Курта вы тоже считаете невинным?
— Курта? Нет, не считаю. Из-за их с Филиппе глупой бравады под очереди 'томми-ганов' могли попасть матери с грудными детьми. Вот насчет их невинности у меня нет сомнений.
— Мне понятны ваши чувства, но и вы нас поймите. Эти… мальчики сами его спровоцировали. Они угрожали ему кулачной расправой, если он будет ходить по их улице. Надеюсь, вы понимаете, как это неприятно и обидно в таком возрасте.
— Понимаю, но не могу одобрить способа поддержания авторитета. Для меня не секрет, что основой будущего в 'семье' является самоутверждение. НО. Неужели же среди ваших людей нет ни одного мастера кулачного боя, чтобы обучить парня социально приемлемому способу защиты. Если бы он полез на своих обидчиков с кулаками, то я бы не вмешался.
— Гм. Дуэльный кодекс… Наследие Колизея. Однако, сеньор Адам, одних кулаков ребенку часто бывает недостаточно, чтобы стать мужчиной. И в чем тут тогда выгода для нас?
— Есть множество способов. А выгода в том, что сегодняшний пример, дети запомнят надолго, и вам не придется договариваться с вашими хорошими знакомыми из полиции и суда. Для уважаемого человека это не слишком приятно. Кроме того, в Америке оружие может оказаться в любом доме. Вы хотите рискнуть, получить однажды одного из ваших мальчиков с пулевым отверстием во лбу?
— Они не посмеют…
— Дети?! Дон Валлонэ, дети иногда бывают более жестокими, чем старшее поколение. Нам ли с вами об этом не знать. Малолетним струнцо частенько наплевать на будущие беды их родни. В их самовлюбленных умах весь мир вертится только вокруг них. Вспомните себя в этом возрасте. Да и я был таким же. Все свое детство я дрался как зверь, по любому поводу. Но давать оружие детям это открывать ящик Пандоры. Закрыть его обратно уже не получится. Вам нужна вечная война на улицах?
— Мы не боимся войны…
— Это хорошо. Потому что впереди у всего мира Большая Война, остаться в стороне, от которой мало у кого получится. Очень скоро каждый итальянец и сицилиец будут нужны для борьбы за свободу Италии. Свободу от Дуче и его 'прокаженных'. Вашим семьям ведь тоже досталось от него? И скоро появится возможность вернуть эти долги. Но от тех, кто примет на себя этот 'крест' кроме удали потребуются дисциплина и расчетливость…
— Жить нужно реальным, а не мечтами о далеком. Вы еще слишком молоды, Адам. А война начнется еще очень и очень не скоро…
— Раньше, чем вы можете предположить, Дон Валлонэ. Фактически война уже идет, просто Америка, как всегда вступает в нее последней.
— Хм. И чем же вы предлагаете заниматься мальчишкам до начала этой войны?
— Пан… гм… Дон Валлонэ. Сам я люблю риск, но не ради самого риска. В настоящее время я освоил, кроме, автогонок, кулачного боя и альпинизма, еще и парашют и самолет. Стреляю я тоже неплохо. И если моя Родина вдруг призовет меня, то мне не придется долго раздумывать о своей роли в ее защите.
— Предлагаете нашим парням готовиться идти под пули 'фалангистов'? А мне предлагаете открыть тренировочные лагеря для юношей?
— И это тоже. Ведь никто не живет вечно, Дон Валлонэ… Наша жизнь вообще лишь краткий миг между двумя бесконечностями небытия. А свобода часто стоит куда дороже человеческой жизни. И ваш авторитет в военное время и после войны могут сильно возрасти, если вы займетесь этим заранее. Но на первом месте, все же, стоит мирная работа. Тот же бизнес. Но я не считаю себя вправе касаться этих вопросов. Я слышал традиции сицилийцев, ставят знак равенства между не прошеной помощью и оскорблением…
— Бизнес? Мне будет интересно выслушать ваши предложения, сеньор Моровски.
— Гм. Кризис прошел, но ряд машиностроительных фирм в Штатах до сих пор еле-еле сводит концы с концами. Почему бы таким богатым и влиятельным людям не выкупить эти пока малоценные активы?
— 'Пока'?
— Именно пока? Как только загрохочут пушки, на промышленность прольется золотой дождь. Корабли, запчасти к грузовикам, танкам и самолетам, боеприпасы, амуниция, армейские пайки и многое, многое другое…
— Вы умеете видеть будущее?
— Скорее прогнозировать. И чаще всего мои прогнозы сбываются… А, что до воспитания детей, то ваша интересная идея о тренировочных лагерях совсем не дурна. Чтобы юноши не сходили с ума, пора бы им заняться настоящим делом. Как насчет парашютного спорта? Для такого дела мужества нужно гораздо больше, чем для стрельбы из пистолета по мальчишкам. И когда придет их срок послужить Сицилии, такие ребята будут способны на большее. Ну и, конечно же, учить их драться. Пошить им кожаные шлемы и панцири, и пусть парни учатся всерьез. А ваш патронаж над юношескими клубами это надежное вложение денег. Ведь прошедшие через эти клубы когда-нибудь могут попасть и в правительство. И они никогда не откажут в небольшой просьбе человеку, сделавшему из них настоящих мужчин. Кроме того, никто пока не отменял тотализатор на соревнованиях…
— Мне понравилось с вами беседовать сеньор Моровски. Сейчас редко можно найти вежливого и неглупого собеседника. Я бы хотел даже предложить вам свое покровительство…
Прощаясь с этим странным молодым человеком, Джозеф Валлонэ, не гневался. Собеседник отказался от предложенной помощи, но принял предложение о дружбе, и обещал, что не будет вставать на сторону его противников. Сама же прошедшая беседа обогатила Дона множеством новых идей. А это чего-то стоило…
Машина подъехала к двухэтажному зданию диспетчерской, и напоследок хрюкнув форсированным 'континенталем', замерла. На стоянке у летного поля скучали под чехлами несколько желтых учебных бипланов…
Финансы позволяли разведчикам оплатить сдачу экзаменов, но владелец частной авиашколы Эди Корелл, был непробиваем. Несмотря на явное отсутствие обучаемых, и жалобный взгляд бухгалтера Сэма Рэдклифа, аргументы приезжих отскакивали от него горохом без особого толка. Терновский, не выдержал созерцания этой бессмысленной торговли, и ушел к машине, но Павла не торопилась сдаваться.
— Хватит, Мистер Моровски! Повторяю вам. Мы не раздаем тут налево и направо пилотских свидетельств. Хотите учиться, милости просим. Два месяца интенсивного обучения и диплом ваш. Не устраивает, ищите другую авиашколу. Да хоть езжайте поступать в летный колледж в Калифорнию, нам все равно!
— Полуторная цена и диплом сегодня!
— Чтобы вы завтра разбились, и ваша гибель легла вонючим пятном на всю нашу школу?! Всего хорошего!
— Сколько часов должен налетать ваш курсант самостоятельно, чтобы вы допустили его до экзаменов?
— Минимум тридцать часов. Обычно же мы допускаем до дипломной сдачи экзамена с шестьюдесятью часами самостоятельного налета на 'Дженни'. А у вас всего семнадцать.
'Наверняка врет, зараза. Даже в наше жмотское время, для диплома ФЛА требовалось не более полусотни часов, включая полеты с инструктором. Вряд ли в Штатах все настолько строго. Будем блефовать, иначе застрянем на этом уровне моего дурацкого квеста'.
— Кроме записанных в книжке пятнадцати канадских часов на 'Фавне' и пары часов на 'Дженни -4' налетанных здесь в Ошкоше, я прямо сейчас готов подтвердить вам свой пятидесятичасовой самостоятельный налет. На германском 'Клемме', шведском СК-10, британском 'Авро-634', и куда более скоростном, чем они 'Девуатине-26'. Да и по цене мы с вами еще можем поторговаться.
— Хм. И откуда у вас такой налет?
— До Канады меня неофициально учили летать в Европе и Аргентине. Держаться за ручку в ознакомительных полетах я начал еще лет шесть назад. Потом за меня серьезно взялся один старый друг моего отца. И скажу, не хвастаясь, неплохо выучил. Потом было множество учебных эпизодов, вот только летную книжку я завел совсем недавно. С тех пор мне просто не хватало времени и денег на получение диплома, но летать я уже умею. Сейчас деньги у меня есть, но диплом мне нужен уже завтра. Ну, так как?
— Гм. Обычно мы так не делаем, но ладно… В виде исключения, я сам с вами слетаю. И если вы действительно докажете, что вы обученный пилот, то возможно мы как-нибудь и договоримся.
— О'кей, мистер Корелл! На чем мы полетим? И может, сразу же приступим к сдаче экзамена?
— Полетим вон на том 'Дугласе' БТ-2. Хватит вам и одного вылета с инструктором!
— Тогда если все будет нормально, я прошу добавить в ваш учет, что меня учили здесь летать с начала этого года, по нескольку часов в месяц.
— Там видно будет. Залезайте в переднюю кабину, мистер!
'Ну что вам, мистер Эди, сказать за нашу родную Одессу? Сейчас я пару минут поизображаю из себя неуверенность, но дальше вам сэр лучше бы держаться покрепче. А начнем мы с пары восьмерок и петель, ну, а потом…'.
Самолет прокатился по полосе и замер вблизи старта. Зажигание выключено, и винт, сделав несколько холостых оборотов замер скошенным турецким ятаганом. Резкий трескучий голос пилота-инструктора нарушил внезапно наступившую тишину.
— Вылезайте мистер! Нечего вам тут рассиживаться.
— Мистер Корелл, ну как? Как вы считаете, смогу я сдать ваш экзамен?
— Не уверен, что мы вообще захотим его у тебя принять!
— Это почему? А мой уровень пилотирования?
— Дерьмовый у тебя уровень! Да-да, дерьмовый. И не лыбься мне тут!
— Вы это серьезно?
— Парень! Ты думаешь, что если освоил пяток трюков, научился лихо взлетать и садиться, то это и все?! Как бы, не так! Не с этого люди начинают свою пилотскую карьеру. В общем, пока не сдашь мне теорию и практику посадки по приборам, и аэронавигацию в сложных условиях, диплома нашей школы тебе не видать.
— Я не слишком хорошо знаю английский сэр, чтобы цитировать страницы наизусть.
— Вообще-то это твои проблемы. Но мне от тебя нужно не чтение с выражением, а твое понимание правил…
— Тогда хорошо. Завтра утром я готов сдавать экзамен, если одолжите учебные пособия. Двойная цена за сданный экзамен, и кроме моей лицензии по двадцать часов в летную книжку нам с приятелем. Ну, или одинарная цена за несданный. Это мое последнее слово. Ну как рискнем?
— По твоей нахальной физиономии видно, что рисковать-то ты привык. Но запомни, одного этого мало! У меня на экзаменах никому поблажек не было, и не будет! Деньги вносишь сразу, и если что не так, они не возвращаются. Максимум, на что ты сможешь рассчитывать, это на скидку за обучение. А если помнешь нам технику или травмируешь кого, будешь еще доплачивать. Если согласен вот так рисковать, рискуй!
— Согласен. Где подписаться?
Когда машина отъезжала в сторону ближайшего мотеля, к задумчивому начальнику школы подошел сгорбленный жизнью бухгалтер Сэм Рэдклиф. На лице его было выражение тихого горя.
— Эди, нам лучше поскорее разойтись с этим парнем по-хорошему.
— С чего ты это взял?! Я не собираюсь потакать ему на тестах!
— Мне звонили из мастерских, это тот самый парень, которого сегодня видели в парке с Валлонэ. Помнишь, я тебе рассказывал?
— Мгхм… И что нам теперь делать?
— Принять у него этот чертов экзамен. И сделать этот так, чтобы он никогда здесь больше не появился.
— Черт бы побрал этих гонористных приезжих, и их здешних покровителей!
Если бы Павла слышала эту беседу, то наверняка рискнула бы оставшимися деньгами, чтоб получить пилотскую лицензию и для Терновского. Но в этот вечер ее голова была занята другим. А сам Анджей, как более продвинутый в языке, осваивал для себя нелегкую стезю декламатора, безнадежно махнув рукой на очередную авантюру своего буйного напарника. Эта ночь обещала быть долгой и познавательной…
Недавний руководитель одного из главков НКАП, а ныне всего лишь главный конструктор ОКБ-240, и заодно пламенный энтузиаст создания 'летающих танков', от волнения даже перешел на повышенный тон. Но присутствующее на совещании высокое начальство тут же, осадило его. Маршал умел ставить на место и не таких известных людей, и как всегда, сделал это мастерски…
— Товарищ Ильюшин, пожалуйста, не забывайтесь! На этом совещании мы сейчас обсуждаем совсем другой вопрос, и о необходимости для Красной Армии бронированного штурмовика, никто с вами не спорит. Задание вы получили уже давно. Сроки проведения государственных испытаний переносились уже три раза. И как мы поняли из ваших слов, в этом сентябре испытания тоже вряд ли начнутся. А Красной Армии нужен штурмовик! Жуков докладывает, что именно такой самолет приносит атакующим войскам наибольшую пользу прямо на поле боя.
— Товарищ, Ворошилов. Я прошу товарища народного комиссара авиапромышленности подтвердить, что мы выполняем распоряжение НКАП, о предварительном проведении расширенных статических испытаний. И что задержка с проведением летных испытаний ЦКБ-55 связана только с этим.
— Михал Моисеевич, что вы по этому вопросу можете ответить?
— Конструктор Ильюшин ссылается на наше распоряжение от 9-го июля, но отменять его наркомат не имеет права. В такой конструкции необходимо обеспечить гарантированную прочность, соответствующую значительной массе брони и заложенным в техническое задание боевым режимам. А, значит, бронированный штурмовик не может создаваться 'тяп-ляп', и разработка его требует проведения глубоких исследований. Вот поэтому НКАП настаивал, и продолжает настаивать на расширенной программе наземных испытаний штурмовика. Ну, а задержки с передачей самолета на государственные испытания в таком деле неизбежны.
Шея и уши Ильюшина продолжали пылать, но с голосом ему удалось совладать. Теперь он просто гнул свою линию. Бросать свою бронированную мечту на растерзание он не собирался. А сейчас ему нужно было заставить наркома авиапромышленности вступиться за его 'броненосца'. Но Каганович играл намного тоньше. И конструктору стало мерещиться, что снова его проект оказался под угрозой.
— Товарищ народный комиссар, но вы же, знаете о причинах всех этих задержек с испытаниями ЦКБ-55. Самым слабым местом машины до последнего времени оставался мотор. Но сейчас моторы нами получены…
— Мы знаем об этом, товарищ Ильюшин. Этим летом практически на каждом совещании мы с товарища Микулина спрашивали готовность М-35. Сейчас моторы у вас есть, но вот время уже упущено. А за это время Микулин выпустит новые более надежные моторы. Так что спокойно доводите до ума планер вашего 'летающего танка', до октября НКАП вас особо не торопит. И, учитывая эти обстоятельства, вопрос о прекращении работ над БШ-2 сегодня не ставится.
— Товарищ Каганович, но ВВС не могут ждать, пока моторостроители выпустят надежно работающий мотор нужной мощности, а ОКБ-240 доведет штурмовик до серийного производства.
— А кто ВВС мешает использовать для обучения пилотов-штурмовиков наши последние на данный момент серийные машины Р-зет? Насколько я помню, в августе-сентябре прошлого года завод выпустил доработанную модификацию, у которой прекратились проблемы со штопором, и значительно улучшилась управляемость. Возможно, мы поторопились со снятием этой конструкции с производства?
— Товарищи, а я предлагаю заслушать присутствующих здесь пилотов-штурмовиков, капитана Мещерякова и капитана Витрука. Что по этому поводу думают командиры штурмовых эскадрилий участвовавших в боях в Монголии? А товарищи летчики.
— Действительно, интересно. Что вы скажете товарищи летчики? Слушаем вас капитан.
По лицу капитана Витрука было видно, как тяжело ему выступать на столь представительном совещании, но его слова укладывались спокойными кирпичами. Трижды чудом уходя из-под атак японских истребителей на фанерном Р-зет, и оценив в бою защиту 'Кирасира' под сказанным сейчас, он готов был расписаться кровью…
— Товарищ Маршал, товарищи… Я лишь перенимал опыт наших боевых соседей из особой штурмовой эскадрильи капитана Мещерякова, и совершил всего два боевых вылета на ИП-1Ш, но готов подтвердить, что машина это стоящая. Спасибо Иван Иванычу за то, что разрешил нам ее испытать в бою. На тех мизерных высотах, с которых мы работали, все бомбы укладывались в цель с первого захода. Шестипулеметное вооружение позволяло нам рассеивать плотные порядки противника. Маневренность выше всяких похвал. Скорость машины выше скорости Р-зет километров на тридцать-сорок. Наши бипланы уступают ей по всем статьям, кроме массы бомб в перегрузку. Больше, пожалуй, мне и добавить-то нечего.
— А вы как думаете, товарищ Мещеряков?
— Я согласен с Андреем Никифоровичем. До этой командировки мы использовали ИП-1, или как его окрестили пилоты Харьковского Учебного Центра, 'Кирасир', только для обучения и обстрела учебными пулями. С новым мотором М-62 эта машина почти сравнялась по своей летной динамике с ранними типами И-16, значительно превосходя их в горизонтальной маневренности. Но тот вариант самолета штурмовым не был. Кроме пары ПВ-1 на нем стояла всего два бомбодержателя для осколочных бомб. А вот фронтовая модификация с блиндированным фюзеляжем и усиленным вооружением оказалась очень удачной. Сам я на ней выполнил восемь боевых вылетов в зоны сильного обстрела с земли. Несмотря на сильное повреждение вражеским огнем внешних слоев обшивки, мы не понесли потерь в людях, а самолеты всегда возвращались на базу. Боевая нагрузка такого 'Кирасира' на 160 кг меньше, чем максимальная загрузка Р-зет, зато ни один Р-зет не сможет так успешно действовать в зоне плотного огня с земли.
— Товарищ командарм, вы согласны с командирами штурмовых эскадрилий?
— Полностью согласен с ними, товарищ маршал. Р-зет по всем параметрам не тянет на удачную машину для учебных штурмовых авиачастей. По сравнению со своим предком Р-5 он сложен в пилотировании. Пикировать на нем еще то удовольствие. А боевая нагрузка и вооружение его также недостаточны. Даже вести по нему тренировочный обстрел с земли харьковскими учебными пулями не возможно из-за деревянной конструкции. Поэтому предлагаю до принятия на вооружение нового бронированного самолета, использовать испытанного огнем в небе Монголии 'Кирасира'. И прошу НКАП поставить в планы 39-го года срочный выпуск полутора сотен таких штурмовиков, но с нормальным бронестеклом, для вооружения двух-трех учебных штурмовых авиаполков…
— Ну как, справится с таким заказом наша авиапромышленность, товарищ Каганович?
— Если пожертвовать чем-то другим, то справится…
— Но ведь с 36-го года ИП-1 один было выпущено более трех сотен! В чем же тут проблема. Взять те старые экземпляры, заменить им моторы, забронировать да вооружить…
— Вы, конечно, правы, товарищ Локтионов. Но и тут, увы, не все так просто…
Капитаны первыми покинули совещание. Им не по чину было слушать завершающие кулуарные беседы высокого начальства. Но даже того, что было услышано, фронтовикам хватило, для детонации в их сердцах горячей надежды на скорое обновление парка советской штурмовой авиации…
В буйной зелени за горизонтом уже давно растаял Милуоки со своим шпилем Собора святого Иосифа Евангелиста. Снова солнце бежало вдогонку за машиной, ныряя в ветки лесополос и выпрыгивая из них на проплешинах. Терновский недовольно молчал. Иногда Павле казалось, что во взгляде Анджея мелькает махровая зависть. Хотя за одно утро полученный диплом пилота до сих пор аукался ей странными ощущениями в животе и слипающимися глазами, но второму разведчику, похоже, все это казалось глупой удачей. Такой же глупой, как и та песенка, которую с рассеянным видом мурлыкал сейчас навязанный Терновскому попутчик…
Асфальтированная дорога с приятным шорохом проносилась под колесами. Павла держала вполне комфортную в своей комсомольской молодости скорость 90, регулярно выслушивая замечания напарника о безответственном лихачестве…
— Адам, прекрати… Это голодранская песня о нехватке денег, которых им никогда не хватает…
— Ну и что? Мы с тобой сейчас как раз польские голодранцы. Да и денег у нас строго в обрез…
— Не это главное, хотя из-за твоей дури мы могли тупо потерять деньги. Но проблема не в самих деньгах, если потребуется, нам их добавят…
— В советское консульство за ними поплетешься?
— Адам! Хватит уже меня задирать! Между прочим, это из-за тебя у нас дыра в бюджете. Зачем ты опять все переиначил, и авиашколе переплатил?
— Действительно, зачем? Вся операция по внедрению рассчитана на неделю пребывания в Штатах. Недостающего налета у нас как раз столько, чтобы всю эту неделю из кабины не вылезать. А остальные точки маршрута, да и хрен-то с ними. Подумаешь, инструкторы особо обращали наше внимание на важность сдачи экзаменов в разных школах, и аккуратность при подкупе. Это ведь все мелочи. Да, пан Анджей?
— А ты не мог еще вчера вот так спокойно напомнить мне все эти резоны?
— Мог… Но тогда ты бы так натурально не возмущался…
— Значит, ты меня втемную играл! Гм. Ладно. Но сейчас-то нам, зачем раньше времени ехать на этот аэродром? Нас же Йоганн Пешке ждет.
— Хотя бы затем, чтобы поглядеть на трассу, и уточнить условия заездов. И не только за этим. Сколько у нас осталось денег?
— На второй сертификат нам хватит. И на билеты до Европы тоже.
— А как ты смотришь, насчет того, чтобы немного подзаработать перед гонками? А то у наших биографов может проснуться интерес, об источниках наших финансов, да и штрафы за аварии могут оказаться немаленькими. Лично я собираюсь опробовать модифицированный парашют…
Пока Терновский переваривал новую вводную своего беспокойного коллеги, Павла меланхолично выкручивала ручку радиолы. Её музыкальные поиски уже почти увенчались успехом, когда по ушам резанул взволнованный вскрик.
— Адам, тормози! Глянь направо!
— Он с ума сошел! Тпрру, старушка! Как там нас учили. Из двух водителей на дороге, хотя бы один должен быть умным. Пусть лучше умным буду я.
Со стороны торчащих в кронах деревьев крыш соседнего городка, серой кометой к шоссе летел пыльный султан. Серебристая длинная машина с обтекаемым кузовом на сумасшедшей скорости вылетела с боковой грунтовки на шоссе, рыскнула по полосам. И оставив после себя на асфальте пятно пыли, умчалась в сторону Чикаго…
— Псих…
— Точно, скаженный. Вот только, что он тут делал?
— Гм. Есть у меня пара соображений… Ты его машину видел?
— Вроде, гоночная какая-то.
— Угу. Судя по манере вот так выеживаться, на трассе он будет точно не подарок.
— Адам мне показалось, что он какого-то велосипедиста догонял. А сейчас никого не вижу!
— Сейчас я припаркуюсь, и вместе глянем. Хотя нет, ты лучше посиди в машине.
— Адам! Хватит уже самовольничать! Постоянно один во все дырки лезешь.
'Таких уродов в зародыше убивать надо. Как только земля таких носит? Лично бы этому пи…ру черепушку отрихтовала и сказала, шо так и було…'.
— Вот гад! Ты успел разглядеть номер этой сволочи?!
— Брось Анджей, не до этого сейчас! Что с девушкой? Жива?!
— Велосипед точно всмятку, а она… вроде дышит. Готовь аптечку! Быстрее, Адам!
Девушка лежала в метре от велосипеда. Видимо, уворачиваясь от машины, она успела скатиться в канаву. Терновский бережно поднял ее, и положил на откинутое сиденье машины. Ресницы пострадавшей дрогнули.
— Эй, мисс! Где у вас болит?
— Голова. И сбоку все онемело.
— Там у вас большой синяк, и кровь. Мы отвезем вас в клинику, только скажите нам, где тут ближайшая?
— Не надо в клинику. Я живу отсюда в полумиле. Вы кто?
— Я Адам Моровски, это мой друг Анджей Терновски. А вас как зовут?
— Я Джульетта Гроус. Мой отец владеет магазином. Здесь близко, я покажу вам дорогу.
— А марку сбившей вас машины, вы случайно не запомнили?
— Я знаю, чья это была машина.
— И чья же?
— Это был Алекс… Алекс Вандеккер.
Девушка прижимала все сильнее пропитывающийся кровью носовой платок Анджея к своему разбитому носу. Глаза ее были пусты, но слез не было. Увидев, что спасителям ничего не говорит это имя, она устало объяснила…
Он давно пристает ко мне. Раньше все предлагал прокатить меня на своем 'Деляж-8 Спорт'. Знаю я эти 'катания'… Лиз Кроули аборт из-за этого гада делала! А сегодня он решил отомстить мне за мой отказ. Знает, что его папаша окружной прокурор, прикроет сыночку зад, вот и выпендривается. А сам он продает машины в Чикаго, приезжая сюда отдохнуть на ранчо своего дяди…
— Мы заявим о нем в полицию!
— Не надо, мистер! Вас еще арестуют за, то, что это вы сами меня сбили, и наводите клевету на честных граждан. Они быстро найдут пару свидетелей. А мои показания вообще потеряют, или спишут все на травму головы, и былые счеты с Алексом… Или я не знаю, как они с его дядей обтяпывают свои грязные делишки.
— Анджей, она права. Это вопрос решается в другом месте.
— Адам! Какого черта. То ты, ни с того ни с сего, вступаешься за мальчишку. А то сидишь истуканом, когда человека чуть не убили!
— Сейчас для нас главное это здоровье мисс Гроус. А эмоции оставим на потом…
Когда, через десяток минут, девушку сдали с рук на руки встревоженному пожилому владельцу сельского магазина, спортсмены продолжили свой путь. Павла нежно баюкала в ладонях баранку руля. Губы ее были плотно стиснуты, а во взгляд ее плескался жидкий азот. Терновский же, напротив, продолжал возмущаться вслух.
— Какой мерзавец! Сбить девушку. Это ж… Адам, ты почему сейчас такой спокойный?!
— А чего толку психовать? И еще потому, что с этим 'милягой' Алексом, мы с тобой почти наверняка очень скоро встретимся…
— Вот, только не нужно тут устраивать 'вендетту'! Не забывай о нашем задании.
— Мстить не придется, а вот воплощать в жизнь третий закон Ньютона… Я своей печёнкой чую — это один из главных наших конкурентов на гонке. Так что, дорогой пан, готовься, эти заезды не будут легкими.
— А ты, что еще собрался по-настоящему биться за призы?!
— А как же? Иначе, чем тебе кроме знатности предков в Варшаве хвастаться. Надо нам же хоть как-то поддержать твою шляхетскую репутацию…
— Адам, ты здоров? Устал я тебе постоянно что-то доказывать. Прямо как в стенку горохом… Но какой все-таки гад этот Вандеккер!
— Не 'в стенку', а 'об стенку'. Впрочем, русский говор нам с тобой сейчас совсем не нужно оттачивать…
— Иногда мне начинает казаться, что ты болен. Причем на всю голову…
Павла скептически хмыкнула на последнее замечание излишне эмоционального товарища, и вырулила обратно на шоссе. Справа мелькнул указатель 'Чикаго 41'. Поскольку из-за получения летного диплома в Милуоки был потерян целый день, она, не задумываясь, проложила курс к будущему месту гонок. Ожиданиям 'Чикагского отца' суждено было продлиться до вечера…
На военной полосе аэродрома 'Лэнсинг-Филд' бодро приземлилась одномоторная 'Дельта Нортроп' с белыми звездами авиакорпуса армии США. На скошенный газон летного поля из открытого люка легко соскочил высокий подтянутый офицер с дорожной сумкой в руке. Несмотря на прибытие раньше запланированного часа, его тут уже ждали. У здания диспетчерской замер серый 'форд' с военными номерами, от которого к офицеру быстро подошел один из встречающих…
— Майор Риджуэй, сэр?
— Да, лейтенант. Вас прислали за мной?
— Именно так. Лейтенант Коул, сэр. Полковник Мартин прислал меня, чтобы довезти вас до штаба. Как долетели?
— Нормально, лейтенант. Когда генерал сможет меня принять?
— Уверен, он найдет время для этой встречи, но это вам лучше уточнить в штабе. Я слышал, сэр, что вчера генерал интересовался датой вашего прилета. Вы удачно успели к нашим учениям.
— Это хорошо. Значит, в Чикаго меня еще не забыли. Хотя четыре года довольно долгий срок. А у вас, как я погляжу, сегодня праздник боевой учебы…
— Групповые тренировки каждые третьи выходные, сэр. А завтра здесь целых полдня будет автошоу. Но я слышал, что скоро гражданских совсем уберут отсюда, и расширят авиабазу. Желаете посмотреть выступление парашютной группы?
— Этого добра я насмотрелся еще в Панаме. Как правило, там ничего особо впечатляющего…
Риджуэй, прищурив глаза, со скукой огляделся. Вот его глаза коснулись пары спускающихся парашютистов, и брови майора удивленно поползли вверх. Зрелище смотрелось довольно неожиданно. Парашютисты сначала опасно сближались и расходились. Затем они стали не слишком красиво выполнять зеркально закрученную к своему напарнику спираль. Под ногами 'шелковых ангелов' не слишком эстетично болтались матерчатые баннеры 'Duesenberg' и 'Maserati'. Снабженные длинными вертикальными щелями парашюты, не были похожи на военные 'Ирвины'. Снизу, размахивая руками, за нежданным представлением наблюдала стихийно собравшаяся толпа армейцев. Вот один из парашютистов развернул парашют, и под возмущенные крики аэродромной обслуги приземлился прямо в кузов припаркованного у края поля старого 'студебеккера'.
— Эй, Коул! А кто это у вас вон там с краю 'валяет дурака'?! Лейтенант, я хочу немедленно знать имя и звание этого хулигана. А еще лучше приведите его сюда ко мне.
— Но вас ждут в штабе сэр…
— Штаб от меня никуда не убежит. Вам ясен приказ?
— Да, сэр!
Номер, на который возлагались надежды, снова откровенно не удался. Вылезая из кузова под звуки забористой шоферской брани Павла, была мрачнее тучи. В сотне метров от нее, нервно собиравший бесконечной петлей стропы Анджей вполголоса поминал площадную профессию матери этого парашюта, и родословную псовых родственников автора этой затеи. В этот момент какой-то военный вежливо, но настойчиво увел Адама в сторону самолетной стоянки. Анджеем овладела тревога.
— Сэр. Это Адам Моровски, он тренируется здесь частным порядком. А сейчас выполнял коммерческий прыжок.
— Я майор Риджуэй, армия Соединенных Штатов. Мистер Моровски, кто вам разрешил нарушать правила парашютных прыжков на военном аэродроме?!
'Я что-то тут красного треугольника или круга с перечеркнутым пешеходом и парашютом не разглядела. Выходит, пивом на военном аэродроме торгуй себе на добро здоровьечко, а с парашютом без приказа по армии ни-ни?!'.
— Простите сэр, но правила до меня не доводили. Ущерба мы никому не нанесли. Я уплатил за прыжок, и выполнил его. Вот и все.
— Коул, бегом в диспетчерскую, я немедленно хочу знать, кто здесь посмел за наличную плату разрешать прыгать гражданским. Да еще и в рекламных целях.
Повисла неловкая пауза. Павла ждала скандала, но грозный майор со, вполне себе, пролетарским лицом, неожиданно смягчился. Он с интересом оглядел экипировку приведенного к нему 'хулигана'. Хмыкнул, отметив наличие пристегнутой спереди 'запаски' с притороченной к ней снизу 'лейнемановской' лопаткой. И, словно бы ничего не случилось, задал вопрос.
— Я заметил ваш акцент. Откуда вы мистер Моровски?
— Я поляк. Сейчас я вернулся из Канады к отцу, он живет тут в Чикаго.
— Гм. А что это за трюки вы там отрабатывали?
— Сэр. Завтра здесь будут гонки. А перед гонками выступления парашютистов. И нам с приятелем нужен, как заработок перед гонками, так и призы по результатам заездов.
— А для чего конкретно вам нужны эти. Гм… 'призы'?
— Федеральный бюджет не спонсирует автогонщиков, поэтому средства мы изыскиваем самостоятельно. А рекорды скорости стоят денег. Эгхм… Майор, сэр.
— Мечтаете о славе? Что ж, вас можно понять. Кто в вашем возрасте о таком не думал.
В ожидании испарившегося лейтенанта, Риджуэй ненадолго задумался. Наконец, что-то решив, он кивнул своим мыслям. Следующий вопрос парашютисту-нарушителю был задан добродушным, но довольно-таки властным тоном. При этом майор с интересом вглядывался в лицо собеседника.
— Хм… Мистер Моровски. Автогоночная карьера это, конечно, неплохо… А что вы думаете о поступлении на службу в армию США? С вашими талантами перспективы могут быть отличными…
'Угу. Перспективы… Для своей-то родины ты, майор, правильно рассуждаешь. А, вот для меня эта перспектива помочь нашему наиболее вероятному послевоенному противнику заранее развить наиболее эффективный род войск… Чтобы когда-нибудь, в разгар какого-нибудь нового 'Карибского кризиса', на Кубу или там другого какого нашего союзника, вместо экономической блокады, высыпалась с неба пара аэромобильных дивизий. Сам-то ты дядька типичный службист… Но в Пентагоне и другие дядьки сидят. Прикажут они тебе вместе с немцами идти уничтожать 'поганый очаг большевизма'… И ты, рявкнув свое любимое 'Есс, сэр!', как миленький пойдешь стрелять в моих родных. Так что, звиняй служака, но это уже без меня…'.
— Простите сэр, но об этом я пока не думал.
— Так подумайте. О своем будущем нужно задумываться вовремя. Уже после первой аттестации получите третьего лейтенанта, дальше все будет зависеть от ваших стараний. Решайтесь же, мистер Моровски!
— Благодарю, сэр. Но у меня еще есть планы, от которых я пока не готов отказаться.
— Это все ваш запланированный рекорд скорости?
— Пока только на колесах, сэр. Но надо же, с чего-то начинать…
— Ну что ж, вот вам мой почтовый адрес. Если в ближайший год передумаете, то за вами пока остается место инструктора по парашютному спуску. А оттуда прямая дорога в командиры специальных подразделений. Рад был познакомиться. А сейчас вы пока свободны… Но я все же, рекомендую вам без письменного разрешения аэродромного начальства не прыгать с парашютом на военных аэродромах Соединенных штатов.
— Я учту это. И спасибо за предложение, сэр.
'Значит, 'пока свободны'. Мдя. А как же, етишкино коромысло, разрекламированная 'колыбель свободы и демократии'? Кое в чем есть свобода, но местами и тут гайки крутят. Хотя армия есть армия. В ней порядок быть должон. Но вот эта пивная бочка у диспетчерской…'.
За окном машина устало спряталась под раскидистой яблоней. Пожилой мужчина сидел за столиком кафе напротив уплетающего свиные сардельки парня. В углу глаз мелькнула быстро испарившаяся влага, лицо герра Пешке было мрачным и торжественным. Случайно пойманный им наивно-настороженный взгляд молодого человека чем-то ему сразу понравился. Хороший был взгляд — человеческий. Совсем не такой — 'просвечивающий', как у тех волклодавов-чекистов. Это был взгляд многое повидавшего, но не растерявшего запас сочувствия молодого мужчины. Йоганн отметил, что чекисты сумели найти ему во 'временные сыновья', возможно, лучшего кандидата. Но это был не Адам…
— Ты многое делаешь неправильно.
— Что именно, папа?
— 'Папа'? Этого слова я от Адама не слышал лет с двух. Твои движения не такие как у него. Даже ешь за столом ты совсем по-другому. Так едят русские или здешние голодранцы. И не вздумай здесь дать на чай, больше десятины от суммы заказа. Даже этого будет много. Запомни, если ты действительно хочешь научиться быть немцем, всерьез начинай думать и делать все также как они. Чаевые это не подарок, а плата официантке за её работу. Щедрость тут не причем. Еда это тоже серьезное дело, хоть и не такое возвышенная как молитва. Кстати, сегодня сходим с тобой в кирху. Ты молиться то умеешь?
— Зачитать 'Патер Ностр', или тебе всю Библию наизусть?
— Зря дерзишь. Для немца это важный момент. Как и аккуратность, доходящая до педантизма. Кстати и с твоей походкой нам надо бы поработать.
— А если не немцем, а поляком?
— Вот поляк из тебя точно никакой. Где бахвальство? Где цитаты на латыни? Где умничание по поводу и без оного? Где глупые споры по всяким пустякам? Даже не улыбнулся ни разу… И какой из тебя в дупу 'польский ловелас', если ты за целый час ни разу не пофлиртовал с официанткой?!
— Ну, а для шведа, чего мне не хватает?
— Того же, чего и для немца! Для германо-скандинава ты слишком щедр — почти транжира. Кроме того, слишком скор и неаккуратен во время еды. Про англичанина можешь даже не спрашивать, с ним тебя спутают только близорукие папуасы. А для американца ты слишком мрачен и замкнут. Любой контрразведчик через час общения с тобой поставит тебе диагноз — русский. И уж если не хочешь нормально учиться, тогда лучше сам скажи своим начальникам, что не годишься для этого дела!
— Я подумаю над твоим советом… А что там с моими документами?
— Адам почти всё оставлял мне на хранение. Метрики из Вроцлава, Варшавы, Стокгольма и Лондона. Там много всего. Справки из школ, где он учился…
— Не 'он учился', а 'ты учился'. Так будет точнее…
— Да, на здоровье… Аттестат 'твоей' немецкой школы в Аргентине. Так приятнее?
— Хм…
— Польский паспорт сделаешь сам. Шведский и британский паспорта Адам пару лет назад успел получить в консульствах, визы сделаешь потом. Американские права придется делать заново, так что поспеши…
— Это я сделал еще в Грин-Бей. Кстати, канадский паспорт и права тоже есть…
— Ну-ну. Сегодня вечером будешь сидеть дома, и переписывать заново по паре нью-йоркских и чикагских тетрадей и все 'твои' письма ко мне. Старые-то я уничтожу. Будешь плохо стараться, и эта ночь для тебя станет очень длинной.
— О'кей, 'папа'. Надо, значит, надо. Внешне мы сильно разные? И вообще…
— С этим как раз более-менее нормально. Прическу тебе сделали правильную. Цвет глаз совпадает. Остальные различия несущественны. По лицу ты мог бы быть ему братом или кузеном. Чаще делай недовольное выражение лица, и разница сотрется.
— Что с моим голосом и произношением?
— По-немецки, твой выговор лучше, чем у него. Разбавляй свой немецкий всякими шведскими 'таке', и путай английские 'е-е' с германскими 'я'. Польским занимайся чаще, и вживайся в культуру. Тут я тебе не помощник. Твой английский слабоват, но в целом сойдет. Вставляй, как и он, в свои фразы побольше всяких британизмов и франко-испанских словечек. Вместо 'о'кей' иногда лучше ляпнуть 'олл райт', 'си, сеньор', 'уи мсье' и так далее. Хотя, если бы в 34-м Анна привезла мне, и тебя, и Адама, то я бы и не понял разницы между вами, и еще неизвестно кого бы выбрал…
'Странный парень. Вежлив — раза в два воспитанней моего Адама, но спорщик такой же. Смел. Но своим риском не бравирует, и к людям внимателен. И еще я чувствую, что он и, правда, ничего не боится. Словно бы уже примирился со своей смертью. А на меня смотрел с сочувствием, и словно бы извинения в себе давил. Очень старался не показывать, но не выходит это у него, слишком уж он добрый. Таким трудно бывает в жизни…'.
После обеда и посещения кирхи, Йоганн, все-таки провел Адама по гостям. Вернулись домой они часов в одиннадцать, в крайне раздраженном настроении. Терновский, в отличие от напарника, воспользовался случившимся отдыхом на всю катушку, и завалился спать. Впрочем, часов до двух ночи со стороны веранды ему сквозь сон то и дело слышалась негромкая перебранка. На следующее утро машина выехала из ворот. За плохо вымытым задним стеклом мелькнули невысокие домики Южного берега…
Вчерашний опыт был учтен. Утром Павла получила разрешение на прыжки, и к моменту начала церемонии они с Анджеем успели сделать по три рекламных прыжка. Вчерашние облака как по заказу покинули небо, и день обещал быть жарким. Сам военный аэродром от обилия рекламных плакатов был похож на помесь большого рынка и международной выставки. Вдоль границы поля выстроился ряд самолетов, а за их хвостами примыкающий к шоссе участок был битком забит личным автотранспортом.
Разведчики как раз только закончили свое парашютное выступление, как со стороны шоссе, просигналив клаксонами, на поле заехал целый караван из машин. В центре летного поля колонна остановилась. Большой четырехосный треллер тащил на своей платформе площадку с перилами, напоминающую капитанский мостик. На импровизированной трибуне о чем-то весело пересмеивалось пятеро мужчин. Шестой — крепкий усатый дядька сидел в кресле, грустно покачивая головой. По его лицу было видно, что он не здоров, но изо всех сил держится, чтобы не показывать этого. Сбоку замер небольшой фургон, от которого потянулись провода к штурвалообразным микрофонам на трибуне и к тарелкам репродукторов, установленных на нескольких автомашинах звездообразно замерших в некотором отдалении. Вскоре эти приготовления завершились, и местное начальство подало голос.
— Друзья!!! Сегодня на этом поле мы проводим северные региональные состязания в трех категориях машин.
— Тем, кто не знает или забыл, напоминаю, зовут меня Марк Навара. А сейчас, разрешите представить вам состав сегодняшнего жюри. От правительства США здесь присутствует сенатор от штата Иллинойс Джеймс Слэттери… Сенатор.
— Привет, всем!
— От Армии США командующий 2-й армии 'Великих озер' генерал Фрэнк Маккой.
— От 'Ассоциации американских автолюбителей' присутствуют сразу два человека, это второй секретарь ассоциации мистер Гроуди и, несмотря на болезнь согласившийся приехать сюда, всем вам известный пионер автоспорта и создатель первых американских машин Луи Шевроле!
Список людей представляемых ведущим оказался неожиданно длинным.
— От наших спонсоров здесь присутствуют. Член совета директоров 'Ассоциации производителей молока' Генри Роджерс… Я слышу ваш смех, и это значит, что вы не забыли появившуюся три года назад в Индианаполисе веселую традицию по выпиванию галлона молока победителем гонки. Представитель правления частной паркинговой компании мистер Леонард Аккер…
Рядом с собой Павла заметила двух собеседников в строгих темно-серых деловых костюмах. За сигаретным дымом и полями шляп, разглядеть лица стоящих в пол-оборота мужчин не удавалось. Но осторожно приглушенная беседа привлекла ее внимание.
— Ты, только глянь, Майки! Это ж Тонни Аккардо собственной персоной. Наглец! Даже имя свое почти не менял, словно его и узнать тут некому. Ничего ведь не боится, мерзавец…
— Значит, Дон Нитти, успел вложиться и в это предприятие. Просто так он бы сюда его не послал…
Павла опешила от очередных новостей. 'Обалдеть! И тут, у них мафиози на каждом углу! Даже в спонсоры пролезли. Ну, ладно, самого Шевроле пригласили, но этим-то тут чего надо'.
— А теперь поприветствуем героев прошлых лет. Вы узнаете этого человека?! Да, дорогие друзья! Это он! Все кто любит скорость не могли не узнать его!!!
— Да, друзья, вы правы! Это Джимми Мэрфи, выигравший "Гран При" во Франции в 21-м!!!
Толпа проводила очередное бодрое заявление ведущего восторженным ревом.
— И, наконец, герои последних лет!!! Те, кто принял эстафету от американских героев 20-х… Чемпион 'Инди-500' прошлого года Флойд Робертс!!!
— И двухкратный чемпион 'Инди-500' этого года и 37-го года. Уилбур Шоу!!!
Павла поморщилась от очередного неумеренного проявления восторга собравшейся публикой. Праздник спорта в ее глазах походил на пафосное открытие гипермаркета XXI-го века.
'Гм. Я думала, тут заштатная гонка, в которой участвуют лишь лузеры вроде меня, а, поди ж, ты… Кого только сегодня нет. И звезды и мафия, да и майор тот вон рядом с тем генералом вертится…'.
— А сейчас напутственное слово сегодняшним участникам гонки скажет сенатор Слэттери. Господин сенатор вам слово.
— Друзья! Вглядитесь в лица этих 'дорожных рыцарей'! Это ведь те самые люди, которые принесли славу Америке. И мы верим, что и среди присутствующей здесь молодежи наверняка найдутся будущие герои автоспорта!
— Спасибо, сенатор! Молодежь это будущее автогонок. А сейчас попросим сказать нам свое слово легенду гонок — мистера, Луи Шевроле!
— Рад видеть столько горящих глаз, друзья. Пару месяцев назад в соседнем штате Индиана завершилась юбилейная гонка 'Инди-500'. Некоторые считают, что юбилейная гонка пройдет только в 41-м, а называть эту гонку юбилейной не совсем заслуженно. Частично они правы, ведь наши самые первые состязания девятого года в Индианаполисе тогда не удались. Да, первые настоящие соревнования прошли в 'старой кирпичнице' лишь в 11-м году. Но многие помнят ту гонку 1909-го года! Та трагедия, научила Американских гонщиков и устроителей соревнований очень многому. И сегодня спустя годы, мы помним всех, кто выходил на трек! И тех, кто жив и радует нас, и тех, кто отдал свои жизни за победу человека над скоростью. И в этом году Чикагское автошоу снова призвано почтить память ушедших героев самым лучшим способом — участием в автогонках.
— Спасибо мистеру Шевроле за эту вдохновенную речь!
— Итак, дорогие гости и участники! Сегодня мы начинаем новые открытые соревнования 1939 года! Четыре года назад Чикаго праздновал 40-летие первых соревнований автогонщиков. Некоторые из вас были на том празднике. И хотя наш город так и не стал автомобильной столицей Америки, но не стоит забывать, что гонщики Чикаго в 1895 были первыми в Америке. Именно поэтому на южном берегу Мичигана так любят автоспорт. Посмотрите сколько здесь зрителей со своими детьми. Может быть, через много лет именно эти парни принесут славу Америке!
Павла снова увидела на трибуне майора, что-то экспрессивно рассказывающего усевшемуся в кресло тучному военному. Протиснувшись ближе, она расслышала кусочек этой беседы.
— Генерал, сэр. Давайте попробуем! Никто ведь такого еще не делал.
— Это у нас такое мало кто делал. Но в Европе и у русских такое делали уже много раз. Тут дело не в новизне. Имей в виду, конгресс грызет армию за каждый доллар, и денег на это не даст.
— Но, сэр, всего один батальон. Уже через год его можно было бы развернуть в дивизию!
— Митчелл с Першингом хотели попробовать все это еще в 18-м году, но пробить создание парашютной дивизии тогда не вышло. Слишком многие в штабах почувствовали, что этот ветер не в их паруса, поэтому Митчелла просто задвинули…
— А в чем причина сэр?
— Штабисты тогда просто пожалели денег, идущих мимо их кармана. Не спорю, идея может оказаться стоящей, но сначала нужно заинтересовать ею кого-нибудь в Капитолии. Без этого никак Мэтью…
Павла не стала дослушивать этот новаторский диспут, и принялась проталкиваться в сторону своей машины. Терновский что-то подкручивал под снятым капотом…
Распорядитель вызвал гонщиков к главной судейской трибуне и начал жеребьевку. Павла ловила на себе откровенно надменные взгляды владельцев более скоростных машин. Когда на секунду удалось встретиться глазами с Алексом Вандеккером, она заставила себя улыбнуться. Тот сделал вид, что не заметил новичка.
'Ну-ну, пацанчик. Не знаю что ты за гонщик, но судя по всему редкостный гад. Мне наплевать на остальные победы, но ради победы над тобой я сегодня вывернусь наизнанку. Кстати, а не подраться ли мне с ним? Гм… Нет уж. Если и драться с ним, то только после гонки, чтоб не валил потом на меня свои пролеты…'.
Было ясно, что главный приз гонки 'канадским полякам' точно не грозил. Но помимо финальной шоссейной гонки в пригородах Чикаго, на этом шоу все участники могли размяться гонками по прямой. Гонки на скорость должны были проходить на устроенной прямо на главной полосе аэродрома мерной дистанции. Широкая асфальтированная полоса аэродрома позволяла стартовать сразу четырем машинам, но администрация соревнований решила не рисковать, и гонщиков ждали парные заезды.
Их с Анджеем трехлитровый 'Хадсон Терраплан' 1936 года темно-синего цвета смотрелся спартански. Никакой тебе яркости и хищности в нем не было. Из таких же непритязательных машин можно было увидеть лишь четыре 'Форда Родстера', выглядевших вместе с 'Хадсоном' типичными бедными родственниками на фоне высокого собрания. Зато помимо них кого тут только не было. Пара 'Лагонд Рапид', из которых одна была новейшей 12-ти цилиндровой. Ярко-синий 'Оберн Спидстер 852'. Красно-белая 'Альфа-Ромео 8С'. Серебристо-черный 'Майбах Цеппелин'. Пара бежево-золотистых спортивных 'Деляе' моделей 18 и 145. Шикарно смотрелся ярко-желтый 'Роллс-ройс Фантом II'. 'Дюзенберг Мормон-Метеор' с неродным кирпичного цвета кузовом, тоже привлекал к себе внимание. А экстремально элегантная белая 'Мазератти' стояла у самых трибун, и чемпион этого года Уильбур Шоу посылал из ее кабины воздушные поцелуи под частую канонаду магниевых вспышек. За ним стояла 'Бугатти 37'. 'Мерседес Родстер 540' и уже знакомый обоим разведчикам 'Деляж 8' Алекса Вандеккера.
Папа Йоганн не подвел 'сыночка'. По просьбе главного гостя со вчерашнего вечера и до самого начала гонок он, забыв про отдых, скупал все запасы жидкого азотного наркоза, до которых только смог дотянуться. Терновский метал искры, но сейчас, когда уже начались заезды, Павла просто попросила его заткнуться. Деньги были потрачены, и отступать было поздно.
Это условие было обговорено еще в Подмосковье. Тогда она со скрипом убедила инструкторов, что игра стоит свеч. Испытанная на спортивном "Фиате" перед самой отправкой технология 'наркозного форсажа', была все же согласована. И после приезда в Штаты, привезенная с собой арматура была быстро установлена на 'Хадсон' в гараже Алена Вудса в Грин-Бей. В Лэнсинге этому новшеству предстояло показать свои возможности.
Первый раз было страшнее всего. Не считая тренировок в учебном центре, это были первые серьезные гонки переквалифицировавшегося начлета и старшего лейтенанта. Волнение перехлестывало Павлу, но вспомнив испытания 'Тюльпанов' и огненный дождь Монгольского неба, она быстро успокоилась. Вот рядом замер, порыкивая форсированным мотором, простоватый 'Форд Родстер' Стивена Лодса. Судья дал старт, и машины сорвались с места. Павла чуть прозевала начало, но быстро догнала конкурента, и вышла вперед. Форсаж умышленно не включался, хватало основной мощности. Литраж у машин был сопоставимым, и Павла рискнула сыграть с одним компрессором. Противный визг германского агрегата терзал слух. И лишь, когда прямо перед капотом мелькнула какая-то тряпка цвета шахматной доски, она поняла что победила, и сбросила газ.
Вместе с Терновским проверили ходовую. Не смотря на резкий рывок с прокруткой колес, все было в норме. У гонки по аэродромной полосе были свои преимущества, шасси машины почти не страдало.
В третьем заезде Павлы, ее соперником оказался какой-то южанин Майк Кроусли на 'Оберн Спидстере 852'. Его машина имела новейший нагнетатель "Швитцер Каммингс", и Павле сразу стало понятно, что, наконец, настал черед испытать смонтированное в Грин-Бей 'ноу-хау'.
Слегка переволновавшись, она включила впрыск закиси слишком рано, обороты не успели доползти даже до двух с половиной тысяч. Машина неровно дернулась вперед и затряслась. Но вскоре баллон опустел, и скорость сильно упала. На счастье сидящего за рулем 'автоноватора' конкурент не успел воспользоваться моментом и пришел вторым, обогнав ее уже после финиша. После этого на неказистую во всех смыслах 'темную лошадку' стали с интересом поглядывать и другие гонщики. Подошел Терновский в компании какого-то смутно знакомого парня.
— Адам знакомься. Это Луиджи Мортано из Милуоки.
— Привет, я Адам Моровски. Чем мы можем вам помочь, мистер Мортано?
— Рад снова вас видеть, мистер Моровски. Меня прислал Дон Валлонэ, чтобы пожелать вам успеха. Я вижу, вы хорошо подготовились к гонкам, привозите всех на буксире. Не узнаете меня? Вы могли видеть меня в парке, я выходил из второй машины.
— Ах да, я вспомнил вас. Гм. Благодарю вас, Луиджи. И поблагодарите от меня Дона Валлонэ за заботу и поддержку. А сейчас извините, нам нужно готовиться к следующему заезду, поэтому если вы что-то хотите, скажите прямо сейчас.
— Скорее, наоборот. Дон Валлонэ был бы очень рад, если бы вы воспользовались моей помощью, для решения любых вопросов пока вы сами заняты в гонках.
— Благодарю. Гм… Вообще-то у нас тут все есть. Но если вы сможете достать еще четыре-пять баллонов со сжатым азотным наркозом, то сильно меня обяжете. Эта дрянь слишком уж быстро расходуется, и боюсь, до конца дня мне просто не хватит того, что мы успели найти.
— О'кей, мистер Моровски! Через полчаса у вас все это будет. А пока разрешите мне сфотографироваться с вами у вашей машины.
— Да, пожалуйста, только недолго. Анджей, пожалуйста, закрой на минутку капот. Не злись, пан шляхтич, мы быстро.
— Спасибо, мистер Моровски. Джани начинай!
Гонщики и посланец Валлонэ замерли у машины. Черноволосый юноша с серьезным видом сделал несколько снимков, и тут же получив от Луиджи указания о доставке необходимого, быстро куда-то умчался. А к Павле торопливо подошел помощник распорядителя, и пригласил приготовиться к следующему заезду.
В этот раз ей досталась в соперники коричнево-желтая 'Лагонда Рапид' с восьмицилиндровым мотором. С ее водителем разведчики случайно познакомились еще в день приезда, когда он подходил к ним знакомиться после рекламных прыжков. Крис Фарлоу не был профессиональным гонщиком, и точно также любил риск, как и настоящий Адам Пешке. Во время первой беседы, всплыла одна опасная подробность. Оказывается, он раньше уже видел Адама Моровски в Канаде в компании какого-то Старлинга, но тогда их не знакомили. А тут он открыто выразил свое восхищение парашютным мастерством коллеги по гонке, и просил научить его прыжкам. И Павла сходу пообещала поучить его по окончании состязаний, в надежде что 'канадский вопрос' в беседах с новым знакомым больше не всплывет.
Сейчас Крис был собран и внимателен. Перед самым стартом заезда он кивнул сопернику и снова замер в ожидании. Машина его была хороша, но ей явно было больше пяти лет. Так что шансы у Павлы были.
Дан старт и с визгом покрышек оба участника сорвались с места. В этот раз чуть зазевался соперник Павлы, но мощный двигатель быстро вернул паритет в гонке, и начал выводить его вперед. Павла нетерпеливо отпустила его на сотню метров и, наконец, включила впрыск. Уже почти уверенный в своей победе Фарлоу с изумлением глядел, как 'Терраплан' соперника быстро обошел его машину незадолго до финиша.
Павла устало зарулила к Терновскому. В глазах напарника светилось удивление. Он явно не ожидал такого успеха. Пока что кроме 'польского немца' лишь четверо участников не проиграли ни одного старта. Среди них были оба чемпиона "Инди-500" на 'Мазератти' и 'Альфа-Ромео', Джим Ригерс на своем 'Мерседесе', и тот самый Алекс Вандеккер на 'Деляж 8'. Остальные участники уже успели испытать горечь поражения.
Как раз последний из выше упомянутых счастливчиков и достался Павле в следующем заезде. Но перед этим отдыхающему гонщику довелось увидеть нечто интересное. Между заездами группа военных отошла к краю поля и занималась там осмотром окрашенной в защитный цвет армейской техники. Среди этих машин Павлу привлек один совсем не новый пикап. Марку угадать было трудно, но разведчика интересовала не сама машина, а установленный в кузове груз. Словно во времена вестернов оттуда глядел самый обычный шестиствольный 'Гэтлинг'. Кто-то из показывающих оружие генералу, прокрутил в холостую стволы. И тут Павла неожиданно для себя вспомнила похожую многоствольную систему, виденную ею в Москве на 'Авиамаксе'.
'Ёлки палки! Мать в детсад! Новаторша хренова! Ракеты блин изобретала, а про 'ковбойскую трупокосилку' и забыла. У-у! Склероз проклятый! Интересно, а есть ли у нас в Союзе такие раритеты. Может нам с Анджеем выкупить тут образец в каком-нибудь музее? Или прямо у армейцев. А что? Скажем для киносъемок нужно. А сами подключим асинхронный трехфазный и учить-учиться-учиться. Как завещал нам товарищ Ильич. Мдя. Могут не продать. Но кураторам-то я точно мозг просверлю, за два года такую систему можно и нужно создать. Хотя бы под пятилинейный Березинский патрон…'.
Это был шестой ее парный заезд на дистанцию в милю. Снова разогнавшись до шестидесяти миль в час, примерно на середине мерного отрезка она включала подачу аптечного наркоза в воздушный тракт компрессора 'Рутс'. Перегрузки вдавили ее в кресло, и о своей победе она узнала лишь по восхищенному щебетанию какого-то паренька, поздравившего с успехом. Когда вылезала из машины, Павла смеялась, и никак не могла остановиться. 'Деляж' Вандеккера отстал всего на полкорпуса, но и этого хватило. Вот только штуцер переходника в этот раз пропустил в кабину порядочное количество 'веселухи'. Как раз перед стартом они с Анджеем сменили баллон на самый мощный из приготовленных, и сейчас она усиленно пыталась отдышаться.
Алекс Вандеккер глядел на соперника волком. У края полосы стояла большая толпа, в которой Павла неожиданно увидела знакомое лицо. Две девушки со смехом переводили указательный жест с одного гонщика на другого и кричали — 'Виннер!' — 'Лузер!'. Восхищение, естественно, относилось к Павле. А противоположный эпитет к неудачливому сопернику. Вандеккер тоже заметил их. Его лицо потемнело от гнева, и он быстро рванулся к обидчицам. Павла не успела и глазом моргнуть, как широкая мужская ладонь сильно и резко ударила по щеке подруги их с Анджеем недавней знакомой. Грубиян уже занес руку для второго удара, как сильная рука самбиста быстро перехватила и выкрутила ее. Стоящий рядом полицейский наблюдал все это с открытым ртом. Чуть в стороне в своей красной кепке стоял помощник распорядителя и тоже ловил ртом ворон. В этот момент упавшая на землю девушка поднялась на четвереньки. Размазывая кровь по лицу, и уперев руки в боки, она громко выразила драчуну свое презрение.
— Ну что ловелас! Червяк навозный! Даже тут сумел опозориться! Только с велосипедистками тебе и соревноваться на твоем серебристом катафалке! Только беззащитных девушек и обижать! А встретил настоящего мужика, так сразу в штаны наложил.
— Заткнись сука! А ну, пусти меня! Кто ты такой чтобы прикасаться к Вандеккерам. Я отправлю тебя за решетку, ублюдок! А-а!
— Ах, вот ты как запел, мистер гонщик? Ну, что ж придется нам поинтересоваться мнением народа по поводу твоего поступка.
'Я тебя, гада, научу как слабых бить! Семь шкур спущу и голым отпущу! В двадцатьпервом эти твари победили, но сейчас наше время! Время правильных людей! Поэтому хрен ему на весь макияж, а не цивилизованные разборки…'.
Веселящий газ сделал свое 'черное дело' и разведчица, не задумываясь о последствиях, ринулась за справедливостью. Недалеко стоял Грузовой 'Форд' с громкоговорителем и микрофоном. Павла широким шагом потащила захваченного на конвоирование хулигана на эту импровизированную сцену.
— Джульетта пригласи с нами вот этого мистера полицейского и еще пару человек. Пора вам девушки уже привыкать к публичным выступлениям. Эй, мистер пойдемте с нами! Этому нужно положить конец!
Приглашающе подмигнув девушкам, она кивнула в сторону трибуны. Её тут же поняли без слов, и в сторону трибуны потек людской ручей.
— Что вы будете делать, мистер?
— Буду взывать к справедливости народа.
— Пусти меня, гад! Мне больно! Отпусти!
— А девушкам приятно было чувствовать твои пощечины?! Расступитесь господа, дайте нам подняться! Благодарю вас.
Когда извивающаяся в захвате туша Вандеккера была быстро закинута в кузов, Павла и сама рывком запрыгнула. Тут же, снова захватив правую руку Алекса, она подала руку поднимающимся в кузов девушкам.
— Джули, что мы с тобой сейчас тут делаем?!
— Лиз, все будет отлично! Это же один из тех парней, что спасли вчера меня на дороге. Сейчас он покажет этому ублюдку!
К Павле уже бежала размахивающая рупором нескладная фигура помощника распорядителя, когда микрофон ожил.
— Уважаемые граждане и гости города Чикаго! Все вы сегодня познакомились со мной. Я Адам Моровски. Обычный парень, каких много в Америке. Парень, который участвует в гонках и пока побеждает. Я сейчас обращаюсь к вам с вопросом. Имеет ли право гонщик бить зрителей во время автошоу?!
— Отпусти меня! Ой! А-а!
Вокруг трибуны уже собралась небольшая толпа, и распорядителю никак было не протиснуться и подняться в кузов. До Павлы донеслась его гневная тирада.
— Мистер Моровски! Немедленно прекратите, или вас тотчас же дисквалифицируют!
Но Павла только хмыкнула от этой угрозы.
'Может я этого и хочу. Надо же мне выполнить один из этапов внедрения, после которого останется запись в полицейских архивах. Теперь и драку можно не устраивать. Только бы Анджей черной желчью не захлебнулся…'.
— Итак, господа перед вами призванный к порядку гонщик Алекс Вандеккер! Знаете такого?! Да-да, это тот самый Вандеккер, который в пяти заездах вышел победителем, и которого я сам только что победил в честной борьбе. Но он сегодня знаменит не только этим!
Павла обвела суровым взглядом слегка притихшую толпу, и продолжила.
— Только что, на глазах у многих зрителей, нескольких участников гонки, помощника распорядителя мистера Стакса, и вот этого мистера из полиции Чикаго, вот этот человек ударил одну женщину, и собирался ударить вторую!!!
— Заткнись! Это не твое дело! Ай! Мерзавец! Ты! Не слушайте его! Ой!
Толпа все увеличивалась, народ обступил откинутые борта 'Форда' и внимательно вслушивался в звучащие из репродуктора слова. Сам Вандеккер, безуспешно пытался вырвать свою руку из цепкого захвата. Когда он начинал пинаться ногами, Павла чуть поджимала захваченную кисть, и Вандеккер кривился от боли.
— За что вы ударили женщину мистер Вандеккер? Ответьте нам всем!
— Кто ты такой, чтобы задавать мне вопросы?! Ай! Мерзавец!
— Вы готовы извиниться за свой поступок?!
— Мне извиняться перед этой шлюхой?! Я требую адвоката! Господа! Он псих, и я требую вмешательства полиции! Встретимся в суде, ублюдок! Ой! А-ааа!
— Чтобы ваш папа окружной прокурор сразу вытащил вас под залог, и потом неделями путал присяжных своей казуистикой? Все это будет, но чуть позже. А сейчас, не смейте грубить этой девушке! И пока вам нечего сказать, за вас расскажут те, кто наблюдал вашу подлость. Мистер полисмен, вы видели, как он ударил эту девушку?!
— Сержант Гриффитс, мистер. Я действительно видел это. Только зачем мы обсуждаем это здесь, а не в участке?
— Это ложь! Он подкупил этих людей! Ой! Где полиция, черт побери! А-а!
— Я отвечу на ваш вопрос, мистер полисмен, но чуть позже… Девушки это правда, что он ударил вас?! За что он это сделал?
— Я Джульетта Гроус, а это Лиз Кроули, этот мерзавец Вандеккер ударил Лиз всего лишь за то, что она назвала вас победителем, а его неудачником.
— Все слышали?! Кто еще видел этот мерзкий поступок Вандеккера?!
— Я видел!
— И мы тоже!
— Мерзавец посмел бить женщину! Гнать его в шею с гонок!
— Точно! Подлец!
— Вы не имеете права! Здесь не было суда! Это не законно!
— Вот как? Значит, суд тебе подавай? О праве ты заговорил… Гм. А кто тебе самому дал право бить беззащитных женщин, а?!!!
— Я подам на тебя в суд! А-а!! И пущу тебя по миру! Ты еще будешь лизать мне ботинки, чтобы только вылезти из тюрьмы! Ты у меня… Ой!
— А у меня ничего нет и так. У меня уже нечего отбирать, даже с великолепными связями твоего папы прокурора. И теперь я отвечу на ваш вопрос, мистер полисмен… Вы спросили меня, почему я не веду его в участок?
— Именно так, мистер.
— Я это делаю потому, что такие люди как этот Вандеккер недостойны участвовать в нашем автошоу! Его низкий бесчестный поступок бросает тень на всех нас! На всех мужчин, кто пришел сюда! Прямо сейчас я прошу администрацию дисквалифицировать Вандеккера и выгнать его с гонок. Это не может быть жульничеством с моей стороны, потому что я уже лично победил этого человека, и сегодня пока не проиграл ни одного заезда. Один раз я уже одолел его, и уверен, что смог бы это повторить. Я не боюсь состязаний с ним. Но считаю, что Вандеккер не достоин больше состязаться и бороться за награды на этих гонках.
Павла перевела дух и продолжила уже спокойнее.
— И если вам покажется справедливым, чтобы я тоже был дисквалифицирован вместе с ним, то я соглашусь с этим решением. Пусть здесь сражаются за победу лишь самые достойные! Я, Адам Моровски, передаю подлого человека Алекса Вандеккера недостойного называться американцем и автогонщиком в руки полиции… А теперь расслабься, супермен.
Последние слова Павлы потонули в аплодисментах и гневных выкриках.
— Ты покойник! Моровски!!! Моровски, ты труп!!
— Молчал бы лучше…
Спустившись вместе с девушками с трибуны, Павла стала протискиваться через толпу. За спиной мистер Стакс в красном кепи все еще пытался восстановить порядок. Аэродром бурлил. А Вандеккер вместе с полицейским через строй насмешек двинулись в сторону главной трибуны. Откуда за нежданным шоу наблюдали слегка опешившие Марк Навара и сенатор Слэттери…
Сергей сидел на этом совещании и отказывался верить своим глазам и ушам. То, о чем сейчас говорили по большей части знакомые ему люди, было невозможным. Память назойливо подсовывала ему совсем другие образы. Свет в глаза. Боль. Нудные и бессмысленные вопросы следователей.
— …Заключенный Королев. Вы признаете себя виновным во вредительской деятельности в ракетном институте?
— Нет, гражданин начальник. Я ведь уже объяснял…
— Молчать! Я тебя, падла, отучу под дурака косить! Последний раз спрашиваю…
Мельтешение бумаг с казенными формулировками, резкая боль, настигающая с разных сторон, калейдоскоп окриков и вырастающих из-за поворота решеток. Новое пристанище — Новочеркасская тюрьма. Скудный паек. Разборки и драки с уголовниками. Снова боль.
— Слушай сюда баклан! Теперь мы тебя тут перевоспитывать будем. Мы здесь таких 'врагов народа' специально учим. Вон тех двоих фраеров видишь? Эти перековались уже. А сейчас троцкист, пайку свою взял, да на наш стол поставил. Ну, как, понял меня, гнус болотный?!
— Не понял!
— Гляньте ка, православные! Еще один не понятливый к нам! Ну, что жбудем ему растолковывать. Родину любить это тебе не пузо чесать…
Схватка. Карцер, перевязки, допросы. Кошмар ожидания и голодная беспросветность этапа. Мелькающая размазанным пятном бесконечная дорога. И в конце навевающая мысли о ладье Харона туша парохода 'Дальстрой'. Цепочка заключенных мимо ощетинившейся штыками охраны быстро продвигается к трапу. В заполонившей сознание апатии лениво всплывают слова — 'Оставь надежду всяк сюда входящий'. И неожиданный и пугающий окрик в спину.
— Заключенный Королев! Ко мне бегом!
— Заключенный Королев статья пятьдесят восьмая часть…
— Молчать! Вот предписание. Завтра отлет в Москву. Сегодня с конвоиром ночуешь в помещении охраны. Завтра за тобой придут. Вопросы есть?
— Нет, гражданин начальник.
— Череповецкий ко мне! Вот тебе документы на этого Королева. Сдашь его завтра под роспись. Сбежит… ты вместо него в тундру уплывешь. Все понял?
— Так точно, товарищ лейтенант госбезопасности!
— Гляди у меня.
Сейчас Королев все пытался настроиться на обдумывание поднятых на этом совещании вопросов. Ему хотелось работать. По-настоящему хотелось! Вот только не до конца зажившие ссадины и переломы то и дело отвлекали от спокойного анализа услышанного. Вернее мешали не они, мешала обида. Никто даже толком не извинился за все пережитое им. Просто сказали ему, мол, будете работать над важным секретным заданием и все. И все же сейчас извинения были уже не важны. Сергея ждали ракеты. Его ракеты…
— Таким образом, в качестве первой ступени на новой ракете планируется применение связки из четырех твердотопливных ракетных ускорителей тягой по 500 кгс каждый.
— Разрешите задать вопрос товарищу Дрязгову?
— Конечно, слушаем вас товарищ Королев.
— Михал Палыч, а почему вы не хотите сделать изделие полностью на жидком топливе?
— Видите ли, Сергей Палыч, все дело в сроках. Установленные техническим заданием значения боевой нагрузки 'изделия — 303' с имеющимся в нашем распоряжении парком ракетных моторов в частности с мотором РДА-1-150 использовавшимся на 'изделии 212' и 'изделии 301' в ближайший год недостижимы. Значительно более мощный мотор, предназначавшийся для 'изделия-217 II' оказался очень сырым, а первые пуски нам предстоят уже в январе.
— А что мешает вам вместо того мотора взять и использовать на одном изделии сразу несколько уже отработанных моторов ОРМ-65 или его новой модификации РДА-1-150?
— Мы уже обсуждали с товарищами двигателистами варианты наращивания мощностей, и этот вариант также рассматривался среди них. Но все дело в том, что использование для старта трех собранных в пакет РДА-1 потребует коренной переделки самого изделия.
— Кстати, и само изделие не поздно еще переделать, насколько я вижу фюзеляж и стреловидные крылья новой ракеты еще не готовы. А в случае использования пакета ЖРД мы сможем обойтись одним комплектом баков для топлива и окислителя, этот выигрыш вы учли?
— Учли Сергей Палыч. Валентин Петрович, может, вы сами объясните товарищу Королеву наши двигательные перспективы.
— Тут вот какое дело Сергей… Гм. Сергей Палыч. Пока нас с тобой не было, Леонид с Арвидом набросали пару достаточно интересных схем новых моторов. Первый пока назван РДА-2 на нем планируется получить тягу 1000–1300 кгс. У второго мотора РДА-3 тягу рассчитываем получить уже около трех тонн, а может и больше. И работы по этим моторам уже начались,
— Так это же здорово!
— Здорово-то оно здорово, но для стендовых испытаний оба будут готовы только через полгода не раньше. Леонид Степаныч расскажи.
— Идеи нам подкинули разведчики, видимо кто-то за границей уже начал такие работы. Вот поэтому мы и не стали размениваться на промежуточный вариант, а сразу стали делать с запасом. В нашем проекте предусмотрена не только мощная основная камера мотора, но и четыре подвешенные вокруг нее на карданах камеры моторов управления…
— Это было бы удобно в будущем, но зачем сейчас сразу столько всего наверчено? Не лучше ли было сначала отработать все по агрегатам?
— Время, Сергей Палыч. Время. По частям нам просто не успеть…
Не дожидаясь ответа Королева, Давыдов с улыбкой Чеширского кота, обратил на себя внимание возвратившегося из опалы конструктора.
— Я бы хотел дополнить эти резоны. Разрешите товарищ Королев?
— Слушаю, вас, товарищ Давыдов.
— Дело в том, что инженеры Душкин и Палло, предложили варианты схем новых моторов унифицированных сразу для нескольких систем оружия. По наиболее срочному заданию нам нужна боевая крылатая ракета весом главной ступени до двух тонн, и боевой нагрузки до полутонны. Большую массу для такой ракеты мы пока не рассматриваем, из-за требования обеспечить авиационное и автомобильное базирование. Выделенный для наземной системы грузовик ЯГ-12, конечно, может поднять и большую массу, но часть его грузоподъемности займет пусковая установка и стартовая ступень. Вот поэтому использование простых и сравнительно дешевых пороховых ускорителей позволит нам получить изделие быстро и с требуемыми характеристиками. Кстати для авиационного варианта есть и другой двигатель. Это 'Пульсар' профессора Стечкина РПД-1 с тягой триста килограммов. Пригодные для использования на ракетах образцы этих моторов мы сможем получить уже зимой. Так что сейчас использование нами РДА-1-300 и пороховых ускорителей вполне оправдано. А уже в новых ракетах мы сможем рассчитывать и на более серьезные технические решения.
— И на какую же дальность рассчитана эта ваша сборно-разваливающаяся ракета?
— Не 'ваша', а 'наша' ракета. Привыкайте, товарищ Королев, работать в коллективе… Более точно рассчитать все это предстоит уже вам, но пока речь идет о сотне километров при старте с земли. Кстати под те же моторы есть задания по разработке зенитных ракет управляемых по радио. А следующее изделие мы планируем запускать уже на дальность около трехсот километров. Это должно привести нас к созданию мощной большой ракеты для ударов по вражеским тылам, но до этого еще слишком далеко. Ваша же задача скромнее, создать прототип и научить его летать. У каждого из присутствующих здесь своя часть мозаики. Вот, к примеру, известный вам профессор Шорин, занимается наведением ракет и автопилотами, мы и вас приглашаем, включаться в работу…
— Ну что ж, с заданиями стало более-менее понятно. Тогда у меня вопрос к Михаилу Палычу. Как планируется производить сброс пороховых ускорителей, и какие варианты пусковых вы уже рассматривали?
— Сергей Палыч, а вот эта тема как раз лишь недавно стартовала. Вот два начальных варианта. Листы с шестого по девятый. Тут как раз требуется ваше заключение.
— Хорошо, будем разбираться…
'Вовремя я вернулся. Еще бы год и пришлось бы мне младшим чертежником у Дрязгова работать. И хотя Миша человек чести, и перехватывать руль не станет, но чувствую, придется нам с ним делить КБ. Все заниматься всем не могут. Времени и сил на это точно не хватит. Ладно. Пора включаться в работу. Главное, в стране есть те, кому снова понадобились ракеты. А для ракет самое главное двигатели. Слава богу, Валя вернулся, а, значит, будем летать, мальчишки эти рисуют хорошо, но без Глушко ничего у них толкового не будет. В общем, начинаем работать…'.
В объявленный перерыв Павла протиснулась к стоящей у армейских машин группе военных. В кузове полугрузового 'Форда' на высоком станке было смонтировано орудие, которому явно было не место в окружающем мире. Его век закончился еще во времена войны с Испанией. Кто догадался поставить древний 'Гэтлинг' на вполне современный автомобиль Павле не было интересно знать. В ее памяти снова мелькнули похожие многоствольные системы, торчащие из крыльев, фюзеляжей и турелей самолетов и вертолетов. Послевоенная авиация особенно реактивная быстро нашла применение, казалось бы, навсегда забытой идее. И сейчас у нее появился шанс убедить советское руководство, что пора собирать эти камни. Не раздумывая, разведчик двинулся быстрым шагом в направлении весело беседующего с соратниками знакомого майора.
— Майор Риджуэй, сэр! Извините, можно вас на минутку?
— А, мистер Моровски. Ну что, уже надумали поступать на службу?
— Еще нет. Но я усиленно думаю об этом.
— Вы ловко скрутили того мерзавца. Наверное, занимались борьбой?
— Борьбой я действительно занимался. Но у меня появился к вам один вопрос на другую тему. Разрешите, сэр?
— Я весь внимание.
— Видите ли, сэр. Я хочу подарить несколько фотоснимков моему другу начинающему кинорежиссеру. Он хочет снять кино о том, как человек нашего времени попал во времена гражданской войны Севера и Юга.
— Гм. А я-то чем могу вам помочь?
— Сэр, помочь как раз в ваших силах. Вон ту машину с пулеметом Гэтлинга, видите? Я не знаю, кто это придумал, но это замечательный образ для кино. Я очень прошу вас разрешить мне пострелять из него, и заснять на фото? Это оружие ведь не является секретным, и у вас ведь тут совсем рядом поле для стрельбы.
— Гм. Вообще-то тут вам не Голливуд. Вот когда поступите на службу, такие вопросы будут решаться намного проще. Да и что получит Армия, потратив на вас патроны?
'Гм. А! Была-не была! Гитлера все равно нам с ними вместе бить. Покажу я им один прикол. Мы, помнится в своем аэроклубе, хохмы ради, на трех Д-6 кислородный баллон из Ми-8 выбрасывали. Правда я только страховала тогда, но все же, главные моменты смогу показать'.
— А, Хотите, сэр, я за это на трех обычных парашютах приземлюсь прямо на поле не слезая с вон того мотоцикла?
— Хм. Думаю, вы шутите. А если нет, то я удивлен, поскольку мне вы поначалу казались намного серьезнее. И если вы все-таки разобьетесь вместе с мотоциклом, то в чем будет наша выгода?
— Выгода будет, когда я приземлюсь, а вы снимете весь прыжок на камеру. Я тут случайно расслышал обрывки вашей беседы с генералом. Если вы хотите убедить кого-то в правительстве в необходимости создания десантного батальона, то неплохо бы подкрепить свои предложения небольшой презентацией. Может быть небольшой кинофильм?
— Хм. Вообще-то подслушивать чужие разговоры некрасиво, мистер Моровски, но вы правы насчет показа. Я уже начал думать об этом. И, вы знаете, мне нравится эта ваша идея с фильмом.
Майор снова задумался.
— Вот вам мое встречное предложение. Вы вместе с тремя нашими парнями изобразите четыре эпизода боевого парашютирования. Первый — спуск пулеметного расчета станкового пулемета 'Браунинг'. Второй — приземление отдельно мотоцикла и пары мотоциклистов. После отстегивания лямок парашюта, вы вдвоем быстро заводите мотоцикл и уезжаете из кадра. Затем эпизод с парашютированием миномета 'Стокса-Бертрана' и расчета приводящего ее в боевое положение. Там ваша задача будет сесть поближе к мортире и просто поставить ее на лафет, остальное сделают наши парни. Последнее — этот ваш трюк с автомашиной. Когда вы спускаетесь прямо в кузов. Спрыгиваете из кузова на крыло кабины, захватываете ее и уезжаете. Мне хочется верить, что и это у вас получится. За вот такое представление мы готовы заплатить вам тысячу долларов гонорара. Ну и, конечно, в благодарность за помощь дадим вам пострелять из 'Гэтлинга'. А может, из еще какого-нибудь оружия. Но риск травм вы несете сами.
— А если сломается пулемет или миномет?
— Орудия сбросят наши ребята, это будет их ответственность. Ну как, вы согласны?
— Да, сэр. Это меня вполне устраивает.
— Тогда пройдемте к адъютанту, он составит ваш контракт.
— Хорошо сэр, но меня скоро позовут на старт, поэтому прошу это сделать быстро.
— Мы успеем.
Через пару минут перед Риджуэем вытянулся рыжий лейтенант с папкой подмышкой.
— Лейтенант Мэннинг, вот мистер Моровски. Да-да, тот самый 'рыцарь дороги', и защитник обиженных девушек. Помогите нам с ним оформить двухдневный контракт на привлечение его в качестве инструктора по парашютному спуску.
— Да, майор, сэр. Есть готовые бланки для контрактов с гражданскими. Через десять минут мы все ему оформим.
— Моя машина вот тот темно-синий 'Хадсон'…
— Об этом уже знает весь аэродром. Теперь вы наша знаменитость. Кстати, если у вас начнутся проблемы с законом, смело обращайтесь в штаб второй армии. Вас здесь уже знают, и в любой момент помогут поступить на службу в части Авиакорпуса. Идите мы вас найдем…
— Благодарю, господа. Буду ждать.
И Павла зашагала обратно на поле. День обещал быть интересным.
Старый Йоганн Пешке утром делал вид, что не поедет на аэродром смотреть гонки. Когда молодые люди выезжали за ворота, он копался в саду, всем видом выражая свое равнодушие к суете Автошоу. Но спустя час он достал из сарая велосипед и кряхтя покатил в сторону набережной реки. Спроси его кто-нибудь, зачем он это сделал, ответить он бы не смог. Наблюдая заезды 'сына', Йоганн испытывал странные чувства. В какой-то момент ему начало казаться, что за рулем темно-синей машины сидит не шпион из Советской России, а действительно настоящий Адам. Вот он в очередной раз первым пересек финиш, зарулил к обочине и, выйдя наружу, потянулся словно кот. Адам тоже любил вот так вальяжно тянуться. Мимо прошла какая-то девушка, и парень задумчиво проводил ее глазами. Каждая новая победа 'сына' наполняла Йоганна гордостью. Он стал протискиваться поближе, как вдруг услышал вскрик и громкий говор. Впереди что-то случилось. Немного погодя он увидел Адама уже в кузове грузовика, держащим за вывернутую руку какого-то парня одетого в щеголеватую черную куртку гонщика. А то, что началось дальше, Пешке наблюдал с изумлением. Поначалу в мыслях пожилого немца мелькнул страх, что вот сейчас мальчишку схватит полиция. Но минуты шли, а история становилась все интереснее. А когда из уст чекиста прозвучал призыв дисквалифицировать обоих гонщиков и Адам слез со сцены, Йоганн вдруг поймал себя на мысли, что он вырастил хорошего парня. Испугавшись собственных чувств, он поскорее забрался на сиденье, чтобы ехать домой. Чтобы там ни было, но сегодня этого парня никто не станет арестовывать. Хорошие парни нравятся людям, особенно такие. Несмотря на замеченную вначале неловкость, Адам был создан, чтобы покорять сердца. И это наблюдение Йоганна тут же получило подтверждение в услышанном им разговоре. Две девушки, идущие от сцены мимо Йоганна, возбужденно переговаривались, чуть приглушая голос.
— Вот Лиз! За такого парня я бы вышла не задумываясь! Такой всегда готов помочь, никого не боится, и все чего он касается, превращается… Гм…
— Во что превращается-то? В золото? Гм… То-то я гляжу, Алекс Вандеккер аж засветился весь! Хи-хи.
— Не знаю, как об этом сказать, чтобы ты меня поняла. Понимаешь, он словно ангел…
— Брось подруга, просто признайся, ты в него влюбилась? Разве я неправа? А-ааа?!
— Лиззи-Лиззи, как будто тебе самой он не нравится? Бьюсь об заклад, ты попыталась бы у меня его отбить, если бы он закрутил со мной!
— Вот еще! Хотя… Гм… Ты знаешь, наверное, ты права — рискнула бы. Согласись, в нашей дыре не встретить вот такого 'рыцаря'?
— Это точно. Говорят в той Польше, откуда он родом, до сих пор еще водятся последние 'Донкихоты'. Устраивают меж собой дуэли на саблях из-за женщин. Эххх.
— Ну, про одного из них мы точно можем быть уверены. Гляди ка, следующий заезд отложили на полчаса. Ну что, может, пойдем, перекусим чего-нибудь?
— Давай. А я все же поищу его после гонок. Вдруг мне повезет…
— Вместе поищем! Все должно быть по-честному!
— Вообще-то я его первая увидела… Ну да ладно, подруги мы с тобой или нет, пусть сам выбирает, кто ему больше приглянется.
— А если обе приглянемся. Хи-хи!
— Какая же ты у меня еще глупышка, Лиз. За таких парней надо бы держаться обеими руками. Вот только жаль, что они в большинстве своем не любят сидеть на месте. Такие парни со своего рыцарского копья питаются. Настоящего дома у них нет. Это тебе не 'вандеккеры', которые, до самой старости не вылезают из-под папочкиного крыла…
— Угу. Катаются себе по свету такие 'Моровские', как 'перекати-поле'… Ладно тебе вздыхать, Джул. Пойдем лучше поедим, а то от этих страстей я чуть живая и чертовски голодная…
Слушая этот восторженный трёп, Йоганн снова почувствовал странную гордость за 'сына'. Желание ехать домой пропало, и он решил остаться, и увидеть чем все это закончится…
Вандеккера уже увезли на полицейской машине. Постепенно отходя от 'веселящего наркоза' Павла, мужественно приготовилась к дисквалификации. В ожидании решения гоночного начальства, она равнодушно ловила на себе восхищенные взгляды женской части Автошоу, и слегка раздосадованный взгляд Терновского. В этот момент объявили продолжение гонок. Приглашенному к главной трибуне 'дорожному рыцарю' сурово и беспристрастно сделали последнее 'китайское' внушение, подразумевающее его немедленную дисквалификацию в случае малейшей отсебятины. Весь облик защитника обиженных источал сплошное раскаяние. И вскоре разрешение на участие в последних заездах было им получено. Предчувствуя скорое завершение гоночных развлечений, Павла выкладывалась по полной, и все три заезда провела на пределе. В последнем, ее победу смог определить только фотофиниш. 'Мазератти' главного фаворита c противным визгом замерло в трех метрах от расслабленно откинувшегося на спинку сиденья победителя. Услышав шутливо-гневный окрик Павла, устало приоткрыла глаза.
— Моровски! Твою задницу! Какого дерьма тебя не было с нами в мае на 'Инди'?! А? Ответь мне Адам?
— Извини, Уилл, но каждому овощу свое время. У меня были дела в Канаде… И потом, выступи я тогда в 'Кирпичнице', и ты не стал бы в тот раз дважды чемпионом. Ну, не мог я себе позволить вот такого избиения младенцев.
— Значит, тогда ты не мог, а сегодня, значит, соизволил отшлепать меня? Ну ты и нахал! А знаешь ли ты, что из-за тебя наше с Флойдом пари в этот раз пролетело воздушным змеем?!
— Да, ладно вам расстраиваться! И так уже во всей Америке девчонки засыпают с твоим и его именем на устах. Грех быть такими жадными. А на что вы там спорили?
— На 'Бурбон'. Кто нам теперь проставится за успех?
— Предлагаю скинуться всем, и выпить втроем, но это уже после гонки.
'Потом буду дома рассказывать, с кем мы тут на троих соображали. Во смеху-то будет!'.
— Идет. Но имей ввиду, 'мистер второе место Ванкувера', на кольце я надеру тебе задницу, так что ходить еще долго не сможешь.
— Ради этого я дам тебе фору в полкруга.
— Что?!!! Это я тебе, польскому грубияну, дам фору! Спорим на виски?!
— Спорим, но не на виски, а на ящик пива. Умираю от жажды. А виски я тебя угощу забесплатно.
— Ну-ну. Поглядим, так ли ты хорош на дорогах как сегодня на 'взлетке'. Пока, 'перелетный гусь'.
— Флойду привет, не забудьте с ним оба сменить подштанники…
'Гм. Точно угадал мой противничек. Такая у нас теперь работа. Как раз перелетный гусь и есть, Адам Моровски, он же Паша Колун, он же Пауль, он же Пол, он же 'начлет', он же старлей… А от того навешенного Уилбуром очередного ярлыка мне почему-то сразу Валерка Гусакк вспомнился, аж сердце щемило. Тогда был он 'гусем', теперь я им стала, словно он мне часть души своей передал умирая. Мдя. Но нельзя нам разведчикам расклеиваться, бой наш еще не закончен…'.
Неожиданный окрик в спину заставил обернуться.
— Мистер Моровски!
— В чем дело лейтенант Мэннинг?
— Вот ваш контракт, но в наших парашютных планах есть изменения.
— Что еще за изменения?
— Майор Риджуэй только что разговаривал о вашем с ним соглашении с генералом Маккоем. В общем, было принято решение провести полноценные учения в составе роты парашютистов. Вот только подготовленных парашютистов здесь очень мало, а офицеры имеющие опыт прыжков только в авиационных подразделениях Авиакорпуса. В то же время генерал, хотел бы обойтись именно пехотой. И вместе с майором они просят вас оказать им помощь с организацией этих учений.
— А почему нельзя привлечь, умеющих прыгать пилотов.
— Вообще-то вам это знать не обязательно, но я вам отвечу. Просто, с тем, кому будут подчиняться парашютные части, армия не может определиться с самой весны, поэтому лишние склоки нам тут не нужны. Вас устраивает такой ответ?
'Приплыли. Апеттит приходит во время еды. Без Терновского эту историю не сыграть будет. Мдя-я. И куда-то меня не в ту сторону засасывает все время. Вот жизнь-то пошла!'.
— Вполне. Гм. Однако, лейтенант, одному мне с этим точно не справиться, нужно еще несколько опытных инструкторов. Мой друг и компаньон Анджей Терновски имеет опыт обучения новичков и, конечно, может помочь, но даже этого нам будет маловато, нужны еще несколько опытных парашютистов.
— Десять командиров отделений, два ротных сержанта и один командир взвода с опытом прыжков у нас найдутся.
— Если я вас правильно понял, то остальными взводами командовать придется нам с Анджеем. А кто будет командовать ротой?
— Конечно, майор Риджуэй.
— Что там с самолетами для выброски десанта?
— Об этом можете не беспокоиться. Пять трехмоторных 'Форда Си-4' до ночи прилетят сюда из Баффало. Завтра в двенадцать тридцать утра вся учебная парашютная рота должна быть уже готова к групповому парашютированию.
— Маловато времени на подготовку. И это притом, что сегодня еще не закончились состязания.
— Сожалею, мистер Моровски, но с этим нам уже ничего не поделать. Таков приказ. Ну, так как, вы и ваш друг с нами?
— О'кей, мы с вами. Но обучение ваших 'землероек' нужно начинать уже сегодня. Если, конечно, вы не хотите завтра примерять им 'деревянную форму'.
— Что вам требуется для обучения?
— Два самолета вместимостью не менее 16–20 парашютистов, чтобы можно было тренировать выброску сразу двух отделений с одного борта. Еще один самолет для выброски тяжелого оружия. Миномет, мотоцикл и пулеметные расчеты лучше будет выбрасывать отдельно. И еще нужны будут радисты и радиостанции.
— Для чего вам радио?
— По хорошему, надо бы снабдить компактными приемниками всех командиров отделений, расчетов и еще каждому взводному выделить по рации с радистом. Иначе получим вместо выброски боевой десантной части, суп с клецками. А майору лучше бы руководить выброской из связного самолета, который сможет сразу после группового парашютирования приземлиться на обозначенную десантниками площадку.
— Насчет радиостанций мне необходимо уточнить, а связные самолеты здесь есть.
— Да, вот что еще. Полевую офицерскую форму нам с Анджеем выдайте уже сегодня, чтобы мы привыкали ее носить, и чтобы обучаемые парашютисты, не задумывались нужно ли им слушать наши приказы.
— С этим точно проблем не будет. Форму вам принесут прямо к машине, армейские парашюты вы получите вечером, когда гражданские покинут аэродром. Если у вас все, то вот вам еще один бланк контракта, для вашего друга, и можете уже начинать их заполнять. Контракты трехдневные, считая сегодняшний день. Вместе с временным удостоверением военнослужащего, до завершения контракта вы получаете знаки различия вторых лейтенантов пехотных частей. Контрактная сумма для вас составит две тысячи, и тысячу для мистера Терновски. В случае травм вам окажет первую помощь медслужба второй армии. Через два часа подходите к диспетчерской за согласованием порядка тренировок с майором Риджуэем.
— Да, сэр.
— Приятно видеть и слышать, что вы настроены столь серьезно.
'Мдя. Вот блин! И как это меня угораздило? Ведь не хотела же сперва. Гм. Хотя три штуки 'бакинских' всего за три дня, это очень даже нехило. Обязательно надо будет сфоткаться в форме, глядишь, и в Польше нам быстрее звания присвоят. А то шляхтич среди нас только один, так, пожалуй, и в капралы не сразу выбьешься. В общем, будем пользоваться моментом, кроме 'Гэтлинга' обязательно нужно и другое местное оружие поюзать. Под это дело я и отчет для 'Усатого' накатаю. Все толку больше будет от поездки. Гм. Как там у Филатова было — 'Вот и шли вас обормотов в заграничные турне…'. Может, они тут заодно дадут нам испытать нашу машину с какими-нибудь пороховыми ускорителями. Это чтобы наш американский след чуток 'пожирнее' стал. А мы все это аккуратненько на фото бы засняли. Вот тогда нам в Польше точно гораздо легче будет договариваться…'.
Под недовольный бубнеж Терновского Павла облачалась в форму пехотного лейтенанта, с легкой досадой. Дурацкие гетры поверх высоких ботинок в которые были упрятаны похожие на казацкие шаровары бриджи, болтающаяся где-то на целый лапоть ниже пояса кобура с тяжеленным 'Кольт 1911' без единого патрона. И все это великолепие венчала никак не желающая нормально занять свое место и, по мнению Павлы не менее дурацкая, чем все остальное, пилотка. Скептически оглядев друг друга, и столкнувшись одинаково смущенными взглядами, напарники не выдержали этого зрелища и звонко расхохотались.
— Матка Бозка! Ну и чучелами же мы с тобой смотримся, Адам!
— Ага, на верблюда в лошадиной сбруе стали похожи. Зато мы теперь можем врага одним хохотом в могилу сводить!
— Пся крев! Адам! Да нас потом в Польше засмеют. От этого позора нам же в жизни не отмыться!
— Не засмеют, пан Терновски. Представь, чтобы тебе сказало местное общество, будь сейчас на твоей голове стандартная конфедератка? Прикинул? Вот то-то. У каждого народа свои традиции. Вон у немцев даже каски с рогами, и ничего…
В этот момент откуда-то из-за спины выскочил суетливый человек, и громко затараторил.
— Мистер Моровски! Всего пару вопросов для прессы. Поль Гали, корреспондент 'Чикаго Дейли Ньюс'. Скажите это верно, что сразу после этих гонок вы поступаете на службу армии Соединенных Штатов и уезжаете с секретной миссией в Китай?
— А почему не в Индию?
— Но я прошу вас прокомментировать эту информацию…
— Анджей, тебе, где больше нравится служить? В Индии, Китае или в Антарктиде?
— Адам, я не собираюсь давать ему интервью! Мистер Гали, мы заключили только временный контракт…
— А чего ты перед ним оправдываешься? Неужели ты не знаешь, что свободная пресса всегда сама решает кого из интервьируемых, куда направить, и в какое дерьмо вляпать. Или я не прав, мистер Гали?
— Мистер Моровски, напрасно вы столь ироничны. Да, вы правы, среди репортеров часто попадаются совсем беспринципные люди, но наша газета всегда относилась к армии с уважением. Здесь на шоу очень многих впечатлил ваш достойный поступок, и поверьте, я искренне хочу помочь вам прославиться. Ну, так как, вы сможете ответить на мои вопросы?
'Ну, прямо 'рубаха парень' этот тезка. Стоило отшить его разок, и сразу стал говорить по-человечески. Гм. Ладно, с четвертой властью лучше не ссориться…'.
— Хорошо, мистер Гали. Я отвечу на ваши вопросы, но лишь на те, которые не касаются закрытой информации. Да и времени у нас совсем немного осталось. Нам еще с мистером Терновски нужно обратно переодеться перед стартом.
— А зачем вам переодеваться обратно? Мистер Моровски! Просто накиньте поверх формы свою гоночную куртку, и я вас сфотографирую. Читатели газеты будут весьма заинтригованы. Только представьте заголовок — 'Армия побеждает даже на гонках!'. Или 'Гоночная победа лейтенанта Моровски'. А?! Каково?!
— Мистер Гали, куртку я так и быть одену и даже готов сфотографироваться у машины в форме, но давайте, договоримся. Без моего согласия вы не публикуете свои статьи. Я не хочу потом всю жизнь отмываться от ваших опечаток.
С каждым ответом на вопросы репортера Павла чувствовала себя все глупее и глупее. Злилась, но ответила практически на все. Поль Гали был вне себя от счастья. Фото-сессия уже успела надоесть 'армейско-гоночной звезде', как прозвучала команда распорядителей прибыть на старт, до начала кольцевой гонки оставалось всего минут десять. Павлу захватило волнение. Кроме ожидаемого конфуза на гонке, душу скребло опасение, что может не успеть к назначенному майором времени, для начала тренировок… Мотор немного погрелся на малых оборотах, пару раз взрыкнул на холостом ходу. Павла уже готова была отпустить сцепление и двинуться в сторону старта, как с правого борта раздался властный не терпящий возражения голос.
— Мистер Моровски! Немедленно выключите мотор и следуйте за нами!
Павла выключила мотор и недоуменно уставилась на стоящую рядом делегацию в составе пары полицейских и какого-то высокого мутного типа с лошадиным лицом и бараньим взглядом.
'Ну вот, и все, приплыли. Закончилась моя командировка. Видать раскололи нас с Анджеем по самые гланды. А вот интересно сколько здесь дают лет отсидки советским шпионам? Мдя-я.'.
— В чем дело, и кто вы такой?
— Помощник окружного прокурора Вандеккера, Максимилиан Гаттон. Вы задержаны, мистер Моровски. Вы и ваша машина.
'А-а! Это же привет от Алекса. Фу-у, напугали черти. А я-то уж перетрусила! Так даже лучше выходит. И позора на гонках сегодня не будет…'.
— Машина не моя, а моего компаньона мистера Терновского, это раз. И соблаговолите сначала предъявить мне обвинение, перед тем как надевать наручники.
— Мы сами знаем в каком порядке выполнять свои обязанности! А наручники нам не нужны пока… Вы ведь пройдете с нами добровольно, не так ли?
— Только получив обвинение. Так я жду вашего ответа…гм… мистер Гаттон.
'Гадтон тебе идет лучше. А вот смущенным и испуганным ты дятел меня точно не увидишь'.
— Вы пока обвиняетесь в нарушении общественного порядка и причинении побоев гражданину штата. А дальше все будет зависеть от вас…
Павла кивнула Терновскому и, молча, пересела на заднее сиденье черного 'Бьюика'. Ей все было ясно. Не ясно было, что там еще придумают папаша с сыночком, но общее направление их фантазии сомнений не вызывало. Уже отъезжая она слышала за спиной знакомый голос репортера.
— Мистер Терновски! Это правда что вашего друга и компаньона Адама Моровски арестовали за его сегодняшний мужественный поступок?
— Откуда мне знать! Пся крев! Как мне это все надоело! Да, отстаньте вы от меня!
— Но разве вы не станете бороться с несправедливостью?! Ведь из-за этого ареста Мистер Моровски не сможет принять участие в гонке?!
Продолжения беседы Павла уже не слышала, машина уносила ее вдаль от призрачных побед и поражений автогонки, парашютных прыжков и надежд на изучение 'Гэтлинга'…
РАПОРТ
Петровский засиделся допоздна. Заглянувший в штаб 'на огонек' комиссар Вершинин ничем не выказал удивления. Командир и политработник знали друг друга уже много лет, и не нуждались в протокольных приветствиях.
— Чаю будешь?
— Наливай!
— Сам нальешь, чай не барин какой. И печенья вон бери со сгущенкой.
— Харя треснет.
— Ты ее в зеркало видел?
— Кого?
— Да, харю свою видел?
— А чего там глядеть?
— Есть чего поглядеть Серега. Ладно, я! Я-то хоть дела бригадные принимаю! А вот на твою сушеную харю, с мешками выше щек, даже глядеть больно. Шел бы спать, Ильич? А?
— Вот чаю с тобой, полковник, примем, да вместе и пойдем. И бросай уже ты, 'младокомбриг', за меня мою работу теребить! Ты у нас кто? Правильно — командир бригады! А я кто? Правильно — комиссар! Я хоть и не всю бригаду пасу, но следить за здоровьем личного состава это моя епархия. Моя! И ты в нее не лезь!
— А ты следишь?
— Слежу!
— Только не за собой. Ладно, сиди тут сколько влезет. А пока ты, как сова, ночную жизнь ведешь, Маша твоя потерпит — потерпит, да и подаст на развод нахрен, чтобы о семье ты своей не забывал.
— Не подаст, у нас с ней договор действует. Или ты не знаешь? Сам же вроде тоже с Ларисой заключал. Старые мы с тобой Вася, нам развода уже поздно бояться.
— Хм. Ну, тогда впрягайся в вечернюю пахоту комиссар.
— Наградные разбираешь?
— Угу. Ты на Пашку Колуна еще не видел, небось?
— Не, бог миловал. Чур, меня, чур!
— Ну, тогда начинай кропить святой водой. На, тебе, 'красный мракобес', читай наградные на наше бригадное 'чудо-юдо'…
Комиссар углубился в чтение, изредка хмыкая, и не забывая отхлебывать из глиняной кружки. Горка печенья в вазочке неторопливо теряла высоту. Наконец, дочитав до конца, он поднял тяжелый взгляд на бригадное начальство.
— И чего?
— Все прочел?
— Ну. И что ты этим хотел мне доказать? Что он воевал хорошо и пользу принес? Так я, Васенька, в этом и так не сомневался! Если в нем опытный в военном деле демон поселился, то и ничего удивительного в этом не будет.
— Ничего удивительного, значит? Угу. Демон, значит…
— Ты меня, Вась, его успехами не дразни — не дразни. То, что он за нас воюет, это уже хорошо. Это я честно по-коммунистически признал, и теперь больше не придираюсь к нему. И если, как ты мне рассказывал, он там своим занудством и фантазией пару сотен жизней наших парней спас, то перед чьим ликом он там свечки ставит, и в какую сторону кресты кладет, мне уже похеру! Я его правоту в одном признаю — летунов нужно лучше учить! ЛУЧШЕ! Сам, помню, под теми пластмассовыми трассами себя первый раз так неуютно почуял, что потом аж целую ночь спать не мог. А ордена эти… Подумаешь, пару орденов за два месяца. Ты вон и за пару недель один заслужил.
— Ильич! Если бы не Пашка, не знаю, был бы вообще этот орден или нет. А то, как он со мной вроде как насовсем прощался в Булаке, до сих пор у меня перед глазами стоит. Нельзя нам такими ребятами бросаться, Серега. Нельзя, пойми! Мне бы сына вот такого как он, и больше никаких орденов и званий не надо. Еще лет пять-шесть и я бы ему спокойно бригаду передал. И спал бы себе спокойно в гробу, зная, что вот он Родину точно не просрет. И скажи мне, Серый, что я не прав?!
— Прав, наверное. Парень он толковый. Воюет справно. Людей бережет. Вот только не знаем мы с тобой, что с ним дальше случится. Навсегда ли он таким останется, или его опять какая-нибудь хреновина изменит. Да и не можем мы с тобой этого знать. Только верить в него нам и остается. А это очень нелегко в вот так изменившегося человека верить. Вот так-то Вася…
— Ладно, 'Фома-неверующий'. Пошли по домам. Нечего нам наш 'надежный тыл' провоцировать. Но Пашку я все равно никому не отдам! Вернется, в комэски его выведу, и на цепь посажу. Образно говоря. Хрен его кто у меня заберет!
— Хрен он еще сюда вернется.
— А ну не каркай, комиссар!
— Я в том смысле, что он уже птица вольная. Не захочет обратно в наши 'ползунки'.
— А вот поглядим!
— Поглядим. Ладно, пошли, Вась. Пустой этот спор.
И двое друзей, почти синхронно зевнув, покинули центр бригадного могущества и, спустившись с крыльца, не спеша отправились к отдыхающей под усыпанным звездами небом бригадной 'эмке'.
Машина проехала по зеленой аллее и притормозила у въезда в окруженный скверами квартал. Павла успела прочесть надпись 'Университет Чикаго', и озадаченно хмыкнула.
— А что мы делаем собственно здесь мистер Гаттон? Нас вроде бы ждет окружной прокурор.
— Мистер прокурор, конечно, мог бы навестить вас и за решеткой. Но вам повезло, что для начала он решил с вами просто поговорить.
— Но сюда-то мы зачем приехали?
— Сейчас в университете проходит юридический форум, мистер Вандеккер скоро закончит свое выступление, и примет вас. Кстати, здесь сегодня многие известные люди. Например, председатель комитета демократической партии графства Кук Патрик Нэш. Да и мэр Чикаго Эдвард Келли тоже здесь. И я искренне советую вам мистер Моровски вести себя сдержанно, и не портить этим уважаемым людям настроение.
— Хм. А почему вы не могли пригласить меня в гости к прокурору уже после гонок? Раз уж мне все равно придется ждать мистера Вандеккера.
— Кто вы такой, чтобы вас ждал окружной прокурор? А вот вы его сможете подождать. Тем более что победа на гонках вам все равно не светила.
'Вот гад! Из себя меня вывести хочет. И еще мне совсем не понравился его тон насчет гонок. Словно проговорился о чем-то мерзком, только вот я не поняла'.
Увенчанное черепичной крышей серое готическое здание университета смотрелось мрачно и солидно. Чем-то оно напоминало магическую школу 'Хогвартс'. Павла недолго мучилась догадками, зачем ее привезли сюда, а не в полицию. На входе Павла заметила объявление о сегодняшнем Юридическом форуме. Гаттон оставил подопечного в холле, где стояло несколько кожаных диванов, а сам отправился на поиски прокурора Вандеккера. Пара полицейских осталась с задержанным, но за руки хватать его не стала.
'Сделал гадость сердцу радость. Лишил, понимаете ли, оскорбителя своего сыночка участия в гонках, а сам пошел распинаться перед студентами-юристами. Посмотрите на него — ах какой он великий юрист! Весь такой из себя мудрый и величественный. Тьфу!'.
Послонявшись по залу, Павла присела недалеко от стойки администратора. Рядом какой-то мужчина с аккуратно подстриженными усами и клиновидной прической довольно громко общался по телефону. Павла невольно прислушалась и несколько минут спустя мысленно присвистнула.
'Это я удачно зашла. Так, полицейские где там стоят? Угу. Далеко они и не слышат, это хорошо. Ни хрена себе у них тут движуха! А у нас-то в Союзе, небось, все по шконкам сидят и вместо прорыва в науке, корочку грызут и свои тюремные робы штопают. А то и вовсе кайлом машут. Мдя. Обидно. А вот 'янки' молодцы, шевелятся. Жаль я тут ненадолго, и помешать им никак не могу, и узнать ничего не успею. Эх, жалко-то как!'.
— Да, мистер Ферми.
— Наших запасов на это точно не хватит.
— Даже для завершения первой серии опытов. Оксид можно получить во Франции.
— Они возят большими партиями из колоний, но для нас он тоже не слишком годится.
— Бельгийский лучше, да.
— Из Конго? Может вам попросить мистера Силарда купить у них партию.
— Да, так будет намного лучше!
— Хм. А вот для этого наша лаборатория, к сожалению, недостаточно оснащена.
— Да, понимаю.
— Сами знаете. Мистер Ферми, тут одними счетчиками Гейгера не обойтись. Будем заказывать много оборудования.
— Да, постараемся. Но сильнее всего мы зависим от сырья, это ведь очень не быстрый процесс.
— О'кей. Буду ждать. Всего хорошего, мистер Ферми.
В этот момент к стойке подошел, судя по форме и выражению лица, представитель 'маленького, но очень гордого народа', и грустно поинтересовался на немецком.
— Ну что, Артур, есть какие-нибудь успехи?
— Так, по мелочи. В ближайшие год-полтора серьезной работы можно не ждать. А как твои успехи?
— Привез тебе копию письма Силарда в Белый Дом. Вряд ли старина Франклин сразу примет это решение, но шансы у нас есть. Он ведь не может не понять — боши не должны получить ее первыми. Но без урана, мы будем ползти к цели как больные черепахи.
— Есть шансы получить бельгийское сырье, так что не спеши расстраиваться. Кстати, Саул. Тебя не печалит то, что когда ее сделают, кто-то может пострадать и у тебя на Родине?
— Где теперь моя родина, Артур? Когда в 35-ом я бежал из Германии в Россию, то думал, что найду свою родину там.
— Знаю. В прошлом году ты вроде бы еле ноги унес оттуда. Но теперь-то ты с нами.
— Я-то с вами, а вот мои друзья и ученики остались там? Как там Ландау, Йоффе, Гинцбург, и другие? Может большинство из них давно уже в Сибири, я тогда ведь лишь чудом сбежал. Чудом…
— Брось ты, Саул! Сейчас нужно о деле думать! А не вспоминать о глупых коммунистах. Пошли ко мне посидим, коньяка хлебнем. Это тебе поможет.
'Офигеть! Даже не думала, что у нас там такая жопа с учеными-ядерщиками. Правда, этот Саул только предполагал, что большинство народа посажено. А это совсем еще не факт. Может, он вообще зря панику разводит? Угу. Как же зря! Я ведь, помню, когда-то про Флерова читала, как он письмами Берию закидывал, а тот до 42-го года все мариновал и никому о бомбе не рассказывал. Даже Хозяину! А ведь вроде не глупый мужик был 'очкарик'. Хреновая, в общем, складывается картина. Кстати у нас в Союзе урана не так уж много. Вроде бы где-то под Ферганой было месторождение, но точно не помню. Даже не знаю, что мне теперь делать. Остановить тут прогресс я точно не смогу. Продвинуть у нас тоже. Нихрена ведь не знаю я про эту бомбу… Кроме того, что критическая масса урана 235 примерно от пятидесяти до стапятидесяти килограмм (в зависимости от степени очистки), а плутония 239 что-то от шести до девяти килограмм. И все. Но что-то со всем этим делать нужно! Понять бы еще, что делать? Гм. Кстати! А кто это были такие? Надо бы узнать, вот только как? Угу. Ясно как — включаем дурака. Сейчас нам ответит вот эта 'птица-секретарь'…'.
— Простите мистер, а кто из этих людей был доктор Браун?
— Вы ошибаетесь молодой человек. Это были руководитель металлургической лаборатории мистер А́ртур Ко́мптон, и мистер Саул Леви. А вы сами кого здесь ждете?
— Мистера Вандеккера.
— Минут через сорок завершится вторая часть выступления, и он выйдет.
'Ну, хоть разобраться смогла. Только что мне теперь в Центр докладывать? Рассказать им, что в Штатах начались работы по урановой бомбе? А кто моим словам поверит? Да, Ферми и Силард, которого у нас называли 'Сцилард' физики с мировым именем, и письмо он и Рузвельту видать уже накатали. Но что это нам дает? Как я буду Голованову заливать о своем 'сверхнадежном источнике'? Сказать ему, что я, видите ли, страдая муками ожидания тюрьмы 'по-пластунски' подслушала телефонную беседу? Бред! Так он мне и поверил. Наверняка ведь будет считать все это дезинформацией антарктической разведки. Мдя-я. Надо бы крепко подумать над этим. Кстати! Времени-то еще до хрена! Чего это я должна сидеть тут и ждать этого папашу Вандеккера?!! А?! Пойду ка я лучше поищу радиотехников. Может, хоть поставленную перед лейтенантом Мэннингом проблему радиофикации десанта решу. Да и отмазка у меня появится железная. Точно!'.
— А не подскажите, где я пока могу найти какого-нибудь специалиста по радиотехнике?
— По радиотехнике? Гм. Можете выйти в парк, там как раз мистер Ребер проводит свои астрономические опыты. Думаю, он сможет ответить на ваши вопросы.
— Благодарю вас, мистер.
— Не за что лейтенант.
Павла даже не стала спрашивать полицейских разрешения, чтобы выйти на воздух. Но те, лишь молча, последовали за покинувшим здание лейтенантом, готовые броситься за ним в погоню в случае побега. Кожаная гоночная куртка медленно нагревалась от мрачных фараонских взглядов.
Снова стрекочет проектор. На небольшом переносном экране Гольдштейн просматривает хроникальные кадры парадов римских фашистов. Вид позирующего на балконе Муссолини вызывал тошноту. Борясь со своими чувствами главный режиссер 'Звезды' продолжал помечать в блокноте наиболее интересные эпизоды, пригодные для включения в фильм. Эта работа утомляла Гольдштейна сильнее, чем съемки, но кинодокументалистика была его родным делом, и он не отступал.
Потом киномеханик запустил новую пленку об Испанской войне. На экране франкистские самолеты бомбили испанские города. Плакали женщины. Вдоль дороги лежали тела погибших. Чем тяжелее были кадры, тем злее становился режиссер. Пару раз киномеханику пришлось повторно прокручивать выделенные им яркие моменты.
В назначенный кинозалом ангар заходил Чибисов. Потоптался, поймал на себе яростный взгляд начальства и, ни слова не говоря, вышел вон. А Гольдштейн все смотрел и записывал. Записывал и снова смотрел. Сцены войны сменяли кадры отдыха детей в пионерских лагерях. Счастье в глазах мальчишек-планеристов. Занятия в аэроклубе на У-2. Потом обучение курсантов военных авиашкол. Танцплощадки, прогулки молодежи по набережным Севастополя. И снова Испания. Бои быков и фламенко. Радушные веселые лица и опаленные ненавистью к врагу глаза бойцов республиканской армии. В душном ангаре остановилось время. А по экрану все неслись и неслись кадры подходящих к завершению 30-х годов этого стремительного и безумного XX века.
Когда киномеханик, попрощавшись, отправился спать, Гольдштейн еще долго сидел, упершись задумчивым взглядом в пустой потертый экран. Перед его внутренним взором проносились кадры третьей серии фильма. Эта серия была важнее первых двух. Именно ей предстояло стать вершиной трилогии. Ведь она должна была впитать в себя не ту жизнь, что уже стала легендой, а ту, что творилась прямо на глазах живущих людей. И хотя в новом фильме художественный вымысел все также густо разбавлял достоверные факты, но обманывать современников режиссер не хотел. Он собирался снимать 'Живое кино'. Такое кино, о каком мечтал с первого курса…
На лужайке сквера Павла увидела, как вокруг украшенного длинным телескопическим объективом уродливого и, судя по всему, тяжеленного ящика на штативе, суетится молодой, чуть постарше Павла, мужчина. Человек был явно увлечен своим делом и не замечал окружающих. Его загадочный прибор вызывал у Павлы большое удивление.
'Зуб даю, это не кинокамера. Хм. А рядом у него еще один ящик стоит. Судя по всему, парень целенаправленно сканирует солнце. Точно! Звезд то сейчас не увидишь, а солнце-то вот оно. И еще он вон на том экране что-то выглядывает. Упс! А не телекамера ли это у него?! И если да, то какой модели? То, что не оптикомеханика, это к гадалке не ходи. Диска-то нет. Значит какой-то довоенный Зворыкинский иконоскоп. Помню, в журнале каком-то я читала, что именно с середины 30-х у амеров 'ТиВи' по-настоящему в массы рвануло. Мдя. А я тут со своими дурацкими вопросами по радиостанциям'.
— Эй, мистер! Доброго вам дня. Не помешаю? Я лейтенант Адам Моровски, армия Соединенных Штатов.
— Хм. Не помешаете. Гроут Ребер. 'Радиотехническая Корпорация Гэлвин'
— Рад знакомству, мистер Ребер. Сожалею, если отвлек вас от дела, но не могли бы вы объяснить мне, что это за устройство? Похоже на телескоп только какой-то странный.
— И я рад, мистер знакомству Моровски. А, давайте ка, мы проверим вашу сообразительность? Посмотрите на него вблизи, и скажите, чем это устройство вам сейчас представляется? И уже после я отвечу вам. Не бойтесь, оно совсем не кусается.
Павла кивнула, и, нахмурив лоб, два раза обошла и тщательно осмотрела агрегат. Ее первое предположение укрепилось, но получило и серьезное развитие. Аппарат явно предназначался не только для наблюдения звездного неба, но и явно для съемки и видимо еще для чего-то пока не понятного. Блок с бобинами кинопленки нашелся, но где-то сбоку. Рядом стоял еще один ящик похожий на древние телевизоры, а на столике лежали фотографии солнечной короны, логарифмические линейки и транспортиры.
'Интересный мужик и с юмором. Улыбается, видать решил выяснить уровень интеллекта молодого военного, то бишь меня. Ведь явно же, что Солнце снимать пытается, вон рядом и пленочный модуль у него нашелся. Сперва, он, стало быть, телекамерой нацеливается. Потом передает изображение на пленку и на экран. Чтобы можно было одновременно, и следить за звездным небом, и снимать его. Мда-а. А зачем ему все это? Гм. Ну, во-первых, он свои глаза и пленку бережет. Так и засветки меньше, и конкретные фрагменты снимать удобно. Есть еще вариант сделать сеть таких телевизионных телескопов с моментальной передачей изображений прямо в обсерваторию. Но это фантастический проект для 30-х, да и для 40-х тоже. Но вот если это действительно так, то парень прямо-таки, Галилео XX-го века. И как бы мне ему так ответить, чтобы не опозориться?'.
— Ну, как, мистер Моровски, есть какие-нибудь идеи?
— Кое-что есть. Вы не против, если я начну с целей, которые могли бы достигаться таким оборудованием?
— Гм. Ну, попробуйте.
— Мистер Ребер, по поводу съемок короны Солнца, я думаю, все очевидно и не требует комментариев. Но давайте рассмотрим и другой вариант. Например, представим себе, что где-то за сотни световых лет от Земли произошла вспышка сверхновой звезды…
Уже от первых слов прищуренные глаза чуть ироничного слушателя медленно стали расти в орбитах. Он явно не ожидал от этого солдафона такой интеллектуальной прыти.
— … Возможности такой сети из телескопов, соединенных между собой, где-то проводами, а где-то и по радио, могут быть безграничными. Ведь можно будет не только быстро перенацеливаться на интересный участок звездного неба, но и быстро и точно проводить измерение расстояния до объекта, используя расстояние между камерами как основание треугольника, и выявлять другие параметры. Фактически можно будет получить огромный распределенный в пространстве телескоп. Правда, для этого нужно будет обеспечить постоянное наблюдение и моментальную координацию между отдельными узлами этой сети. Но ведь есть телефоны и радиосвязь, так что задача представляется вполне…
— Подождите, лейтенант! Вы где-нибудь такое уже видели?! Откуда вы все это знаете?!
'Один только раз по телику какую-то передачу об этом смотрела. Гм. И что мне сейчас отвечать этому товарищу фанатику астрономии? Мдя. Опять врать. Эхе-хе…'.
— Один мой канадский друг увлекался астрономией, вот он и развлекал меня этими идеями. После Олимпиады 36-го он загорелся использовать телевидение для наблюдения за звездным небом, но расстраивался о том, что качество изображения еще очень слабое.
— А как зовут вашего друга, и где он сейчас?
'И как мне назвать моего якобы друга. Гм. Классически врем дальше и не краснеем…'.
— Богдан Ступка его звали. Он потом уехал с группой альпинистов на Памир, да так и не вернулся. Говорили, что погиб под лавиной. Где-то в Польше остались его родственники, может мне удастся их навестить, вот только в Канаде он жил под фамилией матери.
— Жаль, очень жаль… Если бы у меня был вот такой генератор идей, то мы с ним быстро придумали бы как решить эту задачу. Жаль. А вы сами, чем занимаетесь, мистер Моровски?
— Да, вот, обучаю наших солдат прыжкам с парашютом. Кстати, а что за камеру вы используете?
— Это пробный иконоскоп ортикон 'Американской радиотехнической компании' создан в конце прошлого года. К нам в 'Гэлвин' ее прислал из Нью-Йорка мистер Роуз, помощник мистера Зворыкина. Фактически я здесь все это тестирую на светочувствительность. Но, как правильно заметил ваш друг, качество изображения у этих систем пока еще так себе. В нашей компании есть и более старые опытные модели этих устройств, но они для этой цели совсем не годятся. А этот раз в двадцать мощнее. Хотите поглядеть на экран?
— Конечно! Богдан столько про это рассказывал! — 'Лицемерка старая!'.
Оживленная беседа двух технических фанатиков продолжалась с четверть часа. Павла успела задать Реберу и вопрос о заказе для армейских учений легких и малогабаритных приемников. Оказалось, что такие приборы, действительно, есть. В этом году 'Гэлвин Мануфэкчеринг Корпс' приступила к разработке малогабаритных радиостанций для армии, но пока имелось лишь восемь промежуточных образцов использующих созданные в начале этого года новейшие малогабаритные пентоды и облегченные батареи накала. Опытная модель рации весила три с половиной килограмма и не имела нормального блока голосовой передачи. Вместо этого в ней использовался простейший ключ Морзе. Серийный выпуск этой тестовой недоделки не планировался, так как следующую модель предполагалось выпускать в виде полнофункциональной радиотрубки концепции 'Ханди — Токи'. Ребер был готов запросить у своего директора разрешения на тестирование армией части опытных образцов, и Павла быстро записала себе телефон Компании 'Гэлвин'. Затем ее настиг разведывательный зуд, в отношении возможности получения во временное пользование увиденной телекамеры. Но в этот момент голос помощника прокурора Гаттона потребовал возвращения мистера Моровски в институт, и беседа прервалась. Оказалось, что прокурору Вандеккеру осталось выступать всего двадцать минут, и он не собирается бегать за каким-то автогонщиком. И Павла продолжила свое ожидание в холе, поинтересовавшись у администратора, не проходил ли мимо А́ртур Комптон. Несмотря на риск, ей невыносимо захотелось и у него выспросить про возможности закупки солей урана для армейских арсеналов. Настигшая на аэродроме апатия растворилась без следа в гуляющем по жилам разведчика охотничьем азарте.
Три дня назад капитан Супрун лично заехал в Житомир за тремя лучшими инструкторами Учебного Центра. А сегодня в выстроенном на новом аэродроме 'Пустыня-1' строю, собрался весь будущий инструкторский состав первого в стране и еще даже толком не созданного авиационного училища реактивной авиации. Да и самой реактивной авиации еще толком не было. Вдоль стоянки выстроилась очень разнообразная и лишь частично реактивная техника. В одном строю замерли и перегнанные из Монголии латанные и штопаные истребители И-14 РУ, и большая группа таких же, как они мото-реактивных 'Кирасиров'. И несколько снабженных усиленными шасси и форcированными моторами УТ-2, явно предназначенными для обучения скоростным посадкам. И даже три снабженных новыми мото-реактивными ВМГ, обтянутых полотном и зализанных учебных бомбардировщика Р-6 РУ. Больше всего походили на реактивные машины будущего два учебно-тренировочных 'Зяблика' с торчащими из стреловидного центроплана 'Тюльпанами' и шасси с носовым колесом. Только что прибывшие пилоты отчаянно косили глазами на уже совсем скоро признающий их своими седоками 'крылатый табун'. Капитан вышел из строя, скомандовал равнение и строевым шагом двинулся к замершему на левом фланге начальству.
— Товарищ комбриг. Инструкторский состав первого реактивного авиационного училища по вашему приказу построен! Исполняющий обязанности зам начальника училища капитан Супрун.
— Училище, вольно!
Строй остался стоять, как стоял, слух пилотов обострился до предела, а глаза упорно сверлили недавнего начальника НИИ ВВС. Комбриг Филин оглядел лица своих новых подчиненных. Большинство из них имели не только опыт полетов на мото-реактивной технике, но боевой опыт, и опыт инструкторской работы. И хотя сам он уже давно расстался с инструкторской работой, но отлично понимал какая ответственность очень скоро ляжет на плечи этих людей. Две недели назад он сдал все дела по НИИ ВВС Михаилу Громову. Не сказать, чтобы он был рад новому назначению. Многого из запланированного он все-таки не успел сделать. Так и не удалось пробить поголовную радиофикацию боевой авиации. За спиной остались не только успешно завершенные испытания, но и досадные неудачи. Была и гибель людей. Людей, с которыми он долгие годы создавал новую авиацию страны. Всего за какой-то год погибли Чкалов, Сузи, и еще несколько отличных испытателей. И самое обидное, что уходили одни из лучших. Была и другая обида. На его рапорты о недостатках в УВВС и даже в ЦК, на его предложения направленные в НКАП и командованию РККА, зачастую следовали невнятные ответы, а порой и просто зловещее молчание. Словно там чего-то ждали.
Может, они ждали, что беспокойный комбриг-испытатель, наконец, сменит свою форму с голубыми петлицами на арестантскую робу, а может, и чего-нибудь другого. Но за последний год многие его начинания вязли в бюрократических тенетах. Многие предложения возвращались к нему назад в виде упреков 'почему еще не сделано?'. Но вот сейчас, ему почему-то стало уже неважно все это. Громов принимая дела, тщательно изучил все незавершенные предшественниками вопросы, и пообещал Филину работать над ними дальше. Они понимали и уважали друг друга. Конечно, были и размолвки, но оба всегда соблюдали взаимный такт. Теперь та работа осталась в прошлом. Впереди лежала неизвестность новой работы. Вернее не так. Направление этой работы было понятно, комбригу. Но в том, что ожидающие на этом пути, трудности потребуют изменить многие привычные представления, старый испытатель не сомневался. Поэтому сейчас ему было важно поймать 'волну взаимопонимания' с подчиненными. Чтобы снова, как и до этого в НИИ, работать в унисон. И что сильно порадовало нового начальника училища, так это то, что из своего монастыря пришел он сюда не один. Сорокин, Супрун, и еще несколько молодых испытателей хорошо знали его, и на их помощь он и рассчитывал в первую очередь. Но своими для него, из стоящих в этом строю, должны были стать все. По-другому командовать Филин просто не умел и не хотел.
— Товарищи. Народ и партия оказали нам с вами высокое доверие. Всего через какие-нибудь три года, из-под наших с вами рук, должны выйти первые по-настоящему реактивные пилоты. Те, кто будет летать быстрее и выше всех. Те, кто сумеет остановить любого врага. Это большая честь для нас и огромная ответственность.
— И прежде чем мы сможем начать учить этих пилотов, мы с вами должны стать такими пилотами сами. Мы с вами уже многому научились, но придется освоить еще больше. Главное никогда не забывать, что от наших усилий зависят жизни людей и успех этого стремительного прорыва нашей страны. Я верю в вас. Вместе мы добьемся успеха.
— Училище смирно! К первому учебному занятию, согласно утвержденного расписания, приступить! Вольно! Разойдись!
Пилоты покинули строй, и без спешки разобрались по группам. Сегодня полетов не ожидалось. Первые занятия должны были пройти в классах, под крышей наскоро сколоченных щитовых бараков. И комбриг вместе с молодыми лейтенантами невозмутимо отправился на первое занятие по теории реактивной авиации.
На вопрос о Комптоне администратор лишь пожал плечами, заметив, что не видел, как тот выходил. Какой-то сидящий спиной черноволосый офицер негромко мурлыкал себе под нос красивым баритоном. Павла уселась к нему боком и вернулась к своей 'медитации'.
Под ненавязчиво звучащий откуда-то сбоку расслабленный мотив в голове разведчика прокручивались различные варианты использования телекамер и телевизоров, для дистанционного управления оружием. Мысли все время съезжали на поиск идей по приватизации увиденного ортикона. Остужало фантазию новатора лишь понимание недопустимости компрометации основной миссии. Вандеккера все не было.
В этот момент покой просторного институтского предбанника был резко нарушен задорным и бестактным окриком. Молодой голос был переполнен юмором и добродушием.
— Эй! Снежо-ок!
— Гляньте, парни! Делает вид, что не слышит нас!
— Вставай Брауни! Ты, наверное, заблудился! Гы-гы.
— Нет Джими, у него просто заклинило мозги. Опия обкурился вот и сидит.
За все время выслушивания оскорблений, на светло-коричневом лице сидящего на диване первого лейтенанта с пехотными эмблемами не дрогнул ни один мускул. Глаза на темном лице невидяще уставились прямо в книгу. Он молчал, но не читал. Павла присмотрелась к статуе офицера и мысленно присвистнула.
'Ух, ты! Натуральный репер! Откуда только он взялся? Судя по форме, первый лейтенант пехота. И эти длинноволосые 'скинхеды' ну совсем не в тему к нему лезут. 'Золотая молодежь', наверное… Умгх. И чего прицепились к парню? Сидит себе ведь никого не трогает! Меня вообще-то тоже всякие там 'дажага-джагеры' и 'мамберы' нашего времени бесили, но вот этот парень на тех 'волнистых' ну совсем не похож'.
— Да, нет, парни! Он уже весь в своих фантазиях. Гляньте, ведь что читает?
— Точно, зачитался. Небось, про голых теток.
— Или парней. Гы-гы-гы!
— Ну, ты погляди! 'Смех сквозь слезы' Хью Ленгстон. Не знаю, кто тот писака, но думаю такой же 'уголек', как и наш красавчик.
— Ну, так что там 'молочный кофе', тебе не встать самому. Нужна наша помощь? А-а?
'Совсем что ли охренели эти студенты! Не бомжа ведь задирают гады, а офицера армии. Вот ведь уроды! Мдя. И при этом ведь считают засранцы свою страну 'колыбелью свободы и демократии', а сами-то. У-у! Фашики недоделанные…'.
Еще пару минут Павла терпеливо наблюдала эту отвратительную сцену, но вскоре не выдержала. Меланхолично кивнув стерегущим ее полицейским, она сбросила с плеч свою кожаную куртку и быстро пересела на диван рядом с черным лейтенантом.
— В чем дело парни?! У вас какие-то претензии к армии?
— Армия тут не причем, сэр. Просто вот 'этот' посмел явиться сюда без приглашения.
— Я тоже без приглашения, ко мне есть претензии?
— К вам нет, но 'цветным' здесь не место.
— Вы ведь студенты парни?
— Мы-то студенты. Но черным здесь все равно ходить не разрешается.
— Кто установил эти правила, и почему о них нигде не написано?
— Лейтенант! Вы зря его защищаете. Мы все понимаем, армия она как семья, там все друг за дружку, но в этот раз вы делаете большую ошибку.
— Благодарю. Я учту ваше мнение. А сейчас ребята, оставьте нас, пожалуйста, одних. У меня есть вопрос к лейтенанту.
Недовольно скривившись, трое обалдуев, изобразили отдание воинской чести и, продолжая прерванную беседу, отправились в сторону выхода. Бросаемые на Павлу недовольные взгляды прожигали затылок.
— Что вам угодно, лейтенант?
— Второй лейтенант Моровски, учебная парашютная рота, вторая армия, Чикаго.
— Первый лейтенант Дэвис, военное училище Таскиги, Алабама.
— Можно по имени, я Адам?
— Валяй, я Бенджамин. Ты первый офицер, который вне службы обратился ко мне, не забывая о вежливости, и согласился общаться по-простому.
— Гм. Пустяки, не бери в голову. Бенджамин ты, наверное, многих тут знаешь в институте, не подскажешь мне, где я могу найти Артура Комптона.
— Хм. Сожалею, но здесь я знаю только Рудольфа Карнапа профессора философии. Я к нему и приехал с письмом от отца. Поступал сюда перед армией, но так и не взяли.
— Жаль. А что ты преподаешь в своем военном училище, если не секрет?
— Военную тактику. А почему у тебя Адам пехотные знаки различия, парашютная рота ведь должна относиться к Авиакорпусу?
— Да там пока такой дурдом с подчинением, что лучше даже не ломать голову. Весной говорят, хотели отдать парашютистов Авиакорпусу, сейчас нас переподчинят пехоте, а чем это дело закончится так и не ясно до сих пор.
— Везет тебе.
— В чем?
— Разрешают летать.
— Гм. Вообще-то полеты для парашютистов это лишь короткий и сравнительно редкий эпизод. Хотя летать я тоже научился. А тебя тянет в небо?
— Третий год рапорты строчу о переводе в Авиакорпус да пока все без толку. Хотел стать пилотом-истребителем, но черному парню нелегко получить разрешение сесть за штурвал.
— Ты прав, есть такая проблема. Хотя… я слышал, что в Великую Войну один черный парень все же летал в "Лафайет" во Франции. И, говорят, совсем неплохо сбивал 'гансов'.
— Повезло ему. Сейчас все сложнее. И в ближайший год мне точно ничего не светит.
— Не стоит падать духом, Бенджи. Получить гражданский летный диплом не пытался? Я-то сам недавно сдал экзамены в Милуоки.
— Пробовал, но по нормальным ценам никто не станет учить черного парня вместе с белыми. Отец говорит, не спеши, скоро все изменится.
— Твой отец прав. Скоро все изменится. На пороге новая большая война, уж там-то в пилотах будет вечная нехватка, и тогда о тебе точно вспомнят. А пока подписал бы ты своих друзей на покупку старого самолета, и обучался бы потихоньку в свободное время.
— Хм. А деньги откуда?
— Судя по тому, что твой отец дружит с профессорами, варианты имеются. Да хоть объявить сбор средств на создание добровольной черной эскадрильи.
— Так нам и разрешит начальство.
— Американские 'Волонтеры' в Испании и Китае всего добивались сами, так что тебе пока грех жаловаться. Но вот если полыхнет где поближе к дому, неужели ты бы упустил случай и не попробовал стать первым черным комэском?
— О странных вещах ты толкуешь Адам. Редко я встречаю вот такого как ты белого парня, который нормально бы относится к 'цветным'. Откуда сам?
— Восточная Европа, родители жили в России и Польше, а я родился в Швеции, жил в Англии и Канаде, теперь вот живу в Штатах с отцом.
— Помотало тебя. Счастливый. Много чего видел на свете. А мой отец выслуживался с самых низов. Только недавно стал полковником, но до генерала дойти ему будет нелегко.
— Дойдет. Да и вообще вашим надо быть поактивнее. Уверен, когда-нибудь черный парень сядет и в кресло президента.
— Не заливай. Гы-гы. Как же, прямо президента? Вот такого точно никогда не случится.
— Случится, Бенджи. Иначе, за какую свободу наши деды воевали друг с дружкой в прошлом веке? В общем, поживем, увидим. Ну, мне пора. Желаю удачи Бенджамин.
— И тебе удачи, Адам. Были бы все, такие как ты.
— Лейтенант.
— Лейтенант.
В этот момент снова появился Гаттон и потащил 'пленного' в большой зал с балконной галереей на уровне третьего этажа. Впереди Павлу ждали несколько человек. Знакомым среди них, был только Алекс Вандеккер. Его кривая ухмылка выдавала злорадство.
На аэродроме кипели страсти. Уилбур Шоу, потребовал от администрации задержать начало шоссейной гонки до возвращения на старт Адама Моровски. Чемпион и слышать не хотел об изменении состава участников. Марк Наварра вместе с сенатором Слэттери, дав волю красноречию, пытались удерживать ситуацию под контролем.
— Я не хочу участвовать в этом позоре!
— Успокойтесь Уилл! Нет никакого позора. Мы не можем срывать запланированное шоу, только потому, что у пары гонщиков начались проблемы с законом.
— По-вашему, сажать в тюрьму человека, который в одиночку спас честь всех гонщиков это не позор?! Если Моровски не освободят и не разрешат ему участвовать в гонке, то я отказываюсь ехать! Я всегда боролся честно, и хочу честной победы и в этот раз. Да это всего лишь гонка свободной формулы, и она не влияет на национальный чемпионат, но мне не нужна такая победа. Или все, или ничего!
— Одумайтесь, мистер Шоу! Одумайтесь!
— Марк перестаньте!
— Сенатор! Но это ведь немыслимо!
— Наварра! Вы же видите, вон уже с той же просьбой к нам идет и второй фаворит. Нужно принять правильное решение.
— Давайте отложим гонку на один час.
— Мистер Шевролле! Уж от вас-то я этого никак не ожидал!
— Я тоже присоединяюсь к этой просьбе.
— Ну, уж если и мистер Гроуди за это предложение, то я уже не знаю…
Через пять минут трансляторы объявили гостям шоу, что по техническим причинам гонка переносится на час. Сразу после этого на летном поле резко усилилась торговля пивом. Несколько парашютистов порадовали скучающую публику. А механики усиленно копались в моторах, используя неожиданную передышку для подготовки к гонке.
Лишь один человек с горестным выражением лица сидел на подножке своего автомобиля и не совершал никаких полезных движений. Этим человеком был Анджей Терновский. В душе разведчика был полный раздрай. Ехать за Адамом он не мог, иначе их экипаж будет снят с гонок. Выйти на связь с куратором он тоже не мог. Участвовать в гонке вместо Адама, Терновский не хотел. Что делать он не знал. Поэтому сидел с видом разоренного миллионера, и смотрел перед собой невидящим взором. Единственное, что он успел сделать сразу после ареста Моровского, это предупредить того майора о первых потерях еще даже не созданной учебной парашютной роты. Майор приказал возвращаться к машине и ждать посыльного, и Анджей сидел и ждал, сам не зная чего. Мрак этой трагедии, написанный дюймовым шрифтом на лице гонщика, тронул сердце проходящих мимо девушек, и на потерявшего спокойствие второго лейтенанта пролились потоки слов поддержки и успокоения.
— Анджей, вы узнаете меня?
— Вы Джульетта.
— Анджей, ну не надо так расстраиваться. Я уверена, что вашего друга спасут.
— Кому нужен этот балбес, чтобы еще спасать его?
— Напрасно вы так расстроились. Познакомьтесь это Лиз Кроули. Это Анджей Тер… Гм…
— Терновски! Анджей! Очень приятно.
— Извините, что мы вас тревожим, но все действительно будет хорошо! Я видела, что…
— Что будет хорошо!?? Что вы там видели!?? Матка Бозка, да прекратятся эти мучения когда-нибудь или нет!
— Вы не правы Анджей! Вам нужно гордиться вашим партнером!
— Мне!? Гордиться этим… Этим! Да чтоб его там побрили наголо! Знать его больше не желаю!
— Анджей, вы ведь это не всерьез. Я все вижу — вы хороший. Вы любите вашего друга, просто вам обидно, что из-за этого гада, Вандеккера, ваш друг не сможет участвовать в гонке. А ведь без него победить будет очень трудно. Но если гонку задержат, то все еще может получиться. Он ведь может и успеть. Правда, Лиз?
— Точно может! Выше голову, мистер Терновски. Кстати, если вам негде будет сегодня переночевать, то я приглашаю вас к нам в гости. Мы живем на набережной. Хи-хи…
Слово за слово, и через десять минут поникшая голова разведчика значительно уменьшила свой угол наклона. Этому способствовали еще и некоторые сведения, принесенные посыльным от майора Риджуэя. А еще через пять минут вместе с прибывшим армейским механиком Терновский приступил к подготовке авто к заезду.
Поль Гали замер на галерее, рассматривая сверху очередную сенсацию. Напротив застывшего по стойке вольно гонщика стояло несколько господ в дорогих костюмах. У входа в зал замер полицейский, а ближе к окну на стуле сидел недавний невоспитанный соперник Моровского по гонкам. Лицо Вандеккера было мрачным, на скулах гуляли желваки. Он явно хотел поучаствовать в беседе, но суровая отповедь начальства, заставила соблюдать тишину. А одетые с подчеркнуто аристократическим стилем мужчины занимались бесцеремонным обсуждением задержанного, балансирующим на грани насмешки.
— Это и есть твоя 'восходящая звезда автоспорта', Чарльз?
— Сын говорит, что он серьезный соперник, а я доверяю Алексу. На гонках Моровски хорош, но вот вести себя в приличном обществе молодого человека явно не учили. Представь Эдвард, он по трансляции обвинил Алекса в нарушении закона.
— Смельчак. Зная тебя, могу предположить, что это обойдется ему и его семье совсем не дешево.
— Не смельчак, а скорее неопытный юнец. Впрочем, у молодого человека есть шансы решить эту проблему. Если только он покажет нам достаточный уровень понимания. Мистер Гаттон, представьте нас.
— Знакомьтесь, мистер Моровски. Мистер окружной прокурор Чарльз Вандеккер. И мистер мэр города Чикаго Эдвард Келли.
Корреспондент как раз осторожно выглядывал между стоек перил, и вдруг, неожиданно, встретился взглядом с недавним знакомым. Моровски явно узнал его.
'Ну, прямо сплошная аристократия собралась. А мэр тут зачем? Хм. Видать в качестве тяжелой артиллерии — это чтобы у меня бедного последних иллюзий не осталось. Да-а, хорошо же они за меня взялись. О! И 'папарацци' тут как тут. И, судя по всему, он тут единственное неангажированное лицо. Гм. Ладно, поглядим, куда ветер подует…'.
— Рад знакомству господа. Чем обязан?
— Обрати внимание Эдвард, он еще пытается играть, и надеется, что кто-то здесь это оценит.
— Чарльз, он все-таки смельчак. И что это у него там под курткой? Он что военный?
— Да нет, Эдд. Я слышал, он собирается поступить в армию сразу после гонок.
— Это правда, сынок?
'Между прочим, контракт мой никто не отменял. Жарковато тут, пожалуй, сниму ка я куртку, пусть эти штафирки оценят мою выправку. А вот когда за мной приедет майор Риджуэй. А он приедет. Вот тогда-то мы узнаем, кто тут кому сынок…'.
— Вы случайно не уснули мистер Моровски? Что там насчет вашей мечты об армии?
— Об этом чуть позже господа. Давайте ближе к делу, чего вы на самом деле от меня хотите?
— Наглец?
— Чарли. Я думаю, он просто еще не понял куда попал. Секретарь мне доложил, что в Чикаго мальчик жил всего лишь год, за это время не успеешь набраться ума.
— Определенно так, Эдвард. Хм. А от вас, мистер Моровски, нам нужны сущие пустяки. Вам нужно будет всего лишь дать интервью в газете, что все произошедшее в Лэнсинге лишь глупое недоразумение. И что, не сами вы, не те девушки не имеют каких-либо претензий к Алексу Вандеккеру. Вам все ясно? Или вам уже надоели ваши гонки?!
'Угу. Все у них тут продается и все покупается. А что не покупается, то исчезает бесследно. И у крыльца не просто так машина с теми 'пижонами' торчала. Судя по всему, в этом гадюшнике, все вопросы решаются гораздо проще. Откажусь, здесь за меня возьмутся ребята из мафии. В общем, добро пожаловать в Чикаго! Мдя-я…'.
— Не очень. Предлагаете мне снять свои обвинения и предстать перед читателями газет в роли безответственного болтуна?
— Зачем так грубо. Просто признайтесь в своей ошибке и все. И тогда ваши мечты об армии могут сбыться. В противном случае, нам с мэром будет, очень жаль вас…
— Так уж сильно не рассчитывайте на это, мистер прокурор. Ведь я уже сейчас нахожусь на службе армии Соединенных Штатов, и в данной ситуации не имею права давать никаких интервью газетам без разрешения начальства. Предлагаю заново познакомиться, второй лейтенант Адам Моровски. Вдобавок штаб уже знает об этом инциденте, и готовит иск на мистера Алекса Вандеккера за провокацию беспорядков и нанесение побоев другим гражданским лицам на территории военного объекта.
— Чушь! Эдвард не слушай его! Эх, мистер Моровски — мистер Моровски. Жаль что вы такой непонятливый. Ваш отец этого точно не оценит. И мой вам совет, даже не пытайтесь играть с властями в эти игры. Вы ведь не успели поступить на службу, и значит не нужно затягивать этот фарс. Один мой звонок в штаб, и на вас повиснет новое обвинение. Вы ведь прекрасно понимаете, что никто не станет подавать в суд на Алекса Вандеккера. Скорее он сможет привлечь вас за побои и клевету. Но есть ведь и более простые решения…
'Слабину ищет гад! Не просто так он отца помянул. Но запугать меня — монгольского ветерана и коммуниста… гм… комсомольца у тебя кишка тонка. Буду, гнуть свое'.
— Привлечь лейтенанта армии? Гм. С этим у вас будут серьезные проблемы. Кроме того, вам будет нелегко дать отвод нескольким сотням свидетелей. И позвольте личное мнение. На мой взгляд, вы отвратительно воспитали вашего сына. Таких, как Алекс Вандеккер, надо перевоспитывать на общественных работах, или в армейских подразделениях.
Весь облик Папаши Вандеккера тут же разительно переменился. Теперь над Павлой нависало не добродушное лицо представителя судебной власти, а разъяренная пиратская рожа.
— Хватит!!! Придержите свой язык, мистер Моровски! Вы еще не в камере, лишь по моей воле. Даже если вы уже поступили в армию, это ничего не меняет. И если для возмездия за вашу клевету Алексу потребуется тоже поступить на службу офицером, то он поступит, не сомневайтесь в этом. Это возможно Эдвард?
— Мы что-нибудь придумаем, Чарльз. Но, лучше давайте решим все здесь и без армии.
— Вот видите, Моровски. Вам даже в армии не удастся скрыться. Кстати, до армии вам еще нужно дожить. Так что хватит дискуссий! Текст интервью уже готов, и он не обсуждается. Можете начинать его разучивать. Если не согласитесь напечатать это опровержение, то скоро вам придется ползать в грязи по команде Алекса.
'Напугали ежа… Во-первых, я здесь не задержусь, а во вторых этот Алекс и, правда, задохлик какой-то. Впрочем, армейское воспитание ему точно не повредит…'.
— Даже с вашими связями в Вашингтоне, сильно сомневаюсь в этом, мистер прокурор. Впрочем, если мистер Вандеккер попросит прощения у девушек, то могут быть варианты…
Тут уже не выдержал Алекс, агрессивно вскочивший со своего места.
— Мне просить у них прощения!? Да я лучше отправлюсь под пули, чем попрошу прощения у этих шлюх! А когда я стану твоим командиром, ты, польская тварь, пожалеешь, что вообще родился на свет…
Напряжение быстро нарастало. Поль Гали поглядывая с 'галерки' сосредоточенно строчил в свой блокнот. В этот момент грозная фигура командующего 2-й армии выросла на пороге зала, окруженная свитой в военной форме. В зале сразу стало тесно. Павла резко закинула на подоконник недавно снятую из-за жары гоночную куртку и вытянулась по стойке смирно.
— Кто это тут рвется под пули и собрался командовать?! Та-ак, знакомые лица. Моровски!!! Вот вы где?! Почему вы еще не на тренировках лейтенант?!
— Генерал сэр, возникли некоторые проблемы…
— Очень интересно! Расскажите мне о них поподробнее.
Немота присутствующего в зале начальства продержалась несколько секунд, и в дело вступил мощный поставленный голос окружного прокурора.
— Простите генерал, возможно, вы просто не в курсе, но это чисто гражданское дело. Речь здесь идет о нарушении статей законодательства штата. Дело в том, что автогонщик Адам Моровски…
— Вандеккер!!! Я не знаю никакого автогонщика Адама Моровски! Я знаю лишь второго лейтенанта Адама Йоганна Моровски. Заключившего вчера контракт с армией Соединенных Штатов и исполняющего обязанности командира учебного парашютного взвода! И находившегося сегодня В КОМАНДИРОВКЕ на аэродроме Лэнсинг. Только его я знаю! Какое вам тут еще гражданское дело?!!!
'Упс! Оказывается, не я одна тут в прошлое путешествую. Вроде бы только сегодня с Анджеем тот контракт подписывали. А, поди ж, ты. Было сегодня — стало вчера. Не зря меня тогда удивило, что стоит только дата окончания контракта. Гм. А майор-то жук, оказывается. Взял да и вписал в документ вчерашнее число. Мдя-я… Армия это сила'.
— Простите сэр, но мы ничего об этом не знали…
— Как это не знали?! Здесь у кого-то проблемы с глазами?!! На лейтенанте военная форма офицера армии Соединенных Штатов. В кармане у него удостоверение военнослужащего. Лейтенант! Вы что же не объяснили во время ареста, что находитесь на службе?
— Простите, генерал, сэр. Я представился мистеру прокурору по всей форме. Кроме того никакого ареста не было. Вероятно, имеет место какое-то недоразумение. Не так ли мистер прокурор?
— Да, генерал, налицо глупейшее недоразумение. И, разумеется, гонщик… Э-э… лейтенант Моровски может быть абсолютно свободен.
— Хм. А что тогда здесь делает полиция?
— Разрешите доложить?
— Докладывайте, лейтенант.
— Генерал, сэр. Полиция попросила меня дать показания о нарушении одним из гражданских лиц правил поведения на военном аэродроме. И поскольку я в силу обязанности любого офицера армии пресекать беспорядки вблизи военных объектов, лично передавал нарушителя в руки закона, меня вежливо попросили прояснить некоторые моменты. О данном факте майору Риджуэю должен был доложить мой сослуживец второй лейтенант Анджей Терновски.
— Коул, это так?!
— Это правда, генерал сэр. Информацию от лейтенанта Терновски мне передал майор Риджуэй.
— На будущее, лейтенант, учитесь лично докладывать обо всем. Хм. Тогда причем тут озвученное господином прокурором заявление о каком-то нарушении?
'Хм. А вот сейчас, верну ка я этим господам должок за все эти наезды. Или я не 'парторг запаса' с многолетним опытом борьбы со словоблудием…'.
— Речь идет о том самом нарушении гражданского лица Алекса Вандеккера на авиабазе Лэнсинг-Филд. Генерал сэр. Кроме того, господин прокурор с разрешения господина мэра предложил вместо уголовного наказания Алекса Вандеккера, направить его служить в пехотные части вверенной вам 2-й армии. Свидетелем этого разговора является мистер репортер.
На этот раз Поль, не скрываясь, показался во весь свой рост на 'галерке' задравшим головы собеседникам. И словно бы так и надо, несколько раз щелкнул затвором своего 'Кодака'. А Павла, с наивным видом, закончила свое выступление.
— Кстати, генерал сэр. В этом случае я считаю бессмысленным подавать вам рапорт о преступлении гражданского лица, и буду считать инцидент исчерпанным. Я также уверен, что при таком развитии ситуации, армии не придется подавать в суд на Алекса Вандеккера за ту драку на аэродроме. Да и обиженные девушки также заберут свои иски.
При этом она незаметно подмигнула генералу, и на каменном лице командарма неспешно расцвело подобие улыбки. Маккой был опытным политиком, и тут же принял подачу.
— Отличное решение проблемы! Хм. Армия совершенно точно не будет против того, чтобы замять это тухлое дело вот таким патриотичным способом.
— Генерал подождите! Лейтенанту все это послышалось! Ни я, ни мэр не выносили таких предложений. И Алекс Вандеккер совсем не собирался поступать на службу.
— Бросьте! Я сам только что слышал его воинственный клич. Не обещаю отправить его под пули, но это патриотическое заявление полностью подтверждает слова лейтенанта. Продолжайте лейтенант. И, кстати, а что вы еще тут делаете?! Вам уже давно пора быть на аэродроме!
— Генерал, сэр. По распоряжению майора Риджуэя, и в целях подготовки к учениям, я был занят поиском необходимых для обеспечения учений малогабаритных радиостанций. В частности, по словам мистера Гроута Ребера, 'Радиотехническая корпорация Гэлвин' готова предоставить нам 7–8 малогабаритных опытных радиостанций и четыре новейших ранцевых радиостанции армейского типа. Настройку на единую волну нам сделают к завтрашнему утру, если вы подтвердите заказ на аренду оборудования и штаб армии внесет залог. Сразу после этой беседы я собирался звонить в штаб 2-й армии лейтенанту Мэниннгу для согласования заключения контракта с подрядчиком. А мой рапорт об этом будет у вас на столе через полчаса после возвращения в часть.
— Очень хорошо лейтенант. Подтверждение вами получено. Звоните Мэниннгу, и чтобы через четверть часа вы уже были на аэродроме и приступили, наконец, к тренировкам. Вы меня поняли?
— Да, сэр!
— Сержант! Проводите лейтенанта Моровски до телефона, и сразу после звонка в штаб отвезите его на второй машине до аэродрома. Его там очень ждут…
Кислые лица гражданского начальства и новоявленного рекрута, свидетельствовали о совсем неожиданном развитии этого сюжета. Генерал был спокоен и деловит.
— Господа, давайте завершим это дело. У лейтенанта Коула есть собой бланки, так что заявление о поступлении на службу мистер Вандеккер напишет прямо сейчас, тогда мы будем считать этот инцидент полностью исчерпанным, и не станем подавать в суд. Ну, или мы можем продолжить с ним беседу здесь недалеко в отделе военной полиции штата?
— Генерал. Может быть нам не стоит, так торопиться? Алекс Вандеккер уже осознал свою ошибку, и впредь будет вести себя гораздо осмотрительнее…
— Да, неужели?!
— Уверяю вас, этого больше…
Генерал сделал рукой останавливающий жест, нахмурившись, оглянулся на спустившегося по лестнице борзописца из 'Дейли Ньюс', который высунув язык, строчил в блокнот наброски очередной сенсации.
— Эй, мистер! Вы ведь репортер?
— Да, генерал. Поль Гали 'Чикаго Дейли Ньюс'. К вашим услугам.
— Мистер Гали. Как вам кажется, отказ американского гражданина от публично им высказанного желания поступить на службу в армию, будет способствовать гражданской и политической карьере этого гражданина?
— Я о таком раньше не слышал, генерал. Думаю, на американском континенте у такого человека будет мало шансов на успех. В любом случае такой факт наша газета осветит с большим интересом.
— Замечательно. Вот видите, господа. Свободная пресса описала нам перспективы этого дела. Не будем больше терять времени.
— Генерал я прошу вас дать мне интервью сразу после окончания этой беседы!
— Непременно…
— Господа стойте! Генерал подождите! Вопрос ведь уже решен. Если армия заберет свой иск, то прямо сейчас Алекс Вандеккер подпишет свое заявление о поступлении на службу. Два месяца вполне достаточный срок для компенсации…
— Год. Минимум полгода. Коул, давайте сюда бланки я подпишу. Оставайтесь здесь до самого конца, и не забудьте вручить этому молодому человеку направление в часть.
— Да, сэр!
На лице прокурора застыл тоскливый оскал смертельно раненого койота. Дело, казавшееся ему проще 'хот-дога', вдруг оказалось сложнее кулинарного чемпионата. На своего сына Вандеккер старший старался не глядеть, а тот изумленным взглядом искал глаза отца и стоящего рядом мэра. Генерал первым нарушил молчание.
— Ну что же, я рад господа, что это досадное недоразумение окончательно разрешилось к всеобщей выгоде. Позвольте откланяться, меня ждут в штабе. Мистер мэр. Господа. Имею честь.
— Всего хорошего, генерал.
Когда дверь со стуком захлопнулась за высокой фигурой Маккоя, в зале повисло тягостное молчание. Алекс Вандеккер с пустым взором подписывал составленные лейтенантом бланки документов. А в глазах окружного прокурора горело жгучее желание мести…
Павла шла второй. Уилбур Шоу на своем 'Мазератти' шел за ней третьим, и не отпускал ее 'Терраплан' с самого начала гонки. А путь к лидерству ей надежно перекрыл второй фаворит. Шансов на победу было немного. На старте ей повезло, лидирующее место сходу занял Флойд Робертс на "Альфа-Ромео". За ним ей удавалось держаться, а вот так плотно идти за "Мазератти" Шоу это вряд ли бы получилось. Шоу лишь самую малость задержался и его машина большую часть гонки 'дышала в затылок' лидерам. Флойд играл в игру 'попробуй обойди', постоянно мешая маневру конкурентов. На коротких прямых он умышленно сбавлял максимальную скорость задолго до следующего поворота. Тем самым он сберегал силы и нервы себе, одновременно нагнетая напряжение у соперников. Павла, наконец, прочувствовала всю прелесть шоссейной борьбы. Пот лил с нее градом. Самое страшное, чего она ждала, это запотевания стекол противогаза. По счастью перед стартом догадались вместо прикручивания угольного фильтра просто вывести патрубок противогаза наружу, чтобы водитель мог дышать забортным воздухом. Несколько раз 'Мазератти' Шоу делала рывок в попытке обойти 'Хадсон' своего польского соперника, но Павла удачно копировала тактику лидера гонки, и не пускала его вперед. Да и некуда пока было обходить.
Первая половина трассы словно бы специально состояла из коротких прямых и многочисленных поворотов с наваленными на обочинах дороги и назначенных поворотами перекрестков, пирамидами из кипованного сена. И 'Альфа Ромео' Робертса каждый раз занимала наиболее удобную полосу для обгона, словно бы дразня, но не давая соперникам обострить борьбу. Постепенно к тройке лидеров приблизилось сразу четыре машины преследователей. Единственного, кого Павла успела четко идентифицировать в зеркалах заднего обзора, был 'Майбах'. Видимо Флойд специально придумал эту тактику, чтобы сначала собрать пробку, а затем резко уйти вперед. По всей видимости, он рассчитывал, что тогда острая конкуренция преследователей между собой облегчит ему уход в недосягаемый отрыв. Трасса была обычной неширокой двухполосной шоссейной дорогой, и лишь в нескольких местах вместо канав имелась широкая гравийная обочина. И Павла, и Шоу уже по нескольку раз пытались делать рывки вплотную к обочине, но их коварный и удачливый соперник, тут же перекрывал им полосу и ускорялся. Раз за разом лидерство ускользало от них, оставляя лишь поднятое над обочиной облако пыли. Пару раз из-за таких маневров 'Мазератти' Шоу занимало позицию рядом с 'Хадсоном', с явным намерением занять второе место в тройке лидеров.
Быстро бросив взгляд на кабину нахального фаворита, Павла успевала заметить заливающееся смехом лицо Уилбура. Тот явно потешался над уродливой противогазной маской соперника, и пытался вывести того из себя. Павле было не до смеха, поэтому она еще сильнее прижималась к лидеру, заново оттесняя Шоу на третье место. На очередном повороте слегка отстали соревнующиеся между собой преследователи. Теперь впереди догоняющей группы шел Крис Фарлоу на своей "Лагонде". Как не странно его более старая модель еще в самом начале обошла 12-ти цилиндровую сестру, и та из-за каких-то неполадок вскоре совсем сошла с дистанции. Но сейчас Павла почти не всматривалась в зеркала, готовясь к очередному рывку. Впереди за следующим поворотом ждал довольно длинный участок с широкой обочиной. Это был шанс.
Перед гонкой Терновский вместе с армейскими механиками успели сделать главное. То, до чего у самой Павлы не дошли руки, всего за час ее университетских приключений доделали мастера Авиакорпуса. Они подсоединили к воздушному тракту сразу целую батарею баллонов 'форсажной смеси'. И хотя теперь в кабине невозможно было ехать без противогаза, но эта переделка резко повышала шансы в борьбе. Если бы Павла не использовала форсаж прямо на старте, ей пришлось бы сейчас бороться в общей толпе машин догоняющих тройку лидеров. Но пока ей везло. Повезло, прямо со старта врубив форсаж, занять вторую позицию. Повезло, что Робертс, решил поиграть, не выходя на предельные режимы гонки, которых она бы точно не выдержала. Повезло, что к середине дистанции остались неиспользованными целых четыре баллона 'веселухи'.
Шоу видимо тоже готовился к рывку, но Павла опередила его, и сыграла тоньше, чем от нее ожидали. Почерпнув свои идеи из разных фильмов про погони, она изобразила нечто вроде серии ложных атак. Словно пылая яростью, сильно и надолго вдавив клаксон, она, завиляв по дороге, рванулась вплотную к правой обочине. Флойд, ни секунды не сомневаясь во вражеских намерениях, прижался ближе к обочине впереди соперника. Уже приготовившийся к своему рывку Шоу вынужден был сбавить обороты, потому что в опасной близости перед его капотом две машины несколько раз дернулись сначала вправо, потом влево. Но вместе с пятым рывком Павла сразу включила форсаж. И лидер гонки с ужасом увидел, что машина его ближайшего конкурента Адама Моровски, с риском протаранить его 'Альфа-Ромео', почти не смещаясь к краю шоссе, поравняла свой бампер с дверцей его машины. Невольно чуть отведя свой борт левее Робертс, уже начал ускоряться в надежде на скорости вернуть себе безопасный отрыв, но 'Терраплан' новичка как-то очень резко проскочил вперед, и в считанные секунды оторвался сразу на пять корпусов.
Вместо радости от тактического успеха в душе Павлы все сильнее сгущалось ощущение тревоги. Сам по себе участок дороги был довольно длинным, но своими маневрами она сильно приблизилась к повороту, а скорость ее машины явно превышала разумный режим. В зеркалах она успела заметить, что оба соперника сбрасывают скорость, еще сильнее отставая от нее, и готовясь к сложному повороту. В этом месте дорога делала левую петлю малого радиуса и уходила направо. Максимальную скорость, которую машина могла держать в таком маневре, составляла около тридцати миль в час. А Павла сейчас шла к нему на скорости около семидесяти миль в час, отлично понимая, что вряд ли успеет вдвое сбросить такую скорость и удержаться на трассе…
Пока громкие завывания Марка Наварры развлекали собравшихся на финише зрителей пересказом полученных по телефону новостей о перипетиях гонки, рядом с аэродромом кипела работа. Спешно нагнанные из ближайших мест дислокации саперы, выстраивали в трех местах сбоку от аэродрома невысокие подобия парашютных вышек и помостов для отработки группировки перед приземлением. Корявые схемы этих тренировочных убожеств Павла успела накатать, пока армейская машина везла ее от института до Лэнсинга. Встреченный в диспетчерской аэродрома майор Риджуэй, тут же уловил мысль о полезности презентованных недавним арестантом учебных сооружений. Отдав строгий приказ лейтенанту Моровски бегом бежать на старт гонки, и защищать там честь армии, он с фермерской основательностью приступил к реализации очередных безумных затей.
На пути к старту, пока озадаченный Павлой майор Риджуэй раздавал команды штабным офицерам, Павлу отловил восторженный Луиджи Мортано. Который, не отставая ни на шаг от быстро идущего к машине гонщика, умудрился прожужжать ему все уши о своем жгучем желании поучаствовать в завтрашних армейских учениях, и о том, что Дон Валлонэ был бы признателен за это. На резонный вопрос о своем парашютном опыте, молодой ганстер предъявил любительскую парашютную книжку заведенную в 38-м с записями о тринадцати прыжках на трех типах парашютов. Нахмурив брови Павла быстро дала ему свое согласие, стремительно накатав прямо на ладони Луиджи записку Мэниннгу на прием очередного самостийного контрактника. В нагрузку завербованный волонтер получил ее непререкаемое указание — где угодно найти несколько кинокамер с пленкой для съемки учений. С тем он и был отпущен, когда его будущий командир уже садился на свое гоночное сидение, под нервную скороговорку Терновского. Потом была гонка, сопровождаемая звучными комментариями Наварры. Между которыми, во время недолгого равновесия шоссейной борьбы, сопровождаемого затишьем радиотрансляции, местному аэродрому пришлось исполнять и свою естественную функцию.
На временно расчищенную от зевак бетонированную полосу, натужно жужжа своими тремя моторами, заходили на посадку пять самолетов. Из всех созданных пионером американской автопромышленности самолетов, эта конструкция была наиболее удачной хоть и далеко не безупречной. Это воздушное зрелище ненадолго отвратило от скандального автошоу бурлящее страстями внимание зрителей, но когда трехмоторные 'Форды' наконец, зарулили на стоянку, все опять вернулось на круги своя. Из репродукторов донеслась очередная тирада страстного ведущего автошоу.
— Сейчас гонщики подходят к нашему наблюдателю Бобу Харсту, впереди поворот.
— Боб не видит деталей, но, похоже, Моровски готовится к обгону.
— Нет, это Шоу…
— Снова Моровски.
— Тщетно!
— В повороте позиции лидеров не изменились, но впереди длинный прямой участок, удобный для обгона.
— Борьба разгорается.
— Робертс не собирается уступать лидерства. Перекрывает им пути обгона!
— Одна машина все же вырывается вперед. Да!!! Это Моровски!
— Моровски обошел Робертса! Фантастика! Разрыв уже четыре корпуса!
— Шоу тоже обходит старину Флойда. Страсти кипят!
— Моровски разгоняется! Успеет ли он затормозить на повороте?
— Айяяй! Моровски вылетает с трассы!!!
— Авария?!! Не вписался в поворот? Вот она неопытность!
— Боб, что там?
— Машина не перевернулась! Мчится по траве…
— Не может быть!!! Моровски возвращается! Он снова на трассе!
— Дамы и господа, это грубое нарушение. Адама Моровски ожидает дисквалификация…
Толпа замерла в ожидании продолжения откровений местного 'автогоночного проповедника'. На главной трибуне началась суета. Лишь мистер Шевроле подозвал к себе помощника Навары, и стал что-то спокойно доказывать ему, тыкая пальцем в лежащую на его коленях карту гоночной трассы. Из диспетчерской подошел генерал Маккой и включился в дискуссию. А зрители все ждали объяснений, наполнив аэродром взволнованным гамом…
В голове разведчика даже мелькнула мысль, что, не справившись с управлением, она просто сойдет с дистанции, и это будет, в общем, нормально. Никому ведь и не обещана победа польского 'дорожного рыцаря'. Но тут ей молниеносно вспомнились восторженные глаза девушек, и уверенные в ее победе взгляды генерала Маккоя, майора Риджуея и прочих офицеров штаба второй армии. Армия явно желала блеснуть этой победой перед гражданскими, не зря же ради Адама Моровского были затеяны все эти хлопоты. Павле на мгновение даже стало стыдно за свое малодушие, и в мозгу зажегся безумный план, дающий мизерный шанс на победу.
Внутри дорожной петли в том месте, где трасса делала этот неудобный левый крючок радиусом метров двадцать, были чахлые кусты, выросшие на заболоченном лужке. Сам лужок питался ручейком, бегущим через бетонную трубу, проложенную под дорогой. Правее пересекающей его по малой хорде тропинки были болота. Когда в первый день приезда Павла осматривала трассу, то сама не понимая для чего, прошла по тропинке, срезая этот 'аппендикс'. Пробираясь 'хошиминским маршрутом', она заметила, что из-за жаркого лета ручей совсем зачах, и болотистая низинка превратилась в заросшую кустарником сухую ровную площадку, которая была отделена от выворачивающей из 'аппендикса' трассы неглубокой и узкой канавой. За этой площадкой шоссе не вырастало преградой, а поворачивало вправо и шло немного под уклон.
Сейчас все эти моменты быстро пронеслись в ее памяти, и Павла решила рискнуть. Нормально сбросить скорость она все равно не успевала, поэтому единственным шансом для нее становился прорыв через это микродефиле. 'Хадсон' почти не сбавляя скорости, ввинтился между двумя стогами сена, явно предназначенными на роль амортизаторов при заносе машин. Весь окружающий мир сузился для Павлы до размеров несущейся под капот узкой тропинки. В уши ломанулся грохот подвески, треск ломаемых крыльями машины кустов, сопровождаемый дерганьем на курсе, и щелчками камешков рикошетящих от днища. Руки в перчатках резко парировали движениями руля нервные попытки машины уйти в занос. Придорожную канаву Павла даже не заметила. Когда после невысокого прыжка и безумного рысканья с визгом покрышек, колеса снова спокойно зашуршали по асфальту, Павла услышала стук собственных зубов.
По счастью, пересохший язык гонщика так и не стал неожиданным дорожным десертом. Но гонка была еще не закончена, и мужественно отбросив не вовремя накатившие переживания, Павла устремилась к финишу. Теперь от преследователей ее отделяли уже четверть мили, и это расстояние лишь увеличивалось. И хотя после четырех последних поворотов дистанция отрыва все же сократилась втрое, но до финиша она шла в гордом одиночестве. Вот только превышены ли ею те самые указанные в правилах сто футов Павла не знала. А это имело значение. Ведь для возврата на трассу вылетевшей с нее машины, гонщик должен был вернуться на дорогу не далее чем в ста футах по прямой, от того места, где он покинул асфальт, иначе ему засчитывалось нарушение. На этой-то нечеткости правил, она и решила сыграть. Если бы сто футов считались по кривой, идущей вдоль обочины, весь этот риск стал бы бессмысленным. Но Павле было, в общем-то, все равно, признают это нарушением или нет, она должна была быть первой на финише, остальное ей было неважно. Впереди около финишного транспаранта тряпкой свисал ожидающий лидера гонки шахматный флаг, до него оставалось совсем чуть-чуть…
Когда плохо соображая, что там с ней происходит, она уже взлетала на руках что-то восторженно кричащих людей, зрение затуманилось. Слезы снова, как тогда после первого мото-реактивного боя с разведчиком, заполонили глазницы. Голова была тяжелой. Подбежал Терновский и сорвал с лица победителя бестолково мотающий гофрированной трубкой противогаз.
— Полтора фута, Адам! Скаженный ты чертяка!!! Как ты мог!??
'Ну вот. Не простят они мне, этих несчастных футов. Теперь до конца моей жизни будут упрекать, за эту глупость. А, ну и ладно! Чем быть третьим по правилам, лучше стать дисквалифицированным, но первым. А в Чикаго меня теперь точно запомнят, и это главное. Наплевать мне, в общем. Армию я все равно не посрамила, и вот они-то точно меня простят за этот проигрыш…'.
— Да брось ты, Анджей, расстраиваться. Ну, не победили мы. Подумаешь, главное, что до финиша доехали. А Шоу с Робертсом ведь по-любому лучшие гонщики Штатов, так что мне им проиграть и не обидно совсем…
— АДАМ! Ты о чем?!!! Ты спишь что ли?!! Это ты победил! Девяносто восемь с половиной футов между точками ухода с трассы и возврата на нее! Всего полтора фута оставалось до нарушения, но у тебя получилось! Матка Бозка, Адам! Какой же ты псих! Но я тобой горжусь! Знай, наших!
— Гм. И чего нам теперь делать? Я же не нарочно, мне главное было доказать что не зря ради меня гонку задержали. Только для этого…
В этот момент через восторженную толпу продрались, наконец, майор Риджуэй с лейтенантом Мэниннгом.
— Лейтенант, поздравляю вас! Рад, что мы в вас не ошиблись. Не знаю, что там себе решат по этому поводу администраторы шоу, но в историю Армии Соединенных Штатов вы свою страничку уже вписали. Верно, Мэниннг?
— Да, сэр! Поздравляю вас, лейтенант!
— Благодарю вас, господа. Здесь очень шумно, я бы хотел уйти отсюда. Может, я уже могу приступить к обязанностям по тренировке завтрашних учений?
— Ваше служебное рвение похвально, Моровски, но такая спешка уже не нужна. Сейчас вас вызовут на трибуну для вручения приза, и вот там потребуется ваша короткая речь об армии. Подумайте над этим. А насчет учений… В крайнем случае, штаб второй армии перенесет начало парашютирования на вторую половину дня. А я как проверяющий боевую подготовку их без сомнений поддержу. Так что, готовьте свой экспромт, а мы ждем вас в диспетчерской через час-полтора, но слишком уж долго не задерживайтесь.
— Да, сэр. Гм. Я постараюсь придумать, что сказать зрителям.
— Не сомневаюсь, что после ваших слов, в очереди поступающих на службу во вторую армию прибавится добровольцев. Пойдемте, Мэниннг. Пусть лейтенант Моровски искупается в славе, как-никак он это заслужил.
Через пару минут цепкие пальцы помощника распорядителя потащили за рукав 'сверхновую звезду свободной формулы автоспорта' в сторону о чем-то яростно спорящих на трибуне Марка Наварры и сенатора Слэттери…
Пред грозными очами гоночного командования Павла замерла в легкой нерешительности. Чего она сама хотела, ей было не ясно. А вот чего хотели от нее, страстно и вдохновенно выразил Марк Наварра.
— Мистер, Моровски, вы должны понимать, что этот ваш поступок подает плохой пример другим гонщикам. Не сейчас мистер Шевроле, я прошу вас!! Я уверен, что мистер Моровски все поймет правильно, и пойдет нам навстречу. Так вот, мистер Моровски, допустить этого прецедента мы никак не можем, не правда ли сенатор?
— Да, молодой человек. Мистер Наварра абсолютно прав, мы не можем вас объявить бесспорным победителем, это… Гм. Это вызовет толки. Ммм. Эту историю нам нужно уладить, и тут мы все надеемся на ваше сотрудничество… Э-эй! Мистер Моровски, вы нас слышали?
— Гм. Я вас слышал. Ваш посыл мне в целом понятен, но что конкретно вы предлагаете?
— Позвольте я ему отвечу?
Под хмурый кивок сенатора, Наварра, с кроткой улыбкой Иуды, чуть подпустив в голос материнской заботы, нанес свой словесный удар милосердия.
— От вас потребуются сущие пустяки, мистер Моровски. Вам нужно просто признаться в нарушении и сообщить, что последнюю часть дистанции вы ехали 'уже не участвуя в гонке'. Просто ехали и все…
'Вот она демократия в действии! Если нужно представить дело тухлым, его таковым и представят, даже если никакие законы и правила не были нарушены. Но к чему-то подобному я, в общем-то, и готовилась. Там где есть устоявшиеся традиции, там гласные правила курят кальян. Ох уж мне эти традиции, мать бы их в детсад!'.
— Зачем такие сложности, господа? Просто дисквалифицируйте меня и дело с концом. Скажем зрителям, что там было не девяносто восемь, а целый сто один фут, так как два фута обочины дорогой не считаются. Ну как вам идея?
— Эгхм. Эта идея не годится! Мы не можем этого сделать, ведь про эти проклятые недостающие полтора фута уже знает весь Лэнсинг! Именно поэтому получается, что формально вы не нарушили правил. Но и объявив вас победителем, мы тем самым создадим опасный прецедент.
— Гм. А если я при всех попрошу вас считать победителями Шоу и Робертса. Так можно сделать?
— Публика наверняка будет недовольна. С каких это пор победивший гонщик просит жюри считать победителем других? Да и наши спонсоры заинтересованы в хорошей рекламе, на которой не будет пятен. А призовой фонд у нас составляет тридцать тысяч долларов, наверняка, начнутся проблемы с оценкой долей призеров.
'Как все-таки сложно у буржуев принимаются решения! То ли дело у нас на заводе, решил партком отказать бригаде в премии из-за одного лоботряса, так никто и не пикнул. Ну, почти никто… А тут! Они бы еще колебания курсов валют вспомнили и падение этих их любимых индексов деловой активности. Тьфу ты, мерзость какая! Гм. Но что-то думать все-таки нужно. Мдя-я. А если?! Гм. Не-е, рулеткой такие дела не решаются. Тогда остается… Остается… Э-э. Скрипи-скрипи родная волнистая, надо ведь мне что-нибудь местному 'обчеству' выдать… Ну ка, ну ка… Есть! Придумала! Спасибо тебе мой 'продвинутый серый друг'. Итак, нужно срочно брать за жабры генерала. Зря, что ли мы с ним вместе Вандеккеров воспитывали?'
— Мне кажется, господа, что я смогу найти вариант, который устроит всех. Вы ведь не будете против некоторой… э-э… 'благотворительности'?
— Мы, наверное, не будем против, но согласятся ли ваши соперники? И еще не совсем понятно, что вы тут имели в виду.
— Все объяснения чуть позже, господа. Что же до моих соперников, то я уверен, что смогу их уговорить. Для начала мне нужно переговорить с командованием. Генерал, сэр, разрешите приватный вопрос.
— Валяйте лейтенант. Если и здесь вы сумеете красиво выкрутиться, то я поищу вам место в штабе второй армии.
— Господа, у вас всего пять минут, публика ждет нашего объявления.
— Мы успеем. Прошу вас, генерал сэр…
Уши Наварры, непроизвольно тянулись в сторону что-то живо рассказывающего генералу сумасброда с лейтенантскими погонами. Нетерпение его так накалило пространство на трибуне, что через минуту у микрофона он остался в гордом одиночестве. Остальные члены жюри разбрелись в состоянии глубокой медитации. Лишь сидящий в своем инвалидном кресле мистер Шевроле, что-то чирикал в блокноте, грустно покачивая головой…
Двое гонщиков шли в глубоких сумерках по затихшему аэродрому. Градус возмущения одного из них, значительно превышал переживания другого. Флойд вообще был более выдержанным, а полбутылки 'Бурбона' выпитых за компанию с коллегой в качестве успокоительного, еще более смирили его с сегодняшним фиаско.
— Да ладно тебе Уилл, простил бы ты его, а?
— Флойд это хамство! И я набью ему морду! Где же эта лейтенантская сволочь?
— Мы с тобой не найдем его тут, он наверное, в казарме. Дружище, плюнь ты на это. Он еще молодой, зеленый и совсем не знает наших традиций. К тому же он на службе, а для поляков я слышал это у-у… Это для них слишком серьезно.
— Плевать мне на его погоны! Где эта польская скотина?!!!
— Уилл, успокойся и не шуми, или нас заберут на армейскую гауптвахту…
— Тссс! Мы ведем себя тихо…
Следующую фразу несостоявшийся победитель прошептал расстроенным шепотом, нежно похлопывая друга-соперника по щеке. При этом тот лениво отмахивался, поддерживая теряющего равновесие коллегу.
— Мы же с тобой, Флойд, ни разу не забыли о приличиях. А лейтенант, он или индейский вождь, поляк он там или эскимос, не выпить с соперниками после гонки, это ведь неуважение. И скажи мне, что я не прав, а? Не прав?!!!
— Тихо, Уилл.
— Тссс! Две рюмки виски он, понимаете ли, принял и это все? Это все!!! Ну, где такое видано!!! И это после драки с грубияном Вандеккером, победы на 'взлетке', его ареста, вылета с трассы, и его финальной победы на кольце… От которой этот молокосос при всех нахально отказался? И вдобавок сделал из нас посмешище. А?!!!
— Но пиво от нас он ведь принял.
— Принял? Может быть, сам выпил эти два ящика? Нет! Этот гад выставил наши два ящика пива перед своими парашютистами в виде приза за лучшее освоение прыжков и укладки парашютов! Где такое видано, Флойд?!!
— Тише, Уилл. И что с того? Он ведь и нам с тобой предлагал сделать по прыжку и поучаствовать в конкурсе, но мы сами отказались
— Правильно отказались. Мы же с тобой не какие-нибудь польские психи, чтобы прыгать из самолета на зонтике из занавесок. В общем, Флойд, старина. Я знать его больше не хочу. Больше я эту польскую задницу ни в чем прикрывать не стану!
— Уилл!
— Тссс. А когда он в мае приедет к нам на 'Инди', я сам его там с огромным удовольствием разрисую как бог черепаху. Я научу этого наглеца, как надо себя вести на гонках… Держи меня Флойди…
— Упрись ногами, а то рухнем вместе. Брось Уилл, мы же, теперь вместе с ним и с тобой попечители этого фонда 'Юных командос'. Это же почти как дальняя родня. Не станешь же ты бить ему морду прямо на виду у толпы восторженно глядящих на нас мальчишек? Это будет неспортивно.
— Ничего, я выберу время. И потом в каком-нибудь укромном месте научу этого сраного 'кузена' приличным манерам. Это ведь непостижимо, не выпить с теми, с кем ты только что рисковал своей жизнью! Вот в этом весь он! Самодовольный польский нахал. Он нахал, и… И мальчишка, не уважающий традиций. Иногда я жалею, что его не отправили за решетку. Там ему самое место…
Чуть покачиваясь от сильно повышенного октанового числа в крови, двое гонщиков неспешно брели к ближайшему мотелю. Несмотря на воинственные заявления, их благоразумия хватило не садиться в этот вечер за руль.
Поль Гали возвращался от наборщика домой усталым, но довольным. На второй странице завтрашнего утреннего номера 'Чикаго Дейли Ньюс' рядом с фотографией совсем молодого лейтенанта стоящего у гоночной машины, практически без 'купюр' должна была пылать патриотизмом высказанная с главной трибуны речь скандального победителя Чикагских гонок свободной формулы.
Эту речь Поль Гали привел почти полностью. Репортер нашел свою тему, и пока не собирался оставлять это лишь слегка распаханное поле до снятия хорошего урожая.
Затем в статье шло интервью генерала Маккоя, выразившего надежду, что многие гонщики также как и победитель Чикагской гонки Адам Моровски захотят помочь своей стране и американской армии. Пригласил всех, кто осваивает сложные технические специальности и хочет послужить стране, вступать добровольцами в армию Соединенных Штатов. Потом он сослался на поддержку сенатора Слэттери, и рассказал, что вторая армия будет частично снабжать отделения создаваемой 'Лиги Юных Командос' военным имуществом и инструкторами.
Следом шло еще одно интервью уже упомянутого генералом сенатора Слэттери, сообщившего, что проходящая в Чикаго встреча сенаторов трех соседних штатов Висконсин, Миссури и Иллинойс, наверняка также выразит поддержку этой инициативе. О чем он сможет рассказать уже завтра после совещания по вопросам природопользования бассейна Миссисипи.
Сам репортер из всего этого делал выводы, о величии американского духа и замечательном примере единения властей и народа в поддержке армии. Статья была длинной, и уже засыпая, ее автор искренне считал этот текст своей лучшей последней работой.
Несмотря на раннее утро, Солнце светило нещадно. Лейтенант Гриссом по команде Риджуэя выполнял теперь упражнения вместе с третьим взводом, обученным вчера лейтенантом Моровски. Самого же Моровски отправили доучивать первый взвод, которым до этого командовал Гриссом. И краев у этого 'не вычерпанного океана' Павла пока не наблюдала.
— На сеновал бездельники!!! Кому я сказал, бегом, дармоеды!!!
— Готов? Пошел! Следующий! Пошел! Пошел!
— Вот та-ак, молодец! Все правильно, повалял там, на сене толстую уродливую шлюху, и спрыгнул с сеновала. Ноги!!! Трактор тебе в задницу, Джонс! Ноги всегда вместе при приземлении, сколько можно тебе все это повторять?!
— Та-ак! Кому-то из вас не нравятся толстые противные шлюхи с отвисшими сосками? Сначала заслужите себе других! А пока тренируйтесь на тех, которых вы сейчас заслуживаете!
— На сеновал, я сказал! Кто это там уже устал? Жовтински?! Значит так, землячок… из-за твоей медлительной задницы… Хм… Из-за тебя 'солдат', весь первый взвод уже накрыли огнем. Тут все уже покойники, и все это из-за одного тебя! Бегом на сеновал! Домбровский с Понятовским и Костюшко глядя на своего потомка с небес рыдают без устали и в качестве епитимьи бреются налысо как башибузуки.
— Приготовились! Пошел!
Сзади послышались смешки, и Павла резко развернулась на звук, грозно сдвинув брови.
— А кому это тут весело, а?! Что я сказал смешного? Шварцкопф, ты думаешь, ты лучше него?! Ошибся солдат. Бисмарк и Мольтке закидали бы тебя с небес тухлыми свиными сосисками за такое выполнение приказов. На сеновал бездельники! Вот когда научитесь нормально спрыгивать оттуда, тогда и на сеновале вас будут ждать не толстые седые и беззубые старухи, а шикарные фигуристые блондинки!
'Какая же это мука воспитывать! Дожила, товарищ парторг. Сама же, блин, использую для обучения этих тупиц пошлые мужские фантазии. Хорошо у нас дома. Скажешь очередному лоботрясу, что товарищ Сталин им будет очень недоволен, так он из кожи вылезет, но сделает. И в Китае говорят попроще. Скажешь 'нехорошо' это значить следующим взысканием станет расстрел. А вот эти… Ну хоть плачь над ними, ни хрена же не врубаются дятлы!'.
— Кто-то здесь не согласен считаться дармоедом и бездельником?! У кого-то есть мнение, что он уже настоящий парашютист и десантник? Вы это ваше мнение засуньте куда поглубже, парни. Такие заявки вам придется сегодня не по-детски доказывать. В чем дело Рэндолл?!
— СЕРЖАНТ Рэндолл, лейте-енант 'сэ-эр'.
— Да хоть фельдмаршал! В чем дело, я вас спрашиваю?!
— Может быть, хватит уже заниматься всякой хренью? Лейтенант сэр. Может нам уже можно продолжить прыжки, начатые вчера с лейтенантом Гриссомом? Лейте-енант 'сэ-эр'.
— Рэндолл останьтесь, остальным продолжать, вас это не касается. Капрал Мортано продолжайте их гонять, как диких обезьян!
— Отойдем Рэндолл, и без чинов, сержант.
— Скажите, Рэндолл, вы кого хотите получить на поле боя? Паштет из солдат или нормальный взвод? С чего это вы решили, что мы делаем тут что-то не нужное?
— Вы еще молоды, лейтенант сэр. А я служу с тридцатого. Повидал всякого. Высаживался в Панаме в 32-м. Нас туда привозили морем. А ваши парашютисты смотрелись там редкостными тупицами, не умеющими даже вырыть окоп.
— И вам, наверное, кажется, что недавно произведенный в офицеры 'шпакский спортсмен' занимается тут с вами ерундой? Или вы хотели выразиться еще порезче?!
— Я не хотел быть невежливым лейтенант сэр, но вы сами это произнесли…
— Та-ак понятно! Сколько всего у вас уже прыжков?
— С двумя вчерашними стало уже девять.
'Опять мне нужно очередного доминантного самца обламывать. Сколько же можно? Когда ж они успокоятся-то?! Ну, или совсем переведутся. Гормональные орангутанги блин!'.
— Что ж, отлично! Я вижу, вы уже считаете себя настоящим десантником, Рэндолл. Ну-ну. Сейчас мы это проверим.
— Хм. Я готов. Лейтенант, сэр.
— Внимание взвод! Сейчас мы вдвоем с капралом Мортано против сержанта и пятерых солдат по его выбору покажем вам образец встречного боя десанта. Вон на том холме у нас будет находиться условный опорный пункт. Самолет выбросит нас одновременно на высоте две тысячи футов. Задача простая — первая же группа, которая захватит холм, должна воткнуть вот такой небольшой вымпел и оборонять его от попыток захвата противником. Если в течение десяти минут соперники не заменят вымпел своим, то победа присуждается обороняющимся. Воюем без оружия, но руками и ногами пользоваться разрешаю. Зубы не использовать!
— Что еще за смешки там? Всем все ясно?
— Все ясно, лейтенант сэр.
— Сержант, командуйте своими парнями! Мортано неси наши парашюты. Капрал Роуз на тебе хронометр. Когда назначенное время выйдет, пустишь ракету. За дело, господа!
Через двадцать минут взвод снова был построен у прыжковых тренажеров. У шестерых соперников команды лейтенанта и капрала вид был слегка помятый. В этот момент к полю подъехало несколько машин. Группа одетых в дорогие штатские костюмы гражданских шла по полю в сопровождении генерала Маккоя и нескольких офицеров. Беседа гостей текла расслабленно и неторопливо.
— Генерал, это и есть ваше шоу?
— Нет, сенатор Фоллетт. Это все еще продолжается подготовка к нему. Через сорок минут начнется главное действие. Риджуэй, поведайте нашим гостям о программе учений.
— Слушаюсь, генерал сэр. Господа сенаторы. В момент выброски десанта перед вами развернется в боевой порядок пехотный батальон с артиллерийской батареей прикрытия. Пока парашютисты приземляются вот на том поле, батальон их условного противника окопается вот здесь по всем правилам и приготовится к отражению атаки. С фронта его атакуют две пехотных роты, усиленные артиллерийской батареей и взводом легких танков. Как видите, силы противников практически равны. Но с тыла свой удар нанесет только что созданная учебная парашютная рота усиленная пулеметным и мортирным взводами. Таким образом, перед нами будет симулировано сражение, в котором победа будет достигнута не столько количеством войск и оружия, сколько маневром людьми и огнем. И именно высадка десанта в тылу сделает усилия обороняющихся тщетными
— Хм. А насколько опытны эти ваши парашютисты?
— Они достаточно опытны как пехотинцы, но прыжки с парашютом начали осваивать совсем недавно, и пока не участвовали в таких масштабных учениях.
— Что ж нам будет интересно увидеть это шоу. Кларк, а где тут ваша, как его назвал сенатор Слэттери, 'восходящая политическая звезда'.
— Почему это политическая, Гарри? Я слышал он просто спортсмен выигравший гонку и нацеленный на армейскую карьеру. Джеймс его хвалил, но что в нем особенного?
— Это не совсем так, господа. Вот сенатор Фоллетт уже успел собрать о нем сведения. Оказывается, до появления здесь на автошоу он уже умудрился прославиться на Севере Штатов.
— Да, господа, мне действительно, еще несколько дней назад, докладывали об этом интересном молодом человеке. Представьте себе, он умудрился встрять в криминальные разборки между германской и итальянской общинами Милуоки. И при этом он не только остался жив, но и примирил их между собой, попутно наладив с ними добрые отношения. Представляете?!
— Если это так, то он редкостный хитрец. Из таких хитрецов, как этот Моровски, порой выходят неплохие политики, если им случится вовремя 'попасть в струю' и послушаться умного совета.
— Гарри, тут мало одной хитрости. Сдается у него талант, каких мало. Ведь и в Чикаго он уже дважды разрешил несколько конфликтов с большой выгодой для себя.
— Не только для себя, Роберт. Благодаря ему армия тоже получила свой 'кусок пирога', не так ли генерал?
— Да, сенатор Кларк. Парень он и вправду перспективный. И хотя он многое делает небескорыстно, тем не менее, большинство его действий идут на пользу обществу и стране. Думаю, если бы он послужил в нашей армии лет семь, и закончил бы один из военных институтов, то дорос бы до полкового уровня. После этого мог бы сделать неплохую политическую карьеру.
— А что он там делает сейчас? Зачем он на них кричит?
— Разве ты не видишь, Бэннет, он же злит этих парней?
— Верно, сенатор Трумэн. В армии часто используется этот прием. Чтобы люди зарядились энергией для перешагивания на новый уровень умений, иногда их очень полезно вот так взбодрить. Жаль если он не останется служить, второй армии пригодился бы такой офицер…
Голос Павлы сочился сарказмом. Лицом к строю выстроились незадачливые парашютисты во главе с сержантом Рэндоллом, и понуро выслушивали нотации офицера.
— Так-так-так, парни. И это все на что вы оказались способны? Из вас шестерых лишь вот эти трое, включая сержанта, смогли доплестись до назначенной цели. Побросали по дороге имущество! Будь с вами оружие вы бы и его потеряли! С такой подготовкой вы не бойцы на поле боя, а мясо. И против кого это вы собрались воевать бездельники? Может, против японцев?!
— Три раза Ха! Во встречном бою любой японский капрал сделает из вас говяжью отбивную раньше, чем вы попытаетесь квакнуть по-лягушачьи! Причем сделает он это безо всякого оружия одними руками и ногами. А японский офицер, занимающийся с мечом полдня ежедневно, в секунды порежет вас на барбекю, как только вы доползете до занятой им позиции. И для чего тогда Америке такие солдаты?! Может, для войны с мексиканцами?! У которых даже мальчишки передвигаются по джунглям быстрее, чем вы по автобану. Может быть, тогда вы нужны для войны с индейцами? Чего молчите? Нечего вам сказать мои 'бледнолицые друзья'.
— И раз уж вы снова согласились стать бездельниками и дармоедами, то вот вам сеновал и учитесь быстро покидать эту мягкую кроватку! И делать вы это будете, пока не научитесь. Мортано вот этих более толковых уже можешь начинать катать по тросу с нашей вышки. А остальным на сеновал…
В этот момент к построенному взводу приблизился незнакомый лейтенант и передал приказ от генерала Маккоя явиться к нему. Павла окинула суровым взглядом поникшие лица временных подчиненных и, назначив Рэндолла командовать обучением вместо офицера, отбыла к начальству.
— Генерал сэр. Лейтенант Моровски, прибыл по вашему приказу!
— Вольно лейтенант! Вот господа сенаторы, знакомьтесь с инициатором создания 'Лиги Юнных Командос'. Уверен, он не полезет за словом в карман. Лейтенант вы можете побеседовать с господами сенаторами.
— Вы что же, юноша, решили стать апостолом юношества в Америке?
'Ёлки палки! Это же ястреб! Тот самый ястреб-стервятник, что поджарил в 45-м 'Хиросимскую яичницу'. И как же мне теперь с этой будущей сволочью разговаривать? Мдя-я. Кстати и по Ленд-Лизу и по открытию Второго Фронта этот засранец тоже выступал. Кстати! Пусть ка он у нас заранее объявит о своих симпатиях'.
— Сенатор Трумэн, я всего лишь выполнил свой долг американца. Кто-то должен был это сделать, и не важно, что этим кем-то оказался Адам Моровски.
— Гм. Но при этом вы отказались от завоеванного вами приза. Зачем? Неужели нельзя было решить вопрос по-другому? Или вы отказались от этих денег под давлением?
'Во-первых, мой отказ это мой отказ. Приз мой, хочу — беру, хочу — отказываюсь. А во-вторых, мы с генералом уже согласовали вопрос компенсации нам с Анджеем финансовых потерь. Сначала нам дадут погонять на нашем авто с пороховыми ускорителями, и заснять это все на камеру. Потом нам разрешат пройти тесты в Баффало на армейских учебных самолетах, и совершить по три полета на боевых Р-36. Кстати и машину нашу армия купит по хорошей цене. Так что мы с Терновским в накладе точно не останемся. Но отвечать я тебе товарищ очкарик буду, так как и должен ответить американский лейтенант. Если он, конечно, собирается расти в чинах…'.
— Я мог оставить этот приз себе, сэр. Но что значит какой-то приз по сравнению с жизнями американских парней? Молодежь нужно учить, денег это потребует много. Но правительство выделит эти деньги лишь тогда, когда увидит реальные результаты. В мире уже пахнет порохом, и вскоре я все равно займусь делом подготовки парашютистов. И вот когда по-настоящему полыхнет, не потраченные из-за глупой жадности деньги не спасут жизнь боевого офицера на поле боя. Так зачем же тогда ждать неизвестно чего, когда мне выпал такой удачный случай? Или я не прав?
— Хм. Рассуждаете вы вполне логично. Даже странно слышать все это от человека вашего возраста. Но почему бы вам не пойти учиться самому? Вест-Пойнт, например.
— По моим прикидкам до начала военных действий остается мало времени. Кроме того рекруты не сразу становятся солдатами. Да и солдат нужно обучать в обстановке максимально приближенной к боевой. Разрешите задать вам вопрос сенатор?
— Хм. Попытайтесь, лейтенант.
— Вы ведь когда-то тоже носили эту форму, сэр. Случись в Европе война, кому, по-вашему, должна помогать Америка в Старом Свете?
— Насчет формы вы верно подметили, все друзья говорят, что выправка меня выдает. А насчет помощи континенталам… Это очень сложный вопрос, мой друг. Да и какую войну вы имеете в виду?
— Например, войну Польши против России. Или войну Польши против Германии. Или вариант войны Польши вместе с Германией против России. Кому мы должны помогать в этих случаях?
— Да-а, умеете же вы, Моровски, ставить трудные вопросы. Впрочем, мне понятно, почему это вас волнует. Вы ведь наполовину немец, наполовину поляк, вдобавок ваши предки когда-то жили в России. Но я бы посоветовал вам перестать жить прошлым. Сейчас вы американец и только это главное! Европейские войны — это не наши войны. Мы не обязаны в них вмешиваться. В то же время мы можем вмешаться в них, если это действительно станет выгодным для нашей страны. Да и какая нам разница кто-там и кого режет? Ваш отец живет здесь, ваш дом здесь на американском континенте. Здесь ваши друзья гонщики и парашютисты. Поэтому и думать вам нужно в первую очередь о пользе для Соединенных Штатов. А если Сталин или Гитлер нападут на Польшу, то все что мы для нее сможем сделать это, в лучшем случае, продать ей снаряжение. А уж если сцепятся вместе те два тирана, что маловероятно в ближайшие годы, но не исключено… То Америка должна будет помогать тому из них, кто будет слабее. И пусть они убивают друг друга как можно дольше, покупая у нас как можно больше оружия… Вам все ясно, лейтенант?
— Да, сенатор, сэр.
— Когда вы по-настоящему проникнитесь всем этим Адам, то ваша карьера станет по-настоящему стремительной. И когда-нибудь я буду рад увидеть такого неглупого человека на соседнем кресле в Сенате. Всего вам хорошего и желаю успехов в военной и политической карьере.
— Благодарю вас, сэр.
'А я бы тебе ястребу очкастому пожелала, чтобы вместо Белого Дома тебя отправили заниматься политикой куда-нибудь на Аляску или в Гренландию. Может, тогда там быстрее построили бы больницы и школы для эскимосов. Мдя-я. И как только таких циников земля носит?'.
Рука с занесенной самопиской замерла на пол пути к началу новой страницы, чуть ниже второго раздела 'Штатная структура и вооружение парашютного батальона'. Слева негромко постучали в дверь. Поучив разрешение хозяина комнаты, на пороге возник как всегда подтянутый первый лейтенант Коул.
— Майор, сэр. Генерал Маккой приглашает вас на ужин через полчаса.
— Спасибо, Питер. Передайте генералу мою благодарность, я буду.
— Да, сэр.
— Коул. А как там поживает Дауэр в больнице?
— Его скоро выпишут, сэр. Ушибы несерьезные, но генерал велел ему собираться в отпуск.
— Понятно. Генерал как всегда прав. Хотите что-то добавить лейтенант?
— Нет, сэр… То есть да… Я хотел уточнить, мне, что уже отправлять личное дело Моровски в архив? Вы ведь интересовались им.
— Спасибо за напоминание, лейтенант, а к чему вся эта спешка? Вы выполняете волю генерала?
— Полковника Мартина, майор, сэр. Продленный срок контракта Моровски истек, поэтому приказано все дела привлеченных на время учений гражданских инструкторов сдать в архив.
— Хм. Куда это он так торопится? Давайте ка сюда эту папку, а с полковником я сам обо всем договорюсь.
— Хорошо, сэр.
Когда дверь за штабистом закрылась, Риджуэй устало потер пальцами переносицу. Перед мысленным взором встали картины недавних учений. Вот сквозь мутное стекло связного 'Тейлоркрафта Остер' похожие на болотные пузырьки пульсирующие дымы холостых выстрелов причудливыми узорами обрамляют сцену встречного боя. Неожиданно тучи на минуту расходятся, и поле освещается солнечными лучами. Со стороны Лэнсинга, покачивая двухэтажными крыльями, парой колонн подходят к полигонам грузные трехмоторные 'Форды Си-4'. Радист передает микрофон и непослушные от волнения связки выдают хриплый приказ — 'Здесь Ястреб. Внимание Драккары! Восточный ветер шесть футов в секунду. Всем сместиться восточнее. Выброска по готовности с высоты полторы тысячи футов. Выполнять!'. Затем грязные комочки поодиночке и гроздьями отлепляются от серебристых бортов, чтобы ненадолго раствориться в пасмурном небе. Спустя несколько секунд, словно вспышки разрывов, один за другим возникают серовато-белые парашюты и медленно устремляются к земле. А на паре широких пастбищ, примыкающих к позициям закопавшегося на холмистой гряде батальона, уже один за другим гаснут первые купола приземлившихся. Рядом стрекочет камера кинооператора, несколько других сейчас снимают все это великолепие с борта транспортников, с площадки приземления, и с позиций батальона противника. Неожиданно оживает рация. Радист рапортует 'Майор, сэр! Первый взвод тремя отделениями вместе с парой мортир удачно приземлился в полумиле от батареи противника и лейтенант Моровски просит разрешения на атаку сходу ближайших позиций противника'. Риджуэй колеблется, но не долго. Команда десанту уходит, высадка продолжается. Через остекление кабины видна размазанная картинка. Похоже, что первый и второй взвода после имитации мортирно-пулеметного обстрела уже заняли пару соседних холмов, и сумели заставить замолчать артвзвод противника. В этот момент с фронта и фланга на позиции обороняющегося батальона устремляются в атаку пехотинцы и танкисты. Выхлопные газы уродливыми облаками отмечают движение атакующих машин. Вот, наконец, получены сообщения об успехе высадки последних отделений роты, и 'Остер' майора уже через минуту прыгает по кочкам между шести сигнальных дымов. Отмахнувшись от рапортов оказавшихся рядом сержантов, Риджуэй спешит на холм. Ноги сами несут его туда, откуда слышен этот резкий нахальный голос. '-Роуз ко мне! Куда делось второе отделение, капрал?! А?! Я же приказал вам передать Рэндэллу, чтобы он зашел со стороны реки! Как вы передали мой приказ, и где они сейчас, я вас спрашиваю?! — Сэр, у них были перебои со связью! И сейчас они обходят овраг, чтобы не застрять там. Связь будет в течение пяти минут, лейтенант сэр! Это точно! — Хорошо, капрал. А сейчас передайте лейтенанту Терновски, чтобы он готовил своих к атаке от реки. Пусть радист отстучит ему, что наш авангард уже выходит на рубеж. Потом двоих солдат отправьте бегом вон к тем кустам, туда, где упал мотоцикл. Я хочу, чтобы уже через десять минут он прямо здесь урчал мотором, выполняйте! — Да, сэр!'. Резкая фигура парашютиста и гонщика развернулась кругом, и встретилась взглядом с одобрительным взглядом майора. Рука в перчатке тотчас же взметнулась к виску. '- Майор, сэр! Первый парашютный взвод закрепился на этой позиции и приготовился к фланговой атаке противника! — Все целы, лейтенант? — Да, сэр. Потерь среди личного состава нет. Четверых сняли с деревьев. А капрал Миллер лишь слегка подвернул ногу и сейчас назначен вторым номером пулеметного расчета, вон там в ложбине. Еще я направил одно отделение на рубеж атаки, и сейчас жду подхода третьего взвода, чтобы передать ему эту позицию. — Очень хорошо, лейтенант. Продолжайте тут командовать, и пусть мне срочно найдут лейтенанта Гриссомма. — Да сэр. Рядовой Бейкер! Вернитесь обратно на поле, найдите там командира третьего взвода, и передайте ему приказ майора Риджуэя немедленно связаться с ним, при проблемах со связью пусть вызывает нас. Бегом солдат…'.
Майор открыл лежащее на столе личное дело и вгляделся в юное и очень упрямое лицо на фотокарточке. В таком возрасте сам майор был еще кадетом старшего курса, а этот парень уже практически командовал парашютной ротой. А спасение запутавшегося при учебном прыжке капитана Дауэра, вообще не лезло ни в какие ворота. Если бы не тот сумасбродный приказ полковника, скорее всего этой проблемы не случилось бы вообще. На деле происшествие, способное поставить крест на всех парашютных новациях Риджуэя и даже повредить его карьере, случилось уже после успешного завершения учений во второй армии. При воспоминании о пережитом волнении, майор прикрыл глаза. Понять, как Моровски сумел отцепить от хвоста транспортника болтающуюся на привязи тушу Дауэра, и затем поймать его в затяжном прыжке, и приземлиться с ним на одном парашюте, было невозможно. По всему сейчас должны были хоронить минимум двоих. Идиота Дауэра, который зачем-то дернул кольцо, даже толком не выйдя из самолета, из-за чего и повис на хвосте 'Форда'. И штабную крысу Мартина, который не соизволил даже надеть парашют, решив просто прокатиться. Хотя этот мог приказать любому отдать свой парашют и вместо себя падать с самолетом. По счастью Моровски никого не слушал на борту. Крикнув пилотам держать машину в наборе, он вылез на крышу фюзеляжа и спас не только обоих штабных сумасбродов, но и самолет стоимостью в несколько десятков тысяч долларов. А сейчас майору нужно было решить, что же делать дальше с личным делом новой чикагской знаменитости. Представление на награждение талантливого контрактника 'Медалью Выдающейся Службы' генерал Маккой пока так и не подписал, мотивировав свое решение тем, что Моровски уже выехал за границу. Но Риджуэй решил добиться присвоения вундеркинду этой награды во чтобы то ни стало. Такой офицер мог сослужить хорошую службу армии, и майор был готов в кратчайшие сроки сделать из него ротного командира, если бы удалось убедить его вернуться. И еще майору было искренне жаль, что так вышло с отцом Моровски, но кто же, мог подумать, что те мерзавцы на это решатся…
Дон Валлонэ сидел в удобном кресле, и просматривал кинокадры. Луиджи комментировал эпизоды, но чаще все было понятно и без этого. Сегодня, наконец, с большой помпой прошла презентация открытия Милуокского отделения 'Лиги Юных Коммандос', и Босс использовал предоставленный ему шанс на всю катушку. Благотворительные распродажи в пользу созданного патриотического Фонда, цирковое представление, танцы и концерт духового оркестра, раздача бесплатного пива и многое другое. Джозеф Валлонэ не скупился. Этот шанс он решил использовать по максимуму. Моровски, походя, подарил ему влияние в городах сразу нескольких штатов. Сформированная Мортано группа активистов 'Лиги' уже побывала на подобных мероприятиях в Чикаго, Баффало и Индианаполисе. И хотя формальное открытие Висконсинского отделения произошло раньше, но настоящие торжества начались только сегодня. А сейчас Дон отдыхал, рассматривая сквозь сигарный дым черно-белую летопись автогонок и парашютных учений. Мортано смог достать даже запрещенные к показу кадры едва несостоявшейся катастрофы.
Вот на экране видно, как свернувшийся ужом грязно-белый купол завис на хвостовом оперении. Наполовину прорезав стропами фанерный руль высоты, он чуть отклонил его вниз, переводя самолет в пологое пикирование. Сам Мортано в это время был в кабине, и не прекращал съемки даже во время начавшейся тряски. Вот пилот в ужасе тянет на себя старающийся упереться в приборную панель штурвал. Моровски что-то кричит ему. Потом зажав в зубах рукоять стропореза, он выползает на верхнюю поверхность фюзеляжа и ящерицей ползет к стабилизатору. Вот и первые стропы. Луиджи даже перестал комментировать, по лицу заметно волнение. Представить себя на месте Моровски он не может. А сумасшедший лейтенант пиявкой, влип одной рукой и ногами в поверхность обшивки, и тремя быстрыми движениями рубанул по стропам. Четвертую стропу ему было не достать, но хватило и этого. Последняя стропа просто лопнула от резко возросшей нагрузки. И под угадываемый по движению губ Дауэра вопль, 'О боже!!! Не-ет!!!', тело капитана выпало из кадра. А лейтенанта Моровски обратной реакцией хвоста самолета моментально сбросило с фюзеляжа. Ниже, полоская порванным куполом, и извиваясь от ужаса, неслось к земле тело штабного офицера.
Мортано даже показалось, что Моровски потерял сознание, но нет. Выровняв падение и развернувшись в сторону Дауэра, он прижал руки к телу и, притворившись запущенным из рогатки шурупом, пошел вниз. На следующих кадрах детали едва различимы из-за расстояния. Чуть не проскочив мимо своей цели, Моровски моментально расправил руки в стороны. И, отвесив по инерции мощный удар, захватил барахтающееся тело ногами, и видимо стал пристегиваться к Дауэру. Затем он, быстро, рванул кольцо. Через пару секунд мощный рывок чуть не вырвал из захвата пойманную добычу. Огромный транспортный биплан все это время крутился поблизости, но вскоре пошел на посадку.
А вот уже кадры, снятые с земли. Когда ноги временного второго лейтенанта коснулись земли, тело капитана уже приняло своими четырьмя конечностями часть их общего веса за вычетом подъемной силы чуть не лопнувшего от двойной нагрузки парашюта. Дауэр был без сознания, но явно остался жив. Моровски, пошатываясь, поднялся с травы. К нему бежали люди.
— Все, Дон Валлонэ. Кадры церемоний вы уже видели, это были последние.
— Хорошо. На какой день ты пригласил майора Таккера к нам в 'Сиракузы'?
— Как вы и хотели, на пятницу. Он обещал принести с собой каталог армейского имущества и расчетные цифры, так что встреча должна быть полезной.
— Спасибо, Луиджи. Включи свет и иди, отдыхай. Ты хорошо поработал.
— Доброй ночи, Дон Валлонэ.
Когда 'глаза и уши Милуокской семьи' в новосозданной 'Лиге' вышел из комнаты, Валлонэ обратился к Аллиото.
— Ты узнал, какая тварь убила отца нашего малыша?
— Есть подозрения на ребят Лоуренса Мангано. Нитти с Аккардо, скорее всего, тут не причём. А вот 'Даго' уже много раз заигрывал с властями. Кроме того, машину с его людьми видели у института, когда туда возили Моровски к Вандеккеру. Но в целом, темная история. Все сделано чисто. Труп опознали по наручным часам. Была правда одна неясность. Наш человек говорит, что за день до пожара Пешке ходил в немецкий клуб, и после возвращения оттуда был занят какими-то сборами. Он даже купил на вокзале билет до Спрингфилда, но никуда уехать, так и не успел. Возможно, ему угрожали. Вандеккер вместе с мэром Келли частенько работали на стороне 'Синдиката', так что в этом нет ничего удивительного.
— Жаль. Очень жаль, что парень покинул Штаты… Да мы изрядно потратились с этой 'Лигой', но уже за этот год мы сможем отбить все деньги, торгуя с армейскими. А следующий год принесет нам с этой темы сотни тысяч, а может и миллионы. Я прошу тебя Джонни продумать связь с нашим юным другом на Континенте. Сдается мне, он еще не раз окажется нам полезным.
— Конечно, Дон Джозеф. Мы найдем его, и предложим союз. Сейчас он остался почти совсем один, и я думаю, он не откажется от дружбы с нами.
— Все в руках Святой Марии, Джонни…
Поднятая шквалистым ветром водяная пыль холодила лицо сквозь отросшую двухдневную щетину. Ворот гоночной куртки пришлось застегнуть. Соленые ветра Атлантики совсем не походили на легкие бризы с Мичигана. Павла облокотилась на поручни ограждения, и бездумно бросала чайкам кусочки белого хлеба. Терновскому еще вчера надоела эта тоскливая хандра, и он решил использовать время вынужденного безделья для сбора разведданных за карточным столом первого салона. А Павле не хотелось никого видеть. Горластые чайки, благодарно покрикивая, выхватывали почти у самой воды брошенное им угощение. Мысли Павлы вертелись причудливым водоворотом. Вспомнилась хмурая тишина старого немецкого кладбища в Чикаго. Майор Риджуэй даже пригнал туда пару солдат с венком. Все пытался растормошить рассказами о награде и блестящем офицерском будущем, но Павла была тверда. В Америке ее ничто не задерживало…
'Ну, какие же они все-таки гады… Иезуиты блин доморощенные! Цель у них, видите ли, оправдывает средства. Нет, я, конечно, все понимаю, пользоваться выпадающими шансами нужно. Да, нужно! Но вот так по подлому… Ради одного лишь укрепления легенды нашего агента, гробить ни в чем неповинного человека?! И еще наивно так вид делают, что ничего про это не знают. Мол, стечение обстоятельств. А глазки-то блестят иронично. Свинство все это, товарищи чекисты! И никто меня в обратном не убедит. Никакими наградами и возвышениями вы не заставите считать иначе… Прости меня Йоганн… Прости. Если бы не эта моя глупая идея, жил бы ты в своем Чикаго или уехал бы на родину в Питер, и бродил сейчас по гранитным набережным. Это я во всем виновата. В той жизни отца не заслужила, и в этой жизни двоих уже потеряла. Владимира отца Павла, и Йоганна отца Адама. Горько сознавать, что нет у меня права на семью. Ни там близких не было, ни здесь их не будет…'.
Не утешали разведчика даже новые изначально незапланированные успехи внедрения. В Баффало удалось не только пополнить запас летных часов на боевых аппаратах, сдать армейские тесты, и поучаствовать вместе с Луиджи Мортано в открытии первого отделения 'Лиги'. Там очень удачно удалось продолжить и Ошкошское знакомство. На небольшой площадке испытательного аэродрома 'Белл' удалось даже заметить зачехленную опытную 'Аэрокобру'. А в офицерском баре ироничный глубокий голос выдернул ее из мрачных мыслей, и настроил на новую беседу.
— Эй, Мистер Моровски! Ну как ваши успехи? Я гляжу, вы уже не только гоняете по земле и прыгаете с куполом, но и летаете… И летная форма вам, кстати, очень идет. Не смущайтесь. Так, когда же вы рассчитываете прогреметь на все Штаты своим рекордом?
— Хм. Рад вас видеть, сэр. Вы правы, я смог убедить начальство направить меня сюда. Вчера вот сдал тесты, и уже зачислен в резерв Авиакорпуса. А вот все остальное… Сожалею, мистер Дулиттл, но я пока не оправдал ваших надежд. Не стану лгать, я собираюсь уезжать из Штатов, и, возможно, навсегда.
— Я слышал о вашей победе на гонках и том скандале. Еще поговаривали о парашютных учениях и гибели вашего отца в пожаре. Я соболезную вам… Последнее событие очень печально, но вам нужно думать о будущем. Вам предлагали карьеру?
— Да сэр. В парашютных частях я уже, наверное, через полгода — год смог бы командовать ротой. В Авиакорпусе тоже имел бы перспективы. Генерал Маккой предлагал мне свою протекцию для поступления на заочные курсы в Вест-Поинт.
— И вы, в силу вашего упрямства, о котором по Армии уже ходят легенды, конечно же, отказались. И совершенно напрасно, Адам! Вы потеряли отца, это очень больно. Но сейчас мне кажется, что вы потеряли голову. Армии и Авиакорпусу не хватает толковых офицеров, а вы затаили обиду, и спускаете в толчок свои же достижения. Глупо! Кстати, что там с вашей реактивной мечтой?
— Видел недавно вашего друга мистера Солсбери. Показал ему свой чертеж реактивного двигателя для рекордной машины. И еще вот это фото проведенного нами теста разгона машины по шоссе пороховыми ускорителями. Был осмеян, и получил дружеский совет не смешивать гонки и фундаментальные инженерные проблемы.
— Хм. Дайте ка взглянуть на фото… Да-а, Сол, тот еще умник, но, думаю, он просто был не в духе. К авиационному начальству уже обращались?
— Подавал рапорт на имя начальника авиабазы Баффало. Ответа нет. На все мои вопросы отвечают, что меня когда-нибудь известят, 'если предложение заинтересует'.
— И что же дальше, мой друг?
— Дальше? Поеду во Францию, сэр. У мамы там было несколько знакомых в научных кругах. Может, мне помогут выбрать верное направление для поисков. А там, кто его знает… В Европе сейчас очень неспокойно, может быть, придется оттачивать новоприобретенные летные навыки в боевых условиях.
— Да-а, юноша. Планы у вас снова как у Геракла. Рассчитываете вернуться в Штаты с боевым опытом и готовым реактивным мотором?
— Не знаю, сэр. Как повезет. Человек обязан бороться, иначе он раб своей лени.
— Что ж… Я желаю вам удачи, Адам. Гм… Кстати, уже в следующем году мне, вероятно, придется вернуться в армию. Так что если к тому времени вернетесь в Штаты, то просто найдите меня. Мне нравится ваше упорство и нацеленность на результат. И хотя вам явно недостает армейской дисциплины и терпения, но я буду рад задействовать вам в помощь все свои связи. Ваши цели достаточно высоки, чтобы получить серьезную поддержку. Но и от вас потребуется готовность идти до конца. Также как вы боролись тогда на гонках…
— Спасибо, сэр. Обещаю, что о своих успехах я напишу вам одному из первых. Возьмите вот это фото на память о Чикагском фантазере.
— Вот так уже лучше! Поддержание бодрости духа это святая обязанность каждого офицера. Благодарю за подарок, я сохраню его. И всего наилучшего вам, лейтенант.
— Взаимно, майор, сэр.
Потом была встреча со связником. Ироничный голос ее монгольского экзаменатора-полиглота уверял, что Йоганна Пешке убрал кто-то другой, и убеждал не маяться херней. В полутемной комнатке временной оперативной квартиры Павла торопливо записывала вертевшиеся в голове мысли, притягивая за уши аргументацию к известным ей из истории и случайно узнанным в процессе завершенной 'турпоездки' фактам. Облеченные в лаконичные формулировки рапорта, эти конструкции обретали подобие достоверности. О том, что с ней станется, если начальство сумеет расшифровать ее ребусы, и поймет, что большая часть написанного высосана из пальца в конец охреневшего старлея, думать Павле не хотелось.
Группы сотрудников личной охраны Вождя маячили чуть в отдалении. На линейке испытательного аэродрома 'Подлипки' выстроились досрочно завершенные макеты. Голованов шел справа, на шаг позади начальства.
— Ну как вам эти 'Гарпии', товарищ Голованов?
— Пока трудно давать оценки, товарищ Сталин, но выглядят они довольно грозно. Если бы они еще умели летать и воевать…
— Не все сразу. Пока это лишь игрушки. Очень дорогие игрушки. Польза от них будет еще очень не скоро. Но у наших врагов еще нет даже этого, значит, у СССР есть шанс перехватить инициативу. Вам самому понравился тот дальний высотный разведчик с ускорителями?
— Понравился, товарищ Сталин. Боевые качества отличные. И уже сейчас такие машины, как РДД можно было бы поставить на боевое дежурство авиации погранвойск. Ни один агрессор не смог бы скрытно сосредоточить свои войска даже в полутысяче километров от наших границ, если бы вот такие машины регулярно несли свою службу, летая над их территорией.
— Вот видите! Значит, есть все же толк и от этих ракетных опытов. А вот насчет его донесений… Вы уверены, что он не находится под контролем вражеской разведки? Я хочу услышать ваше серьезное рассуждению на данную тему. Мы не можем себе позволить так сильно ошибаться в этом человеке.
— Для точного ответа на этот вопрос не хватает данных, товарищ Сталин. Наши люди следили за ним постоянно на всем пути следования. Но несколько бесед, к сожалению, не удалось прослушать. В Чикагском институте он действительно видел Ребера, Комптона и Леви, и не только их. В Нью-Йорке действительно что-то затевается физиками во главе с Ферми и Силардом, но подобраться там к ним довольно сложно. На учениях к "Кантонцу" проявили интерес несколько сенаторов, включая Трумэна и Фоллетта. В основном демократы. С Трумэном была беседа, о которой мы знаем лишь со слов 'Кантонца'. В Баффало и Ошкоше он действительно встречался с Солсбери и Дулиттлом. И снова беседы проходили тет-а-тет. Если бы он был завербован, то, на мой взгляд, вброс информации был бы гораздо более прицельным… Конечно сверхмощное оружие это сведения убойной силы. Вот только спрогнозировать их использование советским руководством довольно трудно. Тут можно, как выиграть, так и проиграть. А вот, то, что 'Кантонец' сумел собрать такой объем информации из практически случайных встреч, может говорить, либо о том, что он специально искал этих встреч… Что вряд ли, особенно в части его институтских приключений (ведь его туда возила полиция из-за драки на аэродроме). Слишком сложно все это сыграть, хотя совсем исключить вероятность этого мы пока не можем. Либо это свидетельствует о том, что у 'Кантонца' выдающиеся способности к сбору и обработке информации. Даже той информации, которая не относится к его профессиональным знаниям. Последнее уже подтверждается его китайскими откровениями и аналитической работой в Житомирском центре воздушного боя. Кстати сведения о малогабаритных радиолампах и источниках питания действительно подтвердились по независимым каналам. Остальные сведения интересны, нуждаются в серьезной проверке, и не требуют от нас немедленных действий способных дать нашим противникам каких-либо преимуществ. Над этим можно и нужно работать. Это мое мнение, товарищ Сталин.
— Спасибо, товарищ Голованов. Вам сейчас нужно готовиться к встрече с вашим 'Гамлетом'. Хорошенько продумайте, какие ему дать задания в дополнение к основному. Но 'атомной проблемой' пусть пока больше не занимается.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
Рука Вождя осторожно похлопала по стреловидному крылу макета. Машина выглядела необычно. Из треугольного крыла к острому, опирающемуся на переднюю стойку шасси носу вырастали косые заостренные щели воздухозаборников. Особую хищность аппарату придавали торчащие справа и слева от застекленной кабины, чуть утопленные в фюзеляж макеты авиапушек. Инициаторы этого фантастического проекта нервничали в сторонке. Вечно неунывающий Бартини что-то увлеченно рассказывал хмурому Чижевскому. А Черановский с Москалевым пытались задушить свое волнение папиросным дымом. Чуть в стороне еще три макета реактивных машин вместе со своими создателями ждали начальственного решения….
Мужчина поднял трубку и ответил на звонок. Разговор был коротким и, положив трубку, он снова вернулся к разбору бумаг. Следующим ему в руки попало только что расшифрованное сообщение от руководителя чикагского отделения ФДА*.
Мужчина отложил документ и задумался, соединив пальцы домиком. Наконец, его лицо просветлело, и он снова поднял трубку.
— Соедините меня со спортивным отделом.
— Да-да.
— Мне нужен Манфред фон Браухич. Он на месте?
— Жаль. Тогда передайте ему, что я очень просил его мне перезвонить…
Положив трубку, он недовольно мотнул головой, и вернулся к разбору документов. С начала дня лежащая на его столе стопка новых поступлений успела уменьшиться лишь наполовину…
Солнце еще не успело окрасить закатными лучами волны Ла Манша. Под продолжающийся на палубе исторический диспут, Павле в голову упрямо лезли мысли о краткости бытия, и необходимости что-то придумать для ускорения внедрения. Во Франции разведчикам нужно было действовать очень быстро, чтобы успеть в Польшу до начала вторжения. Все первоначальные планы уже были серьезно подвинуты, поэтому первое, что предстояло сделать, это отправить в Париж и Сандомир письма, написанные еще в доме Йоганна. Павла уже смирилась с его гибелью, но воспоминания все же, царапали своей акульей кожей тот памятный рубец на совести. Пароходный гудок заглушил ее ответ, и Павле пришлось его повторять. А справа по курсу уже можно было разглядеть многочисленные мачты пришвартованных в Гаврском порту судов и решетчатые фермы портовых кранов.
— То есть вы. Молодой человек считаете, что южане проиграли войну с Севером не из-за разницы промышленного развития, а лишь из-за того, что заранее не отпустили на волю черных рабов?
— Вне всякого сомнения, мистер Броудли. Южане могли победить, им хватало и мужества и военных талантов, и, разумеется, денег. Вот только изжившие себя традиции использования рабского труда им этого не дали. Линкольну было плевать на свободу черных, и своей "Прокламацией освобождения рабов" он просто выбил из-под ног богатого Юга экономическую опору. История знает, помимо этого, множество примеров, когда народы, цепляющиеся за старые традиции и неспособные идти на мизерные уступки современной реальности, в итоге теряли все свои завоевания.
— Какие примеры этого вы еще помните?
'Жаль не могу пока рассказать про крах Британской и Французских колониальных систем из-за упрямого следования курсом на уничтожение большевизма руками германских наци. Или про крах японской захватнической политики из-за упрямства и негибкости придворной политической элиты. Плюнули бы они на немцев, да заключили бы торговые договора с СССР, тогда, возможно, смогли бы удержаться в континентальной Азии. Ан нет! Им подай все и сразу, невзирая на многократное экономическое и военное превосходство противника. Стойкий дух Бусидо у них, понимаете ли, впереди импульсов мозга по рефлекторным дугам бегает… Да, много чего было. И Распад Союза вон тоже по аналогичному сценарию прошел. Но об этом, увы, не вслух…'.
— Примеры? Да хотя бы утрату своих земель североамериканскими индейскими племенами. Они ведь так и не смогли поступиться своей гордостью и своими обидами, чтобы заключить общий союз против белых. Результат известен — в Северной Америке не осталось территорий, где индейцы живут свободно, за исключением, наверное, Канады. Но и там они на земле не хозяева.
— Ну, это вы выбрали неудачный пример. Индейцы и белые слишком отличаются друг от друга. Белого человека нельзя сравнивать с этими детьми природы…
— В плане жестокости и те и другие вполне сопоставимы. Кстати, доказательств такого массового истязания негров в южных штатах перед Гражданской войной тоже нигде не звучало. А вот расовая сегрегация в современной нам с вами Америке, увы, не изжита до сих пор. До сих пор Кук-Клус-Клан жжет свои кресты. И это дело рук белых людей, таких же, как мы с вами.
— Мне кажется, вы сгущаете краски. Со времен "Прокламации освобождения" черные получили все демократические права американских граждан. Кроме того, вы забываете о христианском милосердии американцев. Все же многих черных та "Прокламация освобождения рабов" спасла от унизительной смерти. Южане ведь тогда вели себя варварски…
— А северяне разве нет?
— Вы можете аргументировать свой скепсис?
'Какой все-таки въедливый дядька попался! Вместо нормального планирования своих действий, разведчик вынужден читать ему лекции по истории. Как же мне все это надоело. Может просто послать его подальше, а?'.
— Аргументировать? Да, пожалуйста. В Чикаго есть такой сквер под названием 'Дуглас'. К одноименной авиастроительной компании он, как я узнал, он не имеет никакого отношения. Просто на этом месте во времена Войны Севера и Юга находился концентрационный лагерь Дуглас. В нем погибло от голода и болезней около шестидесяти тысяч пленных южан, которые даже не были неграми. Я разговаривал со смотрителем памятного монумента, и тот рассказал мне, что в чикагском музее есть даже фотографии доведенных до дистрофии солдат и офицеров Юга. Вот такая история, мистер Броудли…
— Да-а, молодой человек. С вами нелегко спорить, на все-то у вас имеются ответы.
— Увы, не совсем на все, мистер. Но наш спор уже заканчивается — скоро швартовка. Спасибо за ваше терпение.
— Что ж, и вам спасибо. После бесед со столь образованным и умным собеседником на многое начинаешь глядеть иначе. Желаю вам удачи в ваших поисках!
— Благодарю вас, мистер Броудли. Желаю успеха вашему бизнесу.
Павла спустилась по трапу на пристань. Поставив чемодан и, свистом подозвав чернявого молодого носильщика, она двинулась в сторону стоянки такси. Анджей остался торговаться с пролетарием по цене доставки чемоданов к выходу из порта. Напарник же, с его уровнем знания французского, конкурентом в этом вопросе ему точно не был. Павла уже почти дошла до площади, как по ушам ее резанул женский визг. Не понимая и десятой части из разгневанно звучащей взволнованной тарабарщины, Павла чисто на инстинктах бросилась на звук.
Под заливающийся откуда-то с набережной жандармский свисток, она успела лишь заметить лежащую на камнях женскую фигурку в довольно фривольном наряде, цепляющуюся за ручку дамской сумочки. В другую ручку этой сумочки вцепилась ручища стоящего над ней здоровяка с расцарапанным лицом. Рядом ему что-то кричал плотный невысокий мужчина, одетый в черное. И хотя ситуация еще не прояснилась полностью, но тренированные кулаки в кожаных перчатках гонщика уже замелькали с обеих сторон от головы 'победителя женщин'. Прежде чем водоворот нежданного мордобоя захлестнул ее с головой, Павла успела лишь крикнуть по-английски — 'Брось сумку, мерзавец!'. В себя она пришла только когда у нее на плечах повисли двое дюжих жандармов. Сбоку Анджей что-то яростно доказывал какому-то чиновнику, махая у того перед носом американским паспортом. А Павла стояла со скрученными за спиной руками, и тяжело дыша, пыталась отыскать взглядом своего соперника. Того нигде не было. Сидящую на камнях женщину уже осматривал какой-то усатый врач…
'Что это было вообще? Кого это я тут мутузила? И куда это все делись? Гм. Это что же, меня тут арестовывают, за то, что я типа на эту девицу напала? Совсем они охренели шерамыжники!'.
В жандармском участке Павла с горем пополам смогла рассказать свою версию событий, и отказалась ставить подпись под протоколом под предлогом слабого знания языка. Анджея к ней не пустили, и он унесся спасать своего беспокойного напарника. Местные блюстители уличного спокойствия и благолепия, после едва понятного экспрессивного внушения о пользе покаяния в содеянном, оформили задержание. После чего Павла была, наконец, отправлена в камеру предварительного заключения. Было и так понятно, что ее отпустят уже завтра, свидетели ведь еще там на набережной блеяли про спасение молодым мсье женщины от бандитов, но французские законники излишним рвением не страдали, и решили все оставить до утра.
Спасть ей не хотелось, мысли не шли в голову, и Павла расслабленно впитывала в себя непрекращающийся бубнеж соседей по камере. Толстяк в своих россказнях снова начал повторяться. А длинный пожилой итальянец с грустным лицом выражал сочувствие его рассказу, то и дело, вспоминая о своей громкой славе и замечательном доме в Спрингфилде, который он потерял из-за наглого и жадного кредитора. Эти двое пытались растормошить мрачного рыжего парня, который, судя по односложным ответам, был в тюрьме впервые. От компании портовых воров слышался хохот, там люди давно свыклись со своей планидой, и сейчас просто забавлялись похождениями друг друга. На своих менее опытных сокамерников они снисходительно посматривали с профессиональным интересом, но пока не лезли на открытый конфликт.
'Эх! Взгляни-взгляни в глаза мои суровые. Взгляни, быть может, в последний раз… Мдя-я'.
Павле надоело медитировать, и на ум пришло решение заняться анализом раскладов в местном коллективе. Как это могло помочь им с Анджеем, она пока не знала. Из всего услышанного удалось вычислить примерно такую картину. Кроме нее и того рыжего безработного задержанными за драку оказались еще пятеро. Расхристанный внешний вид парочки Роже и Рене свидетельствовал об их принадлежности к портовой шпане, но на матерых сидельцев юноши не тянули. Третий драчун по имени Гийом казался в своем костюмчике клерком средней руки, но хорошо набитые костяшки выдавали в нем опытного кулачного бойца. Хмурый мужчина с умным лицом и в очках с роговой оправой, не проронивший за весь вечер ни слова, вызвал ассоциации с каким-то 'книжным червем'. Ну, а жизненное кредо тридцатилетнего мужчины с блокнотом никаких сомнений не вызывало. Павла была уверена на сто процентов, что смотрит на собрата по профессии чикагского репортера Поля Гали. И если в Штатах имя Моровски уже хоть что-то значило, то на Континенте нужно было все начинать сначала, только временем на повторение подобных же похождений на территории Европы 'засланцы' не располагали. Поэтому мысли Павлы сразу побежали в сторону использования этого нежданного знакомства, ведь именно журналисты могли существенно помочь разведчикам в оставлении нужного следа. Павла отметила себе этого, невесть каким образом попавшего в тюрьму, 'борзописца' и продолжила обзор.
Из оставшихся непрофессиональных сидельцев аккуратно одетый толстячок Жилль смотрелся натуральным каталой-мошенником. А его длиннолицый собеседник Чарльз сильно напоминал Павле ее знакомцев из мафии. Насчет последнего оставались сомнения, так как особых понтов итальянец не разводил, так — легкое хвастовство. Но по оговоркам этого пожилого Павла с удивлением узнала в нем местного 'мавроди' организовавшего в штатах пирамиду еще в 20-х. Впрочем, изумление разведчика длилось не долго, за дверью зазвенели ключи, и вся камера оживилась в предвкушении ужина. Меланхолично помешивая ложкой безвкусную кашу, Павла ответила на пару подколок толстяка, цитатами из Библии, и продолжила свой анализ. С анализом уголовной тусовки, сидящей в противоположном углу, Павла решила не торопиться. Мир 'джентльменов удачи' это особый мир, и в нем еще нужно научиться ориентироваться. Единственным заслуживавшим ее интереса, и судя по всему наделенным недюжинным ораторским искусством, был весельчак и балагур Франсуа по прозвищу Флюгер. Он то и дело фланировал между разными группами сидельцев, то подбадривая, то подтрунивая над кем-нибудь. Понаблюдав за ним, Павла сделала вывод о разведывательном или контрразведывательном характере его уголовной специальности. Оставаясь душой в каждой компании, молодой мужчина умудрялся каждый раз уводить беседы в нужные ему русла. И если бы не опыт общения с чекистами и память о множестве кинофильмов, Павла, наверное, тоже не смогла бы увидеть в нем своего коллегу. Как раз сейчас, поймав на себе заинтересованный взгляд задержанного драчуна-автогонщика, Флюгер улыбнулся ему, и не спеша, подошел пообщаться. Жизнеутверждающая фраза, сказанная по-французски, была понята Павлой едва ли на четверть, и она сразу обозначила свои компетенции в языках, ответив собеседнику на немецком и английском. На последнем и завязалась их беседа. Несмотря на сильный акцент каждого из беседующих, разговор шел довольно оживленно, и практически без заминок во взаимопонимании…
— О, мсье! Оказывается вы гость Франции! Вы уже успели увидеть здешние чудеса, до того как побыть в нашем… э-э чулане. Я Франсуа. Чем я служить могу вам? Хотите, я расскажу вам, куда идти осмотреться?
— Кроме чудес местного заведения я пока ничего не успел разглядеть, да и не особо тороплюсь. И благодарю вас Франсуа, мне ничего не нужно. Завтра я уже покину это пристанище…
'Анджей меня где-нибудь к полудню уже отсюда выдернет. Его же бедного там сейчас жестоко плющит, что опять он за подопечным не углядел. Как же ему со мной не повезло бедному. А мне пока надо бы использовать этот опыт отсидки для поиска клиньев к ускорению нашего французского турне. Хм. А значит, услугу ты мне коллега все же сможешь оказать…'.
— Разве что сегодня мне было бы интересно просто узнать специальности и квалификацию сидящих здесь с нами людей. Наверное, только это, ну, может, и еще некоторые вопросы. Сколько мне будет стоить такая ваша услуга?
— Вы не очень-то похожи на детектива. Зачем это вам? Мсье…
— Зовите меня Адам. Что же до вашего вопроса, то я ищу помощников для одного делового проекта, вот и приглядываюсь к людям. Ведь нужного человека не всегда найдешь на бирже труда. Так сколько вы запросите?
— Гм. Планируете какой-то criminal?
— Как раз нет, но люди могут пригодиться очень разные. И еще мне были бы интересны некоторые сведения о городских объектах, выставляемых на продажу и в аренду.
— Может, вам намекнуть мне об этом вашем деле? И тогда я быстро скажу, тут кто и чем был бы полезен вам.
— Предлагаю другой вариант. Вы, Франсуа, не называя людей, называете мне все, что они могут, и про тех, кто меня заинтересует, мы уже поговорим более подробно. Так все-таки сколько?
— Если я завтра выйду на свободу, то мы будем в расчете. За меня полиция хочет тысячу франков, но я постараюсь уговорить их снизить цену до шестисот.
— Если помимо тех, кто сидит тут с нами, вы дадите мне характеристики на недостающих мне персон находящихся сейчас на свободе, и еще дадите несколько по-настоящему дельных советов, то я согласен, Франсуа.
— Бьен! Вы не пожалеете, мсье Адам. Франсуа тут знает очень многих, и лучше него вам никто не расскажет об этом.
'Анджей меня, конечно, за вот такое разбазаривание денег с дерьмом съест… Вот только чую я, что эти наши расходы еще окупятся. Пора бы нам с уже шляхтичем свою личную разведпаутинку раскидывать. А то мы до сих пор все на случайные встречи надеемся. Угу. А ведь до германского вторжения уже считанные недели остались, и мы еще ничего толком и не сделали. Хреново, в общем…'.
Через полчаса беседы, в голове Павлы начал вчерне складываться план внедрения, шедший несколько вразрез с их с Анджеем первоначальной легендой. По словам Франсуа, в окрестностях Гавра было несколько обанкротившихся мастерских. В краткосрочную аренду их можно было взять почти задаром. Имелась одна закрытая за долги типография. А местные отделения газет 'Пети Паризьен' и 'Тан' довольно задешево готовы были принять в номер любые объявления. Кроме того, словно по волшебству, в камере оказались работник той самой закрытой недавно типографии. Им оказался наборщик Жорж Мертье. Это был тот хмурый тип, сидевший у стены в роговых очках, оказавшийся в тюрьме за избиение собственной жены. Приятным дополнением к профессии наборщика, оказалось владение Жоржем шведским, немецким и чешским языками, доставшееся ему в наследство от дяди, бывавшего в этих странах, по книготорговой части. А, оказавшийся, увы, не столько репортером, сколько рекламистом Луи Вигаль, был интересен тем, что не боялся экспериментировать с рекламными слоганами. Он был побит собственным начальством, потерявшим из-за его филологических экспериментов часть читательской аудитории. Отстаивая свое право на творчество, Вигаль защищался, и попал за решетку по заявлению своего патрона. Зато рыжий безработный оказался бывшим металлистом с Гаврского судоремонтного завода, и участником рабочего движения, задержанным уже за неподчинение полиции во время демонстрации протеста.
Остальные сокамерники Павле были уже не особо интересны. Но вот пару жуликов цивильного вида она, все же, временно отложила в свою копилку. Один из них, тот самый мастер пирамид двадцатых Чарльз Понци, недавно выбрался из Италии. Туда он был выслан американским правосудием, после того громкого скандала в Массачусетсе. В Гавре его чуть не обокрали, но портовые полицейские не любят разбираться на месте, и притащили его вместо карманника. Сейчас он собирался ехать дальше в Бразилию, так как путь в САСШ ему был заказан. Вторым, тем самым толстячком и собеседником итальянца, оказался мастер по работе с наивными иностранцами Жилль Суво. Этот деятель был многостаночником, но сейчас сидел на мели и попался по глупости. Одно время он содержал туристическую контору, продавая туры по историческим местам Франции для наивных гостей Четвертой Республики. В зависимости от толщины кошелька жертвы, он мог отправить их, и в поездку на пригородных поездах вокруг Парижа, и во Французское Марокко, прямо в лапы к арабским бандитам. Качество его услуг было аховым, но лишь небольшая часть облапошенных клиентов рисковали подавать на него в суд. И он вовремя обрубал концы, когда чувствовал запах жаренного. Потом он занимался брокерской деятельностью в порту, и знал там все ходы и выходы. Но и там он не задержался надолго, попав за решетку за очередную аферу со страхованием грузов. В общем, практически у каждого этих кадров был некоторый потенциал, которым Павла готова была воспользоваться. Только ей важно было решить, для чего все это может пригодиться советской разведке? И еще хватит ли денег на все эти опыты…
'Итак, товарищи коммунисты, комсомольцы и беспартийные. Что мы имеем? А имеем мы следующее. Состояние финансов нашего с Анджеем тандема, не ахти какое устойчивое. Всего-то тысяч шесть долларов наличными и еще пара тысяч на чековой книжке на крайний случай. До Польши доехать этого достаточно, возможно, хватило бы с избытком и на постройку пары прототипов ускорителей, но это и все. На взятки польским чиновникам и армейскому начальству этих средств уже не достаточно. Связь во Франции нам дали хреновенькую, но без нынешнего 'французского хвоста' в Польше нам лучше бы не появляться. И что же тогда делать? Куда вострить лыжи? Предлагается к обсуждению использование таких 'подножных ресурсов' как местные безработные кадры, аренда самых дешевых активов, и использование информационной поддержки местной же уголовной среды. Не забывая конечно и мэтров французской реактивной науки. Цель засветиться своими реактивными опытами, привлечь внимание Ледюка и румынского патриарха реактивной авиации Коанде. На все про все нам неделя. Ну, ни… Вот ведь какая мускулистая прямая кишка получается…'.
На следующий день, когда игнорируя обиженные тирады Терновского, Павла потащила его в полицейское управление добиваться освобождения нескольких сокамерников, напарник не выдержал и взбунтовался. До этого он долго терпел регулярные выверты Павлы, но тут он встал намертво. Произошла довольно резкая сцена, после которой на главпочтамт Гавра Павла пришла уже в гордом одиночестве. Через полчаса в адрес доктора Анри Коанда и профессора Сорбонны Мориса Руа ушли два очень похожих письма. Текст этих писем был составлен еще в Москве и на всякий случай был записан на двух языках, французском и английском.
Отправленное в адрес дяди Вацлава Залесского письмо, было почти полностью скопировано в Чикаго с ранних писем Адама написанных еще в 34-м. Начало восстановлению контактов с польской родней было положено.
Придя в снятый на двоих номер гостиницы, Павла узрела унылую картину обижающегося Терновского. Анджей сидел у окна, и что-то хмуро строчил в своем блокноте. Из отделанного темными сортами дерева приемника неслись яростные звуки второй симфонии Бетховена…
Еще через час Терновски, ни слова не сказав, куда-то ушел. К ночи бледная тень напарника зловеще проявилась на пороге гостинничного номера. Только врожденный иммунитет к мистике, спас в этот момент самообладание Павлы. Терновский смотрелся, почти как прекрасная паночка после свидания с трансильванским вампиром, потерявшая на том свидании иллюзии, невинность, жизнь, а также и надежду на посмертное спасение…
Люлька переводил взгляд с расчетов на чертежи, а с чертежей на результаты испытаний лежащего на столе стендового макета лепесткового 'миникальмара' и хмурился. Это усложненное изделие было создано мастерами ХАИ под прикрытием завесы Лозино-Лозинского. Было понятно, что простым масштабированием довести его до нормального состояния, не удастся. Да, несколько 'Кальмаров-3' уже налетали десятки часов на 'Горыне', но проблемы с лопатками у них остались. Да еще эти лепестки управляемого сопла… На пути доводки мотора все еще стояли проблемы с отсутствием сплавов с нужными свойствами. Правда, вчера Михалыч притащил к нему на аудиенцию какого-то старого мастера, который божился, что знает секрет легкого жаростойкого сплава применявшегося еще в Первую Мировую. Сам же Михалыч разработал вместе с инженером Голубевым приспособы для малосерийного выпуска турбинных лопаток. Кроме того, из московского Центра технической экспертизы профессор Уваров две недели назад прислал небольшую коллекцию деталей и агрегатов, и даже целую опытную камеру сгорания. Но все это пока давало слабые надежды. Все эти решения годились только для опытных образцов, поэтому в Харькове так нетерпеливо ждали заказанные на разных заводах новые серийные запчасти. Ресурс чрезвычайно трудоемкого и капризного реактивного мотора пока удалось довести лишь до пяти часов непрерывной работы. С такой надежностью о взлете полностью реактивного аппарата думать было еще рано. И все-таки успехи были. Последняя модификация мотора выдавала уже шестьсот тридцать килограмм тяги. В кабинет без стука влетел Тарасов.
— Архип Михалыч, выключайте вашу меланхолию! Профессор Проскура из Москвы приехал, и всех нас собирает.
— Что случилось!? Говорите же!
— Привезли!
— Из котлотурбинного?!
— Не только! Весь наш заказ вместе с профессором полностью доехал. И лопатки они научились выпускать малыми партиями с гальваническим покрытием. И подшипников качения нам новых прислали. Так что уже завтра можем начинать собирать усиленную модификацию 'четверки'.
— Вот, це дило! Коли так, зови всех наших, будем согласовывать новый техпроцесс сборки. Очень важно чтобы эту партию мы без единого брака сделали.
— Почти все собрались уже. Идемте скорей.
В просторном цеху, задумчиво просматривая документы, уже вышагивал профессор, и гудели рассевшиеся и стоящие участники экстренного совещания. Люлька присоединился к группе Козлова и Голубева. Профессор остановил свою шагистику, и обвел глазами соратников.
— Товарищи мотористы! К нам прибыла из Москвы новая партия специально изготовленных для наших 'Кальмаров' запчастей. Фактически мы с вами постепенно переходим от кустарного изготовления к серийному изготовлению двигателей. Специальные замки крепления лопаток, о которых мы с вами так много спорили, наконец, прошли испытания в Центре технической экспертизы. Новые подшипники также помогут нам гораздо полнее использовать ресурс наших моторов. Я хочу, чтобы всем здесь собравшимся стало понятно. Следующая серия реактивных двигателей должна быть сделана безупречно! Возможно, на одном из этих моторов через несколько месяцев совершит старт первый полностью реактивный самолет нашей Родины.
На совещании, плавно перешедшем в митинг, звучали самые разные высказывания. Кто-то жаловался на коллег и утверждал, что полностью от брака пока избавиться не удастся. Другие наоборот клялись, что свою часть работ проведут идеально. Самым главным достижением этого сборища стал составленный черновик производственного плана по сборке новой опытной серии двигателей, предусматривающий коллективную ответственность за его невыполнение. По словам профессора Проскуры, переоборудование нового завода турбинных моторов уже завершается и возможно следующие серии 'Кальмаров' уже будут выпускаться там, а не в Харькове. Дальше выступали активисты. Лозино-Лозинский не стал слушать финальных разглагольствований парторга Губанова, и утащил за собой большую часть руководства к испытательному стенду с 'Кальмаром' оснащенным системой с мягкой регулировки тяги. Там руководители бригад еще раз опробовали дистанционное управление регулировки тяги. Результаты впечатляли. Если следующая, по всей видимости, уже пятая модель 'Кальмара' еще сильнее прибавит в мощности и надежности, то к концу года могут появиться полноценные летные моторы. У пятого 'Кальмара' ожидалась тяга уже где-то к семистам килограммам, и ресурс часов в пятнадцать-двадцать.
— Георгий Федорович! А что там в Москве с теми макетами решили?
— Не нужно бежать впереди комариного писка, товарищ Козлов! Результаты 'смотрин' имеются, но сейчас весь упор нам надо делать на доводку двигателя. А схемы и требования ко всем аппаратам пока еще дорабатываются.
— Ну, не томите, Георгий Федорович! Хоть какие-нибудь из них утвердили?!
— Не нервничайте товарищи, оба наши проекта был одобрены. Да-да обе схемы! И двухвостка и реданная схема товарища Еременко.
— А 'треугольник' и двухмоторный Боровкова и Грушина?
— Опять вы, товарищи, торопите события! Успокойтесь, все четыре аппарата будут строиться. Ту бесхвостку вам товарищ Еременко еще придется погонять в нашей трубе. Схема там революционная, поэтому и требования к механизации драконовские. А вот двухмоторник, и оба наших проекта уже можно передавать в опытное производство. Имейте в виду, к ноябрю прототипы машин должны быть выкачены на старт…
— Эх! Жаль не успеть нам их к параду в небо поднять!
— Вот только не надо тут устраивать сумасшедших забегов! Выкатить первые машины нужно! А вот сроков начала летных испытаний нам пока никто не навязывал. Справимся раньше, значит, молодцы. Главное, товарищи, это выкатить максимально продуманный вариант конструкции. Иначе последующие переделки сильно задержат уже начатое дело.
В тот же день состоялся незапланированный сеанс связи из Гавра, для чего был задействован экстренный канал местной резидентуры. В Центр ушло тревожное шифрованное сообщение, и примерно через час на него был дан краткий и довольно резкий ответ.
Всего один взгляд на бледное лицо возвратившегося в номер Терновского, наградил Павлу тяжкими угрызениями. Терзаясь муками раскаяния, она сначала предложила напарнику кофе, затем постаралась загладить былое разногласие извинениями. Но Анджей был полностью не в себе, с пугающей пустотой во взоре, и игнорировал все слова напарника. Никакие усилия его растормошить не давали результата. Тогда во имя спасения души шляхтича, Павле пришлось сходить в гостиничный буфет за парой бутылок коньяка. Но заставить Терновского выпить оказалось довольно непростой задачей. Расстроенный разведчик, казалось, вообще уже плохо понимал человеческий язык. Наконец, под звуки с трудом найденного в эфире варшавского радио, в комнате гостиницы прошел короткий товарищеский матч по скоростному опустошению бутылки.
К середине опустошения второй посудины, оба разведчика перешли с английского на польский язык. Причем Павла была, совсем не уверена, что распеваемые ею с чисто польской удалью украинские народные песни, не будут идентифицированы вражеской разведкой как типично советский фольклор, но она уже ничего не могла с собой поделать. Единственным ограничением, так и не нарушенным разведчиками, оставалось неиспользование ими русского языка. Но для встревоженных ночными воплями жильцов соседних номеров и владельца гостиницы это было слабым утешением. Утром мрачные туристы покинули гостеприимный кров, в поисках нового пристанища. В глаза портье они старались не глядеть…
Очередное совещание завершилось, и в кабинете остались два человека. Взгляды встретились.
— Товарищ Берия, что вам уже известно о попытках создания в Германии и Североамериканских Штатах оружия беспрецедентной мощности основанного на расщеплении атомного ядра?
— Товарищ Сталин, к нам поступали разрозненные сведения о работах некоторых европейских ученых. Отдельные высказывания о возможности создания сверхмощного оружия были отмечены аналитиками ГУГБ. Возможно, что по данной теме имеет место вражеская дезинформация. В любом случае сведения нуждаются в серьезной проверке, товарищ Сталин.
— А какие действия вы уже предприняли, чтобы убедиться, что эти сведения не дезинформация, и чтобы не допустить отставания СССР от других великих держав в получении этого оружия?
— Товарищ Сталин. В настоящее время наша зарубежная агентура, ищет выходы на источники по данной теме. Наши разведчики пытаются нащупать пути проникновения в программы создания такого сверхмощного оружия Странами Запада. Кроме того, в СССР создано несколько групп физиков изучающих эти проблемы, но о результатах работ пока рано докладывать.
— Есть у вас хоть какие-нибудь успехи по этим вопросам?
— Серьезных успехов пока нет, но мы активно работаем над этим, и в перспективе…
— 'В перспективе'?!
От этого резкого вопроса народный комиссар запнулся на полуслове, и ощутил противный холодок неуверенности. Было непонятно, почему именно сейчас данная тема так сильно взволновала и заинтересовала Вождя. Военно-технические успехи Запада были постоянной темой разработки наркомата, но поднятый вопрос еще ни разу не ставился перед Берией. Пауза затягивалась, глава НКВД опасался прервать ее первым, и наконец, дождался продолжения разговора. Но следующие слова еще более усилили его волнение…
— Товарищ Берия. Ваши подчиненные пока очень медленно и неэффективно работают над этими проблемами… Почему всего один единственный новый сотрудник смог получить лишь за какую-то неделю информации по этой проблеме в несколько раз больше, чем все ваше ГУГБ? Как такое может быть?! Что же вы молчите?!
— Товарищ Сталин. Возможно, этому сотруднику просто повезло. Такое иногда случается…
— Это не ответ! В таких делах, мы не можем себе позволить, зависеть от какого-то глупого везения! Что вы планируете предпринять, для получения в минимальные сроки подтверждения сведений об этом сверхмощном оружии?
— Товарищ Сталин, если нам будут предоставлены материалы…
— Вы получите материалы… Но ЦК рассчитывает на то, что НКВД предоставит подробный отчет по данной теме уже до конца этого года. ЦК необходимо знать, что замышляют Америка и Германия. И против кого они создают такое оружие. А вы обязаны добыть для нас эти сведения вовремя…
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— Это еще не все, товарищ Берия. Вы ведь еще курируете работы по созданию ракетного оружия. У меня есть копия ваших планов разработки, и там были указаны планы создания сверхмощных ракет как наземного, так и воздушного размещения. Я ничего не перепутал?
— Нет, товарищ Сталин. Именно этими темами сейчас в Управлении перспективных разработок занимаются несколько конструкторских бюро, созданных на базе НИИ-3, переданного нам в июле этого года наркоматом авиапромышленности. Работы ведутся успешно, результаты уже есть, и в начале следующего 40-го года уже планируется произвести несколько запусков опытных изделий.
— Это хорошо, что работа идет. Но кроме этого, вы должны в кратчайшие сроки дать ответ, сколько займет времени получение управляемых ракет способных поражать крупные цели за несколько сотен километров, а также авиационных ракет, реактивных бомб и ракето-торпед для уничтожения крупных надводных кораблей и объектов промышленности. Эти работы нужно всеми силами ускорять, чтобы не плестись в хвосте западных стран и потом поспешно не наверстывать упущенное превосходство.
— Мы готовы привлечь дополнительно значительное количество ученых и инженеров…
— Особое внимание вам надлежит обратить на системы удаленного управления. На их точность и надежность. По нашим сведениям электронные телевизионные системы 'ортикон', создаваемые в Америке могут превзойти создаваемые сейчас в СССР оптико-механические системы, как по весу, так и по своей надежности и эффективности…. Вот в этой папке материалы. Сравните их с уже полученными результатами Управления перспективных разработок и доложите ваше мнение.
Когда вытирающий выступивший на лбу пот нарком вышел из кабинета, его глаза встретились с глазами наркома иностранных дел Молотова, заходящего в кабинет вождя. Глава НКВД спускался по лестнице и продолжал думать о сегодняшней беседе.
'Видимо люди Хозяина сумели добыть что-то серьезное… И еще мне по ходу этой беседы почему-то сразу вспомнилось то досье на 'Кантонца'. Неужели же этот сопляк, все-таки успел получить результаты по своему заданию? Да, и кто он такой?! Пилот-мальчишка почти не имеющий нормальной разведывательной подготовки! Бред какой-то! Да-а, все-таки жаль, что Бочков сразу же не забрал его к нам. Если бы продолжил у нас свои анархистские выходки, то его всегда можно было бы уволить или уже совсем избавиться. Зато он бы работал на нас. На нас, а не на Хозяина…'
— Товарищ Молотов у ЦК появились серьезные подозрения, что Соединенные штаты имеют намерения вмешиваться в европейскую политику, что вы об этом думаете?
— Товарищ Сталин, весь вопрос состоит в направлении таких вмешательств. Если речь о снятии сливок в вопросах международных торговых соглаше…
— Речь не об этом. Вы что-нибудь знаете о планах американцев выборочно применять свой нейтралитет и торговать с европейскими странами из-под полы как спекулянты на базаре. Через третьи страны, например?
— Да, товарищ Сталин, ряд наших атташе отмечали завуалированную активность САСШ в отношении Германии и Латиноамериканских стран. Кроме того их корпорации активно работают в Европе и Азии в плане промышленного шпионажа. По всему Миру их промышленные агенты собирают сведения о технических новинках. Что же касается прямых политических контактов, то тут их политика выглядит довольно осторожной. С одной стороны мы видим заигрывание с арабскими странами в бывших турецких провинциях Малой Азии. С другой стороны замечена активность еврейских банкирских кругов Северной Америки активно общающихся с эмиссарами националистических еврейских организаций. В общем, на задворках Британской империи сейчас идет игра. Предсказать ее развитие пока довольно сложно, но мы активизируем сбор информации…
— А что вы думаете по поводу участия Америки в большой войне на Европейском континенте, если такая война начнется в ближайшие годы?
— В этом случае, товарищ Сталин я вижу несколько вариантов… Во-первых, САСШ почти наверняка не полезет в Европейскую войну на первом этапе. Скорее они начнут торговать оружием как вы и сказали 'из-под полы' со всеми участниками конфликта. Во-вторых, они могут снова, как и в 18-м году вмешаться в конфликт на стороне коалиции победителей, и попытаться заработать на этом как можно больше.
— А могут ли американские финансово-промышленные круги сами подтолкнуть начало большой европейской войны через своих агентов влияния в Европе?
— Теоретически это возможно, товарищ Сталин… Это даже неплохо укладывается в сферу американских интересов на Континенте, так как оставаясь за сценой, Америка может сильнее давить на своих союзников, выколачивая из них себе преференции. Но вот в практическом плане для этого требуется выход на очень высокий уровень власти европейских стран. Имеются ли у САСШ такие выходы и влияние пока определить довольно сложно. Но если у них имеются такие рычаги давления, то такой сценарий из возможного становится уже вероятным.
— Хорошо, товарищ Молотов. Возьмите вот эту папку и проведите проверку по вашим каналам этих сведений. Для ЦК очень важно получить хотя бы частичные подтверждения или опровержения этой информации уже в этом году.
— Наркомат иностранных дел приложит все силы, чтобы предоставить эти сведения.
— Всего хорошего, товарищ Молотов.
— Да свиданья, товарищ Сталин.
Сталин достал из оставшейся на столе папки новое сообщение, и задумчиво покачал головой, читая фразу из отчета разведки. 'Новейшие самолеты Локхид ИксПи-38, Белл ИксПи-39, Норт-Америкен ИксБи-25, и Консолидайтед ИксБи-24, действительно в настоящее время проходят испытания на испытательных площадках в Сан-Диего, Спрингфилде и Баффало. Ряд их характеристик действительно позволяет считать эти аппараты выдающимися конструкциями. В ближайшие год — два вероятно принятие большей части из них на вооружение Авиакорпуса Армии и Авиации Флота САСШ. Экспорт до 1942-го маловероятен, так как оружие считается секретным…'.
Утренний город лениво просыпался. Снующие по мостовым ватажки мальчишек будили его своими криками. Усатый полицейский в сияющем начищенными пуговицами мундире высказал двоим ребятам замечание. И так же быстро потеряв интерес к нарушителям спокойствия, он проводил задумчивым взглядом куда-то спешащую симпатичную пани… Мимо него от Главпочтамта проехал на велосипеде почтальон, свернув в старом городе рядом с площадью Понятовского. У некоторых домов он останавливался, другие проезжал без задержки. Слегка притормозив на повороте, "сеятель писем и газет" раскланялся с тремя молодыми женщинами и окликнул сапожника. Но старый Эфроим был не в духе, и лишь озабочено пожал плечами. На следующей улице велосипедист повернул своего железного коня к большому одноэтажному дому. В это же время крепкий пожилой мужчина, насвистывая негромкую веселую песенку, подрезал ветви у яблонь недалеко от калитки. Мужчина работал столь увлеченно, что не сразу прислушался, когда за забором послышался шорох гравия, и трижды тренькнул велосипедный звонок. Затем в калитку настойчиво постучали. Хозяин дома, не торопясь, слез со стремянки, и встретился взглядом со своим утренним собеседником.
— Доброго здоровья, Пан Залесский! Вам тут письмо, да совсем непростое видать.
— А, пан Дворжак! Доброго вам здоровья. Как там здоровье у пани Кристины?
— Потихоньку, пан Вацик. Доктор сказал, что ее надо бы свозить на теплое море, но откуда у нашей семьи такие деньги. Будем уповать на доброту Божьей Матери.
— На все воля Иисуса.
— Я гляжу письмо-то вам пришло иностранное. Давненько вы таких-то не получали?
— Да, у нас давно вот таких не было. Гм… Странное письмо, пан Дворжак. Какой-то Адам Моровски пишет… Гм… Моровски… А-а! То, должно быть, мой внучатый племянник Адам написал. Только я его уже лет пятнадцать не видел, а лет пять назад он уехал в Америку к отцу. А тут, погляди ка, из самой Франции письмо. Ого! Тут еще какие-то газетные статьи вложены.
— И о чем там пан Вацик? Читайте же скорее!
— Не спешите, пан Янек. Я ведь совсем не знаю английского. Придется мне моего Стефана просить прочесть эти газеты, когда он вернется из института.
— Да, ваш Стефанек хорошо учился в гимназии. Гораздо лучше моего Йозека. А когда он получит диплом, в вашей семье кроме офицера появится еще и судейский. Не так уж много в Сандомире семей, которые могут таким похвастаться. А о чем там пишет в письме сын пани Софии, мир ее праху?
— Адам пишет, что его отец умер.
— Смилуйся Матерь Божья! Какая жалость! Спаси Господи его грешную душу.
— Не знаю, что там ждет Йоганна за чертогом чистилища, но думаю не рай это точно. Будь моя воля…
— Грех такое говорить, пан Вацик. Иисус учил нас прощать.
— Не знаю… Может когда-нибудь я и смогу простить этого мерзавца, но будет это очень не скоро. Я ведь иногда даже жалел, что не забрал тогда Адама к себе. В детстве он был хорошим мальчиком. Правда София и Анна сильно испортили его своими заграничными разъездами и бабьим воспитанием.
— А о чем еще он пишет?
— Хм. Теперь он такой же беспокойный, как и его мать. Пишет, что победил в двух автогонках в Америке.
— Да что вы говорите! Ай да смельчак! Говорят, эти гонщики там иногда разбиваются насмерть.
— Гм. Еще он пишет, что собирается во Франции создавать свою фирму по ремонту самолетов и двигателей. И вот тут спрашивает у меня, нет ли у меня знакомых на Летных заводах, или в каких-нибудь летных частях нашей армии.
— Ты подумай! Свою фирму решил купить! Высоко же взлетел ваш мальчик.
— Не знаю — не знаю, пан Янек. Может он тут мне сказки рассказывает. Этих американцев пойми — разбери, врут они или что-то дельное предлагают. Но, думаю, никто в Польше не заинтересуется этими его глупостями.
— Пан Вацик! Но как же, можно так говорить! Вот же газетные вырезки. Раз тут в газете написано, значит, это не просто так. Не могут же газеты врать!
— Газеты это, газеты, пан Янек. А по-польски писать парень почти совсем разучился. Вон, сколько в письме ошибок…
— Зря вы так, пан Вацик. Ошибки после стольких лет на чужбине это ведь не самое страшное. Главное, он не забыл родной язык…
— Все равно он уже не помнит, что значит быть поляком… А это еще что такое?
Из письма на тротуар выпало несколько фотографий. Залесский не успел нагнуться за ними, как почтальон опередил его.
— Не пачкайтесь, пан Вацик, я сам все подниму. Вот, возьмите.
— Спасибо, пан Янек. Ну ка, кто это тут у нас? Подписано — 'Чикаго Лэнсинг автогонки'. А на фото у машины стоят какие-то военные. Что бы это значило, пан Янек?
— Так может один из них ваш Адам?
— А и верно, вот же он! Пятнадцать лет прошло, его даже не узнать. И каким орлом смотрится! Рядом еще какой-то парень тоже в офицерской форме. А вот на этой он уже стоит у самолета.
— Эх, и красавец! Что там в письме? Он что поступил на службу в американскую армию?
— Да, вроде нет. Пишет, что отслужил по контракту в парашютных частях в чине второго лейтенанта. И еще стал пилотом резерва Воздушных войск у 'янки'.
— Вот это да! Какой смельчак! Вас можно поздравить пан майор. Это ведь уже второй офицер в вашем роду. Да еще и летчик. И, между прочим, первый летчик на вашей улице!
— Хм. Даже не ожидал от него такого. И уж если Адам смог вот так быстро стать офицером и летчиком, то, значит, все эти годы он точно не штаны просиживал.
Отставной майор, прищурившись, снова вгляделся в фотографию и заметил про себя.
'Да-а, мальчишка-то вырос. В детстве таким тихоней был. Потом Софии его таскала по всему свету, не присылая даже фотографий. Избаловала она его, конечно, мир ее праху. Зато сейчас… Настоящим соколом смотрит! Надо будет подумать, чем помочь этому парнишке…'.
— А кто такой второй лейтенант, пан Вацик?
— Это что-то вроде нашего поручника. Эх, пан Янек! Я тут совсем заболтал вас, а вам ведь еще письма развозить. Приходите к нам домой вечерком, вместе с пани Кристиной! Пани Катарина будет очень рада. А пана и пани Левицких я сам приглашу. Такие хорошие новости не грех и отпраздновать…
— Непременно придем. До вечера, пан Залесский. Передавайте привет пани Катарине.
— До вечера пан Дворжак.
На состоявшемся в том же доме вечером скромном торжестве, представители старшего поколения передавали из рук в руки фотографии и письмо. А гордость Сандомирского юридического факультета Стефан Залесский несколько раз перечитывал английский текст газетных статей. С фотографий на него смотрело упрямое лицо паренька с плотно сжатыми губами. И хотя Вацлав Залесский напомнил детям, как в начале двадцать пятого этот юный родственник гостил у них в Сандомире со своей матерью, но никаких воспоминаний от этого, не то кузена, не то троюродного племянника, память Стефана не сохранила. Только его старшая сестра Анна неуверенно вспомнила тихого стеснительного мальчика с грустными глазами.
Павла сидела в машине и ждала возвращения Терновского из муниципалитета. Часть бумаг была подписана еще вчера, но бюрократические зигзаги лишь только приблизились к концу. Время уже приближалось к обеду, но Терновского все не было. С противоположной стороны улицы, где какой-то шофер копался под капотом сломавшейся машины, раздавались встревоженные голоса.
— Максимушка, ну что там?
— Все, вашество! Приехали! Гм… Без буксира мы до порта точно не доедем. К отцу Дмитрию надобно человека послать. Такси-то где ваше, или не дозвонились?
— Да, не знаю я, Максим! Одни богохульства на язык лезут! Господи, прости меня грешную. Что же за страна-то такая, где все ломается и рушится! Прости меня Богородица, за гнев…
В этот момент в хор раздраженных голосов влилось обмирающее от ужаса юное сопрано, резко повысившее напряжение своими эмоциями.
— Матушка Мария! Матушка Мария! Полчаса уже прошли, а машины-то все нету! Опоздаем мы теперь! Что же делать-то? Господи, помоги! Что же нам делать!
— Сестра Александра! Ну ка тихо мне! Что это вы кричите как оглашенная?! Нечего стенать! Тут вам не похороны. И вот что, мон шер Саша. Может быть, Франции и не хватает духа христианского смирения, но с такси и частными авто здесь всегда все просто. Вон видите того молодого бездельника? Мигом притащите его сюда ко мне?
— Все сделаю, матушка Мария! Сейчас призову его.
Слышавшая всю эту дискуссию Павла, даже не успела толком понять, что 'бездельником' обозвали собственно ее, как подлетевшая молодая монахиня бойко и непонятно затараторила по-французски. И хотя уже попривыкшие к эмигрантскому говору коренные парижане, моментально поставили бы девице диагноз — 'рюси', но Павла понимала эту странную соотечественницу едва-едва с пятого на десятое.
— …Мсье! Пардон муа…
— Мисс! Ай эм американ. Вот ду ю вонт, мисс?! Сору. Бат ай'м донт андестэнд ю!
— Молодой человек!
Бесцеремонный окрик с другой стороны улицы Павла проигнорировала. А ее ответ по-английски немного сбил с толку неумелую переговорщицу и та, неуверенно стала путаться в британских артиклях и временах.
— Сэр. Плиз… Ви ниид ё хэлп… Аоэ каа из дестройд. Ви ниид ё каа, фо…
В этот момент из-за спины раздалась властная фраза, сказанная на чистейшем русском.
— Сашенька, прекращай метать бисер перед этим хлыщом! Я сама с ним поговорю! Молодой человек! Ну ка немедленно подойдите ко мне!
'Это еще что за нахалка?! Хлыщом она меня обзывает, понимаете ли. А еще 'пропагандисты опиума для народа', называется. Совсем обнаглели! А не пошли бы они все, своими эмигрантскими тропами до городу Парижу. И чтоб обязательно по пути с концертами…'.
И Павла в очередной раз, игнорируя эту бесцеремонность пожилой церковницы, повернулась ко второй монахине спиной, и коротко отрезала своей молодой собеседнице.
— Мисс, итс донт тэкси! Гуд бай.
Вопреки расхожему штампу о величавости поступи монахинь, разгневанная женщина преодолела разделявшие их тридцать метром стремительным шагом, и шлепнула Павлу четками по руке.
— Молодой человек!!! Сколько можно вас звать?!
— Мэм? Айм сорри… Бат…
— Сестра Александра, живо идите к машине, и заткните свои нежные уши!
Когда юная монахиня, очумело оглядываясь, отошла к месту бескровной аварии, ее наставница с негодованием продолжила. От ее яростного взгляда и эмоционального напора, исказившего красивое русское лицо монахини, у Павлы невольно запылали уши.
— Вот уж никогда бы не подумала, что где-нибудь еще водятся подобные нахалы! Когда я вас окликнула по-русски, вы вздрогнули, и отлично все поняли! И поняли, что этот окрик касается именно вас! И не смейте тут глухонемым прикидываться!
'Упс! Вот такой подляны я точно не ждала. Чего теперь делать то? Сказать ей, что я не знаю русского? Так для нее это станет прямым признанием моей развед миссии. Кто их этим монахинь знает. Может, она завтра будущего фашиста генерала Краснова исповедовать станет! Мдя-я…'.
— Да-да! И не надо делать такое умильно наивное лицо. Если вы тут шпионите на Советы, то это вовсе не повод вести себя по-хамски, и отказывать в помощи слабым женщинам! Да еще и служительницам Божьим! Тем более, что помощи той от вас и нужно-то всего на пару минут…
'Мама, Миха… Спокойно, Паша, спокойно! Может, еще обойдется. Кстати у меня там по легенде есть некоторое знание русского, так что нужно как-то выкручиваться. Гм. Сейчас я выдам… Эгхе-эгхе!'.
— Простите…э-э, сударыня… Гм… но я не очень хорошо говорю по-русски… поэтому не сразу понял, что вы зовете именно меня… Я тут совсем никого не знаю, чтобы меня звали… подобным образом. И мне… э-э… нужно спешить, поэтому…
— Вы совсем изоврались, мон шер. Думаю, вы обычный красный шпион. А сейчас вы просто валяете дурака. Но мне нет никакого дела до вашей грязной работы. Выдавать вас я никому не стану! Просто помогите нам доехать до причала, и можете себе идти хоть на все четыре стороны. И обязательно передайте вашим наставникам, что они вас отвратительно учили. Любой русский человек, поживший лет десять за кордоном, моментально узнает похожий акцент.
'Это ж провал. Это же все! Ах как стыдно. Еще пара минут этой беседы, она кликнет полицию, и трындец… Чтоб этих княгинь с графинями и их кавалеров всех вместе из песка снежную бабу заставили вылепить! И что же делать мне теперь? Грохнуть ее тут, чтоб молчала? Угу. Прямо на людной улице. Заодно с шофером, юной монашкой, вон тем бакалейщиком и тетками в окнах… Ну, мать же в детсадище! Ну почему их телега именно на этой улице сломалась!'.
На столе лежали материалы сразу по нескольким проектам. Давыдов завершил доклад, ответил на вопросы начальства и незаметно перевел дух. Его патрон сегодня был гораздо добродушнее, чем после той памятной беседы с Хозяином, когда он, вернувшись с совещания, обматерил всех начальников отделов и управлений, установив каждому драконовские сроки предоставления докладов по озвученным руководителем НКВД вопросам. Сейчас Берия был само благодушие…
— Ну что ж, товарищ Давыдов. Если для ускорения работ вами уже сделано все возможное, то сейчас вам надлежит не замедлять этих темпов. И подумайте, что еще можно сделать. Что вы там замялись, говорите?
— Товарищ народный комиссар… Есть одно предложение. Разрешите доложить?
— Если это по поводу тех специалистов, что еще 'сидят', то я вам уже отдал приказ по привлечению всех необходимых нам людей. Всех! Чего вам еще?
— Дело в том, что у ряда бывших заключенных, переведенных в наши КБ Управления перспективных разработок, периодически сдают нервы. Люди переживают за своих близких, и это сказывается на эффективности и качестве их работы…
— Они, что же не хотят поскорее вернуться домой к родным? Чем быстрее и лучше они выполнят свою работу, тем скорее будут выпущены из-под конвоя. Что-то слишком часто вы стали миндальничать с этой интеллигенцией. Или вам тяжело справляться с вашей работой?
— Речь совсем не о расконвоировании 'лагерников'. Мое предложение состоит в другом, товарищ народный комиссар. Я считаю, что на недавно построенных наших приволжских объектах имеется довольно много места для проживания вольнонаемных… Возможно, переезд семей инженерного состава на территорию этих объектов, снимет данную проблему и даст людям необходимый стимул к ускорении работ. Можем даже сделать это вариантом поощрения за успехи в работе.
— Поселить их семьи рядом с подконвойными? Хм. А не станет ли это отвлекающим фактором, мешающим работе вашего контингента?
— Вряд ли. Зная, что плохая работа может отразиться на семье, контингент, скорее всего, станет рвать жилы, чтобы спасти их от возмездия за свои ошибки. И, кроме того, мы всегда сможем вернуть всех назад, если выгод от этого решения не будет.
— Гм. Хорошо. Готовьте списки людей, а я рассмотрю.
Нарком задумчиво рассматривал фотографии недавнего 'огневого' запуска изделия '301' произведенного с ДБ2-А. Крылатая ракета сбрасывалась с высоты пять километров, и умудрилась пролететь около тридцати километров, но в установленные на полигоне цели так и не попала. КБ систем управления под руководством профессора Шорина, пока не могло похвастаться особыми успехами. Телемеханические системы действительно не были приспособлены для таких стрессовых условий, какие были на неустойчивом в пространстве борту крылатых ракет. А Хозяин ждал от Берии результатов не только работ 'ракетчиков', но и работ 'шаманов от телеуправления'. Впрочем, прикрепленная к торгпредству США группа подчиненных Фитина, уже нашла некоторые зацепки. В Нью-Йорке они смогли аккуратно выйти на подчиненных Зворыкина. А в Чикаго нашли подход к упомянутому в том отчете Гроуту Реберу из радиотехнической компании 'Гэлвин'. Так, что некоторые успехи все же были. И вот об этом уже можно было докладывать Хозяину. Однако по 'атомной' теме новостей пока не появилось, и это все чаще нервировало главу НКВД. Усилием воли он заставил себя переключиться с этих мыслей на новый вопрос…
— Товарищ Давыдов, вы уточнили современное состояние наших советских разработок стрелкового и авиационного оружия с вращающимися стволами?
— Да, товарищ народный комиссар. В этом году проводятся испытания многоствольного пулемета под винтовочный патрон, разработанного конструктором Слостиным, но пока об успехах говорить еще рано. Система довольно сложная, обладающая значительной отдачей и низкой точностью стрельбы. Основным новшеством является внутренний газопороховой двигатель, в который из стволов отводятся пороховые газы…
— Не надо сейчас описывать тут конструкцию этого оружия… Насколько я понял, вы уже выносите заключение о бесперспективности всего этого направления?
— Не совсем так, товарищ народный комиссар… Просто тема сложная, и серьезных результатов от нее быстро ждать не стоит. В полученном от вас докладе разведки, рассказывалось об американских системах с блоком стволов, вращающимся от электромотора, а у инженера Слостина система работает от пороховых газов. Оба эти варианта имеют свои преимущества и недостатки. Одним из серьезных недостатков системы Слостина наши эксперты считают продольные перемещения стволов системы во время стрельбы. Это сильно раскачивает систему, снижает кучность, и вдобавок, усложняет конструкцию. Поэтому в существующем виде данное оружие применить будет сложно. Но есть ведь и другие варианты компоновки подобных систем…
— У вас примерно месяц на выбор наиболее приемлемого технического задания. В сентябре спецификации по нему должны быть переданы в конструкторские бюро Березина, Шпитального, Владимирова и… еще этому бездельнику Таубину тоже вышлите. Вы разобрались с калибрами?
— Да, с калибрами вопрос более-менее ясен. О пушечных системах пока говорить рано, там вылезут проблемы с качеством стволов, и это станет следующим этапом. Поэтому сейчас нам имеет смысл сосредоточиться на опытных системах под 12,7 миллиметровые патроны ДШК, БК, и 14,5 миллиметровые патроны от противотанкового ружья (правда, с последними еще не все ясно, так как система новая и не до конца отработанная). Количество стволов лучше ограничить тремя или четырьмя. Пусть у них будет меньше скорострельность, но зато мы скорее выйдем на отладку систем, а там постепенно дойдем и до модернизации…
— Хорошо. Ускоряйте работы, и немедленно докладывайте обо всех значимых новостях. Времени у нас все меньше. Идите, товарищ Давыдов…
Павла, сурово сведя брови, крутила баранку и выжимала максимально допустимую скорость. Раздражение все не оставляло ее, но выполнять обещание не мешало. Мысли ее все крутились вокруг оценки принятого ею решения. Пять минут назад она тоже думала об этом. Поймав себя на глупом страхе, тогда она подвела черту своим метаниям, и намертво перекрыла опасениям путь наружу.
— Не смейте со мной так разговаривать! Хотите считать меня шпионом, дело ваше. А хамить мне, я не позволю! Можете прогуляться пару кварталов, и донести на меня в полицию! Меня эти ваши бредни не интересуют. Что же до ваших просьб, то я не повезу вас, и точка!
И, странное дело, негодующий напор монахини сразу же сдулся, и иссяк. Жестко отбритая 'божья сестра' даже замерла в изумлении. Только что казавшийся слегка наглым, равнодушным и при этом довольно тихим и не склонным к скандалу юный автолюбитель, да в сущности совсем мальчишка, внезапно заговорил голосом пожилого профессора отчитывающего безалаберную курсистку.
— Я… Да как вы смеете! Да вы…
Кровь прилила к лицу монахини, ей явно не доводилось слышать такого. Сбитая с толку дама, еще пыталась пару секунд вымолвить что-нибудь осмысленное, но Павла резко захватила инициативу.
— А если попытаетесь надавить на меня вашим церковным авторитетом, то перед этим задумайтесь над вопросом. Чем православная монахиня может растрогать мужчину католика?
Это оказалось последней бочкой кипящей смолы на атакующий порыв еще недавно стремительного женского штурма. Плечи женщины опустились, и в раскрытых на пол лица глазах появилось чувство глубокой вины.
— Юноша… Ради бога, простите мне мой тон… Это все нервы… В этом несчастном Арфлере куда-то разом подевались все авто, а нам срочно нужно оказаться на причале в западной бухте! Я никогда не была доносчицей, и сейчас не собираюсь ей становиться. Да и ошиблась я, назвав вас шпионом. У вас взгляд честного человека. Бога ради, простите меня за грубость! Я сегодня сама не своя от всех этих тревог… И умоляю вас, отвезите нас к причалу, нам сейчас так необходима ваша помощь. Ах, если бы вы только знали!
— Я не желаю ничего знать! Всего хорошего, найдите себе другого шофера с машиной…
— Ах, если бы в этой дыре было хотя бы что-нибудь самодвижущееся, то я бы поехала даже на заднем сиденье мотора. Еще раз простите меня, и поймите! Нам очень нужно туда, это для…
Она испуганно осеклась, воровато стрельнув глазами вокруг. И словно спохватившись, легонько хлопнула себя по лбу.
— Господи! Что ж это я сегодня такая глупая! Может быть деньги?! Поймите, молодой человек там сейчас решается вопрос жизни и смерти! Сколько вы хотите?
Глядя ей в глаза, Павла чувствовала, что она не лжет. Никакие личные цели не заставили бы эту гордую благородную женщину, когда-то знавшую цену своему положению в Свете, вот так унизиться перед этим странным гонористым парнем. А сейчас она, действительно, готова на многое. Почувствовав, что объект уговоров заколебался, монахиня усилила свой кроткий натиск.
— Юноша, ради бога, поймите меня! Если это поможет мне вас убедить, то я готова умолять на коленях. Возьмите вот это кольцо только помогите нам, пожалуйста…
'Бред какой-то. То наезжает, как контролер в трамвае. А, то стелится предо мной, как пойманный в том же трамвае 'заяц'. Что за беда-то у них там стряслась? Ерунда какая-то. Нужно помочь им, печенкой чую! Хоть и не нравится мне эта аристократка. Мдя-я. Куда на колени?!!! Стоять!'.
— Ну ка, не сметь! Хватит! Ваши извинения приняты, и я вам помогу, но только на моих условиях. Вы обещаете выполнить все мои требования?
— Все, что не бросит тень на нас перед церковью и Богом, будет выполнено.
'А человеческие законы она тут не помянула. Интересный кадр эта монахиня. Может она, чем и сгодится для нашего дела? Гм. Нет. Рано о таком думать. Да и куда это они рвутся?'.
— Сколько ехать до той вашей бухты?
— Тут должно быть близко. Километров тридцать — сорок, наверное. Максим объяснит вам дорогу.
— Я поеду очень быстро. Вы и ваша помощница сядете сзади, и не пророните ни слова до конца поездки. Кроме извещения меня, где нужно останавливаться. Денег мне ваших не надо…
— Мы согласны. Благослови вас…
— Начинайте выполнять свое обещание! Ни звука без моего разрешения!
Монахиня испуганно прислонила ладонь к губам. На лице женщины было написано раскаяние.
Машина летела быстро. На заднем сиденье монахиня Александра даже вскрикнула несколько раз на крутых поворотах, в ужасе прижавшись к своей наставнице. В остальном тишина в салоне соблюдалась свято. Громыхающую под колесами дорогу с гравиевым покрытием ремонтировали уже давненько, и она не шла ни в какое сравнение со стремительными американскими шоссе. И хотя купленная разведчиками по случаю машина также не отличалась здоровьем и приемистостью, но цель была достигнута довольно стремительно. Едва остановились, как женщина моментально выскочила из машины, и бросилась к причалу.
В паре сотен метров от берега стояло на якоре какое-то старое ободранное судно, похожее на рыболовецкий траулер. Дальше началось некое нежданное шоу. Стоящая на причале монахиня вдруг принялась резво сигналить руками нечто напоминающее морскую семафорную азбуку. Наконец ее сигналы были замечены, и уже развернувшееся восвояси судно направилось к берегу.
На причал стали, испугано озираясь, спускаться дети. Их было немного — десятка полтора. Высокая темноволосая женщина с худым усталым лицом первая спустилась на причал и передавала их с рук на руки юной монахине Александре. А старшая монахиня тут же на траве распаковала еду, и что-то успокаивающе ворковала хватающим бутерброды детишкам.
'Если это то, о чем я думаю, то ты Паша, сегодня редкостная дура и гадина. Угу. Черные глаза, испанский говор. Тайная бухта подальше от глаз Сюрте. И кем же тут еще могут быть эти голодные заморыши? Надо быть по самую задницу деревянной, чтобы сразу не понять, что это беглецы от жестокой лапы Каудильо. Наверно последние из сбежавших. Ой, как стыдно… Я же ее чуть лесом не послала, а она… Она же ангел… Нет. Никакой ангел не сравнится с этой замечательной женщиной, готовой быть грубой и униженной ради спасения детей. С какой нежностью эта рафинированная дворянка смотрит на них. Прямо как моя тетя Нина. Хоть плачь, а извиниться у меня уже не получится… Так вот, оказывается, какие вы были 'мучачос'… Вон тем двум мальчишкам уже лет по четырнадцать. Корчат из себя стоиков. По голодным глазам видно, как сильно они хотят есть, но первыми не лезут, малышей вон сидят, кормят. А в сороковом они наверняка все скопом в 'маки' подадутся, рвать фашистские составы вместе с мостами…'.
— Вы все-таки не уехали?
— Я прошу извинить меня… Я…
— Не нужно извиняться. Спасибо вам за помощь, и еще раз простите за мою резкость. Просто если бы мы опоздали, то капитан мог бы подумать, что мы отказались от них. Тогда он на свой страх и риск попытался бы вернуться, или высадил бы их неизвестно где. Сейчас пограничные катера отвлечены от этого района, поэтому нам нужно было спешить. Ну, а если бы он попался властям, то… В общем, ничего хорошего тут ждать не приходится. Вот поэтому мы так и спешили.
— Извините меня, сударыня…
— Не стоит вам извиняться… Я-то тоже была хороша! Совсем забыла о приличиях…
— Куда вам надо их отвезти?
— Вы и так уже нам сильно помогли. Спаси вас Господи. Остальное уже не ваша забота. Скоро приедут другие авто и… Может, все же примете оплату? Мы не бедствуем, деньги найдутся…
— Я же сказал, что не возьму у вас денег. И все-таки, куда вам?
— В Париж… На улицу де Лурмель. Там есть детский центр при нашей церкви Покрова Богородицы. Долго они там не пробудут, мы найдем для них более надежное пристанище. Если вы и, правда, хотите нам помочь, то давайте, дождемся авто Николая Александровича и Бориса. Все вместе мы их вывезем за один раз. Кроме того вам будет легче ехать в колонне. Вы ведь приезжий, и не знаете здешних дорог.
Разместились в трех машинах нормально. Все-таки дети занимают довольно-таки мало места в салоне. Особенно когда сидят на коленях друг у друга. Ехали какими-то закоулками. Когда уже перед самым Парижем выехали на нормальное шоссе, несколько раз попались полицейские посты, но монахини и дети вели себя спокойно. На маленькую колонну никто не обратил внимания. Наконец путь завершился, машина въехала во двор, в конце которого стояла небольшая церковь, явно перестроенная из какого-то другого здания. У крыльца стояла большая толпа детей. Некоторые показывали пальцами на новичков. Двое мальчишек показывали языки. Пожилая монахиня погрозила им пальцем, и с улыбкой двинулась к испанским ребятам.
Павла сидела за рулем и задумчиво смотрела на людской водоворот. Эта нежданная встреча разбудила в душе что-то давно забытое. Словно детством пахнуло от этой сцены. Когда-то вот также и в ее детдоме встречали новичков. Задирались с ними, не без этого, но испробовав новичков на прочность, их всегда принимали в свою семью. Тут все было похожим…
К машине подошла молодая женщина лет на пять постарше Павла Колуна. Лицо ее было чем-то знакомо разведчице. Красивая улыбка, лукавый взгляд на породистом дворянском лице.
— Вера Аполлоновна Оболенская.
— Адам Йоган Моровский.
— Это вы помогли Елизавете Юрьевне?
— Простите, но я таких не знаю.
— Я имею в виду Матушку Марию. Это ведь вы довезли ее до бухты?
— Я.
— Адам. Вы меня простите, ради бога, но нам снова нужна ваша помощь. Николай с Борисом уехали за продуктами, а мне нужно обратно в Гавр, вам ведь тоже туда?
— Да. Прошу вас, садитесь.
— Благодарю вас. Вы очень любезны. Сонечка поедем скорей!
— Вики, ты умница, что не отпустила шофера! А-то бы мы не успели.
— Соня! Это не какой-то там наемный шофер. Молодой человек оказал нам любезность, поблагодари его за великодушие.
— Ах, простите сударь, я не знала. Мы вам так благодарны за вашу помощь!
— Не стоит благодарности. Садитесь. Куда вас везти?
— У вас есть карта автодорог?
Павла достала из-под сиденья путеводитель.
— Прошу.
— Нам нужно вот сюда. Здесь станция военной гидроавиации. Нас там ждут. Это совсем недалеко от Гавра, и мы можем вам заплатить за дорогу.
— Сегодня все поездки бесплатные. Но дальше этой вашей станции я вас, к сожалению, отвезти не смогу. Меня уже давно ждут. И держитесь, пожалуйста, покрепче, мы поедем очень быстро.
Павла, наконец, вспомнила это лицо. И подумала, как все же тесен мир. И еще ей захотелось что-нибудь доброе сказать этой смелой и умной женщине. Такой же смелой сильной, как и другая новая знакомая Мать Мария. Женщине, которая еще столько сделает во время гитлеровской оккупации для Французского сопротивления. Вот только говорить ей ничего было нельзя. На это Павла права не имела.
'Вот мы и встретились, Вики. Я видела твое лицо на выставке военных фотографий. Я знаю кто ты. Хотя ты сама пока не знаешь всего этого. И даже не догадываешься о том, какая ты смелая. Ну, здравствуй, 'принцесса ничего не знаю'. Здравствуй гордая и по-настоящему достойная женщина благородных кровей. Женщина, спасшая жизни сотен людей, и заплатившая за это такую страшную цену. И теперь уже совсем не важно, что ты когда-то родилась в дворянской семье, сбежала с родителями со своей Родины, работала манекенщицей и поднялась с низов, вышла за богатого князя, чтобы потом погибнуть за свободу приютившей тебя страны. В этой жизни, помимо всей прочей мишуры, ты сделала самое главное то, что не каждому дано. И я бы хотела послужить своей стране не хуже, чем ты послужила своей второй родине Франции. За это я снимаю перед тобой шляпу. Жаль только, что я не могу лично оторвать голову тому гаду, который привел в действие гильотину, отрубившую твою красивую голову. И не могу спасти тебя от твоей судьбы. Да и не стану…'.
Рассудив, что сегодняшний день все равно будет безнадежно похерен, перед самым отъездом из церкви Павла вспомнила о Терновском, и тут же отзвонилась с церковного телефона 'по площадям', везде оставляя о себе информацию. В мастерской взял трубку Чарльз Понци. На бодрое сообщение 'патрона' о важных делах в Париже, главный бухгалтер новой реинкарнации 'Рогов и Копыт' флегматично заметил. Мол, сеньор Терновский куда-то уехал очень расстроенным, но работа идет по плану. Приехавший с Гаврского авиазавода механик проверил удовлетворительное качество ремонта аппарата, и выписал разрешение на эксплуатацию престарелого 'Поте'. А в типографии уже привели в порядок пару станков, и с завтрашнего дня можно будет печатать рекламные листовки. Вот только Жилль Суво с самого утра уехал в порт договариваться о покупке 'цельнотянутых' компрессоров и до сих пор не вернулся. Но в этом пройдохе, итальянец почему-то был абсолютно уверен, и просил за него не беспокоиться. Похвалив 'протомавроди', Павла выкинула из головы все переживания, и включила режим терпеливого созерцания. Дорога снова неслась под капот.
'Красивый город. Город, по которому еще в 814-м маршировали русские полки. А спустя более полувека на этих улицах защищали баррикады герои Парижской Коммуны. И уже совсем скоро по здешним мостовым раздастся слитный грохот начищенных сапог, идущих парадным маршем солдат Вермахта. А сейчас… Сейчас он красив своим ускользающим предвоенным шармом. Словно бабочка однодневка, чарующая своими пестрыми крыльями, чтобы на другой день свернуться в уголке засохшим комочком забвения. Ну, здравствуй, 'Мекка всех модниц', город-герой и город-предатель. О Пари… Как там у классика? Салю сэ такомва… Салю комон тю ва… Лёто-он ма паре трелён…'.
— Ха-ха! Что за чушь?! Вики ты слышала! Это же глупая пародия на французский! Фи! Что за вульгарщину вы там напевали, Адам?
— Соня! Выбирай выражения, милая! Адам просто почти не знает французского. Услышал где-то песню шансонье, вот и напел. Кстати мотив очень даже приятный. Адам, можно вас попросить спеть нам еще что-нибудь?
— Я не певец, мадам. Наймите себе солиста, и слушайте его на здоровье. К моему вождению претензий у вас нет? Вот и замечательно.
'Тьфу ты! Аристократки хреновы! Все время норовят в душу плюнуть. Голубая кровь. Мать бы их в детсад… Как на передовой тут с ними. Ни на секунду ведь не расслабиться. И снова я сбрендила. У-уу, стыдоба! Разведчица хренова. Ведь расколют меня моментально при следующей такой медитации. Не агент-нелегал, а позорище одно…'.
— Ну вот, дорогая… Ты добилась своего. Видишь, Адам обиделся, и больше не хочет с нами разговаривать. Сейчас же извинись перед ним!
— Ах! Простите-простите ясновельможный пан Моровский. Я не хотела…
— Бог простит, а я вас прощаю.
— Адам, ну хватит кукситься. Ну, улыбнитесь! Стоит ли обижаться на подобные глупости? Я ведь уже извинилась. И почему это вы не развлекаете нас? Я не про это ваше пение. Ну, хотя бы рассказали нам что-нибудь.
— Я не француз, мадам. Кроме знания языка мне не хватает еще очень многого. А вы… Видимо вы уже слишком давно живете на родине Дюма, и потому привыкли к повышенной галантности здешних кавалеров. Мы американцы не любим, трещать без умолку…
'Вот прицепились-то ко мне, тусовщицы хреновы! Все-то им, понимаешь, нужно вызнать. В каждый чугунок залезть. А вот хрен вам будущие подпольщицы! И чтобы вы больше не докапывались ко мне, я тут мачо изображать стану. Типа — 'скажет, как отрежет'. Угу…'.
— Соня, да не приставай ты к человеку. Ты и так уже все испортила. Теперь нашего спасителя не разговорить.
— Фи, мон шер… Адам, нам по пути нужно будет на пару минут заехать в редакцию журнала 'Итеб'. Это по пути. Вон там, через три дома остановите, пожалуйста.
— Здесь?
— Да-да, здесь. Чуть ближе к крыльцу. Я скоро приду, не скучайте.
— У вас пять минут и ни минутой больше, я очень спешу. Опоздаете на две минуты, пойдете пешком.
— Фи!
Софья, фыркнув, убежала по ступенькам. А Павла осталась в машине вместе с Оболенской. Мысли разведчика крутились вокруг фашистской оккупации Парижа.
'Эх! Заминировать бы здесь, те здания, где Гестапо засядет. Жаль нельзя! Ни тех зданий я не знаю, да и людей кучу за эти диверсии на виселицу отправят. Мдя-я. Надо бы, кстати, повспоминать здешние шлягеры, и заставить себя напевать именно их. А то снова засыплюсь на этом. Как там у Пиаф — 'Пардон муа се капри денфа. Пардом муа ревиенс ком аван…'. Хм нет, это точно не Пиаф, это вроде бы Матье в 70-х пела. Да и не знаю я тех песен, и слова у них трудные, кроме некоторых. 'Чао Бамбино. Сорри!'. Угу…'.
Напряженное молчание раздражало, и Оболенская первой задала вопрос примиряющим тоном.
— Адам, а вы ведь скорее поляк, нежели 'янки', почему вы называете себя американцем?
— Я, скорее человек, который очень не любит делить людей по цвету глаз, волос, кожи, а также по месту их рождения и языку.
— Мы тоже не расисты. Но где вы родились? Если это не секрет, конечно…
— Я родился в Швеции, в семье русской польки и русского немца, а потом жил в разных странах.
— А вы любите Польшу?
— Так же как, и Германию, и Россию, вместе с Америкой и Канадой.
— А в каком городе вы сейчас живете?
— Сейчас… ни в каком. Раньше жил в Чикаго.
'Угу. Почти не вру. Целых три дня мы там прожили с Терновским. Если считать с Харькова, то этого даже много. Только в Саки я непрерывно пожила почти с неделю, но там была общага-гостиница. Да и не считать же своим домом Житомирский центр и монгольские аэродромы. А больше я нигде в своем неоглядном пути не задерживалась'.
— Если можете, расскажите, пожалуйста, чем вы занимались в Штатах?
— Гм. Работал на разных работах… Последние несколько лет я, так сказать, 'вольный художник'. Участвовал в разных соревнованиях, лазил по горам. Можете считать меня 'прожигателем жизни', но я сам зарабатываю себе на жизнь и на все свои чудачества.
— Тут вам нечему стыдиться. Одному в чужой стране бывает нелегко, и я вас отлично понимаю. А где живут ваши родители?
— Они умерли…
— Простите, я не хотела…
— Ничего.
'И сейчас я ей не вру. Да мама Павла Колуна еще жива. Но к моменту моего перехода в этот мир мои настоящие родители наверняка уже давно умерли. И сейчас, даже если они и живы, то я никогда не встречу и не узнаю их. Не заслужила я себе семьи, не заслужила… Вот поэтому единственными моими родными в этой заново подаренной жизни стали Иваныч и Михалыч. Два человека, без возражений и условий принявшие на себя заботу о моей буйной головушке. И еще тетя Нина. Вот ее я, наверное, смогла бы здесь сыскать…'.
Молчание снова слегка затянулось, каждый из них думал о своем. Вики жалела этого хмурого юношу, оставшегося без родных и домашнего уюта. А Павла, встряхнувшись от самобичеваний, жалела Вики, даже не догадывающуюся о своем трагическом конце, одновременно борясь с сильным желанием все ей рассказать. В тишине задняя дверца машины резко хлопнула, и салон чуть качнулся от добавления вернувшегося пассажира. Вместе с появлением Сони ушла и тишина.
— Фу-ух! Все сделала, можем ехать.
— Покажи, что там у тебя?
— Погоди не смотри, я скоро сама все тебе представлю. А пока…
В зеркале мелькнул хитрый взгляд, и наигранно раскаивающийся голос произнес с примирительными нотками
— Адам.
— Адам… Ну, не будьте вы таким букой. Вы ведь уже простили меня. Правда? Вы можете рассказать нам сейчас что-нибудь о себе?
— Соня, Адам уже рассказал мне, что он спортсмен и скалолаз.
— И это все?!
— Разве вам этого недостаточно? Или вам подать мою биографию в стихах?
— Было бы неплохо! Ну, хотя бы расскажите, какими своими поступками вы гордитесь?
— Вряд ли это можно назвать гордостью, просто я не стыжусь своих достижений.
— Каких именно?!
— Соня! Будь ты, пожалуйста, немного потактичнее с нашим спасителем. Что еще за допрос?!
— Верочка не мешай мне. Я уверена, что мсье Адаму есть чем перед нами похвастаться, просто виной его молчаливости природная скромность и провинциальность. Так все-таки Адам, чего вы добились, выдающегося, а?
'Тоже мне, нашлась, столичная барышня. Звезда подиума, блин. И чего это она ко мне прилипла-то! Не из контрразведки же?! Любопытница, понимаешь, сорокалетняя! А не пошла бы она вообще… Вот как сейчас отбрею эту трещотку! Только бы мне на совсем уж коммунистическую риторику не съехать…'.
— А вы сами, что уже можете похвастаться своими выдающимися достижениями?
— Я нет. Но я женщина! А вот вы, как мне кажется, могли бы в прошлом совершить что-то героическое и потом гордиться этим. Уверена, ваша слава скоро дойдет и до Франции.
— Да какая там слава?! Чего-то по-настоящему выдающегося можно достичь, только ради других людей или страны, никак не для себя. И слава тут не причем. А чей-то, как вы говорите, героизм, это, как правило, последствие чьей-то глупости, подлости или циничного расчета. Дело свое нужно делать, а не за славой бегать!
— А как же тогда вот это?! Взгляни ка сюда Вики! Что вы на это скажете, Адам?!
— Гм. 'Чикаго Дейли Ньюс'. Победитель автогонки свободной формулы Адам Моровски после своей победы в гонке основывает юношескую патриотическую организацию 'Лига Юных Коммандос'. Знакомое лицо…
Красивые глаза Оболенской с укором глядели на сидящего рядом шофера.
— Адам. Почему же вы нам сразу не рассказали об этом? Ведь это восхитительно?!
— О чем тут рассказывать? Да, в Лэнсинге все гонщики передали свои призы в фонд этой юношеской организации, но к Франции эта история не имеет никакого отношения.
— Адам, вы бука! Я за пять минут в редакции узнала про вас больше, чем за полчаса сидения с вами рядом в машине. Вы, оказывается, лейтенант американского Воздушного корпуса. Вы не только скалолаз, но и гонщик, вдобавок еще и летчик, и парашютист. И еще вы спасли человека, падавшего рядом с порванным парашютом.
— Ну и что?
— Как это что?! Это же героический поступок! А вы! Адам… вы словно бирюк сибирский! Вики, вот эта его скромность доходит, до поразительной душевной черствости!
— Соня! Имей же совесть. Человек имеет полное право говорить о себе то, что сам хочет рассказать, и никому не обязан отчитываться. Нас с тобой же не расспрашивают о наших занятиях.
— А зря! Спросите нас Адам. Немедленно спросите! К вашему сведению, Вики уже два года как помощник директора одной компании, а ваша покорная слуга уже несколько лет как лицо модного журнала 'Итеб'.
— Поздравляю.
— Вам не нравятся показы мод?
— Там не чему нравиться. Глупая и бессмысленная потеря времени.
— Я уже пожалела, что мы поехали с вами.
— Еще не поздно сойти на грешную землю. Как говорят на родине моей матери — Jak sobie pościelesz, tak się wyśpisz.
— Фи!
Далеко позади за спиной остались узкие улочки Руана, дорога приближалась к Гавру…
В гавани стояли у причала несколько архаичных летающих лодок живо напомнившие Павле фотографии шедевров Григоровича. Павла обошла вокруг машины, постучав носком ботинка по покрышкам. День был ясный и почти безветренный. На подернутой мелкой рябью водной глади бухты играли солнечные зайчики. Благодать, да и только. Вскоре Павле надоело глядеть на авиатехников, суетящихся у снятых капотов летающих лодок и поплавковых машин. Она собралась залезть в салон, где вторая попутчица наводила красоту. И судя по недовольному лицу, размеры висящего в салоне зеркала заднего обзора, Соню сильно раздражали. В этот момент странный пульсирующий звук заставил Павлу обернуться. Справа, из-под приложенной ко лбу разведчицы ладони, по небу медленно протарахтело какое-то авиационное недоразумение, и не спеша, скрылось где-то за ангарами. Не особо доверяя глазам, Павла нервно моргнула.
'Ёлки палки! Цеж вертолет был! Хотя, нет померещилось. Автожир это, наверное, какой-то. Вроде были в 30-х уже автожиры, только я фамилии конструкторов забыла. Сикорский в Америке свои геликоптеры лепил, а в Европе, не то Сиерва, не то… Хрен его знает, не помню, как его звали, и все тут. А девчонки-то, видать, неудачно сегодня приехали. Оболенская вон уже за третьим офицером бегает. С вопросами пристает, и все без толку. Даже традиционная местная галантность красавице не помогает. Бегают вон как ошпаренные, от этой княгини, и словно от мухи отмахиваются. Авария у них там что ли? Да нет, это они приездом какого-то начальства 'резьбу нарезают'. Показушники…'.
— Мадам Соня, эта задержка надолго у вас? А-то мне уже пора…
— Милый Адам! Ну, еще десять минуточек! Ради бога не уезжайте, я сейчас быстро спрошу у Вики, что там стряслось, и вернусь к вам. Дождитесь! Вы ведь такой умница…
'Льстивая лисица. Все-таки эти две будущие подпольщицы — редкостные засранки. Ведут себя так, словно весь мир крутится лишь вокруг них одних. Хотя… Если вспомнить, как я там у нас в Крыму Петровского своими заботами нагружала, то… То начинаешь думать, что все это просто подсознательная женская модель поведения, заложенная генетически еще в палеолите. Мдя-я. Терновский мне за эту отлучку весь мозг высверлит. Да и подельники наши могут разбежаться…'.
Через пятнадцать минут, когда Павла уже была почти готова, плюнув на все, завести мотор и втопить посильнее акселератор, к машине подошли обе девушки и какой-то молодой капитан.
'Та-ак. И кто это там с Оболенской под Ручку? Скоро вечер, и пора бы мне уже валить отсюда'.
Но требования о свободе ей высказать не дали. Пошушукавшись с подругой старшая из попутчиц, резво ухватив ошарашенного слушателя за рукав, приступила к уговорам.
— Адам! Тут у нас случилась большая неприятность! Нам снова нужна ваша помощь. Сейчас все от вас зависит…
'Да какого хрена!? Да, закончится эта комедия вообще когда-нибудь?! Шапокляк была права! Кто людям помогает, тот тратит время зря… Все! Хватит! Не хотела я быть грубой, но, видать, пора начинать. А то совсем уже обнаглели эти подружки'.
— А не пора ли нам с вами уже и попрощаться?
— Бога ради Адам! Не спешите отказываться! Мы с нашими друзьями задумали благотворительный бал. Только представьте! Здесь рядом с Гавром мы снимем на вечер небольшой шато. Кроме танцев там же пройдет поэтический вечер и несколько спектаклей. А все деньги от этого пойдут в детские приюты. Вам нравится?!
— Гм. Идея так себе. Ничего нового. Но цель вроде бы уважительная.
— Так присоединяйтесь! И найдите нам еще приглашенных. А пока помогите вот этому капитану, и тогда он найдет для нас публику и договорится с владельцами дворца.
'Паша… Надо честно признаться самой себе, тебе сейчас непринужденно сели на шею, и с довольным видом болтают каблуками. Мдя-я. А с другой стороны… Самостоятельно выйти на контакты с французской армией у меня вряд ли получится. Своей неуклюжестью я бы любую вербовку завалила. А тут, пожалуйте! Живой контакт на блюдечке, а я еще и недовольно носом кручу. Короче, хрен с ними, и с Терновским, надо впрягаться в хомут. Как Михалыч мне тогда в Харькове завещал'.
— Эй, мсье! Я командир резервной эскадрильи капитан Кринье. Вы ведь говорите по-английски?
— Адам Моровски. Да, говорю. По-французски я вас бы точно не понял.
— Это не важно. Мадам Вики сказала, что вы военный пилот?
— Гм. Да, мсье, летать я умею.
— На чем можете летать?
— На всем, что имеет крылья и способно отрывать человека от земли.
— А что там с вашим опытом на американских военных аппаратах.
— В Штатах кроме истребителя Пи-36, попробовал себя вторым пилотом на транспортном Форде Си-4, и еще полетал на всякой разной транспортно-связной мелочи. А к чему собственно эти расспросы?
— Я прошу вас проехать со мной. Есть деловой разговор.
— Надеюсь это недалеко?
— До аэродрома километров шесть.
Пока от огороженных сетчатым забором причалов ехали в сторону корпусов какого-то завода, капитан молчал. Наконец, машина свернула с дороги, и замерла перед очередным забором из стальной сетки. За забором на укатанной грунтовой площадке рядами стояли самолеты. Павла тут же узнала их. На одной из таких же 'птиц', совсем недавно в Баффало сдавали тесты Авиакорпусу два временных вторых лейтенанта.
— Знакомая вам машина? Это 'Н-75', от вашего Р-36 отличий немного. Здесь их собирают из американских комплектов. Сейчас сборочные линии создают уже и на других заводах, а вот эти красавцы из последних прибывших в Гавр.
— На таком у меня три часа налета при шести посадках, и в чем собственно дело?
— Мы готовимся перегонять их в Плесси-Бельвиль. Это под Парижем. Следующую группу перешлют уже в Лион. Затем очередная группа уйдет снова в Париж в Meлун-Вилларош.
— У вас мало пилотов?
— Просто лейтенант Клермон заболел сегодня утром, из-за этого группа улетает неполным составом. Остальные пилоты уже расписаны на другие маршруты перегонки. Ну, так как, поможете нам?
— Я готов, но не забесплатно.
— Вы получите тысячу триста франков. И возвращение обратно в Гавр на пассажирском Латекоэре.
— Это разовое предложение?
— Если успеете, слетать сегодня два рейса, то заплатим три тысячи франков.
Павла ненадолго задумалась, хотя ответ ей был очевиден. Пробный показ пилотирования вполне удовлетворил Кринье, и Павле дали всего час на решение личных вопросов и перекус.
Кадры фильма отдавали матерой 'жюльвеновщиной'. Взгляду курсантов представали сцены стрельбы всеми видами древних и современных отечественных ракет. Началось все, как водится, с хроники начала века. Неумолимый закадровый голос комментировал видеоряд, а на экране взлетали с нелепых станков оставшиеся лишь в целлулоидных образах и бумажных картинках сигнальные и боевые ракеты.
— Перед вами последние боевые ракеты конструкции Константинова образца 1870-го. Калибр четыре дюйма, дальность стрельбы 5300 метров. Боевая часть ракеты гранатного типа с ударной трубкой. Боевое применение ракет продолжалось эпизодами до конца XIX века, но к 98-му году ракеты были окончательно сняты с вооружения и остались только на гарнизонных складах. Последние случаи их применения относятся ко времени Гражданской войны…
— В 1905 году полковник Данилов предложил ГАУ рассмотреть переделанный им в боевую ракету образец осветительной ракеты Шосткинского завода. Калибр ракеты три дюйма, вес один пуд. Боевая часть шрапнельного типа. Однако проект не встретил поддержки…
Наконец, на экране замелькали кадры двадцатых и тридцатых годов. Вот начались работы с пороховыми ускорителями для взлета самолетов. Диктор рассказывает о работах инженеров Дудакова и Константинова из ГДЛ. Огненные струи срываются с крыльев У-1, И-4 и ТБ-1. Запуск ракеты Тихонравова. Затем наступает очередь ракет ГИРД. И наконец, на экране появляются ракеты и ракетные моторы РНИИ. Диктор поясняет.
— Полученное семейство твердотопливных двигателей конструкции инженеров Клейменова и Лангемака позволило уже в 1932 году создать первые советские боевые ракеты, получившие сейчас индекс РС-82. Вес ракеты 6,5 кг вес боевой осколочной части 2 кг максимальная скорость 500 м/с. С 1937 года и по середину 1939 года эти ракеты активно испытывались в специальных частях.
На экране небольшие ракеты взлетают с одиночных станков, промахиваются мимо цели и иногда взрываются прямо на старте, но с каждым кадром летают они все уверенней. Вот в кадре появляется поставленная на жесткой раме прямо на землю залповая установка. Диктор продолжает рассказывать. Затем перед зрителями появляется сплошная линия задымления в районе мишеней. Далее идет показ авиационного варианта реактивных снарядов.
— Помимо московских инженеров, работы в инициативном порядке шли еще в нескольких институтах. Так в мае 1939 после ряда предварительных опытов ракетный отдел Харьковского института создал принципиально новую систему запуска ракетных снарядов. Опытные ракеты ХАИ получили хорошо отработанные пороховые двигатели РНИИ, но полностью уникальную стартовую установку. Так называемый 'барабан'. Инженеры Баткин, Пиротти и Лозино-Лозинский, сумели обеспечить раскрытие в полете складного оперения снарядов при старте из стальной трубы. В качестве боевой части этих ракет использованы шрапнели от устаревших пушек Барановского. Скорость ракетных снарядов достигала 380 м/с.
— Оба варианта реактивных снарядов успешно прошли фронтовые испытания во время Японо-Монгольского конфликта, показав особую эффективность при стрельбе по автоколоннам, плотным порядкам кавалерии, железнодорожным составам и строю бомбардировщиков. Несмотря на отдельные сбои в работе, новое оружие, оказалось чрезвычайно эффективным. И боевое и психологическое действие этих ракет оказалось для врага полной неожиданностью. Таким образом, на вооружение авиации Советского Союза оказались удачные по своим свойствам ракеты малой мощности.
— Семейство жидкостных двигателей ОРМ конструкции инженера Глушко были многократно отработанны на испытательных стендах. В конце июля 1939 два доработанных мотора ОРМ-65 тягой по 150–170 кгс были опробованы сначала на летающей лаборатории 'Горын', а затем установлены под крылья истребителя ИП-1. Сами двигатели отработали вполне надежно, но синхронизация тяги пары ЖРД все же, вызвала некоторые проблемы. Тем не менее, в настоящее время двигатели этого семейства являются наиболее мощными реактивными моторами Советского Союза, выпускаемыми малой серией.
— А сейчас мы видим буксировочный старт первой советской крылатой ракеты 'Объект 212'. Как вы видите, время работы ее двигателя невелико. Несмотря на это до выключения мотора ОРМ-52 тягой 290 кгс, ракету успела разогнаться со 180-ти километров до 405 километров в час. И была принципиально доказана сама возможность создания такого оружия.
Опыты ГИРД и ГДЛ. Просмотр медленно приближался к новейшим достижениям современности. Далее идут кадры первых испытаний 'Тюльпана' смонтированного под брюхом И-Z. За ними пошли испытания 'Тюльпанов' на боевых истребителях. На экране промелькнул пожар во время испытаний Р-10 в 'Подлипках'. Вот пошли кадры полетов ИП-1 с прямоточниками Меркулова. Снова испытания ракет НИИ-3. В короткий полет уходит крылатое изделие 212. Следом показан залп пороховых РС-82 с шестнадцати двутавровых направляющих. И наконец, перед инженерами развернулся показ испытаний 'Ракетного звена'. На экране к взлету готовится мощный ДБ-2А с парой учебно-тренировочных 'Зябликов' под крыльями. Могучий разбег, воздушный корабль выходит в точку сброса. Вот под крылом отстегиваются замки, и два учебных мото-реактивных самолета, включив ускорители, уходят со снижением. В последних кадрах от брюха ДБ-2А точно также отцеплялась крылатая ракета '212' с уже включенным ЖРД. Фильм завершился и в зале зажегся свет. На сцену поднялся старший майор госбезопасности Давыдов, и слегка улыбнувшись, обратился к молодежи.
— Как видите, товарищи, наша советская ракетная наука уже достигла серьезных успехов. Но впереди у нас еще много напряженной работы. Мы обязаны закрепить отрыв нашей страны от дышащих нам в затылок капиталистических стран. Именно для этого вас со старших курсов ваших училищ командировали сюда на Волгу. А сейчас я попрошу рассказать о новейших советских ракетах их создателей. Товарищей Королева, Дрязгова, Костикова и Глушко.
Сергей первым вышел на сцену, и встретился взглядом с будущими ракетчиками. Глаза курсантов светились интересом. Новой формы им еще не выдали, и часть зрителей носила авиационно-технические эмблемы, другая часть артиллерийские 'кресты'. Но Сергею сейчас очень захотелось, чтобы когда-нибудь они все носили единую командирскую форму. Форму ракетных войск.
— Ну, как, товарищи будущие ракетчики? Какие есть мысли по увиденному? Задавайте ваши вопросы.
— Курсант Метлицкий. А расскажите нам, пожалуйста, о той ракете, которую с самолета бросали.
— Крылатая ракета '212', конечно всего лишь опытный образец. Но это не главное. Главное в том, что сейчас уже принципиально доказана возможность полета этого нового оружия. За эти полтора года работа шла слишком медленно. Но даже имеющийся результат позволяет рассчитывать на получение боевых образцов таких ракет уже в следующем году. Ракета предназначена для атаки военных кораблей и крупных наземных целей… Слушаю вас товарищ курсант.
— Курсант Степанов. А как она будет управляться?
— Вариантов управления предусмотрено несколько. Автопилот на основе гироскопа может выдерживать направление полета непосредственно после сброса таких ракет с бомбардировщиков. Но наведение на цель в таком случае осуществляется грубо самим носителем, и поражение малоразмерных целей будет невозможно. Однако даже в таком виде ракеты могут применяться против крупных целей находящихся на среднем удалении. В частности атаки забитых самолетами аэродромов и удары по большим заводам могут быть эффективными. Кроме того несколько лет назад проводились опыты с управлением по радио бомбардировщика ТБ-1. Подобная этой система управления также может улучшить точность попадания таких ракет… Ваш вопрос курсант.
— Курсант Войтенко. А какими двигателями оснащаются все эти ракеты? И как ту тяжелую ракету, которую показывали на схеме запускать?
— Что касается нашего нового проекта крылатой ракеты, то в нем уже использован опыт проектирования и постройки мото-реактивных самолетов. В частности в качестве основного двигателя планируется применение компрессорного мотора или пульсирующего двигателя. Ну, а стартовый поддон, отрывающий ракету от земли или разгоняющий в полете должен использовать связку пороховых ракетных ускорителей тягой по 500 кг. Таким образом, ракета будет разгоняться до выработки пороховых зарядов, затем сбрасывать ускорители и облегченная разгоняться дальше основным двигателем. Предполагаемая максимальная скорость полета 700–800 километров в час. Масса взрывчатки до полу тонны, а вес всей ракеты около двух тонн. Смонтированная в кузове четырехосного грузовика пусковая установка сможет выпустить ракету с любой поляны на дальность порядка ста — ста пятидесяти километров. В авиационном же варианте две такие ракеты носитель ДБ-А-2 сможет доставить, например, на удаление сотни или полутора сотен километров от любого из балтийских портов наших соседей… Говорите курсант.
— Курсант Мартынюк. А почему всего одна тонна боевой нагрузки? Этого ведь мало. ДБ-А-2 без ваших ракет поднял бы, наверное, все четыре тонны бомб.
— Хороший вопрос, товарищ курсант. Четыре тонны ДБ-А-2 поднял бы, но войдя в зону мощной ПВО противника из-за своей невысокой скорости, он, скорее всего, был бы уничтожен. А вот при варианте боевой нагрузки, который вы видели на экране, он поразит цели издалека и гарантированно вернется на базу. Стоимость же самих ракет при массовом производстве будет многократно меньше стоимости носителя… Ваш вопрос.
— Курсант Алханов. Если я правильно понял, то ваши снаряды летают пока не очень. К примеру, ваши залповые снаряды М-13 пока не слишком устойчиво бьют всего на четыре километра. И точности у них никакой. А когда кучность и дальность этих снарядов приблизится хотя бы к возможностям полковой артиллерии?
— Хороший вопрос. Все это вами перечисленное, товарищ курсант, касается только установки МУ-1. Создаваемая нами сейчас установка МУ-2 уже обеспечит в полтора раза большую дальность и в несколько раз более высокую точность стрельбы шестнадцатью РС-132…
'Спрашивайте, ребятки, спрашивайте. Потому что через год уже мы с Валентином, Мишей, Андреем и остальными нашими соратниками спросим уже с вас, и с пристрастием. И вот тогда уже вы будете нам объяснять, что и как надо сделать, чтобы стало хорошо. Чтобы точность, дальность и высота были такие как надо. Чтобы о наших ракетах шептались на всех континентах. И чтобы за толстым слоем земной атмосферы… Впрочем, вот это пока еще не скоро… Но я верю, что и это у нас когда-нибудь получится. Главное, старт этому делу уже дан. Теперь бы только не буксовать…'.
Павла промокнула губы салфеткой, и пригубила вино. За ее спиной чинно отдыхали за столиками две большие группы военных. И хотя в местных знаках различия Павла разбиралась не лучше чем белка в помидорах, но было ясно, что представленное за одним из столов начальство ходило в генеральских чинах. В разговоре за ее столиком повисла пауза и две пары глаз смотрели на нее с надеждой и тревогой. Первой не выдержала Соня.
— Ну, так как, Адам, вы готовы принять участие в нашем прожекте?
— Милые дамы. Помочь вашему капитану я уже согласился. А что касается вашего бала… То у меня к вам несколько иное предложение. У нас есть самолет, на котором можно катать пассажиров…
— Это же совсем не то!
— Я прошу вас не перебивать меня, мадам Соня! Так вот… Для детей в возрасте от семи лет моя фирма может предложить такую акцию. Если вы через ваших друзей оплатите бензин, то за неделю мы сможем прокатить по небу три тысячи детей. А для тех, кто готов заплатить за благотворительный полет, предложим фото-сессию в воздухе сразу с двух фотоаппаратов. Половина выручки ваша, но с вас реклама нашей фирмы в Париже и окрестностях.
'Мы с Терновским на этом выиграем массовость клиентуры, известность во Франции, и какие-никакие гроши. А вы к вашей примитивной в своей банальности инсталляции добавите новую 'воздушную изюминку'. И когда Запад, в моем лице вам поможет. То дети вас точно не забудут'.
Девушки задумались, Павла потягивала вино. Судя по форме военных соседей, рядом 'ломало хлеб' какое-то штабное начальство и их зарубежные гости. Из тихого комментария Веры Аполлоновны, Павла уже узнала, что за большим столом встретились штабисты Франции и Британии. С французской стороны там царили Начальник штаба ВВС Келлер, командующий 1-й воздушной армией Мушар, и главный по иностранным закупкам генерал Шамисо. Про британцев Оболенская ничего не знала. А за малым столом сошлись в беседе штабисты в чине полковников. За этой 'адъютантской поляной' шла бурная дискуссия. Павла не особо прислушивалась, но разговор шел по-английски и невольно привлек ее внимание.
— Но мсье полковник! У русских довольно сильная авиация. Разве вы забыли Минские маневры? После этого они набрались опыта за Пиренеями, подтянули свои навыки в Поднебесной, да и в этом году их аппараты не простаивают. Микадо они прижгли хвост вполне профессионально. Русские умеют, и летать, и строить самолеты, и даже двигатели.
— Чушь, сэр. У русских никогда не будет мощных моторов. На собственные разработки их мозгов не хватит. Что у них есть? Германские БМВ конца 20-х, ваши старые 'Сюзы' и 'Гномы', к ним вдобавок старые американские 'Райты', и лишь недавно они довели до ума свои М-34, созданные в начале 30-х. Хлам. И сплошное дилетантство. Эти крестьяне и люмпены, дорвавшиеся до власти, до сих пор так и не смогли понять, что все их жалкие потуги стать Великой Державой не стоят и выеденного яйца. Вместо признания необходимости следования руководящим советам по-настоящему Великих Наций, они разорили свой народ, и без штанов пытаются строить сильное государство. Мерзость и бред.
— Мсье вы правы, но не совсем. Второе бюро Генштаба в этом месяце докладывает, что новые реплики наших 'Испано', форсированные большевиками, выдают уже под тысячу стандартных сил. Это уже серьезно. Мы тут клянчим у 'Скряги Ги', хотя бы новые девятисот сильные моторы для 'Моранов', а некие, как вы там сказали, 'полуодетые дилетанты' готовятся выпускать машины со скоростями практически как у 'бошевских ножей'. Так что не все так просто. Я слышал, что правительство планирует сделать заказ Советам на большую партию таких моторов. А пока мы вынуждены летать на том, что есть, и еще за золото… Да-да, за золото покупать у 'янки' их 'Кертиссовское полено'. Каково?!
— Вряд ли ваша разведка права. Всякий может ошибиться в деталях или просто поверить рекламным слоганам. Русские часто бахвалятся, держа фигу в кармане. У них практически не осталось конструкторских и руководящих кадров, без которых их отставание от наших держав останется вечным.
— Гарсон! Еще одно 'Бордо'. Гм… Но как же, тогда быть с их Поликарповым, Туполевым? Да, и по моторам они сумели вырастить неплохих специалистов. Еще год-два…
— Бросьте. Для того, чтобы утопить любые их современные начинания не нужно много денег. Вполне достаточно воспользоваться лозунгами их вождей.
— Простите, полковник, не понимаю…
— Вспомните хотя бы позапрошлый год. Сколько красной элиты кончило свои дни на плахе. Причем, заметьте не из-за реальных интриг против Сталина, а лишь в силу подозрений об этом… Именно подозрений, и никак иначе. Вы могли бы такое представить во Франции? О бывшем министре Пьере Коте мы тут сейчас не говорим, он ведь сам всех настроил против себя, за что и поплатился. Но чтобы вашего министра Авиации Ла Шамбре вот так вот сняли с поста из-за пары доносов? Не можете представить, а там все это в порядке вещей.
— У нас в случае разглашения какого-нибудь скандала, это могло бы привести к отставке правительства, но не на гильотину…
— Все верно, но для московских вампиров, это слишком мягкий вариант. Харьковский академик Кравчук был теоретиком новейшего научного направления, но его очень вовремя сковырнули и распяли. Для НАС очень вовремя… Ну, а сброшенный с 'красного Олимпа' Тухачевский? Сколько покровительствуемых им инженеров и даже целых научных лабораторий было утянуто за ним в могилу? Сразу же вспоминается 'Хронос, пожирающий своих детей'. Если бы не вся эта 'черная месса' Сталинской челяди, то большевики МОГЛИ БЫ получить к этому году очень многое…
— Это всего лишь наши догадки. Возможно, избавившись от главных смутьянов, Сталин, наоборот, ускорил развитие, иначе, откуда взяться прогрессу в том же моторостроении?
— К счастью, это не догадки, мой друг. До 36-го наши аналитики из МИ-6 действительно отмечали наличие множества передовых разработок, и сильный рывок их военно-технической науки. Но уже с 36-го и по настоящее время красные лишились очень многого. Сейчас они могли бы иметь, и мореходный москитный флот, которого у них практически нет. И радиосистемы оповещения, и просто надежную связную технику. Кстати, наш сэр Райт решил все эти проблемы для береговой обороны 'Канала' еще в прошлом году. А, вот у красных этого нет, и не будет никогда… Если, конечно, они не купят систему у нас. А мы еще подумаем, стоит ли им ее продавать…
— Но это же, все о флоте. А Россия уже давно перестала быть морской державой. Мы ведь начали наш с вами разговор об авиации. Можно вспомнить их недавние перелеты бомбардировщиков ТБ-3, да и достигнутые ими рекорды дальности и высоты…
— Ерунда. Рекламный трюк. Они делают разовые рекордные машины, но не способны наладить массовое производство, обладающее высокой технической культурой. Тех же скоростных самолетов у Сталина единицы, и рекордов они отнюдь не ставят. А конструкторы? Дошло до того, что часть инженерной элиты, чтобы выжить в этой 'стране свободы' интригует против своих коллег. Вторая часть ушла из науки и производства в преподавательство, подальше от интриг. Третья часть всеми силами стремится покинуть их 'счастливую утопию', а те, кто остался работать, половину своих сил тратят на борьбу с собственной бюрократической системой. Идиотизм!
— Мне кажется, вы снова сгущаете краски, мон шер. Я уверен, в опалу брошены не так уж много гениев…
— Не верите? Что ж… Вот вам имена тех, кого стоило бы опасаться нашим странам, будь большевики поумнее. Профессор Стечкин — звезда теории двигателестроения, и где он?
— Неужели казнен?
— Не имею точных данных, но вряд ли он сейчас свободен и занят своей работой. Вы что-нибудь слышали о боевых ракетах?
— В основном о сигнальных и флотских буксирных ракетах мсье Дамблана.
— А вот у русских, представьте себе, был создан специальный институт именно по этой тематике. И, что же, у них там сейчас? Специалист по ракетным моторам Глушко, и двое главных красных ракетчиков Лангемак и Клейменов арестованы и уже, возможно, мертвы.
— Но ракеты, это все-таки дело далекого будущего. Пока все это фантастика. Что там сейчас происходит в их авиации?
— В авиации? Вот вам новости. Основатель их авиационной научной школы, друг и ученик их главного русского теоретика Жуковского, Туполев вместе со своими учениками, и своим красным итальянским коллегой Бартини, сидят за решеткой. Там же, по всей видимости, находятся и авиаконструкторы Неман и Калинин. Впрочем, последний из них вроде бы уже умер. Это только та информация, что лежит на поверхности, а сколько талантов остается безвестными. До нас доходят лишь отголоски. Вот поэтому красную авиацию практически уже можно списать со счетов. И если бы только это!
— Что же может быть ужаснее рассказанного вами?!!
— Что еще? Сталин ведь последовательно уничтожает всю серьезную науку. К примеру, вот такие люди могли бы успешно конкурировать и с нашей научной элитой. Физики Ландау и Йоффе вместе с учениками. Специалисты по радиометрии Берг и Ощепков. Специалист по системам удаленного наведения Беккаури, руководитель кафедры радиотехники в МАИ Баженов. И, как вы уже догадываетесь, все они в опале… Вам мало?
— Но мсье! Как можно спрогнозировать пользу или вред науке от ареста этих людей, если невозможно сравнить результаты…
— Сэр. Результаты уже видны. В 36-м году для нашей делегации проводил экскурсию бригадный генерал Сакриер, руководящий научной службой красных ВВС. Который, кстати, сейчас, уже давно не у дел, если вообще жив. Так вот, представьте. Видимо, в целях устрашения Флота Её Величества Королевы, он нам рассказывал тогда о тяжелых управляемых авиабомбах, способных одним ударом уничтожить линкор. Я уверен, что подобные разработки в 36-м у красных еще были, а вот сейчас эта их тема закрыта. Мониторинг их достижений дает вполне ожидаемую картину развала.
— Гм. Да-а, мон шер. Если все перечисленное вами не выдумка, то, пожалуй, вы правы, для наших стран это счастье, что Сталин столь недальновидно относится к своей научной элите. Хотя союз с Советами против Германии все еще кажется нам полезным…
— Иллюзии. С Советами нельзя заключать никаких союзов. Любую слабость Запада они используют для своей перманентной революции. И именно поэтому я считаю, что те, кто помог Сталину 'съесть свой хвост', достойны серьезной награды.
— Несомненно. Хотя и жаль что нашим странам придется нести серьезные потери в войне, вместо того чтобы воспользоваться русской техникой и пушечным мясом…
Павла не сразу отреагировала на обращение своих спутниц. От услышанного со стороны соседей, в голове сейчас шумели сильные чувства. И еще ей нестерпимо захотелось дать прослушать запись вот этой беседы всесильному наркому и его Хозяину…
Профессор поправил затянутое на больном горле кашне, осторожно отхлебнул напиток, и продолжил свою работу. Сейчас Проскура дописывал комментарии к 'Наставлению производства испытательных полетов реактивной техники'. В стоящей тут же на столе эмалированной кружке плавали крупно порубленные листы брусники. А вокруг банки с малиновым вареньем летала невесть как попавшая в кабинет полосатая оса великанских размеров. После второго звонка рука ректора недовольно сняла трубку телефона. Нервно поправив усы, хозяин кабинета спросил сердитым простуженным голосом.
— Гхм…В чем дело?
— Георгий Федорович, беда!
— Анатолий! Прекратите…Ахху-гкху…прекратите истерику, что у вас случилось?
— Долго объяснять, вам лучше лично все это увидеть. Я убедительно прошу вас срочно подойти в аэродинамический корпус.
— К вашей монстре?
— Да-да, к трубе. У нас с конструкторами и испытателями уже волосы дыбом! Там прямо какая-то мистика творится.
— Даже если и возникли проблемы, вам, батенька, как заместителю ректора, паника все равно не к лицу.
— Это не паника, Георгий Федорович. Но если все наши первоначальные выводы подтвердятся, то это может оказаться приговором всему направлению работ.
— Кто там у вас сейчас из испытателей?
— Громов, Шиянов и Стефановский здесь.
— Вот и оставьте там только конструкторский и летный состав, а всех лишних прочь гоните. Мистика там у них… Неужели все это до вечера подождать не может?
— Нет, товарищ профессор. Действовать тут нужно быстро, иначе по институту могут поползти нежелательные слухи, мол, саботаж со стороны учены и все такое. Если мы быстро не разберемся с этими проблемами, и не наметим пути их решения, то… То какой-нибудь активист может кинуться в органы с истерическим заявлением о вредительстве. Вы ведь и сами все понимаете. Вот поэтому очень прошу вас подойти к нам!
— Доделаю раздел, и буду у вас минут через двадцать. Ждите!
— Хорошо, мы подождем.
В аэродинамическом корпусе у главной трубы столпились люди. Сквозь толстый плексиглас смотрового окна характер негативного процесса был виден как на ладони. Проскура щурил глаза за стеклами очков, и напряженно всматривался в нюансы движения закрепленной на отвесах самолетной модели. Рядом жужжали самописцы. А за спиной 'главного моржа' встревожено переговаривались конструкторы. Испытатели стояли чуть поодаль и пока помалкивали.
— А в малых трубах такая же картина?
— С незначительными отличиями. Прямо мистика…
— Хватит уже о мистике! Что же это вы уважаемые коллеги сразу в уныние впадаете?! Стыдно!
— Но, вы же, сами видели, что управление на высоких скоростях превращается…
— Ни во что оно, батенька, там еще не превращается! Бросьте вы свой антинаучный мистицизм! Мы с вами, товарищи, вообще-то, к чему-то такому уже были готовы… Ведь как явствует из предыдущих опытов, с увеличением углов атаки из-за более сильного снижения эффективности вертикального оперения путевая устойчивость также снижается. Так или нет?
— Все это так профессор, но вот о таком неочевидном взаимодействии продольного и бокового движений мы, все же, тогда даже не догадывались.
— Вы имеете в виду появление у макета в трубе перекрестных связей между продольными и боковыми моментами?
— Да, Георгий Федорович. Самопроизвольное изменение момента крена и рыскания. И еще неясное развитие продольного движения в процессе бокового, вообще ставит под большой вопрос нормальную управляемость скоростных машин на высоких скоростях. Возможно, придется работать с центровкой…
— Хм. На мой взгляд, делать столь категоричный вывод пока преждевременно. Да центровка, довольно, задняя, но для данных схем это неизбежно. Другие версии есть? Что еще, по-вашему, может являться причиной всех этих бед?
— Пока у нас имеются лишь некоторые предположения. Вероятно, тут еще взаимодействуют аэродинамические и инерционные моменты. Ведь сама конструкция сильно отличается от традиционных схем не только центровкой, но и своей аэродинамикой.
— Ммм. Предположение очень похожее на правду, товарищ Грушин. Угум. Вы ведь у себя в МАИ, исследовали скоростное пикирование. Знаете, о чем говорите. Ну, а насчет участия в этом 'аэродинамическом шабаше' гироскопического момента системы какие-нибудь мысли уже были?
— Гм. А вот такая версия нами пока не отрабатывалась. И, возможно, именно с такой поправкой причины нашего 'хаоса' получат даже лучшее объяснение. Не правда ли, товарищ Еременко?
— Действительно, товарищи! Такое воздействие с участием аэродинамических, инерционных и гироскопических моментов, получается, еще сильнее меняет картину управляемости. Ведь дестабилизирующие моменты тангажа и рыскания стремятся увеличить исходные углы атаки и скольжения.
В этот момент после негромкого скупого обмена мнениями с Шияновым и Стефановским, в высоконаучный 'мозговой штурм' спокойно и уверенно вступил негромкий баритон Громова. Испытателя явно волновали наиболее критические режимы пилотирования.
— Товарищ профессор, а что можно сказать по хаотическому вращению самолета?
— Тут, товарищ Громов, нам еще придется разбираться. Но если, взаимодействие моментов оказывает предполагаемое нами влияние, то вскоре, станет понятной и эта 'иноходь'.
— Поясните, пожалуйста, подробнее.
— Видите ли, коллега… Гм… По всей вероятности, при сверхскоростном вращении такого тела относительно продольной оси, не совпадающей с направлением полета, происходит взаимосвязанное регулярное изменение углов скольжения и атаки. Причем, заметьте, батенька, в прямо противоположных направлениях.
— Но тогда получается… Что когда один угол возрастает, то второй уменьшается и наоборот. И от этого аэродинамические моменты тангажа, крена и рысканья меняются циклически! Это возможно?
— Именно так, коллеги! Это не только возможно, но и очень даже вероятно. Благодарю вас. Товарищ Громов, за точную формулировку. Думаю, за несколько недель наши аэродинамики доведут до ума эту концепцию, и она с полным правом ляжет в теоретические основы проектирования сверхскоростных аппаратов. И никакой вам тут мистики!
— Георгий Федорович! Спасибо вам! А то мы все тут уже…
— Не за что коллеги. Но нам с вами материалистам-естественникам в мистику впадать стыдно! Где это видано, всего-то пару дней помучались, и сразу лапки кверху?! Все, я ушел. Возвращайтесь к работе.
Однако, не смотря, на свое пламенное антимистическое заявление, тяжело поднимавшийся по лестнице апологет скоростной аэродинамики, мысленно восславил небеса за то, что очередная научная проблема не стала серьезным тормозом для работ. Времена все еще оставались неспокойными, и чем быстрее шло новое дело, тем увереннее чувствовал себя, и он сам, и его ученики и соратники…
В первом полете Павла слегка нервничала. Вдруг что из оборудования откажет, а под крыльями незнакомая французская земля. Куда там садиться? То ли на поле, то ли на шоссе. А ну как на том поле пикник каких-нибудь школьников окажется, или крестьянская телега на шоссе попадется. Но прислушавшись к ровно тянущему 'Райт-Циклону', лишь слегка отличающемуся звуком своей работы от М-62, Павла успокоилась. Под веселую перебранку на французском, несущуюся из динамиков шлемофона получасовой перелет быстро закончился. Аппараты встали в круг и по радиокомандам аэродрома зашли на посадку. Павла специально попросила перед вылетом Кринье, чтобы ее поставили последней на посадку, чтобы не создавать никому помех. Капитан согласился.
В небольшом кафе, прямо рядом с полосой, пилотов-перегонщиков тут же угостили мороженным и соками. А еще через четверть часа их забрал в сторону Гавра трехмоторный пассажирский гигант Девуатин Д-333. Во втором вылете новизна ощущений уже притупилась, и Павла уже просто наслаждалась полетом. Идущий впереди и слева 'Хок' лейтенанта Мариньяка чуть покачивался с крыла на крыло под заунывную мелодию, напомнившую Павле Плач Татьяны Булановой в исполнении Милен Фармер. Чтобы не заснуть под эту колыбельную, она не спеша, выполнила размазанную бочку, потеряв метров сто высоты. И тут же услышала голос своего ведущего.
— Эй, 'янки'! Что, заболела спина? Ну как вам панорама под крыльями?
— Спина не болит, уснуть боюсь. А панорама… В целом, довольно красиво. Много шоссе и железных дорог, и удобно ориентироваться и бомбить.
— И это все что вы можете сказать о Франции мсье Адам?!
— Вы же не о Франции спросили, Арман, а о лежащей под крыльями провинции. А Францию я еще толком и не видел. Едва прибыл к вам, как первый же день провел за решеткой.
— О ля-ля! А за что вас так?!
— Да вот, за то, что не дал двум громилам ограбить девушку в порту. Ваша жандармерия не очень-то любит разбираться на месте…
— Мсье Адам, я от имени Франции приношу вам извинения за этих болванов.
— Не стоит извиняться, Арман. У вас с ними разные ведомства.
— Ну, а как вам наша Армия?
— Французские пилоты носят красивую форму и летают на вполне современных самолетах. В бою я их пока не видел.
— Гм. Ну, а наши песни вам нравятся?
— Песни красивые, но я люблю что-нибудь по… поэнергичней.
— Может, споете нам что-нибудь американское? Думаю, капитан не будет против.
'Что ли рок-н-ролл тебе забацать? Или 'хеви-метал'. Да и что б я такого знала американского, чтоб тебе выдать. Но компанию надо бы все-таки как-то поддержать. Угу. А может, на польском ему? Мне же тут как-никак нужно свою легенду поддерживать. Гм. Сейчас я выдам ему из моего любимого кино 'Огнем и мечом'. Сейчас вы товарищи 'франк-пилоты' узнаете, какие песни нужно за штурвалом петь…'.
— Для вас Арман я лучше исполню военную польскую песню. Надеюсь, вы сможете оценить если не текст, то хотя бы ритм…
— О, прошу, прошу вас! Мне будет очень приятно.
— Ну, слушайте. Эгхм!
— С высоты полутора тысяч метров уплывающие под хвост пейзажи казались ассиметричной вышивкой на зеленом исламском ковре. А перед задумчивым взором разведчицы вставали тенями очень реалистичные киношные битвы. Корчащиеся на кольях казаки. Летящая на пешие казацкие полки расправившая свои белые крылья польская гусарская конница. И под залихватское 'Хей, Хей, Хей! Соколы!' снова шли на польские пушки, терпеливо нагнетающие в себе ярость, казацкие рати…
Внезапно тени разбежались, и кабина снова проявилась сквозь растворившиеся кинокадры. Рука снова лежала на штурвале, все было привычно, но… Но Павла почувствовала какую-то неправильность. Что-то было не так. Ведущего и других самолетов сквозь переплет кабины было не видно. Небо было пустым! Рука сама положила самолет на крыло, и Павла, выполняя крутой вираж, вгляделась в окружающее пространство. Через несколько секунд панического наблюдения, она поняла, что не хватает не только перегоночной группы 'Хоков', но и еще много чего. Под крыльями был другой пейзаж. Зелень была, а вот дорог было очень мало, как и населенных пунктов. И еще где-то впереди мелькнуло близкое море. Рука положила в обратный вираж. Глаза вглядывались вдаль, что-то мешало глазам, да и рука как будто выполняла манипуляции не очень уверенно. Павла окинула кабину и в животе похолодело. Кокпит с приборами, штурвал, фонарь и прицел, все было другим.
Паника метнулась по жилам алой парализующей волной. В этот момент по бронеспинке сиденья истребителя заколотили пули. А вот этот звук был хорошо знаком по Монголии. И враз отключившиеся чувства, тут же перестали мешать телу пилота, совершать привычную ему работу. Размазанная бочка, похожая на ту, что она недавно крутила во французском небе. Левый вираж, горка, иммельман… Набрав высоту, она осмотрелась. Вражеский истребитель не ожидал от добычи такой прыти, и болтался теперь километром ниже. Что это за аппарат, пока было не ясно. Единственное что она успела заметить, это острый нос и странные опознавательные знаки на консолях. Красные с белым круги на песчаном камуфляже раскраски крыльев.
'Кого там опять по мою душу прислали? Что же за жизнь у меня такая! Даже самолет спокойно перегнать не дают. Кто же это. Не помню таких опознавательных. А самолет вроде знакомый. О! Ко мне решил повыше забраться. Ну-ну. А мы еще километра полтора "боевым" наберем. А здорово идет моя птичка. Что же это такое? Фонарь! Да-а, фонарь знакомый. Матушки в детсадики… Я ж на 'мессере' лечу! Умереть не встать. Уписаться от смеха. Как же меня так угораздило-то? А внизу тогда кто? Странные круги у этого 'НЛО' на крыльях и какой-то красный квадратик на хвосте. Но еще далеко, и пока не разглядеть. И что же мне делать? Как это что делать! Радиатор гаду пробить слегонца, чтобы отстал от меня, а уж потом разбираться будем. Не советский истребитель, значит, и хрен с ним. Как тут пулеметы стреляют? Ага, поняла…'.
Приняв это бодрое решение, Павла перевернула 'мессера' через крыло. Затем она бросила машину в пикирование, прямо на набирающий спиралью высоту вражеский истребитель. Пилот 'НЛО', заметил ее атаку, и попытался выскочить из-под удара. Пользуясь лучшей горизонтальной маневренностью, он быстро закрутил левый вираж. Но Павла не стала открывать огонь, а тут же, ушла на горку и, увидев окончание виража, снова свалила 109-го в пикирование. Во второй атаке она дала длинную очередь метров с семисот и вроде бы даже попала. От крыла неизвестного истребителя отвалились какие-то ошметки, и агрессор тут же попытался выйти из боя пологим пикированием. Павла решила разобраться с принадлежностью визави, и стремительно проскочив ему под хвост, "всплыла" метрах в двадцати слева. На киле истребителя явно французской конструкции алел небольшой прямоугольный флажок. Почти такой же, как на самолетах Аэрофлота, в покинутом ею будущем. Вот только вместо серпа и молота, на нем приткнулся одинокий серп.
'Турки мать их в детсад! Куда же это я попала?! Немцы ведь с турками и не воевали никогда! Елки моталки! Что за херня тут блин?! И когда этот дурдом закончится?!'.
Быстро брошенный взгляд на 'соседа'. Из кабины 'Морана-Сольнье' (Павла даже вспомнила модель этой машины — наверняка это был 406-й), на нее напряженно смотрело немного восточное и очень серьезное лицо…
От мощного удара кулаком по столу, зазвенел кофейный прибор. Обличаемый начальственным рыком сотрудник полиции даже вздрогнул поникшими плечами.
— Вилье вы болван! Болван и бездельник! Где один из главных фигурантов Моровски?! И где тот мошенник Суво. Где они я вас спрашиваю?!
— Но мсье старший инспектор! Нас на весь Арфлер всего трое, а их тут уже целая банда. Нам же не разорваться. Я звонил в порт, и просил их отделение приглядеть за Суво. Но нам так и не перезвонили.
— А что в это время делали вы и Ламанье с Маришаром?!
— Ламанье я оставил около их мастерской. Он еще должен был приглядеть, за той еврейской конторой, которую мы курируем еще с прошлого месяца. Макс прямо в здании стерег того мсье Терновски, который пошел в магистрат, а я ждал его в кафе на бульваре, и следил за вторым — мсье Моровски, который сидел в машине.
— То есть вместо работы вы набивали свой живот?!
— Это не так, мсье старший инспектор! В смысле… Нас же всего трое, месье Риньон. И потом, я даже не мог предположить, что он увезет этих монашек с такой безумной скоростью. Они ведь явно не были знакомы, и даже поругались вначале…
— То есть вы даже видели сам момент побега. Почему вы сразу не отправились в погоню? Почему не послали за ним жандармов?! Не могли оторваться от еды?!
— Да нет же, мсье Риньон! Все произошло слишком быстро. Как я потом узнал, на соседней улице он развернулся, и поехал на запад. Дальше его уже было не догнать. Я даже послал двоих жандармах на мотоциклах, но его уже и след простыл. Может быть дорожная полиция…
— Я передал вашу ориентировку, но прошло уже четыре часа и никаких известий! Сейчас я буду звонить в Руан, Гавр Париж и прочие места. Имейте в виду, если за это время случится хоть что-нибудь серьезное с вашими подопечными, то вас уволят!
— Но мсье! Это несправедливо! Если бы нас было, хотя бы четверо! Мы же должны иногда есть и спать! Как это возможно всего втроем следить за целой толпой преступников?! И потом, если уж что-то случится не на нашей территории, то это ведь уже не наш вопрос.
— Роже, повторяю вам, вы болван! Только из уважения к вашей достойной матери я не отправлю этот рапорт сегодня. Но если вы не найдете мне их до завтрашнего обеда, то никакие ваши мольбы меня не разжалобят.
— Спасибо, мсье Риньон.
— Езжайте в порт и найдите хотя бы Суво. Он ведь уехал на такси, заказанное до Гаврского порта. И чтобы через пять минут я уже не видел здесь вашу противную тупую физиономию!
— Да, старший инспектор. Я сделаю звонок в Гавр, и сразу поеду.
— Надеюсь на успех хотя бы этой вашей поездки. Я буду у себя. И немедленно мне звоните, если будут какие-нибудь новости.
— Да, мсье Риньон. Я найду его, будьте уверены.
'Чтоб тебе от поноса сдохнуть, толстомордый мерзавец! Только сидишь тут в своем кабинете. А мы с Максом и Пьером носимся по улицам, как сумасшедшие, ловим этих мошенников и 'кассеров'. Втроем за все отделение! И ни слова похвалы! Сделаешь все хорошо, о тебе и не вспомнят. Случится малейшая неувязка и эта красная усатая рожа тут как тут. Проклятье!'.
Пока Павла играла в гляделки со своим воздушным противником, по ушам неожиданно ударил чей-то долгий окрик на французском. Павла помотала головой, и открыла глаза. Перед очами снова была кабина Н-75, а прямо перед носом ее 'Хока' был виден хвост заходящего на второй круг истребителя Мариньяка. И видимо для пущей полноты ощущений, в шлемофоне кроме французской, зазвучала еще и польская речь.
— Это кто там поет мою любимую песню с жутким и непонятным акцентом.
— А кто это слушает мою любимую песню, и, не представившись, требует ответа?
— Вообще-то я уже представился по-французски. Варшавянин в прошлом, капитан Розанов к вашим услугам.
— Адам Моровски второй лейтенант резерва Авиакорпуса Соединенных Штатов, из Чикаго, рад знакомству. В прошлом из Вроцлава. К сожалению, я почти не владею французским. Мой ведущий общается со мной на английском.
— Это печально, что вы не владеете языком, но не смертельно. Так и быть, повторю для вас информацию на языке Коперника.
— Лучше на языке Шекспира, а то я давненько не был на Родине, могу не так понять.
— Так и быть, вот вам новости. Мелун-Вилларош не примет сейчас ваши борта. У них авария. Садитесь к нам на Велизи-Виллакубле. Здесь одна полоса свободна и я договорюсь с местным начальством.
— Благодарю пан капитан.
— Не за что земляк. Но от своих самолетов никуда не уходите, у нас тут режимный объект.
— Так ест!
После беседы на земле, машина с Розановым уехала в сторону вышки. Лицо этого капитана Павле понравилось. Хорошее такое круглое украинское лицо. Улыбка от уха до уха. Было видно, что дядька добрый. А по тому, как он крикнул своему водителю по-русски — 'Не глуши пока! Я скоро!', ей стало ясно, что этот 'поляк' ее земляк в квадрате. Крепко пожав ей руку, эмигрант тогда с улыбкой поинтересовался.
— Хорошо поете, лейтенант! Снова ковбоем поработали, и новый 'табун' до Парижа пригнали?
— Спел как смог, пою редко. И раз у вас тут с 'конями' нехватка, приходится нам 'янки' гнать их издалека. Может, на языке Пушкина поболтаем, а то мои мать с отцом редко по-польски общались?
— В другой раз лейтенант. Рад вас видеть у нас в Центре, но, к сожалению, еще много дел. Нам пока нужно решить, что с вами делать. То ли вы оставите машины здесь, и за ними приедут из Мелун-Вилларош, то ли придется вам ждать, когда откроется их полоса. Надолго вас здесь точно не оставят.
— Ну что ж, не буду вам мешать. Честь имею, господин капитан.
— Честь имею, лейтенант.
В этот момент к ней подошел Мариньяк с Кринье с другими пилотами.
— Адам, нам очень понравился ваш вокал. Мы даже пытались вам подпевать, но мсье капитан Кринье шикнул на нас, чтобы мы заткнулись. И до самого Мелун-Вилларош мы с большим удовольствием слушали вашу замечательную песню.
— Это правда, лейтенант. Песня всем понравилась. Раз уж нас тут решили выдержать, словно коньяк в бочке, может, исполните нам еще что-нибудь на родном языке?
— Я право не знаю. Вашу похвалу слушать приятно, но я далеко не считаю себя хорошим вокалистом. Не хотелось бы опозориться.
— Глупости, лейтенант. Мариньяк поет куда хуже вас, но его мы терпим в каждом полете. Не ломайтесь словно примадонна, мы все вас просим.
— Ну, если все просят… Тогда ладно, чего-нибудь спою. Только не слишком много…
Наморщив ум, Павла вспомнила еще пару военных песен. Песен слышанных ей когда-то еще в столице Варшавского договора. И мысленно махнув рукой на свое смущение, она завела внутренний патефон. Под минорные звуки шлягера 'Та остатняя недзеля' (из которой в Союзе уже сделали 'Утомленное солнце'), две пары французских пилотов с большим юмором исполнили зажигательное танго.
Анджей сидел на их съемной квартире. Терпение и силы разведчика бесповоротно истощились. Узнав от Понци, что Моровский по какому-то важному делу уехал в Париж, Терновский заперся в квартире и, приняв душ, улегся в кровать. За окном еще был день, но Анджею было уже все равно. Он не побежал в этот раз к связнику. Было ясно, что начальство играет в какую-то странную игру с его напарником. За ним приставили наблюдать его Терновского, и при этом доверие к этому анархисту Моровскому по факту больше чем к самому Терновскому. Понять всю эту околесицу Анджей не мог. А желания, читать очередные нотации из шифровки, у него не было. Сейчас наступило странное расслабление, когда человек понимает, что все вокруг уже катится в пропасть, но почему-то не торопится бороться с этим бедствием. Анджей задумался, что же его всегда настораживало в Моровском?
'Странный парень этот Адам. Вроде бы много хорошего уже сделал. Но большую часть не по делу. Смотришь на него со стороны и не понятно. То ли это скрытый враг замаскировался под простодушного и слишком доброго человека, то ли… хрен знает, кто это еще может быть. То он транжирит деньги на угощение демонстранту. А то устраивает незапланированный бизнес с рекламными прыжками. В другой раз он вместо формального участия, из кожи вон лезет на гонках ради приза. И тут же отдает этот приз в пользу местной молодежи. Бред какой-то. Да, вот этими его дурацкими поступками мы многого добились. О нас узнали, мы получили неплохое прикрытие, и упрочили нашу легенду. Но ведь и этого ему мало. Вместо того чтобы скорее двигаться к цели он с нахальным видом мне заявляет — 'скоро только кошки родятся'. Будто бы я не читал Ильфа и Петрова! И я никак не могу понять, когда он серьезен, а когда шутит. Оттого и живем мы с ним как кошка с собакой. Один раз он мне сказал фразу вроде бы искренне, когда я стал просить его рассказать мне о новых оперативных комбинациях. Как он мне тогда ответил — 'Я знаю, дружище, что ты мне не веришь, и, наверное, ты имеешь на это право. Многое из того что я делаю и предлагаю, тебе кажется странным. Тебя гнетет ответственность за наше дело, я тоже не забываю об этом. Просто не чувствую я пока необходимости торопиться. Не верю я пока нашей с тобой нынешней легенде, и всеми силами стараюсь ее укрепить. Получится это или нет, не знаю. Для меня самого странно, что наши с тобой начальники в меня верят. Сам в себя я не настолько верю, насколько они, и потому мечусь беспокойно. Что-то мне удается сделать, что-то получается само собой. Как это получается, я не знаю, но иногда выходит. Ты ведь и сам уже заметил. И раз уж в меня верят там, то верь и ты. Сейчас мне тут кроме тебя доверять больше некому…'. И в глаза мне тогда поглядел, так что мороз по коже. Словно глазами старика на меня взглянул. И вот как мне ему верить, раз он вот так по-своему все время поступает?!'
В этот момент дверь квартиры тихонько щелкнула. Кроме Адама ключи были только у консьержа, но это был не Адам, а консьерж никогда не входил без стука. Анджей быстро соскочил с кровати и неслышно замер в углу у двери, зажав в руке отточенную мотоциклетную спицу. Пистолеты они с Адамом договорились не держать под рукой, и такое оружие хоть немного добавляло уверенности. Незнакомец подошел к двери в комнату, но открывать, почему-то не стал.
— Мсье, Август, уберите, пожалуйста, оружие…
От этих слов Анджей почувствовал, как целая гора свалилась с его плеч. В мрачном тупике его переживаний вдруг замаячил выход наружу…
За спиной вдруг послышались сдержанные аплодисменты и смешки. Летчики обернулись, и кто-то несдержанно свистнул. Павла удивленно взирала на трех женщин в разномастных летных комбинезонах, оживленно беседующих между собой по-немецки. Павла успела расслышать фразу 'Во Франции это сплошь и рядом, Сабиха. Сейчас они будут нагло пялиться на вас, не обращайте внимания'. Дальнейший флирт и обмен репликами, Павла благополучно пропустила, пока одна из дам, с откинутым на спину шлемофоном, не задала ей вопрос на французском. Не зная, что на это отвечать, Павла пожала плечами. Женщина нахмурилась. Кляня себя за недогадливость, Павла уже начала строить фразу по-немецки, как тут же получила отлуп на хохдойч.
— А что это вы на нас так уставились, мсье?
— Простите мадам. Я как-то еще не привык видеть женщин в летных шлемах.
— Это где же в Старом Свете найдется такое захолустье, где бы женщины ни летали за штурвалом?
— Если только в какой-нибудь Албании, да и то навряд ли. Вон, даже в Красной России и то уже ставят женские авиационные рекорды.
— Эй, мсье! Представьтесь нам.
— Адам Моровски к вашим услугам.
— Он что поляк?
— А что разве в Польше дамы больше не летают?
— Черта-с два! Марвель Кроссон родилась в Варшаве, и билась за кубок Мишлена. Она многое успела до своей смерти в 29-м.
— Может с тех пор там уже перестали пускать в небо нашу сестру.
— Вряд ли. Откуда вы, мсье? Из Германии? Уж больно шустро шпарите и почти без акцента.
'После Матери Марии, я стараюсь не судить по первому впечатлению, но эти француженки слишком бесцеремонны. Кроме вот той с восточным лицом… Где-то я ее уже… Стоять! Мдя-я, тесен мир. Или мне во сне очередное предупреждение было. Ну, привет тебе звезда турецкого телевидения. Вот значит, с кем я в том сне-мороке крутилась'.
— Что вы так онемели мсье? Неожиданно влюбились в нашу гостью?
— Просто задумался. Нет, я не из Германии, а из Соединенных Штатов.
— Угу. Польско-американский ковбой. Видимо, у себя в Штатах вы ходите с завязанными глазами и заткнутыми ушами. И, судя по всему, не только там…
— Простите, мадам. Я не понял о чем это вы сейчас…
— Оно и видно. Такие имена как, Бланше Нойес, Эдна Гарднер Уайт, Руфь Николс, Эдит Фольц Стирнс по прозвищу 'Эдии', или Флоренс Леонтин Ла по прозвищу 'Панчо', вам знакомы? Или вообще вашего слуха не касались?
— Раньше не слышал.
— Провинциал. Между прочим, ваша Хэрри Куимби летала еще с Братьями Райт. А тех, кого я вам перечислила уже много лет на слуху в авиации. Сколько лет вы сами уже летаете?
— Диплом я получил только в этом году, а летаю уже три года в основном в Канаде и Латинской Америке.
— Видали 'гвардейца'?! Только оторвался от материнской груди и туда же, критиковать женщин за якобы мужское занятие. И где же он посмел об этом заикаться?! В Европе, где 'Баронесса' Де ла Рош летала с первых лет XX века. А Тереза Пельтье еще в восьмом году летала с Де Лагранжем в Турине, и ставила там рекорд дальности и высоты.
— Не надо передергивать мадам! Я не критиковал, а наоборот выразил удивление и восхищение. А то, что раньше не был знаком с летающими женщинами это совсем не криминал. Или, может, вы знаете каждого пилота, побывавшего на Северном Полюсе? Ну, или хотя бы можете перечислить всех асов мужчин Великой Войны?
— Обратите внимание, мои милые. У этого мальчика, оказывается, есть кураж, гордость и логика.
'Вот тебе бабушка и французская галантность. Видимо надев на себя пацанские шмотки, эти дамы решили, что вместо вежливости можно обходиться одной боцманской лексикой. Не, ну я сама-то тоже иногда выдавала, но, то ведь на заводе, в пролетарской, так сказать, среде. А тут… Мдя-я. Но помыкать мной я им не позволю. Хоть эти француженки и старше Павла примерно вдвое, а турчанка лет на пять. Но все равно гнуться не стану…'.
— Мадам. Подобные таланты найдутся у многих американских мальчишек. И хотя я, действительно, раньше не слышал названных вами имен, но это совсем не повод считать меня тряпкой и неучем. И с каких это пор женщины стали сомневаться в наличии отмеченных вами способностей у мужчин?
— Браво! Достойный ответ. Чувствуется суровое мужское воспитание. Ваш отец мог бы гордиться своим сыном. Но ваш кругозор, мой юный друг, пока слегка не дотягивает до вашего же, риторического таланта. Вам бы следовало знать, что в XX веке женщины уже давно отвоевали у мужчин право не спрашивать разрешения при выборе своего жизненного кредо.
— Что ж, возможно мой кругозор слегка узковат. Однако вам бы тоже следовало знать, что смена ролей отнюдь не ваше изобретение, и даже не изобретение XX века. Жанна Д' Арк, и Надежда Дурова уже давно застолбили лавры первооткрывательниц. Хотя и не особо блистали иными талантами.
— Немного знаете историю. Правда, про ту русскую Надежду я что-то ничего не слышала.
— И напрасно. Она сражалась в русской кавалерии против вашего Бонапарта и нашего Понятовского. И, возможно, даже путешествовала по Польше, Германии и Франции вместе со своим эскадроном. Так что эмансипация довольно древняя идея.
— И как вы относитесь к этой древней идее?
— Как и к другим идеям. Без гнева и фанатизма. Моя мать была суфражисткой. София Моровски, если вы слышали. Еще у нее была подруга Анна Клемм. Они уже умерли, а других маминых знакомых из движения я не помню.
— Точно, Мариза! Я где-то уже слышала эти имена. Возможно даже на конгрессе в Лондоне.
— А вот я что-то таких не припомню.
— В Лондоне и Стокгольме я часто гостил. Так что, скорее всего, вы говорите именно о моей матери и ее подруге Анне.
— Что ж, значит, вы не относите себя к шовинистам? Если так, то это хорошо.
'Знали бы вы, девчонки, с кем сейчас языками зацепились, у вас бы мозги потекли. И хотя ничего сверхъестественного я сама в этом теле еще не сделала, но само мое вселение в Пашку это же, сбывшаяся мечта сумасшедших феминисток. Вот только не всякая феминистка согласилась бы на такое. А жить мне в этом 'скафандре' еще хрен знает, сколько лет… Впрочем, есть один вариант закончить этот квест, да я вот пока решила не спешить…'.
Начальник детского дома поочередно выкрикивал фамилии воспитанников своим от природы хриплым голосом. Со стороны неровного строя сыпались в разнобой выкрики. Кто-то кричал 'Ё' вместо 'Я', кто-то 'Тут', другие орали 'Здеся!'. Развеселое детдомовское воинство еще явно не понимало, как круто может вскоре измениться их скучное житье.
Мещеряков стоял в форме с чужими для него черными техническими петлицами и смотрел на своих будущих курсантов. Было ясно, что из этой неуправляемой оравы, часть просто не пройдет отбор. Другие вылетят из-за неуспеваемости или нарушения режима. Но кто-то из них через пару лет будет летать, и драться на новейших реактивных машинах. Сейчас Иван пытался увидеть этих ребят. Почему-то перед его глазами упрямо вставала та сцена из Харьковского училища погранвойск, когда Павел Колун отбирал свою банду стажеров. Как из примерно одинаковых пилотов он тогда сумел отобрать лучших, Ивану очень хотелось понять. А может, не в отборе было дело? Может тогда Павел просто смог настроиться на этих людей и сумел передать им максимум из своего боевого опыта? Сейчас все эти рассуждения о тонких материях только отвлекали Мещерякова от задания. Для себя он решил, что на первом этапе самое главное увлечь ребят. Поставить перед ними цель, ради которой можно пожертвовать очень многим.
— Товарищи, воспитанники. Наша с вами сегодняшняя встреча нужна для отбора наиболее способных из вас в другую школу.
— А кормежка, там у вас, какая?
— Гандыба, тихо! Вот я тебе!
— Подождите товарищ директор. Вопрос задан по существу, и я на него отвечу. Кормить будут не хуже чем здесь. Вот только бездельников там у нас кормить никто не станет.
— Это что же двойку получил и без ужина остался?!
— Все наши к… воспитанники будут питаться одинаково. Вот только злостные нарушители дисциплины и неуспевающие будут вскоре отправляться в другие школы-интернаты, как не справившиеся с нагрузкой.
— А шо там у вас за нагрузка? Вагоны разгружать, або шо?
— Нагрузка в основном учебная и еще физическая. Поэтому тех, кто не знает за собой достаточного терпения и старательности, я прошу не предлагать себя.
— Товарищ командир, а из винтовки пострелять нам дадут?
— Те, кто будет у нас учиться, стрелять будут не только из винтовок. Но и это не главное.
— А шо же главное, товарыщ командир?
— Главным станет ваша вера в самих себя. Те, кто до конца пройдет через все трудности и не сдастся на полпути, через два года освоят специальность, которой сегодня еще не владеет ни один человек на планете.
— Тю-ю. Ни. Нам этого ФЗУ не надь. Вот выпустят нас из детдома, тады сами себе специальность выберем…
— А нам и не нужны те, кто учиться не торопится. Нам такие ребята нужны, которые свои неумение и лень зубами рвать готовы. Вот таких, мы и станем учить. И когда-нибудь уже они будут учить таких же, как вы сейчас желторотиков.
— Ну а название специальности скажете? Интересно же все-таки?
— Название узнают те, кто пройдет два отбора. А то, будете потом переживать и расстраиваться…
— Ни, товарыщ командир. Ну, зовсим не будим расстраиваться. Вы тильки скажите, а?!
— Не имею права.
— Братцы, это что же делается?! Ведь кота в мешке нам предлагают!
— Дурило ты Пахом! Нас же на стройку вербуют. Ты на петлицы его глянь!
— Ну что, товарищ командир угадали мы?!
— Здесь гаданий не будет. Предупреждаю сразу! Самые хитрые, которые думают, что пройдут все отборы и потом сбегут, второй отбор точно не пройдут! И после второго отбора все отчисленные по неуспеваемости будут направлены в Сибирские трудовые интернаты, а после них сразу призваны в армию. Так что халявы я никому не обещаю.
— Вы бы товарищ Мещеряков с ними как-нибудь полегче… Ребята все ж таки…
— Куда уж легче? Я и так, рассказал ребятам всю правду, которую должен был рассказать. Не захотят, насильно их никто на это важное дело не потащит. Их решение должно быть осознанным и серьезным. Сколько им уже лет? Пятнадцать?
— Ваське Семейкину уже шестнадцать стукнуло!
— А Фимке Розману пока еще четырнадцать!
— Даже в четырнадцать лет парень уже почти готовый мужчина. Он уже может не только учиться, но и ходить в технические секции, заниматься спортом и военным делом. Нам нужны именно такие люди. Которые не ищут, куда бы это подальше спрятаться, чтобы не учиться и не работать. А наоборот, сами пытаются везде найти себе новое интересное дело или предмет для изучения. Вот поэтому возраст не так уж важен. Некоторые и в восемнадцать лет еще не готовы к серьезному делу. Так вот 'таких', я не приглашаю.
Собрание гудело добрых два часа. По результатам прошедших после него собеседований с капитаном уехали двадцать восемь человек. Сомнения Мещерякова одолевали только в отношении троих. И лидером той тройки был тот самый первый из ораторов по фамилии Гандыба. Присмиревшие мальчишки дорогой даже загрустили в кузове машины. Однако Иван решил их не баловать. В Минске он сдал весь этот 'этап' четырем сотрудникам НКВД, а сам отправился в следующий детдом. Глядя в потерянные глаза остающихся под охраной ребят, ему даже стало не по себе. Но Мещеряков сразу же, отбросил эти мысли. Рефлексировать тут было некогда. Впереди его ждала большая недоделанная работа….
Павла ловила на себе изумленные и слегка ревнивые взгляды французских пилотов. По всей видимости, их зацепило, что пришелец столь надолго приковал к себе внимание редкой дичи "авиатрис". В процессе беседы Павлы, Кринье с пилотами умудрялись задавать вопросы и получать ответы на французском, но в центре внимания дам пока оставался 'американец'.
— Мне кажется, нам имеет смысл представиться заново.
— Мари-Луиза Бастье. Можно Мариза.
— Ивон Журжон. Вашего капитана Кринье я обучала еще в Лионе.
— А нашу юную гостью зовут Сабиха Гёкчен она из Турции.
— Адам Йоганн Моровски, по отцу моя фамилия Пешке.
'Бастье я вспомнила. Она ведь какие-то рекорды дальности в 31-м била. А вот про этих Ивон и Сабиху я в первый раз слышу. И вообще удивительно, что в Турции, оказывается, были летающие девчонки. И это в мусульманской-то стране! Да-а… Век живи век учись — дурой и останешься'.
— Так вы, получается, по отцу немец?
— Я настолько же немец, насколько и поляк.
'Вот уж это точно не соврала. С такой легендой как у меня, можно по прибытии в любую европейскую страну, сразу же сдаваться в контрразведку. Типа — 'сами мы не местные, язык пьохо знаема'. Эхе-хе. И зачем я вообще в разведку полезла? Сидела бы себе реактивные самолеты испытывала. Мдя-я. Но поработать нелегалом мне, все же, придется…'.
— Если честно, культуру этих двух народов я знаю довольно поверхностно. Поэтому я все-таки больше американец. Впрочем, к Польше моя душа лежит сильнее. Все-таки там я провел часть своего детства, а вот по Германии ничего не запомнил. Мне бы не хотелось, чтобы вы считали нас поляков и американцев грубиянами, поэтому разрешите угостить вас аперитивом.
— В другой раз молодой человек. А что вы делаете здесь в испытательном центре СЕМА?
— Вообще-то я здесь не по доброй воле. Мы перегоняли вот этих красавцев в Мелун-Вилларош, но там говорят какая-то авария на полосе и нас посадили сюда. Теперь вот ждем команды. То ли ловить машину, чтобы уехать до Гавра, то ли перегонять аппараты по назначению.
— Понятно. Вас, Адам, кажется, чем-то заинтересовала мадмуазель Сабиха? Не стесняйтесь, спросите ее.
'Гм. Кроме капитана Огиты и его банды, я пока с воздушными противниками и не общалась еще. Что бы такого спросить у нее? Мдя-я. Надо бы чтоб не блеять, мысленно представить себе, что она откуда-нибудь из Баку. Гм… А что? Внешне похожа….'.
— Простите, уважаемая Сабиха-ханум. Да ниспошлет Аллах здоровья вам и вашим близким. Если это не секрет, то для чего вы оказались здесь, так далеко от дома?
— Для американца вы неплохо разбираетесь в восточных традициях, мистер Моровски.
— Ну что вы, я лишь пытаюсь учиться этикету…
— И довольно успешно… Что же до вашего вопроса, то это уже давно не секрет. Наше правительство хочет купить французские самолеты, поэтому я здесь. Мы уже много раз закупали французскую авиатехнику, но я в этой роли впервые.
— А вы уже летали на них?
— Да, в Монпелье мне показали МС-406. Машина интересная. Здесь мне обещали полеты.
— Не хотите ли, провести со мной один учебный бой на таком же?
— Вряд ли это возможно. И что нового вы хотите мне показать?
— Не знаю, будет ли это новым для вас. Но я вам предлагаю честный бой, и обещаю не поддаваться. И гонять вас по пилотажной зоне я собираюсь в полную силу. Мне кажется, что здешние чрезмерно галантные мужчины не предложат вам такого состязания.
— Вы оригинальны. Такого мне тут еще, действительно, не предлагали.
— Сабиха, неужели ты ответишь на этот нахальный вызов американца?
— Видите ли, Мариза. В вызове мистера Моровски есть один очень важный момент. Он не шутит. Он действительно хочет меня сбить в этой схватке. Причем, прочие взаимоотношения со мной его явно не интересуют. Такой подход мне импонирует… Вот только разрешит ли нам эту схватку администрация вашего Центра?
— Сабиха-ханум. Я был бы рад скрестить с вами крылья над этим аэродромом. И поскольку наши страны вряд ли когда-нибудь станут противниками в войне, мы с вами можем не опасаться за престиж народов, и фехтовать по вдохновению.
— Я принимаю ваш вызов, Адам-бий. Мадам вы ведь поможете мне договориться с администрацией?
— Мы попробуем помочь, но это глупость Сабиха.
'Глупость или нет, но 'пофехтовать' с этой 'шахидкой' мне будет полезно. Что-то мне подсказывает, что эта наша встреча с ней не будет последней'.
' Опять эта упрямая 'птица' сорвалась! Улан дурр салак! Куш бейинли инек! Ах, как обидно, что снова этот молодой демон выскользнул! Все время сбегает от меня, не хочет в прицел. У-у, иблис! Но я. все-таки хотя бы раз собью тебя сегодня. Ах, ты уже сзади?! Хаддини бильмез хериф!'.
Все это время из динамиков ее шлемофона раздавался задумчиво напевающий голос со слегка удивленными нотками. Он негромко напевал на польском языке какой-то белый стих на мотив совсем неизвестной Сабихе Гёкчен украинской песни 'Пидманула, пидвела'.
С земли за 'дуэлью' американца и турецкой амазонки наблюдали несколько десятков пар глаз. Звучащий из динамиков мотив был зрителям в основном неизвестен. Впрочем, наблюдающему с крыши диспетчерской этот бой капитану Розанову этот мотив был неплохо знаком, но не вызвал особого удивления. Дома в Варшаве Константин и сам много говорил и даже пел на польском и на украинском. Правда, несшийся из динамиков диспетчерской авиационно-песенный каламбур вызывал у него больше веселья, чем ностальгии о былом.
А Сабиха все еще надеялась поймать противника на вираже, но противник словно чувствовал все ее уловки. Плавно меняя высоту и скорость 'ножниц', он несколько раз сам ловил ее в прицел, а затем, разогнавшись в пологом снижении, тут же, отрывался на вертикалях. Следующий трюк американца Сабиха вообще не успела разглядеть. Вот хвост врага был почти в прицеле метрах в пятистах впереди. Но затем американец сделал резкий переворот, и вроде бы пошел вниз. И вдруг, через несколько томительных секунд, вновь оказался близко сзади, и в зеркале заднего обзора замигали веселыми огоньками холостые всполохи его пулеметов МАС. Сабиха с досады стукнула перчаткой по закрытому фонарю, и попыталась уйти на вираж. А противник, словно бы приглашая к танцу, снова вышел пикированием вперед, и сам влез в ее прицел на дальности километр. Такие вот обманчивые его обещания она уже видела. Сабиха чувствовала, что когда она попытается приблизиться к нему, то снова поймает воздух. Этот славянский мальчишка, которого полчаса назад снисходительно обсуждали ее старшие французские подруги, не просто умел летать. Он жил в небе. И жил очень ярко и красиво.
На некоторое время умолкшее пение, вдруг снова задумчиво зазвучало в шлемофоне и наземных динамиках, но уже на какой-то другой мотив. И в этом мотиве наблюдающие за боем с земли знатоки славянской культуры могли узнать украинский гимн 'Розпрягайте, хлопцi, коней'. И узнавание было бы полным, если бы не лишние слова, про пытающуюся поймать американского хлопака восточную красавицу, и поспешные действия последнего, 'чтобы пули не стучали по французскому крылу'. Причем тот 'хлопак' на смеси польского и международного авиационного сленга продолжал безмятежно рассказывать белым стихом почти обо всех выполняемых им в этот момент фигурах пилотажа…
Очевидно, это-то стало последней каплей переполнившей терпение зрителей, потому что из динамиков вскоре зазвучал едва сдерживающийся от смеха голос капитана Розанова.
— Мистер Моровски! Адам! Очень прошу вас, прекращайте вы уже этот цирк. Хватит вам петь эту околесицу. Тут в диспетчерской итак люди уже от смеха по полу катаются. Летаете вы, конечно, хорошо, но это не повод вот так шутить над противником. Тем более над девушкой. Как поняли меня?
— Так, ест. Пан капитан. Это у меня нервное. Над противником я совсем не шутил. Работаю в полную силу со всем моим уважением. Ни разу не поддался. Но чтобы никого не подвергать опасности умереть от смеха, теперь я буду молчать як рыба об лед.
— Вам совсем даже не обязательно молчать, спойте нам лучше нашу с вами любимую песню. Ну, а все знающие польский, вам тут подпоют. И не забудьте, у вас осталось времени минут на десять на эту вашу дуэль.
— Вас понял, господин капитан, приступаю к последнему эпизоду тренировки.
— Кстати, Адам, тут французские пилоты дружно вызывают вас на учебный бой, чтобы поквитаться с вами за 'обиды' турецкой девушки. Здешняя администрация не против.
— Очень по рыцарски. Передайте, что до темноты осталось чуть больше часа, поэтому пусть сами посчитаются и определят очередность. С четырьмя-пятью из них я еще, наверное, успею покрутиться.
— Хорошо, лейтенант. Будьте поосторожнее на посадке.
— Буду.
И снова боевым казачьим маршем во французском небе, словно пенный штормовой вал навстречу берегу, понеслись звуки 'Хей, Хей, Хей! Соко'лы!'.
Сабиха успела понять только сказанные по-английски слова диспетчера. Ей было ясно, что играя с нею, мальчишка пел свою песню о воздушном бое. Но она уже не сердилась на него. Теперь у нее осталась только одна последняя попытка. Правда, веры в победу над этим юношей уже не было. А в шлемофоне усиливался чеканный ритм боевой славянской песни… Пару лет назад она проезжала через поселение русских казаков под Стамбулом и слышала их песни. Те протяжные песни показались ей очень грустными, а вот эта была наполнена сознанием силы и уверенности в себе. Наверное, сотни лет назад, под такую же боевую песню вражеские орды шли под осененным крестом и ликом их пророка Иссы знаменем в бой на ряды защитников Османской Империи. И очень часто те битвы заканчивались для турецких воинов трагически. Что-то древнее и очень грозное слышалось в этом пении… Сабиха сделала над собой последнее усилие. Но снова враг не лез в прицел. И снова напряженные пальцы давили на гашетки заряженных холостыми пулеметов, а кинопулемет неслышно снимал пустое небо. 'Кысмет'. Американец сдержал свое слово. Поддавков в вечереющем небе над испытательным центром СЕМА не было…
Когда Сабиха притерла истребитель к полосе, и на пробеге выключила мотор, она, наконец, почувствовала смертельную усталость. В этот момент она отметила про себя, что за прошедшие пятьдесят минут была безжалостно сбита раз десять, если не больше. И будь это настоящий бой, ей бы хватило и одного раза. Вспыхнувшая на секунду злость, моментально испарилась. Да она летает не первый год, а этот парень только недавно получил диплом, но это не повод обижаться за преподанный урок. Сегодня она по-настоящему училась. Несколько раз она слышала его советы по-немецки. Сначала это ее раздражало, потом она пробовала им следовать, но понимала, что успех в бою будет достигнут еще не скоро. И все-таки многих своих хитростей парень ей так и не раскрыл. Но все равно она была рада, что согласилась на этот бой. Теперь она знала чему и как учиться.
У небольшого коттеджа выстроена группа военных в германских мундирах. С крыльца коттеджа за этой сценой наблюдает полковник с, похожим на короткую плетку, стеком в затянутой в кожаную перчатку руке. Его орлиный профиль обращен в сторону замерших в шеренге офицеров. Перед строем стоят майор и несколько гауптманов. Подполковник подзывает к себе майора.
— Я рассчитываю на вас Вальтер. И постарайтесь сделать так, чтобы не допустить нового конфуза. В Берлине от нас здесь ждут побед, а не скандалов и пустой похвальбы. Не забывайте вы сейчас не в Рейхе.
— Герр полковник! Я лично за всем прослежу.
— Хорошо. Командуйте майор. И поставьте Лаунбергу отдельную задачу. Передайте ему пакет.
— Слушаюсь герр полковник.
— Гауптман Лаунберг!
Вышедший из строя офицер вытянулся, явно бравируя перед начальством. Вот он высокомерно выпячивает челюсть. Но его резко одергивают.
— Барон не паясничайте! Шэф ставит вам на сегодня отдельную задачу. И мне не нужны от вас пустые отговорки. Сегодня от вас нужен результат! Вскроете пакет после развода.
— Ну что вы, герр майор! Сегодня мы не разочаруем командование и легко сумеем справиться с этими русскими!
— Не забывайтесь фон Лаунберг! Одной вашей уверенности в успехе мало.
— Мои люди и я не подведут, герр майор. Мы выполним приказ!
— Я очень на это рассчитываю. И прошу вас быть поаккуратнее с нашими местными 'друзьями'…
— От них мало толка. Они пока нам больше мешают, герр майор. Моя бы воля…
— Хватит барон!
В этот момент в происходящее вмешался громкий взволнованный голо
— Стоп! Остановить съемку!
— Товарищ Калинин! Ваше лицо должно быть более рассерженным. Вы ведь сейчас отчитываете этого выскочку 'барона', и ставите перед ним боевые задачи.
— А вы, товарищ Массальский! Да, поймите же, вы! Сейчас нужно играть совсем другого барона. Это вам не 'Горе от ума', не сбивайтесь вы, пожалуйста, на старые роли. Ваш герой тут не может улыбаться, он лишь снисходительно кривит губы в усмешке. И шевелит бровью. Вот так. Вам понятно?!
— Понятно, товарищ Гольдштейн. Только мне трудно настроиться на эту роль.
— Ничего. Посидите еще перед зеркалом, и погримасничайте.
— Уже пробовал, но вас все равно не устраивает результат.
— Хорошо, вот вам мизансцена. Вы аристократ, к которому подходит комсомолка, и просит его вытолкнуть машину из грязи. Есть трудности в восприятии такого образа?
— Пожалуй, нет.
— Савельев несите зеркало и встаньте вот тут. Ирочка идите сюда. Та-ак… Гм. Ладно, сойдет. Сейчас просите Павла Владимировича вытолкнуть вашу машину. А вы Масальский, попытайтесь прочувствовать свое брезгливое удивление, и по моей команде 'Зеркало!', замрите, вглядитесь в свое отражение.
— Израэль Цалеевич. Что прямо вот так, без грима?
— Да, прямо вот так. Не забывайте — вы комсомолка, а он иностранный аристократ. Сценарий лучше отдайте мне, он вам мешает.
— Э-э… Господин барон. Вытолкните, пожалуйста, мою машину…
— Нет и нет! Все не так! Что это за растерянно-нежное придыхание 'господин барон'?! Какая комсомолка так будет разговаривать с врагом?! Надо вот так — 'Гражданин! ну ка, помогите нам вытолкнуть машину!'. Массальский вы готовы?
— Готов.
— Ирина твердым голосом. Итак! Внимание, начали!
— Гражданин! Ну ка, быстро помогите нам вытолкать машину из грязи!
— Хм.
— Зеркало! Ага! Увидели?! Вот-вот Павел Владимирович. Еще чуть-чуть посильнее попытайтесь выразить это неуловимое ощущение. Ирина, вы пока свободны. Савельев, поставьте зеркало туда. А вы Массальский пока потренируйтесь. Товарищи ждите команды.
Гольдштейн промокнул лоб платком, и поспешил возвратиться к другим делам.
— Товарищ Файт! Командира легиона вы играете почти безупречно. Выражение лица у вас замечательно суровое. Только немного сильнее разверните плечи и, еще более строгим взглядом всматривайтесь в лица пилотов 'Кондор'.
— Хорошо, товарищ режиссер. Сейчас у меня есть время отлучиться?
— У актеров двадцать минут до следующего дубля!
— Товарищи Новосельцев, Бабочкин и Макаренко! Задержитесь на минутку!
Группа актеров в республиканской летной форме приблизилась к молодому начальству.
— Товарищи! Сразу после эпизода с немецкими летчиками из 'Кондора', мы будем снимать ваш эпизод с испанскими детьми.
— Это ту сцену перед вылетом?
— Именно ее, Иван Христофорович. Вот вы там едете на машине. И вдруг видите, что у дороги лежит перевернутая повозка с убитыми лошадями и погибшей женщиной. Вспоминаете эпизод? Где Коля Сморчков и испанские ребята? Ирочка найдите их нам!
— Так вот. Вам, товарищи, нужно будет изобразить не просто ярость. А ЯРОСТЬ. Стиснутые губы и кулаки. Гуляющие желваки на скулах. Кипящее в глазах желание своими руками порвать франкистов на тряпки. Вам понятно? Николай Константинович, с вашим театральным опытом, помогите ребятам в этой сцене с режиссурой.
— А ярость вам надо бессильную или закипающую?
— Ярость должна быть жгучей. Гм… Товарищ Попов! К нам сюда подойдите! Грим вам нужно заменить, это ведь вам не 'Гаврош'. У испанского капитана должно быть усталое обветренное лицо с аккуратными черными усами.
— Товарищ режиссер! Там по сценарию фразы по-испански…
— Успеется, Василий Константинович. Итак, товарищи… Ваша сцена одна из центровых. Расстрелянная с воздуха колонна беженцев и ваша сцена будет как раз перед началом главных воздушных сцен. Так вот, передавая детей в руки испанского капитана, которого сыграет товарищ Попов, вы должны максимально ярко выразить те чувства, с которыми вы полетите в бой. Не забывайте, что именно в этой битве вам удастся отомстить за гибель в первых воздушных боях ваших боевых товарищей. Сейчас идите на перерыв, но до второго эпизода я убедительно прошу вас все это несколько раз между собой тщательно прорепетировать.
— Ясно, товарищ режиссер.
— Пошли репетировать, русо камарадос.
— Жарко тут, спасу нет, хефе комэск.
— Точно Николай. Прямо как в Испании. Может, пойдем, сначала воды хлебнем.
— Пошли.
— А по сценарию можно вопрос, товарищ Гольдштейн?
— Что там у вас, Василий Константинович?
— Ну, эта сцена с детьми. Вот в этой реплике глядите…
— Угу. Ну и что? Чем вас эта фраза не устраивает?! Здесь все правильно написано, идите и учите, товарищ Новиков. Ирочка! Где у нас Коля Сморчков?!
— Сейчас-сейчас! Коля! Коленька веди своих юных амиго к товарищу режиссеру…
Процесс работы киностудии, несмотря на внешнюю прерывистость, не прекращался. В монтажной уже отснятые в Азии и на Украине километры пленки, склеивали 'на живую нитку' со свежепроявленными новыми эпизодами. А на площадке изображающей аэродром еще продолжался съемочный день. Часть актеров, уже отработавших сегодня свои эпизоды, уехала в город. Некоторые из них возвращались к спектаклям и репетициям в московских театрах. Приезжие из других городов отрабатывали свои роли, и возвращались домой на выходные. Остальные продолжали жить в рваном ритме своей нервной работы. Работы, которая лишь из удобных кресел кинозала кажется легкой и необременительной…
По слабо освещенной лучами фонарей дорожке шли две затянутые в комбинезон фигуры. По левую сторону от них зловещими бликами полуразбитых стекол кабины отсвечивали скелеты 'постояльцев' авиационного кладбища. Лежащий отдельно от крыльев фюзеляж напоминал серебристое акулье тело, выброшенное на берег прибоем.
— Сабиха-ханум вы извините меня за то, что я там, в воздухе, пел. Это все эмоции…
— Вам не за что извиняться Адам-бий. Капитан Розанов сказал, что там не было ничего оскорбительного. И я действительно узнала сегодня много важного и нового. Если бы не ваш вызов, то я, пожалуй, не оценила бы и всех достоинств этого истребителя.
— Одно из его достоинств вам наверняка вскоре покажут на полигоне. Мотор-пушка того стоит. Жаль я сам не смогу ее попробовать.
— Если хотите я попрошу за вас…
— Благодарю вас. Я и так уже бесцеремонно потратил ваше время и терпение.
— Ваша бесцеремонность мне только помогла. И вы, Адам-бий, сегодня все-таки стали чемпионом…
— На самом деле, Сабиха-ханум, мне просто хотелось обсудить с вами авиационные перспективы турецких ВВС. Но пришлось держать слово о состязании в полную силу…
— Не скромничайте. Я убедилась, что вы действительно мастер пилотажа. Глядя снизу на ваши учебные бои против трех пилотов вашей группы и двух испытателей, я, кажется, начала понимать, почему вы побеждаете.
— И почему же?
— Вы все время готовы уйти в маневр. Мне даже показалось, что на каждое действие противника у вас есть несколько вариантов, и чаще всего вы выбираете самый трудный…
— Со стороны виднее. Сабиха-ханум, а вы после Франции сразу вернетесь на родину?
— Нет, нашу делегацию ждут в Берлине. Обещали показать истребитель 'Хейнкель'.
'Это значит, что поглядев на французские 'Мораны', турки через пару недель будут изучать 'Хейнкили-112'. Угу. 'Мессеры' им 'фрицы' точно не продадут, бо самим не хватает. Кстати на 112-х вроде бы летали венгры и румыны, а вот про турков я что-то не помню. Наверное, не стали они их брать из-за дороговизны. И что из этого следует? А следует, то, что в Германии они вряд ли что-то купят. Но с местной воздушной элитой она может и пообщаться. А, значит, имеет смысл отправить с ней 'живой привет' Герману и его партайгеноссе…'.
— А что вы думаете о Польше?
— Гм. Я была у вас в Варшаве в начале лета. Наша делегация тогда вела переговоры о покупке пятнадцати бомбардировщиков конструктора Иржи Добровски ПЗЛ П-37 'Лощь'. Увы. В тот раз полетать на нем мне не дали. Но внешне и по устройству кабины машина понравилась. Вы об этом?
— Нет. Меня интересует вероятность войны.
— Наши страны слишком далеко друг от друга. Вы ведь сами сказали перед нашей схваткой.
— Перед вылетом я говорил об Америке, а сейчас спрашиваю о Польше. Если мою родную Польшу втянут в войну, то я бы очень не хотел, чтобы против нас и за агрессора летали еще и турецкие пилоты.
— Ах, вот вы о чем. Это вряд ли. Вы зря беспокоитесь. Между Турцией и Польшей много других границ. Да и наши торговые связи достаточно сильны.
— Однако эти границы существуют лишь до тех пор, пока обе страны не примкнули к враждебным друг другу военным союзам.
— Давайте на чистоту. Что вы от меня хотите?!
— На чистоту? Если будете в Германии, прошу переговорить с офицерами Люфтваффе, и постараться убедить их не бомбить жилые кварталы и колонны беженцев. Знаю, что это не ваш уровень обсуждения, но вдруг вам удастся стать соломинкой сломавшей спину 'верблюду войны'…
— Какое вам самому до этого дело?
— Видите ли, Сабиха-ханум. Я поляк, и случись война на родине моей матери, в стороне от этой войны я точно не останусь. И если я достоверно узнаю, что вражеские самолеты нарочно убивали мирное население, то с этого момента в каждом вылете я начну охотиться не только за вражескими моторами и бензобаками, но и за экипажами. Даже если они будут спускаться с парашютом.
— Гм. Вы очень странный. Сначала вы показались мне обычным воинственным мальчишкой, а сейчас в вас мелькнуло что-то женское и совсем не военное.
— Я воспитан матерью, и не люблю насилия. И еще я очень бы хотел, чтобы ваше командование знало, что для Турции нейтралитет гораздо выгоднее.
— Вы хотите как-то помешать началу большой войны? Мгм. Вот уж не подумала бы, что в вас живет пацифист. И чем же вы тогда предлагаете заняться нам военным пилотам?
— Есть множество способов поддержать престиж вашей авиации, не нажимая на гашетки. Кстати, вы ведь намного моложе Маризы, и могли бы принять из ее рук знамя борьбы за авиационные спортивные рекорды. Я вспомнил, что это именно она побила в 31-м мировой рекорд дальности. Ведь для вашей родины, это не менее значимое дело.
— Рекорды стоят очень дорого, Адам-бий. Это все мечты…
— Уверен, что есть рекорды, которые можно побить без чрезмерно большого бюджета. Как насчет сверхлегкого класса гидросамолетов? В 37-м русские поставили рекорд 1297 километров на поплавковом самолете Яковлева со стосильным мотором, почему бы вам не потягаться с ними? Было бы очень обидно, если вместо мирных соревнований свободные женщины Востока стали гибнуть под разрывными крупнокалиберными пулями.
— Но ведь если война начнется, вы сами тоже станете убивать других пилотов?
'Есть одна сволочь, которую, я бы с радостью прибила. Жаль, что все его таланты раскроются не в Польше, а уже много позже. И мне его там не поймать. Но вот этого гада, боготворившего фюрера до самой своей смерти в 82-м, я бы не просто уделала… Я бы сначала заставила его сесть на вынужденную. А потом штурмовала бы его, как он штурмовал наши колонны. Надо бы передать ему привет с этой красавицей. Эх! Жаль, я не могу его вообще отчислить из Люфтваффе, куда-нибудь в пехоту…'.
— Обязательно стану. Одного человека я бы точно с большим удовольствием сбил.
— Кого, если не секрет?
— Если в Германии вы встретите господ офицеров Люфтваффе Адольфа Галанда, или Эрнста Удета… То убедите их, пожалуйста, перевести в истребительную авиацию моего почти ровесника Ханса-Ульриха Рюделя. По преданию моей семьи наши предки в прошлом сильно враждовали между собой, и я был бы очень рад скрестить с ним оружие в воздушном бою. Но убивать летящего на каком-нибудь разведчике Рюделя мне неинтересно…
— Хм. Забавное рыцарство. Я подумаю над вашими словами. Благодарю вас за чудесно проведенное время, а сейчас, мне пора. Ийи геджелер, Адам-бий.
— Рад знакомству с вами и доброй ночи. Ийи геджелер, Сабиха-ханум.
И Павла, не оглядываясь, пошла в сторону диспетчерской. Впереди еще предстояла беседа с Розановым. Предложение поработать в СЕМА испытателем было, конечно, интересным. Но ей было нужно другое. А прошедшая беседа с Сабихой остро напомнила ей, что до начала мировой бойни осталось уже очень мало времени. И шансов на смягчение грядущей воздушной войны было мало. Вряд ли эта недавняя 'условная противница' сможет донести до геринговских птенцов мысль о преступности их воздушных развлечений. А если и сможет, вряд ли ее там послушают. Но предостережение Павла должна была с ней отправить, как и хотя бы попытаться убрать из пикирующих гешвадеров того юного идейного фашиста…
Свалка была расположена уже за территорией Испытательного центра, и гулять по ней не возбранялось. Поход по этому 'кладбищу' оказался полезен не только в плане 'душеспасительной' беседы. На самом краю Павла заметила несколько полу разобранных, но зачем-то накрытых чехлами конструкций. И если большие явно бомбардировочного назначения и монструозного вида аппараты ее не заинтересовали, то сиротливо приткнувшийся с краю небольшой гадкий утенок вызвал удивление.
'Мдя-я. Мы там, понимаете ли, высунув язык, двухбалочные конструкции ищем, а тут они на свалках валяются! Ау-у! Никому не надо почти реактивный самолет на переплавку?! А-то, пожалуйста, местным не жалко. Хм. Правда, зачем-то они его все-таки чехлами укрыли. У кого бы спросить про него?'
Следующие полчаса Павла провела в будке складского сторожа за чашкой ароматного кофе. Сторож с бельгийскими корнями Габриель Вутерс был щедр, и рад нежданному развлечению. Несмотря на языковой барьер, к концу беседы удалось на смеси ломанного французского и немецкого, аккуратно выспросить у него о судьбе брошенных у выхода со свалки машин.
— О, мсье. Эти аппараты лежат тут уже лет пять, если не больше. Их отправили сюда после испытаний, но летать они уже не могут.
— Даже тот 'малыш' с двумя хвостами?
— Про него я мало что знаю. Давайте ка заглянем в бумаги. Ага. Это Анрио-115, он без мотора, винта и с поломанным шасси. Шасси у него втяжное, сломалось на посадке. Этого 'заморыша' испытывали здесь в 35-м и 36-м, одновременно с Девуатином-510. Фирма собиралась его забрать, да после слияния компаний в 1936 в Societe Nationale de Constructions Aeronautiques de l'Ouest (SNCAO), об этом видать забыли.
— Понятно. А можно ли ее выкупить и сколько это будет стоить?
— Не знаю, мсье. Это вам придется, сначала ехать к нашему префекту, свалка ведь подчиняется ему. Потом он должен будет написать запрос в SNCAO. А уж там как решат. Пока машина числится на хранении, просто так ее не купить.
— Гм. Жаль. Это слишком долго, и мне не выгодно тратить столько времени на призрачные надежды. А… а скажите Габриэль, что было бы, если бы этот аппарат загорелся, и был поврежден.
— Мсье! Что это вы такое говорите?!
— Мсье Габриэль, меня просто интересует, что будет с машиной находящейся на хранении в случае повреждения. Застрахована ли она? И легко ли ее списать с хранения на свалку
'Ах, как глазки-то забегали у вахтера. Хоцца тебе, товарищ 'вохряк', ой как хоцца, на мне навариться. Мдя-я…'.
— А-а, вот вы о чем? Ну да, год назад после пожара списали… некоторые запчасти, хранящиеся на складе…
— Это очень сложно сделать?
— Мсье, давайте на чистоту! За сколько вы хотите купить этого 'заморыша'.
— Пять тысяч франков, ведь мне еще придется искать к нему запчасти.
— Десять тысяч, или можем забыть об этой беседе!
— Семь или, действительно, можем забыть.
— Хорошо. Но если вы доплатите еще тысячу, то я вам позволю поискать недостающие запчасти у нас на складе. Ну и решать вам с этим нужно побыстрее, потому что через три дня у нас тут будет очередное списание.
'Как сказал Боярский в фильме 'Человек с бульвара Капуцинов' — Эту страну погубит коррупция. И я бы добавила, что это зло, по всему видать неискоренимо повсеместно…'.
Но в Польшу этот аппарат Павла тащить не хотела. Теперь перед ней в полный рост стояла проблема переправки почти, что выкупленного аппарата в Союз. И еще неизвестно что по этому поводу скажет Центр. Ну, а по поводу очередных протестов Терновского она даже и не сомневалась…
Секретарь оставил на столе тонкую картонную папку и вышел из кабинета. Но через несколько секунд раздался телефонный звонок.
— Здесь все последние сведения по зарубежным ракетным программам?
— Да, товарищ Сталин. Материалы собраны и сортированы в единой подборке. Здесь данные, и доклада разведуправления Генштаба, и доклада управления Госбезопасности. Большая часть этих сведений доставлена в секретариат на прошлой неделе.
— Хорошо. Я посмотрю.
Время просмотра той картонной папки настало уже после обеда. Наиболее интересные места Вождь помечал красным карандашом, продолжая с собой внутренний диалог.
— Значит, все окончательно подтвердилось. И получается, что мы все же немного отстаем.
— Вон как немцы разогнались — '…после испытаний ракетный самолет ведущего конструктора Ганса Регнера 'Хейнкель-176' 3-го июля показан Гитлеру и Герингу…'. Получается, что все-таки не зря мы начали эту гонку.
— А этот Хейнкель, молодец! Первым унюхал перспективы, первым начал строить ракетную технику, и поскорее показал ее 'верхушке'. Судя по лицу на фотографии, настоящий хитрый еврей этот фашист-промышленник. Вон, в докладе берлинского агента, они уже там гоняют по земле, и второй самолет Хейнкель-178 усиленно готовят к летным испытаниям. И новая машина у них уже с турбинным мотором. А это совсем не шутки.
— Ничего. Мы все равно их, и догоним, и обгоним. Главное, что мы вовремя все это заметили.
— Жаль что по Франции, кроме подтверждения начала работ Ледюка так ничего и нет. А то можно было бы сейчас дать 'Кантонцу' интересное задание, пока он еще там. И заодно проверить, все ли там смогли узнать наши разведчики.
— Итальянцы снова ничего нового пока не добились. Ладно, за этими мы приглядим…
— Хм. А вот наши агенты в Америке не зря свой хлеб едят — '…фирмой 'Нортроп' предложено Авиакорпусу в лице генерала Арнольда заказать разработку мощного турбинного двигателя 'Турбодайн' с примерными сроками поставки в 41-м году…'.
— И не только 'Нортроп' у них зашевелилась. Вон уже и 'Прат-Уитни' и 'Дженерал Электрик' слюну пустили. Все хотят озолотиться на военных заказах. Правда, про действительное начало работ там пока ничего не слышно. Может быть, они просто хотят застолбить за собой 'золотоносный участок'?
— Та-ак. Было бы странно, если бы британцы тоже не отличились в этом деле. Значит, и у них уже 'рыльце в пуху', даже немного обогнали немцев — '…построенный в 1937-м фирмой 'Бритиш-Томсон-Хоустон' центробежный мотор Уиттла первой модели 'U', после двухлетних испытаний, поломок и переделок был в начале этого года заменен новой моделью (код пока неизвестен) которая по слухам уже летала этой весной на самолете той же фирмы…'.
— И судя по всему, там, также как и в Штатах, имеется конкуренция разработчиков. 'Метрополитен-Виккерс' у англичан тоже строит какие-то осевые турбокомпрессорные ускорители. Резво зашевелились эти сиг'арибе маймуни. Боятся отстать в этом забеге. И значит, нам тут нужно все делать еще быстрее. Пусть лучше чекисты покупают недешевые самолетные планеры за границей, но зато чуть живее работают…
Вождь достал из другой папки чистый лист бумаги и неторопливо вывел на нем.
Беседа с Розановым состоялась уже под утро. Павла, ежась в своей кожаной куртке, сидела на ступенях диспетчерской, и задумчиво глядела, как техники у ангаров расчехляют аппараты. Она легко узнала элегантного законодателя бомбардировочной моды этих лет ЛеО-451. Павла уже успела немного заскучать, как вдруг ее взгляд упал на один развернутый к ней носом самолет, и глаза удивленно раскрылись. Вид его был ей очень знаком.
— Не спится мсье чемпион. Все же надумали к нам?
— И вам доброй ночи, господин капитан. Я ценю ваше приглашение, но пока не готов. Я смотрю, вы тут и иностранцев испытываете.
— О чем это вы?
— Ну, я в том смысле, что здесь делают немцы? Или в Рёхлине уже не осталось испытателей?
— Где вы увидели немцев, мой друг?!
— А разве эта двухмоторная машина не Мессершмитт-110?
— Хм. Бывали на Миланском авиасалоне? Что ж, лейтенант, вы ошиблись, но это простительно. Эти аппараты действительно довольно похожи друг на друга. Поте-671 неплохая машина, и может разгоняться быстрее 500 километров в час. А у 110-го скорость всего 430. Кстати, двухмоторных машин с двухкилевым оперением во Франции строят в разы больше чем в Германии. Но здесь в Виллакубле сейчас могут испытываться только наши и закупаемые импортные аппараты. Закупать самолеты у Германии в ближайшие годы Франция не планирует.
— Даже вот этого Юнкерса-87.
— Ха-ха! Вы снова ошиблись мой друг. Многие вот так путаются. Да, это действительно пикирующий бомбардировщик, но он целиком французской разработки. Ньюпор Ni-140 прошлогодней модификации. Вообще-то его разработали еще в 34-м, но пару лет на испытаниях эту машину преследовали неудачи. За то сейчас она уже умеет, и пикировать, и бомбить. Кстати, ВВС от нее отказался…
— Но почему?! Это же необходимое средство для поддержки наземных войск.
— Представьте себе, это было сделано из-за забавного рыцарского соображения о негуманности пикирующих бомбардировщиков вообще. Так что, перед вами флотская машина. Сейчас она проходит у нас испытания после модернизации моторной группы. И хотя скоростным этот самолет не назовешь, но четверть тонны бомб и мотор-пушка делают его серьезной угрозой для кораблей.
'Мдя, каких только глупостей не выдумают толстопузые штабисты, чтобы затем уже на поле боя их философские косяки мирного времени исправлялись потом и кровью ни в чем не повинных солдат'
— Хм. А вот этот ваш аппарат, видимо, предназначен для высотных полетов?
— Вы правы. Это Фарман NC-130. Довольно интересная машина. Военного назначения, как и вооружения, она не имеет, зато позволяет пролететь 3000 км на высоте 10 км со скоростью пассажирского 'Дугласа'.
— Константин Владимирович, военным ведь можно сделать любой аппарат. Вам ли не знать? На месте вашего начальства я срочно заложил бы войсковую серию таких. Эту машину нужно как можно скорее ставить на боевое дежурство.
— Почему вы так думаете?
— Посудите сами. В нашей с вами родной Польше сейчас усиливаются беспорядки. Германское подполье готовится к боям и накапливает оружие и взрывчатку. И это только по газетным сообщениям. А газеты всегда опаздывают, показывая читателям лишь вершину айсберга…
— Предполагаете скорое начало войны?
— Пусть с моей стороны это не слишком патриотично по отношению к родине моего покойного отца… Но в Чикаго я слышал, как он беседовал с каким-то господином из германской общины. Они обсуждали отправку в Польшу американских немцев со знанием польского. Думаю, нам с вами не так уж трудно догадаться, зачем нужны все эти хлопоты. Меня он тоже просил съездить на родину мамы и передать кое-кому привет. Я не успел отказать ему до его гибели. Но поеду туда я совсем с другими намерениями. Я собираюсь защищать Польшу от таких, как мой отец.
— Гм. Похвально. И для чего, по-вашему, могла бы пригодиться вот эта машина?
— Хотя бы для высотной разведки германской территории. На удалении около четырехсот километров от бельгийской и голландской границ…
— Да-а, Адам, ох уж эти ваши фантазии…
— Немцы ни за что не ударят по Линии Мажино, до тех пор, пока большая часть занимающих ее войск не будут отвлечены на другие направления. А пяток вот таких машин могли бы, сменяя друг друга, постоянно висеть над северо-западными германскими территориями. В этом случае, удар по нейтралам можно было бы упредить развертыванием сильной группировки прикрытия оборонительных рубежей ваших соседей. Ведь четыреста километров это целый день для развертывания войск.
— Да почему вы так уверены, что немцы вообще совершат такую глупость?!
— Потому, что когда Гитлер вступит в Польшу, ваши правительства для сохранения лица будут вынуждены объявить ему войну. Не забывайте о данных Гарантиях безопасности.
— Если это случится, то месяца через три французские дивизии будут уже в Берлине.
'Ну до чего ж вы тут в этом времени "мобилизационно легкомысленные"! Аж зубы сводит! Ведь почти на самом пороге уже раскочегаренной "кровавой бани" стоите, а все туда же! В Берлине они! Угу. В 45-м, и только из-за спины союзников Де Голевской кепкой помашете…'.
— Не будут.
— Дорогой Адам, откуда у вас такой апломб?!
— Не знаю даже, как вам сказать, что бы ни показаться хвастуном… Господин капитан. Дело в том, что я, сам того не желая, владею некой способностью к прогнозированию событий. И очень часто мои прогнозы сбываются.
— Мечтаете о лаврах Кассандры?
— Можете шутить, Константин Владимирович. Но когда события покатятся по этой колее, вспомните мои слова. Может, тогда Франция хоть что-то успеет сделать до начала вторжения.
— То есть вы решили стать тайным хранителем Польши?
— Дело даже не в Польше. Я просто не хочу спокойно смотреть на то, как в Европе границы государств спешно перекрашиваются в коричневый цвет. И хотя я сам наполовину немец, но мне стыдно видеть, как другие европейские страны вальяжно рассуждают о мире, даже палец о палец не ударив, для отпора агрессору. Они надеются остаться в стороне, но у них ничего не выйдет. Попомните мои слова.
— Ладно, Адам. Давайте, пока больше не будем об этом. К вашему совету я обещаю прислушаться. Ну, а чем я могу вам помочь сейчас?
— Видите ли, Константин Владимирович. Нападение Германии на Польшу дело уже ближайших недель. Я должен успеть туда раньше с оружием, которое мне даст шанс гораздо дольше, чем другие сдерживать люфтваффе на каком-нибудь участке польского неба.
— Изобрели 'лучи смерти'?
— Все намного проще. Вы слышали про реактивную лодку Кампини в Венеции в 1932-м?
— Да, что-то слышал.
— Этот же принцип я взял для ускорения боевого самолета. И сейчас мне нужно где-то испытать мое изобретение. Желательно в присутствии специалистов способных дать мне советы по улучшению. Ну, и еще кое-что…
— Хм. Вы редкостный фантазер, Адам. Допустим, насчет места под испытания я попробую вам помочь. Но что дальше? На чем вы собрались воевать в Польше?
— Это и есть 'еще кое-что'… Мне требуются два боеспособных истребителя.
— И вы готовы заплатить такие деньги?! Видимо, вы очень богатый человек.
'Да я тут по проторенному Кобой Джугашвилли пути, грабить банки бы пошла! Если бы точно знала, что эти деньги помогут Великую Отечественную оттормозить. 'Богатый человек'. Издевается этот капитан… Впрочем, не все можно измерить деньгами. Но зато кое-что эксклюзивное сейчас стоит любых денег. Как насчет технологий? Тот же компрессорник им продать, и пусть возмещают мне непосильным трудом нажитые расходы на постройку 'вундервавли'. Угу…'.
— По ценам, назначенным вашим правительством за новые аппараты, я не смог бы купить даже один фюзеляж. Но неужели где-нибудь на складах не лежат ограниченно пригодные к боевой работе аппараты. Можно даже частично разукомплектованные, но еще 'живые'. Запчасти я и мой партнер найдем на самолетных свалках или выкупим у ВВС. И, разумеется, речь не идет о суперсовременных машинах.
— Пару лет назад я видел похожих на вас добровольцев, отбывающих за Пиренеи. Я вам даже немного завидую. Сам-то ведь из Франции я никуда уже не поеду. Здесь я вырос…
— А когда вы уехали 'оттуда'?
— В 20-м. Мне тогда было всего пятнадцать. Жалею, что тогда в своей юнкерской шинельке я не успел повоевать за Россию… Но вот за Францию, если потребуется, я еще повоюю… В общем, так мой друг. Пока я ничего вам не обещаю. А какие аппараты вас интересуют?
— Идеальным, было бы получить пару боеспособных 'Девуатинов' с неубирающимися шасси. Еще нужны 13,2 мм 'Гочкисы' или какие-нибудь старые авиапушки 'Испано'. Пусть они даже окажутся с кривыми стволами.
— Мда-а… Мне будет, очень жаль, Адам, если вы всего лишь, глупо погибнете.
— Не погибну. Вы уже видели, как я летаю? Кроме того, с моим сюрпризом шансы остаться в живых в боях с 'бошами' повышаются еще сильнее.
— Расскажете о ваших ускорителях?
— Лучше я их покажу на каком-нибудь полигоне. Я даже готов, передать один опытный образец вашему испытательному центру, если вы поможете мне получить истребители.
— Вы словно змей-искуситель. Ладно, Адам, я подумаю, что можно сделать…
Мелунн-Вилларош так и не открылся, и Павла, получив от капитана Кринье чек за выполненную работу, забралась в вызванную для гаврских пилотов машину.
К двенадцати часам разведчик добрался до их с Анджеем Арфлерской квартиры. Войдя внутрь, Павла почувствовала, что здесь еще кто-то есть. Она попыталась обернуться, но в этот момент сильный удар погасил ее сознание…
В какой-то момент беседы, капитану даже показалось, что перед ним сидит хитрый шпион. Но его ненависть к фашизму и беспокойство за судьбы Польши и Франции показались вполне искренними. И потом, этот Адам не просил у него доступа к французским авиационным секретам, а наоборот сам предлагал совершенно новую технологию. Да и не так уж часто Испытательному центру поступали предложения от частных лиц по испытанию новейшей техники. Тут требовалось очень аккуратное и мудрое решение. После этой беседы с американским земляком, Розанов около часа раздумывал о полученном предложении, и наконец, решился.
Чтобы не наделать глупостей, капитану было необходимо посоветоваться с умными и в то же время не болтливыми людьми. И у него на примете такие люди были…
— Мадмуазель, могу я поговорить с господином Эдуардом Корнильон-Молинье?
— Кто спрашивает? Это его старый знакомый из СЕМА. Он знает.
— Да, благодарю вас.
— Господин майор! Как ваши дела? Как идут съемки?
— Ну что вы! Боевой летчик это навсегда, даже если он променял штурвал на кинокамеру.
— Прекрасно! У меня тоже все, слава Деве Марии, складывается неплохо.
— Почему я о вас вспомнил? Видите ли. Тут появился один фантастический сценарий.
— Гм. Не совсем для фильма… И еще мне необходим ваш совет. И не только ваш.
— Вы угадали. Господин Мальро тоже нужен. Ха-ха! Да-да, именно как писатель!
— Давайте встретимся в Париже, где обычно вы собираетесь в своем кругу.
— Через два часа примерно. И я буду не один.
— Отлично, до встречи.
Следующий звонок Розанов сделал в один малоизвестный в Париже клуб. Это заведение уже почти год как было оккупировано потерявшими недавно свою родину офицерами некогда дружественной Франции страны. И Розанов был уверен, что найдет здесь понимание.
— Это капитан Розанов. Мне нужен майор Людвик Будин.
— Прошу вас, найдите его. Это срочно. Да-да, прямо сейчас.
Через пять минут из трубки зазвучал голос его чешского приятеля.
— Костя! Как дела, дружище?
— В целом нормально. Вот хочу с тобой посоветоваться по одному делу, Людвик.
— Что-то случилось?
— Не особо случилось, но ожидается в ближайшем будущем. Вот я и решил убить пару зайцев одним патроном. И тебя развлечь и решить, что мне дальше делать.
— Так приезжай к нам. Тут и развлечемся и поговорим.
— У меня другое предложение. Давай встретимся через два часа в ресторане 'Мео'?
— Где это?
— На улице Валуа, недалеко от Пале-Рояль.
— Хм. Умеешь ты заинтриговать. Кого можно с собой взять?
— Пару очень надежных друзей. Ты сам выбери потолковее. И еще мы там встретимся с нашими коллегами. Ну, ты понимаешь…
— Я тебя понял. До встречи, дружище!
— До встречи, Людвик.
Впереди был серьезный разговор. После него оставалась самая трудная для Розанова беседа. Беседа с начальством. Но к этой беседе нужно было хорошенько подготовиться. Спешка тут была не нужна, поэтому капитан решил выждать до вечера. Он снял летный комбинезон и переоделся в парадный мундир…
Затылок неприятно холодил ствол пистолета. Перед глазами был морской простор с беспокойными чайками. Что было внизу, Павла не видела, но догадывалась, что сидит на краю пропасти. Она попыталась пошевелить руками и ногами, и поняла, что они крепко привязаны к стулу, на котором она сидела. Над головой шелестели кронами деревья. Это явно был какой-то обрыв на морском побережье. И, по всей видимости, похитители выбрали для этого 'представления' место подальше от чужих глаз. Там, где не нужно тратить времени на погребение…
'Вот так-то, подружка. Кончилось наше турне, даже толком не начавшись. Сколько раз я успела проколоться можно даже и не пересчитывать. На третьем десятке собьюсь. Даже пытаться прикинуть, кто меня расколол, бессмысленно. Кто-то из окружения Розанова? Или белогвардейские друзья Матери Марии и Оболенской? Теперь это уже не важно. Партия проиграна. Хотя нет. Наш 'Гроссмейстер' потерял только пешку по фамилии Пешке и все. Впрочем, этот 'размен' все же дал ему что-то ценное. Может быть, время на раздумья, может быть, инициативу. Я желаю удачи моей Родине. И пусть я действительно никудышная разведчица. Но не все, что я сделала здесь, канет в лету. Что-то да останется…'.
Павла спокойно и даже расслабленно ждала выстрела, но его все не было. Сзади наметилось какое-то движение, и глухой мужской голос неожиданно заговорил на каком-то странном языке напоминавшем немецкий. То ли голландский, то ли датский, а может шведский. Все эти языки Павла почти совсем не знала, поэтому даже не пыталась вслушиваться. В ответ на прозвучавшие слова, другой голос что-то тихо переспросил на том же языке, и затем чисто и внятно перевел вопрос на английский. Павлу немного удивило то, что этот вопрос был задан женским голосом.
— Вы готовы рассказать все о своей миссии?
— Я не собираюсь разговаривать с похитителями людей.
'Ни разу даже по лицу не ударили. Это не полиция, те не стали бы миндальничать. И не контрразведка. Да еще и женщина допрашивает. Что может быть абсурднее. Гм. Хотя…'.
— То есть вы отказываетесь сотрудничать и отвечать на вопросы?
— Прежде чем задавать вопросы, потрудитесь представиться, и объяснить свое поведение.
— Вы немного ошиблись с тоном ваших ответов. Вопросы здесь задаем мы.
— Тогда и отвечать на них придется тоже вам.
— Вы не боитесь смерти?
— А смысл? Бессмертия этим все равно не добиться.
— Но смерть бывает разной. И она может стать очень… неприятной.
— Смерть она и есть смерть, остальное не важно. А вы, зная, что вот прямо сейчас отправитесь в небытие, еще стали бы торговаться?
'А эти 'хэдхантеры' явно торопятся допрашивать, но не торопятся убивать или калечить. И явно что-то не так у них. По тону и оговоркам этой дамы ясно, что ей не нравится эта работа. Будь ее воля, и она меня бы в светской беседе раскрутила, как гимнастка холохуп. Видать, приказ им пришел работать иначе, не так как привыкли. Ну-ну…'.
— Напрасно вы мыслите столь фатально. У вас еще есть шансы…
— Да, неужели?! Нет уж, благодарю покорно. Оставьте ваши шансы другому бедолаге.
— Кому вы собираетесь хранить верность?
— Да самому себе. У вас есть 'такие' варианты?
— Гм. Для этого нужны более длительные беседы. Думаю, что я смогла бы вас убедить.
'Глупость какая-то. Вместо нормальных обвинений, и методов 'Матери Моржихи', душеспасительный треп. Хотя может и не глупость… Может, они так пытаются понять по моим оговоркам, на кого же я работаю, и в зависимости от этого будут строить вербовку. А значит… Значит, отвечать я стану так, что ничего это им не даст. Пусть пыхтят'.
— Не сомневаюсь, что у вас и вашего… гм… коллеги большой опыт по 'убеждению'. Вот только с объектом приложения ваших усилий в этот раз вышла промашка. В общем, удачи вам обоим…
— Ну, тогда просто ответьте мне на ряд вопросов, и может быть тогда…
— В задницу засуньте себе свои 'тогда' вместе с вопросами! Пока я привязан к стулу, никаких бесед больше не будет. И как говорили когда-то американские индейцы. Хау! Я все сказал, и к сказанному мне больше добавить нечего.
За этим безбашенным демаршем 'жертвы похищения' между похитителями последовал бурный обмен репликами на том же загадочном языке. И через некоторое время с легким акцентом заговорил глухой мужской голос.
— Вас развяжут, но вы останетесь сидеть на том же месте. При попытке встать я прострелю вам ноги.
— Испугали ежа…
Почти сразу после этих слов раздался щелчок пружины раскрываемого лезвия и через несколько секунд стянутые конечности почувствовали свободу. Павла потрясла затекшими руками, и поерзала на стуле, готовясь к продолжению.
'Мда-а. Хрень какая-то получается. Вместо 'допроса с пристрастием', просто пытаются меня разговорить. Кто же это может быть? Немцы? На кой хрен так обострять отношения с человеком, который еще ничего им плохого не сделал? Французы? Вот уж эти сыграли бы не так топорно. Если только не собираются оставить меня с дыркой в башке тут под обрывом. Британцы? Этих я вообще не касаюсь. Пока… Остаются наши… Идиоты!'.
— Теперь вы будете отвечать на вопросы? Не вынуждайте нас идти на крайние меры.
— Отвечу только на те, которые сочту приемлемыми… И какие меры у вас 'крайние'?
— Пока вы были без сознания, мы сфотографировали вас вполоборота в очень интересной компании. Эти снимки мы покажем, догадываетесь кому…
— Можете засунуть эти снимки туда же, куда и ваши угрозы! Я гражданин Соединенных Штатов! Если вы представляете Французскую власть, то я требую немедленно пригласить сюда американского консула! Если вы не имеете отношения к французским властям и секретным службам, то беседа на этом закончена, и делайте что хотите!
В следующий момент зазвучал третий, хорошо знакомый Павле голос. И напряженное ожидание Павлы, тут же сменилось смешанным с разочарованием раздражением.
— Действительно, с этой комедией пора заканчивать. Мадам 'Вардо' идите пока к машине. А вы мсье 'Максим' поглядывайте там, мы скоро тоже подойдем.
— Знакомый голос. Мне уже можно встать и развернуться?
— Разумеется. Я рад, Павел Владимирович, что вы все также тверды в выполнении своих обещаний.
— Гхм. А вам, Александр Евгеньевич, было мало Монголии, чтобы увериться в этом?
— МНЕ тех наших встреч вполне достаточно, для понимания, на что вы способны.
— Значит, сомнения остались не у вас. Что ж, это ожидаемо…
— Собираетесь обижаться?
— Что за глупости! К примитивным и глупым проверкам родных ведомств я уже начинаю привыкать. В следующий раз я где-нибудь нарвусь на настоящих 'артистов свое дела'. Наверное, даже тогда, я покину этот мир с полной уверенностью в идиотизме родных секретных служб. Помните сказку Льва Толстого 'Лгун'? Не стоит слишком часто кричать 'Волки!'.
— Вы отчасти правы. Хотя ваш тон слегка резковат. Не стоит чрезмерно заострять углы. И, Павел Владимирович, опять вы заставляете за себя волноваться. Это нехорошо…
— Хм. Значит, Анджей за эти сутки уже поставил на уши всю нашу разведку.
— Он должен был это сделать, на основании данных ему инструкций. Но не сделал…
— Неужели, это правда? Не верится, что этот комсомолец не захотел меня сдавать.
— Представьте себе, это так. Терновский решил дать вам время вернуться, и рассказать обо всем самому. И еще я заметил, что все кто с вами общаются, через какое-то время начинают доверять вам. Некоторых вы покоряете почти сразу. Это хорошее качество для разведчика.
— Разведка, это не мое. Этому надо долго учиться. Я же по легенде ловлю врага только 'на живца'. Остальное это так, попутный продукт разработки…
— Все так, но даже ваша попутная добыча, чрезмерно богатая, для простой удачи.
— Хм. Может, все же вернемся к текущим вопросам.
— Ну, что ж. Давайте к делу. Расскажите, где вы были, и чем занимались со вчерашнего утра?
— Дайте бумагу, и я лучше все это подробно напишу. Время дорого, и в ближайшие дни у нашей группы будет слишком много дел. И возможно, мне понадобится ваша помощь для реализации некоторых моих планов.
— Вот как? И какая вам нужна помощь.
— Об этом чуть позже. Но пока настраивайте себя на бальные танцы и светские беседы.
— Гм.
Этим же вечером обширный доклад Павлы и ее 'похитителя' ушел в Центр вместе с дипломатической почтой. К тому моменту Павла уже давно вернулась на съемную квартиру, и даже успела провести по горячим следам производственное совещание. Главной для нее радостью на сегодня стала похвальба Суво о сторгованных у профсоюза докеров за полцены партии из пяти германских автомобильных компрессоров. На завтра 'Белые Крылья' ожидала большая работа…
Оболенская не подвела. Уже на утро начались звонки. Первым позвонил Максим Данилыч, оказавшийся тем самым водителем поломавшегося авто, из-за которого Павла ввязалась в авантюру с испанскими детьми. В разговоре выяснилось, что через три часа он притащит в кузове грузовика целых шесть штук пятидесяти литровых бочек авиационного бензина, предназначенных для 'детских полетов'. К назначенному времени вся польско-французская банда ждала топливо у арендованного ангара на аэродроме. А напечатанные еще вечером Мертье и Вигалем небольшие листовки с рекламой 'воздушных фотосессий' очень удачно были загружены в обратный рейс грузовика. Одновременно рекламные статьи Луи Вигаля уже были поданы в печать в завтрашние номера газет. Во всей рекламной продукции подчеркивался благотворительный характер всех акций, и там же приглашались желающие поучаствовать в благотворительном бале, назначенном через три дня в расположенном в предместье Гавра шато 'Ле Галлиас'. Помощниками Голованова оказалась семейная пара, хорошо знавшая Францию. У них было свое задание, и Павла еле-еле сумела их убедить пообщаться с Оболенской для наведения мостов. Объяснить им, что Оболенская станет одним из активистов 'Сопротивления' она не могла, поэтому притянула за уши сказку об удобном оперативном контакте с меценатами, имеющими выход на соседние страны. Дальше уже было не ее дело.
Оставшийся один на телефоне Чарльз Понци дисциплинированно принимал звонки. Старый мошенник даже как будто помолодел от участия в столь бурном процессе. Видимо ему вспомнились горячие деньки Спрингфилдского ажиотажа, когда он за неделю богател на сотню тысяч долларов. И хотя сейчас он работал почти бесплатно, за еду и проживание, но в душе поднялась горячая волна предчувствия. Там, где так много звонков и клиентов, обязательно вскоре появятся деньги. Тем более что деваться Понци все равно было некуда, на отъезд в Южную Америку денег у него не было. А телефон все звонил. Звонили директора государственных и частных детских домов, уточняя, когда же и в каком порядке можно будет привозить детей. Первые полеты можно было начать уже после обеда. И поскольку уже на первый день оказалось свыше пятисот заявок, Павла решила катать детишек по трое в кабине. Один постарше, и с ним по два малыша лет семи-восьми. Нервы Терновского были зверски измотаны напоминанием о мерах безопасности в полетах, каждый из которых должен был длиться не более трех-пяти минут. За это время многого не увидишь, но цель тут была другая, и качество было принесено в жертву количеству. Работать на этом 'развлекательном конвейере' Терновскому пришлось в одиночестве. Суво вместе с Мертье и Вигалем помогали ему на старте, так что вылезать из кабины ему было не нужно. А Павла в это время вместе с рыжим 'металлистом' Аланом принялась за раскрой и обработку деталей будущих реактивных ускорителей. Времени у них было мало, ведь по договоренности с Розановым, к показу нужно было быть готовым уже через пару дней. Павла спешила, но и халтурить не собиралась. Один раз за лишнее отверстие в детали набитый кулак работодателя даже помаячил в опасной близости от носа недавнего безработного демонстранта. В целом процесс хоть и не очень быстро, но все же, двигался к результату. Конечно, Алан не мог тягаться в сноровке с Михалычем, но технология сборки агрегата была Павлой отточена еще в Москве, поэтому квалификации двух пар совсем не кривых рук вполне хватало.
Пока длился этот первый из безумных дней, Голованов со своими помощниками внимательно отслеживал активность наблюдающих за его подопечными группами филеров. О том, что 'американцы' таскают за собой 'хвост' ему сообщила еще раньше приставленная наблюдать за ними местная советская резидентура. Именно поэтому для той 'прибрежной' беседы бесчувственное тело 'Кантонца' завернутое в ковер, Голованов лично вынес через черный ход на соседнюю улицу. Он еще вчера смог установить, что помимо местной полиции на хвосте у 'американцев' сидит еще кто-то. Вторая группа не вела тотального наблюдения, а лишь периодически следовала за 'Кантонцем'. Они появились, когда тот вернулся из Парижа, и как будто бы точно знали, когда он приедет. Слежка за 'Кантонцем' Голованова не пугала. Вся операция была рассчитана на привлечение к себе внимания. Во вчерашней беседе с Терновским он специально подчеркнул для него важность 'шумного следа' перед приездом в Польшу. Самым интересным и неожиданным во всей этой истории, для Голованова оказалось проникновение 'Кантонца' в Велизи-Виллакубле, проведение им переговоров с испытателями и достигнутая договоренность о покупке двухвостого истребителя. Кстати по последнему вопросу, начальство моментально дало свой ответ — за столь смешные деньги, планер надо было срочно покупать. Даже если он не сможет нормально летать, отработать конструкцию двухбалочного реактивного истребителя на нем было вполне реально…
Давыдов старался быстро отвечать на немного нервные вопросы руководства. За предыдущую ночь он изучил переданные с курьером разведданные и дополнительно собранные уже в Союзе материалы по теме. Окончательные выводы еще рано было делать, но в целом картина начальнику управления перспективных разработок была уже ясна. Не ясна была лишь роль 'Кантонца' во всей этой новой 'петрушке'. Но уши того мальчишки торчали из-за каждого вопроса…
— Вы читали в докладе о предполагаемых характеристиках того планера от двухвостого истребителя. Что скажете? Это ведь вы настаивали на покупках конструкций за границей. А тут вам такой подарок…
— Товарищ народный комиссар. Этот планер, если он окажется ремонтопригодным, то действительно станет подарком. Если мы получим его хотя бы до середины октября, то сможем резко ускорить испытания новых реактивных моторов. И тогда первый полет мы сможем провести уже в ноябре. Я уже распорядился готовить для него облегченный 'Кальмар-3'. Шасси самолету можно сделать неубирающимся, для скоростей меньше четырехсот это не так важно…
— Важно, чтобы полет прошел хорошо. Вот это важно, товарищ Давыдов! Катастроф нам тут не нужно. И не забывайте — вы отвечаете за результат… А что там у вас по дальним машинам?
— В целом и эти сведения также подтверждаются. Проект ДБ-240 на основе 'Сталь-7' очень сильно перекликается с проектом Мясищева, начатым СТО в начале этого года. Правда, Мясищев под ободряющими взглядами Туполева разливается соловьем о более высокой скорости своей машины и других преимуществах. Зато самого самолета у него еще и в помине нет…
— И что, сможет он достичь этих пятисот семидесяти километров в час на высоте одиннадцать тысяч?
— Смочь-то он сможет. Вопрос когда? Будут ли к тому времени готовы те моторы, под которые заложен этот проект. А с менее мощными особых преимуществ перед ДБ-240, скорее всего, не будет. А вот внедрять все это придется с нуля, и неизвестно на каком заводе. В общем, раньше 42-го ждать от Мясищева внятного результата будет чересчур оптимистично.
— И что вы предлагаете? Я же вижу, что решение вы уже нашли. Говорите.
— Есть вариант начать внедрять новшества проекта Мясищева сразу в опытной серии ДБ-240. В случае такого решения, конструктора нужно забирать из ОКБ-29 и переводить вместе с его бригадой проектировщиков на завод. Пусть они там заодно над модификациями и развитием обоих проектов корпят. Вот тогда к середине 41-го можем получить некоторое количество достаточно совершенных дальних машин.
— Насколько совершенных?
— До Берлина и обратно они с парой тонн бомб точно долетят.
— Раньше вы говорили о пяти тоннах!
— На фронтовую дальность они могут, и пять тонн утащить, но такая боевая задача мало соответствует их цене и возможностям. Если только бомбежка стратегических мостов…
— А вот это уже не ваш уровень, товарищ Давыдов! Что там с остальными параметрами?
— Если мы прямо сейчас вернем Чаромского к работе с дизелями, то думаю, за год получим полуторатысячесильные дизели. А с такими моторами облагороженные Мясищевцами ДБ-240 смогут выжать почти ту же скорость, что и проект 102. С гермокабинами летать будут примерно на той же высоте. Ну и дистанционное вооружение будет не хуже. На мой взгляд, нужно объединять проекты.
— Вы в этом уверены?!
— Уверен.
— А что нам с ДБ-2 делать?
— Ну, его развитие РДД уже наглядно продемонстрировал нам, что из того проекта выжато далеко не все. В целом, та машина намного проще и дешевле Мясищевской и самолета Бартини. На скорости порядка пятисот ДБ-2 / РДД способен лишь в высотном разведывательном варианте. Применять же его на средних высотах, вероятно, мы сможем только ночью, а значит не на полную дальность. Поэтому лучше бы и, правда, заложить ограниченную серию высотных разведчиков для ВВС и авиации флота. Флотские машины, кстати, можно вооружить новыми управляемыми бомбами, и использовать в качестве дальнего рубежа обороны на морях. Там ведь скорости не главное. Впрочем, и ДБ-240 для этого тоже сгодится. А оснастку нужно восстанавливать там, где ее поломали для производства ДБ-3 Ильюшина. Его-то машина лишь слегка превосходит СБ…
— Хорошо. Готовьте все эти решения. А что у вас там с Бергом? Вы, кстати, почему тогда именно о нем вспомнили?
— Да после беседы с ракетчиками о системах радионаведения, вспомнилось, что похожие работы шли под его началом. Кстати, заявленные дальности обнаружения в 250 км по экспертному заключению этого специалиста, вполне достижимы. Правда 'Редут-2' дотянуть до таких показателей удастся не скоро. Но Берг предложил несколько иную концепцию локатора, и берется закончить расчеты еще до декабря. К следующему лету мы сможем получить работающий образец.
— Это радует. Вы хорошо справляетесь Михаил Аркадьевич. А как там ваш заместитель? Может он работать?
Давыдов нервно сглотнул, но тут же, успокоился. Вопрос был явно без подвоха.
— Гм. Товарищ Кравченко в целом достаточно образован…
— Это я знаю. С отдельным очень важным направлением он сможет справиться?
— Все зависит от сложности задачи, Лаврентий Павлович.
— Атомная бомба… Вот, та задача, которую нам нужно делать. И делать ее, не затягивая. В вашем управлении сейчас слишком много всяких новых направлений. А уследить за всем вы один не сможете. Что скажете?
— Я думаю, если ему дать трех толковых заместителей по научной части, то… То должен справиться.
— Зачем именно трех?
— Это чтобы он, как руководитель понимал, врут они ему втроем, или уверены в успехе своих предложений. Одного советчика для этого, скорее всего, не хватит, два могут разругаться в пух и прах. Ну, а трое вряд ли смогут врать ему полностью согласованно… Правда, эту работу, в силу ее научной неопределенности и отсутствия промышленного задела, всего за пару лет им точно не переделать. Первые результаты у них будут не раньше 43-го.
— Главное, чтобы эти результаты были. И чтобы всякие там Ферми и Сциларды слишком далеко не обогнали нас. Хорошо. Вы свободны, товарищ Давыдов. Все документы должны быть у меня на столе через два дня. Идите.
Машина увозила наркома в Москву. Результатами этой проверки он в целом остался доволен. И хотя хотелось намного большего, но было ясно, что серьезная работа идет. И что Хозяин получит долгожданные ответы на свои вопросы…
Работа 'горела в руках', но днем позже стало уже не совсем до веселья. Ко второй половине дня на Терновского стало страшно смотреть. Анджей не жаловался, и продолжал катать трогательно-восторженную мелюзгу, но по глазам было видно, как он устал от этого 'конвейера'. Сказалось отсутствие привычки к частым полетам. В обед Павла отправила его на подмогу к Алану в мастерскую, и сама села за штурвал.
Дети в передней кабине увлеченно щебетали по-французски, тыча пальцами в незнакомые им достопримечательности приморского городка. Она положила 'Поте' на крыло. Вот они увидели корабли в бухте, и замерли с открытыми ртами. А Павла смотрела на них и думала.
'Малыши… Как же вы счастливы всего лишь от этого короткого подъема в воздух. Вы живете в мире своих надежд и переживаний, которые взрослым кажутся мелкими и никчемными. Но только ваши чувства не изуродованы взрослым лицемерием и ханжеством. Прекрасная чушь, слетающая с ваших губ важнее и искреннее тысячи выспренних речей. Но только взрослые могут защитить ваш маленький мирок. А иногда и они не могут. А впереди у вас война. Война, которую многие из вас запомнят голодным урчанием в животе, встревоженными лицами взрослых, чужими запахами, потерянными игрушками и куда-то навсегда пропавшими близкими. А на долю ваших ровесников из СССР выпадут и гораздо более тяжкие испытания, и даже смерть из-за глупости и предательства одних, и подлости и мерзости других. Как же это страшно…'.
Суровое лицо летчика на мгновение разгладилось улыбкой, когда счастливые детские голоса дружно чирикнули ей 'Мерси, мсье!'. В этот момент с другого борта ее несильно шлепнули крагами по плечу.
— Адам, слезай, давай.
— Вы что уже все там доделали с Аланом?!
— Нет, просто за тобой машина из Парижа пришла.
— Розанов?
— Наверное, я не спрашивал, но там два офицера и гражданский. Из офицеров один капитан ВВС, а второй в какой-то странной форме.
— Понятно. Как сам? Сможешь сегодня долетать до конца?
— Смогу. И чего это ты вдруг так за меня распереживался-то?
— Да лицо твое увидел, словно из кино про вампиров.
— Это ты, значит, в Париже по кинотеатрам разгуливал?
— Ты как всегда верен себе. Все-то вокруг тебя сплошь бездельники и анархисты. Ладно. Пост сдал!
— Хм. Пост принял. А тебе все бы шутки шутить, и с ума всех сводить.
Дальнейшего ворчания напарника Павла слушать не стала. У машины стоял действительно Розанов, и с ним двое мужчин. Один в плаще, а второй в незнакомом военном мундире.
— Рад вас видеть, Константин Владимирович.
— Взаимно, Адам. Знакомьтесь. Адам Моровски наш американский друг и поляк по совместительству. А это майор Людвик Будин из аннексированной германцами Чехии. И майор в отставке Эдуар Корнильон-Молинье.
— Рад знакомству. Господин майор. Господин майор.
— И мы рады, лейтенант. Здесь где-нибудь можно поговорить без лишних ушей?
— Можем доехать до нашей квартиры там довольно тихо, толстые стены и двойные рамы.
— Лучше прокатимся вдоль моря и устроим небольшой пикничок.
— Хорошая мысль.
Беседа шла на немецком.
— Так вы молодой человек собрались в Польшу воевать с 'бошами'?
— Да собрался. Только прошу вас, господин майор, не спешить тут выражать жалость по поводу моей скорой гибели. Это будет слегка преждевременным.
— Неужели вы так уверены в своем бессмертии?!
— Дело не в бессмертии. Просто нужно хорошо готовиться к каждому трудному делу.
— Гм. И эти ваши детские 'покатушки' вы считаете хорошей и серьезной подготовкой?
— По этому поводу у меня предложение, господа. Чтобы не заниматься пустым бахвальством я предлагаю оценить наш с паном Терновским уровень пилотирования. Если мсье Розанов нам поможет, то я бы предложил парные воздушные бои на одинаковых и не слишком сложных в управлении машинах.
— Найдешь нам самолеты, Костя?
— Хм. Я вообще-то как раз это и хотел предложить. В Шербуре стоит резервная эскадрилья на верхнепланах Loire-46. Они даже чем-то похожи по своей динамике на стандартные польские Р-11. Завтра в десять утра мы сможем проверить утверждение лейтенанта о его боеготовности. А пока Адам просто поделитесь с нами мыслями о будущей войне. И зовите всех по именам. Никто не против? Эдуар?
— Какая уж тут субординация?
— Я также не возражаю. И у меня первый вопрос, кто и как начнет эту войну.
— Что ж господа. Благодарю за ваше доверие. Я постараюсь набросать логичный сценарий. Вы, вероятно, уже обратили внимание, что в настоящее время Польша с двух сторон уже окружена германскими и аннексированными ими землями…
— Словакия считает себя свободной.
— Пусть считает, мсье Эдуар. От этого они не перестанут открывать границу для армий Гитлера по первому же свистку. Не так ли?
— То есть вы считаете, что на вашу Польшу нападут сразу отовсюду?
— Почти уверен в этом. Варшавские политики прозевали тот момент, когда надо было насмерть стоять за свои границы. Вместо того чтобы вместе с Чехословацкой республикой совместными усилиями окоротить в 38-м германские аппетиты они из-под тишка оттяпали Тешинскую Силезию, Ораву и Спиш, и этим сами загнали себя в ловушку. Простите меня Людвик, если коснулся больной для вас темы.
— Вам не за что извиняться Адам. Вы из Америки, а нас предали в Варшаве. Но мы сами Варшаву не предавали, и предавать не планируем. Хотя очень многие из чехов и будут рады, если вашу столицу постигнет участь нашей Праги. Продолжайте Адам.
— Благодарю за откровенность. Гм… Итак, теперь Польшу ждут удары с разных направлений, и ни Литва ни Советы им не помогут. Как впрочем, и Франция с Британией…
— Но почему вы столь категоричны в последнем выводе, мон ами?
— По одной очень простой причине. Вся эта катавасия со сдачей Гитлеру сначала Чехословакии, затем Польши, а потом возможно и Балтийских стран, имеет совершенно явную цель.
— И какую же?
— Британия и США, Константин Владимирович, получат серьезные финансовые дивиденды, если сумеют столкнуть лбами Сталина и Гитлера. Последнего кстати замечательно вооружили и снабдили не только на британские, но и на американские деньги.
— Все это слишком умозрительно. И причем тут Франция?!
— И на этот вопрос можно ответить. Скажите, мсье Эдуар, сколько британских дивизий будет сражаться за Францию в случае войны с Германией?
— Уверен, что не много. Бритты снова, как и в прошлую войну отсидятся за Ла Маншем, поставляя нам в основном технику и оружие, и действуя небольшим контингентом вместе с бельгийскими и голландскими армиями.
— Согласен, мсье Эдуар. С одним небольшим уточнением. Бельгийские и голландские армии долго помогать вам не смогут. Эти две карты будут биты первыми, и поэтому лить кровь за Францию останутся помимо французов только те, кто успел прорваться впереди атакующих вражеских клиньев. Там будет, как говорят русские, 'сборная солянка' из польских, чешских, бельгийско-голландских и немного британских частей. Именно поэтому я и считаю, что пока война не перешла в фазу Мировой, Франции и ее будущим защитникам очень важно нарабатывать боевой опыт. Для этого мы с Анджеем и едем в Польшу.
— То есть вы уверены, что Польша скоро падет, и все равно едете туда.
— Конечно! Пролить свою и вражескую кровь, защищая родину моей матери, для меня уже само по себе достойное дело. А получение боевого опыта для будущей войны с нацистами, это необходимое условие выживания в грядущей войне. Риск сейчас, снизит риск в последующем. Ведь вы, мсье Эдуар, воевали в Испании не только за республиканские интересы, но и за Францию. Или я ошибаюсь?
— Хм. В этом вы правы… Гм. Константин я буду завтра в Шербуре чтобы поглядеть, как американцы умеют драться. И, ты знаешь, мне кажется, что мсье Адам кругом прав. Очевидно, нам снова пора собирать 'Группо интернасьонале' и завтра я поговорю об этом с Андре.
— Мсье Мальро сможет помочь нам со сбором добровольцев?!
— Не обещаю, мон ами. Но мы с ним подумаем об этом.
— Ну, а ты Людвик?
— Не знаю, Костя… Если все покатится по такому сценарию, то вся эта затея отдает сумасбродством. С другой стороны боевой опыт…
— И еще, господин Людвик, вы могли бы поквитаться за потерю Родины. Кстати, очень скоро многие в Европе потеряют свою родину на долгий срок. Так не пора ли всем нам, кого уже постигла или совсем скоро постигнет эта беда, объединиться в союз для защиты того, что у нас осталось. Или вы станете ждать, когда Британия начнет свои робкие переговоры с агрессором, используя в качестве разменной монеты территории стран Европы?
— Не пойму я вас, лейтенант. Что вы такое предлагаете?
— Я предлагаю чехам, как самой первой жертве нацисткой агрессии, первым же и поднять знамя борьбы с агрессором. Ведь на улицах Праги уже много раз хватали и сажали в тюрьму не согласных с режимом оккупантов. И значит, у всех, кто не хочет вечно жить под пятой наци, остается только путь борьбы. Интернациональный антинацисткий фронт 'Сражающаяся Европа', начав чахлым ручейком, вскоре мог бы стать самостоятельной силой, с которой пришлось бы серьезно считаться и агрессору и лениво благодушным Европейским державам. Я не тороплю вас с ответом господа, просто прошу подумать над этим…
Дальнейшие разговоры, под французский сыр с вином, плавно сошли на обсуждение достоинств военных самолетов. Все-таки на этой поляне собрались пилоты разных стран. И мнения их по авиационным вопросам очень часто оказывались полярными. Павла почти не выступала. В голове ее сейчас вертелись воспоминания об уже созданном к этому времени чешском легионе в Польше под командованием генерала Льва Прхалы и полковника Людвика Свободы. Какие-то шансы на взаимодействие с ним были, но надеялась она только на свои силы. И планы подготовки к отъезду в Польшу нужно было ускорять…
В кабинет Сталина нарком входил в очень плохом настроении. Переданные ему утром документы перед этим уже были предыдущей ночью изучены Вождем, и значит, разговор обещал быть очень острым. К тому же свалить все промахи на предшественника, скорее всего не удастся. Ведь часть изложенных в докладе фактов выпадала на период, когда сам Берия уже был заместителем Ежова. А некоторые касались даже и текущего состояния дел…
— Вы успели ознакомиться с этим документом?
— Да, товарищ Сталин…
— Ну, и что вы скажете на это, товарищ 'народный комиссар внутренних дел'? Может быть, у вас имеются серьезные возражения против указанных в этом докладе фактов? Меня не интересуют сейчас нарушения допущенные другими наркоматами, о которых там тоже написано. Меня сейчас в первую очередь интересует ваше мнение о ошибках допущенных НКВД.
— Товарищ Сталин… Все факты, отраженные в докладе требуют очень серьезной проверки… К тому же автор этого доклада недостаточно аргументирует свое мнение…
— Это не его мнение! В тексте цитаты французских и британских штабистов.
— Цитаты я видел. Но насколько можно верить всем этим сведениям?!
— Вот это вы и должны это объяснить! И времени на долгие разбирательства ЦК вам не дает. Что может по этому поводу сказать иностранный отдел НКВД? Что уже узнали?! В докладе не указаны фамилии британцев, но там ведь упоминаются конкретные фамилии начальника штаба ВВС Франции Келлера, командующего 1-й воздушной армией Мушара, и руководителя закупочной комиссии генерала Шамиссо.
— Пока мы смогли установить только то, что та встреча в Гавре действительно была. И что со стороны британцев там присутствовало руководство штаба Королевских ВВС в лице вице-маршала Ньювелла, генералов Плэйфэйра и Батлера. Там еще мелькнул бывший британский военный атташе во Франции Йо-Томас со своим сотрудником Бакмастером…
— Вот видите, товарищ Берия. Факт той встречи уже подтвержден даже вашими людьми. А теперь и обрывки информации о той встрече у вас в руках. Жаль, что нам не удалось узнать больше… Но хотя бы ответ на вопрос — могли ли чужие секретные службы обманывать НКВД — вы можете дать ЦК?! Как там было сказано — 'помогли чекистам съесть свой хвост'? Нравятся вам такие слова, товарищ Берия?
— Товарищ Сталин… Достоверно установить это теперь будет чрезвычайно трудно, если вообще возможно. Ведь часть самих исполнителей по ряду дел уже ликвидированы. С конца прошлого года проводившееся расследование выявило многочисленные нарушения в следственных действиях, но вот такое категоричное заявление…
— Достаточно отговорок! Сейчас нам просто нужно понять, водили нас за нос или нет!
— Некоторые подтверждающие факты уже выявлены. Ряд материалов по делам упомянутых арестованных, вероятно, были действительно сфабрикованы. Да, вероятно, это так… Но утверждать, что большинство материалов были нам ПОДБРОШЕНЫ…
— Хватит! Раз есть одно доказательство, значит, найдутся и другие…
Вождь нервно зашагал по кабинету, а потеющий от волнения посетитель следил за ним глазами, и боялся даже представить, чем же кончится для него эта беседа.
— НКВД одна из самых сильных секретных служб в мире… И я никак не могу понять… Почему всего из-за нескольких вражеских наветов на наших инженеров и ученых, мы могли так сильно отстать от британцев в радиолокации, в создании планирующих авиабомб, в создании ракетной техники, и даже в производстве авиабензина?! Почему для Запада является подарком отсутствие скорострельной зенитной артиллерии в РККА и РККФ?! Почему британцы и французы боятся бомбардировочного варианта дальнего самолета арестованного Бартини (варианта самолета которого еще даже нет), и тихоходного ДБ-2 конструкции арестованного Туполева и Сухого, но при этом они совсем не боятся новейшего дальнего и скоростного ДБ-3 конструкции Ильюшина? Почему же это они так радуются, что в СССР арестованы авиаконструкторы Калинин, Неман, Петляков, Туполев, Мясищев и ракетчики Лангемак, Клейменов, и Глушко? И почему это они так спокойны, зная, что истребитель танков Поликарпова переделывают в пикировщика, а скоростной разведчик Яковлева переделывают в быстроходный бомбардировщик? Почему они там у себя так 'переживают', как бы это русские не додумались бы использовать патроны от бронебойного ружья Рукавишникова для производства мощных патронов для скорострельных авиапушек с довольно низкой отдачей, и еще не дай бог русские начнут выпуск чуть менее мощных 37-ми миллиметровых патронов?! Менее мощных они, понимаете ли, боятся! То есть тех, от которых и отдача на самолете гораздо меньше и скорострельность оружия может быть выше при незначительном снижении убойной силы! А?!! И почему это они так счастливы, что конструктор Чаромский перестал заниматься авиадизелями?!
Сталин сверкнул глазами на своего главного контрразведчика, перевел дух и уже тише задумчиво продолжил по памяти называть наиболее острые моменты, полученного из Франции доклада.
— А еще наши враги очень довольны тем, что самые скоростные в мире советские торпедные катера, оказывается, не могут воевать даже при волнении в четыре балла, и не могут стрелять из засад торпедами на минимальном ходу! И еще они там благодушно рассуждают об ограниченности и убогости советских радиоспециалистов не способных повысить качество приема сигнала самолетных радиостанций экранировкой их от авиадвигателя. Мало того, они там еще, видите ли, планируют, как бы это поскорее отстранить Поликарпова от завершения конструирования новейших истребителей! А заодно англичане и французы очень рады, что арестовано руководство пермского моторостроительного завода, и при этом они очень сильно опасаются новых малогабаритных моторов конструктора Швецова! Как вообще все это может быть им известно?! Как!!! Почему даже правительство еще не знает про эти новые моторы Швецова, а англичане их уже опасаются?!
— Товарищ Сталин…
— Что 'товарищ Сталин'?! Партии и Советскому государству не нужна вот такая работа по обезвреживанию врагов… Мы не имеем права, прикрываясь громкими лозунгами о борьбе с врагами и вредителями, как бычок идти с кольцом в носу за британским мясником прямиком на бойню. Борцам с врагами нашей страны нужна голова, чтобы думать, а не только чтоб водку хлестать! Хорошо надо думать… Думать, что и как делать для борьбы с вредителями так, чтобы каждый раз заново не попадать во вражескую мышеловку в погоне за вонючим кусочком заплесневелого сулгуни! Идите, товарищ народный комиссар внутренних дел, и придумайте, как сделать так, чтобы больше не одна вражеская сволочь не смогла обмануть НКВД, и опорочить опасных для наших врагов советских ученых и инженеров, а заодно и перспективных командиров Красной Армии.
Когда нарком все же покинул кабинет Вождя, и дошел, наконец, до своего кабинета, первым его желанием было отдать приказ на ликвидацию 'Кантонца'. А вторым желанием оказалось немедленное опустошение бутылки коньяка…
Вечером Голованов передал разведчикам уже вскрытые им письма. Профессор Морис Руа прислал скупой ответ о том, что он сейчас очень занят в университете, и пока не может уделить свое время. Заодно он пригласил мсье Моровски сделать доклад по своему изобретению в октябре. А вместо Анри Коанды вообще ответил его референт. Смысл этой отписки был еще прозаичнее. Ученый крайне занят, и просит формулировать все свои вопросы в письме. В общем обе 'французские торпеды' просвистели мимо цели. Зато варшавский ответ порадовал нелегалов. Двоюродный дед Адама и майор в отставке пан Вацлав писал, что в штабе Торуньской авиабазы у него служит старинный друг подполковник Станислав Шлабович. В прошлом этот сандомирец служил вместе с теперешним командующим VIII корпусным районом генералом брони Михалом Токаржевским-Карашевичем, штаб которого также расположен в Торуни. После ознакомления с этим письмом, импровизированный мозговой штурм в арфлерской оперативной квартире перешел в яростную дискуссию.
Терновский настаивал на немедленной отправке в Польшу всех членов группы вместе со всеми имеющимися материалами и ускорителем. А главный смутьян разведгруппы стоял насмерть, на необходимости завершения уже начатого. Впереди были полеты с чехами, испытания ускорителей с помощью Розанова и его испытательской мафии. Идея Павлы тут же написать письмо Шлабовичу о взаимоотношениях с Испытательным центром СЕМА Голованову понравилась. В письме предлагалось обтекаемо расписать плодотворное сотрудничество с СЕМА именно в русле испытания ракетных ускорителей для самолетов, как уже практически свершившийся факт. А цель письма обозначалась, как желание поляков послужить своей исконной родине в преддверие грозных событий, о которых в Европе уже твердят на каждом углу. Под таким соусом, Терновский пошел на попятную, согласившись, что после вот такого письма наводить мосты с подполковником будет в разы проще. На этом спор перешел в конструктивное русло, но вскоре разгорелся вновь. С предложением 'чемпиона Виллакубле' о развитии нынешней полупреступной группы франко-интернациональных подельников в нормальную разведсеть, партнеры соглашаться не спешили. Тем более, что кроме использования сугубо французских связей Суво и Вигаля, в этой идее фигурировало открытие филиалов фирмы 'Белые крылья' в Голландии и Норвегии, и туманная схема привлечения итальянской родни Понци. Да и французская полиция и еще кто-то явно висели у них на хвосте. В общем, несмотря на некоторую логичность приведенных соображений, заключительные идеи 'Кантонца' были пока отложены за недостатком аргументации.
После этого Павла отправилась доделывать специально изуродованную для показа французским испытателям реплику 'Тюльпана'. А оставшиеся вдвоем Голованов и Терновский подвели итоги оперативного наблюдения за 'Кантонцем', и не придя ни к каким выводам, тоже разошлись каждый по своим делам. Один, в типографию, другой тайными путями на оперативную квартиру резидента Гаврской разведки. Общее ощущение спешки, однозначно свидетельствовало, что французский период внедрения 'Августа' и 'Кантонца' неумолимо движется к завершению…
Непривычный вид кокпита слегка отвлекал внимание, но руки и ноги пока все делали правильно. Вдруг в наушниках раздалась громкая команда по-французски. От неожиданности, Анджей нервно прервал начатую им атаку, чуть не пропустив мимо ушей смысл той радиокоманды.
— Здесь Шербур 'Восточная'! Мсье Гвиде и мсье Терновски. Вам пять минут до посадки. Как поняли?
— Гвиде принял. Благодарю вас, Шербур.
— 'Восточная', Терновски команду принял, отрабатываю последнюю атаку.
'Все-таки Адам молодчина, хотя и редкостный псих… И пусть все наше с ним задание жуткая авантюра, но как-то у него так получается, что все, что с нами происходит, буквально все, оказывается в жилу. Вот не поедь он тогда с теми монашками спасать испанских детей, и ничего бы не было. Ни его перегонки американских 'Хоков', ни Виллакубле, ни вот этой нашей тренировки. Он словно колдун какой-то… Бр-р. Неприятная мысль. Но я и правда понять не могу, почему у него буквально все получается?! Любая же хрень! Да, помню, в Москве мне говорили, что он шибко везучий, но не до такой же степени! Когда он в Чикаго полез спасать того штабного идиота Дауэра, и потом приземлился с ним вдвоем на одном своем парашюте, я думал кранты идиоту. Мне тогда первым делом хотелось ему морду набить. И набил бы за сумасбродство! Будь мы там одни с ним…. А вот сейчас если всерьез продумать нашу исходную легенду, думается ни хрена бы у нас по нашим начальным планам не вышло… Мда-а. Точно ведь ни хрена…'.
Французский летчик явно великолепно знал эту уже полгода как переведенную в резерв машину, и вытворял на ней разные фокусы. В горизонтальном маневре его было не взять. Как выяснилось, перед самыми учебными схватками, мсье Гвиде вместе другим добровольцем мсье Венилом больше всех налетал на Loire-46 в эскадрилье Espana против франкистов. И даже записал на свой личный счет несколько групповых побед. Терновскому с первых минут стало ясно, что ему достался сильный противник, и он выкладывался как мог. Чаще чем он привык, пришлось применять вертикальный маневр. Вот и сейчас, воспользовавшись высокой мощностью мотора, Анджей ушел от Гвиде иммельманом. Сейчас, высматривая с высоты противника, разведчик снова задумался о задании Центра.
'Фу-ух, оторвался! А француз-то мой очень цепкий попался. И, точно, хрен бы у нас вышло на родине предков не будь здесь вот этих тренировок… Да и для легенды нашей полезно. Кому мы там, в Польше, нужны без своего американского и французского летного опыта? А так — лейтенанты резерва, летали в Штатах и во Франции… Гораздо солиднее звучит. Да и против 'мессеров' Адам-то может чего-то и стоит, он ведь где-то воевал, но вот я сам… Конечно, летали мы с ним в Москве на всяких 'ишаках' и 'чижах', на форсированном высокоплане И-4 против 'кирасира' под треск пластмассовых пуль по кабине. Даже на моноплане 'Девуатин-510' и спортивном 'Кодроне' успели покрутиться. Те 'французы' мне, правда, не очень понравились. Вот эта птаха намного приятнее, чем они. Держаться я тогда за хвост Адама научился, но только сейчас начинаю подшерстком вражеские атаки чуять'.
А у посадочного конуса на земле, в процессе наблюдений за этим учебным боем, шла напряженная дискуссия на обильно насыщенной германизмами смеси чешско-польских наречий.
— Костя, мне не верится, что у этих парней нет боевого опыта.
— А откуда ему у них взяться? Оба американцы, в армию их только-только по возрасту взяли, да и то в резерв, а в Китай их бы точно не пустили. Наверняка они тратили свои деньги на тренировки пилотажа и вот такие учебные бои. И в Европу они прибыли только сейчас. Кстати, ты заметил, что у Терновского техника пилотирования послабей. Кто-то научил его, что нужно сохранять преимущество в скорости и высоте, и он старается не упускать его, но стоит ему оказаться ниже противника и без скорости, как он теряется. Несколько раз француз его ловил на этом. Но в целом довольно талантливые ребята…
— Хм. Может быть ты и прав. А почему этот Адам выступил всего раз, и убедил нас дать своему другу слетать целых пять раз подряд?
— Не знаю, спроси у него.
— Эй, чемпион! Майор Будин интересуется, почему вы сейчас не летаете?
'А на кой оно мне сейчас? Свой уровень индивидуальных боев я итак уже довела до нужного. Но вот шляхтича нашего гонять и гонять нужно, как сидорову козу. Вот для этого я и пользуюсь местной халявой…'.
— У нас не так много этого подаренного летного времени, господин майор. А мои индивидуальные бои на "Моран-Солнье" уже видел в Велизи-Виллакубе мсье капитан. И потом… Меня гораздо больше интересуют групповые бои против превосходящих сил противника.
— Вот даже как? Скромным вас не назовешь. Хотите побиться сразу против двоих?
— Лучше давайте немного по-другому… Один бой для меня против трех противников. Потом один бой для Анджея против двоих, А потом мы втроем с Терновским и Гвиде против всех чехословацких летчиков.
— Хорошенькие же у вас амбиции, лейтенант! Считаете, что вы сможете победить втроем нас восьмерых?! Это уже мальчишество!
— Вероятно, это будет нелегко, господин майор. Зато такой навык может спасти наши с Анджеем жизни там в Польше. Скорее всего, там нам очень часто придется драться в меньшинстве. А вы как думаете Константин Владимирович?
— Лейтенант прав. У немцев самолетов больше, и они более современные. Я, пожалуй, даже предложу два таких боя. В первом я слетаю за меньшинство, а майор Корнильон-Молинье будет девятым за чешскую восьмерку. А последний бой по предложенному лейтенантом сценарию.
— А что скажут наши французские друзья?
— Уверен, они согласятся.
— Хм. И все-таки это ребячество. Но я погляжу, чем все это закончится.
С краю летного поля за теми же учебными боями наблюдала другая группа зрителей. И эта негромкая беседа шла уже на чистейшем языке Ремарка и Ницше, без малейших славянских или иных примесей. В руках одного из собеседников был небольшой бинокль, размерами чуть больше театрального.
— Это точно он?
— Да это Адам Пешке. Честно говоря, я не ожидал от него такой резкой смены деятельности.
— Почему?
— За два года он неплохо продвинулся в автомобильном спорте. Строил планы на достижение мирового рекорда скорости в Бонневиле в Неваде. Начал интересные конструкторские опыты с ускорителями… И вдруг вот так резко уйти и все бросить! Это очень странно.
— Не так и странно, мой друг. Скорее всего, на это повлияла… гм… смерть его отца.
— Тем сильнее для него станет шок при известии, что его отец жив.
— Пожалуй. Но не стоит с этим торопиться. А что там с его летными успехами?
— В Баффало после Чикагских гонок, его неплохо потренировали, но оттуда передавали, что летный опыт он уже имел и раньше.
— Вот как? То-то я гляжу, уж больно лихо он летает. В одиночку против троих. Гм. Вряд ли в Канаде у него был настолько серьезный налет.
— Неважно, где он этому научился, но для рейха это находка. Представляете, если бы его взяли во Французский испытательный центр, какие бы у нас появились перспективы?
— Вы слишком рано разделываете фазана, а охота всегда богата на случайности.
— И все же мне кажется, этот юноша нас не разочарует.
— Дай-то бог. Но очень советую вам не спешить. Свое выступление начинайте по плану в обед. Не раньше.
— Не беспокойтесь, мы сработаем чисто и сумеем его разговорить. А уж потом постараемся добиться и его согласия на знакомство с остальными членами команды.
— Кстати, а Рудольф с Манфредом знают о нашей игре?
— Зачем так рисковать? Пусть играют свою партию как можно естественнее. Если что-то и пойдет не так, то в кампании все равно будут двое наших.
— Ну-ну, гауптштурмфюрер. Только, прошу вас, постарайтесь не пересолить вашу стряпню…
К краю центрального летного поля авиабазы Шербур, агрессивно взрыкнув форсированными моторами, подъехали пять автомашин. Три из них своей аэродинамикой сильно напоминали фюзеляжи истребителей. Вылезший из полугоночного 'Мерседеса' еще не старый спортивного вида мужчина с хрустом потянулся.
— Ну как Ханс, руль в твоих руках уже не дрожит?
— Руль в норме, а вот внутри черепа, до сих пор словно бы джаз-оркестр играет…
— У тебя что, еще коньяк вчерашний не выветрился? Надо было тебе утром поесть куриного жульена, вот и не страдал бы так.
— А кто это вообще придумал с утра пораньше за каким-то бесом переться в Шербур из Цюриха и Франкфурта?! Я же только душ и успел принять. Что еще за глупые выдумки?!
— Ха-ха. Это потому что ночью нужно спать, а не кувыркаться в постели с гостиничной прислугой. Кстати, как она тебе? Ты хоть альпинистские ботинки снимаешь перед этим делом?
— Иди ты к черту! Горы и бабы никогда еще друг другу не мешали. И ты не ответил на мой вопрос.
— А придумал все это Манфред. Так что со всеми обидами к нему. Это они с Рудольфом зачем-то устроили этот глупый незапланированный пробег вне основной формулы. А когда я звонил тебе, то и сам знал не больше твоего. Но разве такое приключение не интригует?
— Угу. Интригует. А нашим хитрецам Лангу с Мюллером выходит не до безумств. Почивают себе на лаврах и на всякие идиотские подначки не ведутся. Не то, что мы…
— Выходит так…
— Ну, так кто из нас победил в пробеге?! А? Я вроде вторым был на финише, а выезжал последним?
— Тот, кто привез в баках больше всех бензина, тот и победил. Так что становись в очередь первым как раз с конца. Ха-ха!
— Так не честно! О таком нужно заранее предупреждать, тогда я бы заранее залился под завязку.
— Не скулите, гер Хассе. Всем и так с утра тяжко.
— Он шутит, Руди, не слушай его. В этот раз мы катались просто так. Ради интриги.
— Парни, а куда это Браухич опять испарился?
— Пошел вместе с Вилли договариваться с французами о гонках по прямой на местной 'взлетке'. После обеда, наверное, начнется.
— А в Цюрихе или Штутгарте, что нельзя было провести эти кошмарные тренировки?
— Бьюсь об заклад тут не в тренировках дело. Кто-то из 'лягушатников' наверняка бросил нам вызов, вот все и закрутилось. Как раз у нас есть немного времени до подведения итогов Гран-при.
— А какой в этом смысл, если мы и так уже всех победили? Наши парни показали всему миру, что значит тевтонский дух, помноженный на мощь мотора. Зачем сейчас шустрить и чего-то доказывать?
— Спроси у Браухича, это он у нас вместо компаса.
— О! Вы поглядите вверх парни! Вот это вытворяют черти!
— Ничего особенного. Обычный тренировочный бой местных люфтваффе.
— Да, в Штутгарте мы видели и не такое. А самолеты у этих 'жаков' так себе. Не сравнить с нашими 'мессершмиттами'.
В этот момент внимание членов этой компании спортсменов было отвлечено не совсем приглядной сценой. Вызвавшей, однако, живой интерес, и увлеченно комментируемой парой наблюдателей.
Людвик Будин, повернувшись спиной к собеседнику, уже двинулся за своими товарищами в сторону кафе. В этот момент его взгляд остановился на подтянутой фигуре в таком знакомом чешском военном мундире. Да и лицо над застегнутым воротом оказалось столь же знакомым.
— О! Господин подполковник! И вы тоже здесь?
— Да, Людвик, теперь и я с вами. Представляешь, едва ушел. Но семья осталась там.
— Что делать, Янош. У многих наших та же беда. Хреново было при бошах?
— Все можно было бы терпеть, Людвик. Но в Жилине тевтонцы совсем распоясались. Оттуда они по-хамски утащили к себе почти все имущество авиабазы. Забрали все топливо и 27 машин 15-й летки. Ведут себя хозяевами на нашей земле. В общем, поглядел я на это, и решил, что даже во Французском иностранном легионе, мы были бы меньшими рабами, чем под бошами дома.
— Тогда, вливайся в ряды борцов за свободу нашей растоптанной и разделенной Родины. Кстати… а эти ребята то же твои?
— Нет, это не мои… Разве ты не видишь, майор, что это заместитель генерала Пуланиха с сопровождающими. Эти мерзавцы, наверное, приехали за пятьсотдвадцатыми 'Гочкисами', я еще помню, как сам присутствовал в Праге на совещании по закупкам. Пытаются забрать, тот заказ до войны. Я не хочу с ними здороваться. И Людвик… Скандал нам тут совсем не нужен…
Но предупреждение подполковника немного запоздало, потому что кто-то из чехов уже заметил бывших сослуживцев. Французская земля не стала полем примирения, и чешские эмигранты ныне воспринимали словаков не иначе как тевтонских прихвостней. Павла не слышала беседы старших офицеров, и с некоторым запозданием вникла в ход разгоревшейся перепалки.
— Гляньте парни! Это же Франтишек Мячвак!
— И как только эта курва посмела здесь появиться?!
— Предатель!
— Сами вы предатели! Я остался верен присяге, а вы… А от вас господин подполковник Амбруш я вот такого не ожидал. Как вы могли дезертировать в такое время?!
— Мне не в чем себя упрекнуть. И перед вами ротмистр я отчитываться не собираюсь.
— Что, гад, вместе с генералом Пуланихом лижешь сапоги бошам?
— Сами вы гады! Лижете зад польским мерзавцам, отобравшим у нас Ораву, Спиш и Тешинию. Такие же, как вы трусы из 64-й летки перегнали в июне в Польшу четыре машины. Но ничего! Дождётесь! Скоро ваша ср. ная Польша, наконец-то, сама отведает не только бошевской, но словацкой стали!
Дальнейшие фразы, сказанные на языке Чапека и Гашека, стремительно соскочили с литературной речи на сленг представителей дна некогда единого чехословацкого общества. Рядом за этим зрелищем с интересом наблюдали улыбчивые мужчины в щегольских кожаных куртках с автогоночными шлемами подмышкой. Сначала Павла и не думала вмешиваться. Она с трудом понимала смысл закипающей дискуссии, но когда градус оскорблений зашкалил, и готов был перевести спор в настоящую потасовку, все-таки решила вмешаться на своем 'командном немецком'. При этом о только что понесшей урон чести Польши она думала в последнюю очередь…
— Офицер! Немедленно извинитесь!
— Это еще кто там?
— Я второй лейтенант Адам Моровски. А вы сейчас позорите словацкую авиацию своим недостойным поведением.
— Будь ты постарше, я заставил бы тебя подавиться своими словами, молокосос! Кто ты такой чтобы…
— Всего лишь человек, который умеет себя вести в гостях. Если вы офицер другой страны, то соблюдение приличий за границей вообще должно быть одним из ваших главных достоинств.
В этот момент еще один словацкий офицер с каменным лицом, что-то выговаривая на ухо забияке ротмистру, утащил его в направлении хмуро взирающего за недавним цирком словацкого полковника. Подошедший Людвик Будин, молча, пожал руку 'защитника чести словацкой авиации', и увел все еще возбужденных чешских пилотов в кафе. Павла осталась одна. Но ее одиночество продлилось недолго, в нескольких шагах от нее с улыбкой замер высокий блондин в куртке гонщика. За спиной у него маячила та сама группа спортсменов явно направлявшаяся на обед…
— Эй, герр летчик! Разрешите выразить восхищение вашему ораторскому таланту, и заодно поинтересоваться откуда вы? Вы ведь не немец, но ваш немецкий довольно хорош.
— Адам Моровски по отцу Пешке. Приехал из Чикаго.
— Вили, чего ты привязался к человеку? За что им восхищаться, когда он лишил нас такого замечательного зрелища?!
— Заткнись Рудди.
'Чего это тут делают немцы? По одежке видно, что автогонщики, но какого хрена они тут в Шербуре? А этому блондину от меня что-то нужно. Печенкой чую…'.
— Погодите ка парни. Я где-то уже слышал эту фамилию.
— Это коньячные пары, рождают в твоем черепе ложные воспоминания.
— Нет, точно вспомнил! Победитель свободной формулы Северных Штатов. Так это ты тогда уделал Робертса и Шоу в Лэнсинге?!
— Хм. Новичкам иногда везет…
— Парни, он тоже гонщик! А все гонщики мира одна большая семья. Тащите его за наш столик! Где эта скотина Манфред?!
— Простите господа, но меня ждут мои спутники…
— Мы не украдем вас надолго. Окажите нам честь герр Пешке.
— Хм. Ну ладно, пойдемте.
И под нескончаемым водопадом шуток этой спортивной тусовки, Павла сама не заметила, как оказалась за столиком в кафе. Чехи сидели в другом углу зала, и она махнула рукой Будину, что скоро подойдет.
Когда обильный французский обед был уполовинен, на Павлу насели с расспросами.
— Расскажите нам про ту победу, герр Адам.
— Да ничего особенного. Сначала мы гоняли по прямой на милю, потом по кольцу…
— А что там было с вашим вылетом с трассы?
— Да просто… Не вписался в поворот. Пришлось перепрыгнуть на 'Терраплане' через кусты. Думал, что уже сошел с дистанции, но на всякий случай доехал до конца. Вот и все.
'Чего-то они к той нашей, в общем-то, вполне рядовой гонке привязались? Их же немецкая команда только что Гран-при выиграла. Так что, какая-то там заштатная Чикагская гонка против такого бренда точно не пляшет. Мдя-я. Странно все это…'.
— Счастливчик! Мог ведь и перевернуться.
— Да, нет. Это было не слишком опасно.
— Не скромничайте, Адам, вы молодчина! Представляете друзья, оказалось, что ему не хватило всего полуметра до нарушения?!
— Розенмайеру в 38-м тоже не хватило как раз такого полуметра на дороге в Дармштадт, чтобы в живых остаться.
— Да Берндту тогда не повезло. Но, дорогой Адам, среза'ть трассу… Гм…
— Брось Рудди. В любом случае Адам боролся до конца и победил! Чувствуется наш, немецкий характер.
— Адам, а вы хотели бы попробовать себя в Больших Гонках?
— Право, даже не знаю, герр Браухич…
— Адам, не спешите! У вас есть серьезные перспективы. Думаю, мы могли бы вас взять запасным гонщиком на Гран-при. Ну, так как?
— Благодарю, но на ближайшие годы, участие в гонках не входит в мои планы.
— Почему?! И как же та ваша идея с рекордом скорости в Бонневиле?
— Это все тоже отложено до лучших времен. Извините господа, но меня ждут.
— Но в целом-то вы хотели бы выступать за Германию?
— Я подумаю. Идея хорошая, но воплотить ее можно будет только в мирное время.
— А что, разве где-то уже идет война?
'Они действительно такие наивные, или только прикидываются? Нет. Скорее всего, им пока просто плевать на гибель других людей под бомбами и развалинами, пока развалины и воронки не появились среди аккуратных и ухоженных немецких улиц. Слава, вот что достойно их внимания. Был бы Адам не победителем гонки в Чикаго, а простым водителем и им было бы наплевать на него'.
— Война финансистов всегда тлеет как брошенный недалеко от нефтяной скважины окурок. И нужно лишь немного горючки чтобы устроить настоящий пожар. Поэтому лучше спросите об этом у своего правительства. Вот если Германия в ближайший год войны не начнет, то гонки станут для меня по-настоящему интересным занятием. А заодно я очень прошу вас передать от меня горячий привет господам из Люфтваффе. И вместе с приветом передайте им, пожалуйста, мою большую просьбу не бомбить жилые кварталы и эвакуационные колонны гражданских.
— Почему это вы решили, что такое вообще может случиться. Немцы же не варвары, а цивилизованная нация! Мы никогда не воюем с мирным населением.
— Сожалею, если вас это оскорбило, но я просто высказываю свое пожелание. Мне бы очень не хотелось, чтобы после Испании хоть где-то в Европе повторились ужасы Герники и других городов. А сейчас извините меня господа. Рад был с каждым из вас познакомиться. Честь имею.
— Гм. И все же лучше бы вам Адам, не придумывать себе подобных глупостей. Вы ведь спортсмен, а не какой-нибудь активист. Вот и не стоит мешать в одну кучу и спорт и политику. Спорт это ваше будущее! А разную ерунду, вроде войн и конфликтов, оставьте политикам и лысеющим дипломатам.
— Постараюсь не размениваться на ерунду, господа.
— Вот и отлично! А мы все же желаем вам удачи.
— До встречи, герр Пешке.
— Счастливо вам вернуться в Чикаго.
— Благодарю. Всего доброго господа.
Когда затянутая в летную куртку спина вместе с закончившими обед чехами исчезла в кутерьме большой авиабазы, сквозь сигаретный дым прошелестел тихий вопрос. Оба мужчины знали друг друга не первый год, и хорошо понимали все недосказанности. Столь же тихий ответ прозвучал задумчиво.
— Вили, а что это он на самом деле имел в виду?
— Манфред. Он имел в виду, что кое-что знает, о готовящейся войне. И, судя по всему, станет защищать не родину отца, а родину матери. Заметь, намекнул нам об этом он почти открыто.
— Гм. Очень смелый юноша. И жаль будет, если он глупо погибнет. Мы ведь здесь сегодня именно из-за него? Я угадал? Для этого ты просил меня собрать ребят в Шербуре?
— Ты догадлив, хотя у нас здесь остались и другие дела. Да, на этого парня положили глаз ребята из СД, это из-за их просьбы мы сюда и приехали. Он мог бы пригодиться Германии. Жаль только, что те 'гении' не догадались сначала узнать заранее о его пристрастиях, и заставили нас бессмысленно потерять время.
Недокуренная сигарета улетела в кусты. От кафе к месту стоянки гоночных машин один из лидеров спортивной политики Рейха и его заместитель по обеспечению безопасности спортивной работы возвращались в суровом молчании.
Вторая часть тренировочных полетов была в разгаре. Павла только что слетала против чешской троицы Голуба, Зеемана и Куттельвашера. Последний не обманул ее ожиданий. Эту 'некруглую' чешскую фамилию она помнила хорошо еще по журнальным статьям. Будущий главный ас Британских ночных истребителей и сейчас был серьезным противником. Уже на земле Карел лично подошел выразить свое уважение столь молодому и в тоже время очень сильному пилоту, способному вот так виртуозно сражаться. Наступило время недолгого перерыва, но Павлу снова окликнули…
— Юноша, это вы там только что заступились за Польшу? Разрешите выразить вам уважение.
— Благодарю. Вообще-то я просто предотвратил драку. Простите, с кем имею честь?
— Честь имею представиться! Болеслав Лембович. Капитан в отставке. Здесь сопровождаю пана генерала Йозефа Халлера по делам польского союза 'Фронт Можжес'.
— Честь имею. Адам Моровский. Второй лейтенант резерва Авиакорпуса Соединенных штатов. А что это за польский союз вы представляете?
— Хм. А, ну да вы же из Америки… Вы, юноша, что-нибудь про генерал-лейтенанта Сикорского слышали?
'Это не тот ли Сикорский, что вскоре станет главой Польского правительства в изгнании? Горячий патриот, кавалер тучи орденов, полководец и писатель в одном флаконе. А это, стало быть, один из его ближайших 'однопартийцев'. Вот так встреча. Мдя-я…'.
— Гм. Пока нет. Хотя вроде бы слышал чей-то отзыв о книге автора с похожей фамилией.
— Все верно. 'Будущая война' написана им в 36-м. А о самом генерале, вам что-нибудь известно?
— Да практически ничего…
'Гм. Кроме того, что он подмял под себя все польские силы за границей после сентябрьского разгрома, и вдобавок запер интернированного Рыдз-Смиглы в Румынии, не желая его видеть во Франции. И хотя тот сбежал обратно в Польшу, но там и погиб. Ну и еще о таинственной гибели пана Сикорского в 41-м'.
— И совершенно напрасно, пан лейтенант. Сейчас, в это трудное время, все поляки за границей должны объединившись в первую очередь думать о помощи Родине.
— Вообще-то, пан капитан, я об этом думаю постоянно и безо всяких к тому призывов. Кстати, мы с другом едем в Торунь, чтобы вступить в Силы Поветжне….
— Хм. Это конечно похвально… Гм. Но видно вас давненько увезли с Родины, и вы еще многого не знаете, юноша. А вам следовало бы знать, что маршал Рыдз не слишком-то жалует иностранных волонтеров. Его политика тянет всю нашу страну в пропасть. Слышали о недавней 'военной тревоге'?
— Вроде бы 23-го ждали нападения Германии, но так и не дождались.
— Все так. Но германские войска у наших границ уже отмобилизованы. А вот наши готовы еще только наполовину. И до начала войны нам остались уже не недели, а дни. А Париж и Лондон все просят Варшаву не объявлять всеобщую мобилизацию до 31-го! Мерзавцы! А нам надо было полностью мобилизоваться еще весной, и сразу просить военной силы у Франции. Тогда они наверняка бы не смогли устраниться от помощи нам. За это лето бошей можно было бы уже разбить…
'Елки палки! Так, оказывается, я тут зря перед французами распиналась. Знают они все о начале войны. Даже дата ее начала им и бриттам известна. Гм. Сами же ее и назначили. И раз уж немцы и словаки замерли 'в низком старте', то только свистка сейчас не хватает. А польская мобилизация 31-го как раз и станет тем свистком. Мдя-я. И Польша еще потом вопила о неспровоцированной агрессии. Жесть! Как в том детском анекдоте про сверхнаглость — мол, это не ваш ежик убежал…'.
— Так что, мой юный пан лейтенант, еще неизвестно сможете ли вы сейчас вообще пересечь границу.
— Границу-то мы пересечем, и на защиту Польши встанем. В этом вы, пан капитан, можете даже не сомневаться. А вот скажите, пан капитан. Неужели же Германия все равно бы напала, если б Польша, к примеру, прямо сейчас наоборот объявила бы о сокращении армии. И заодно призвала бы на свою территорию, для пресечения беспорядков и защиты интересов этнических немцев, ограниченный контингент международных сил под эгидой Лиги Наций? Каких-нибудь голландцев с датчанами…
— Если бы вы не были американцем, то за такие слова, от любого поляка включая меня, вы могли бы получить в лицо наотмашь.
'Этт, вряд ли. Здоровьечка не хватит у дедушки. Хотя я пенсионеров обычно не бью. Но, судя по всему, мы с ним в этой беседе добрались-таки до 'пусковой причины' начала войны. Глубинные-то причины намного сложнее, а вот ответ на вопрос — почему же Польша все-таки 'легла матрасом' под Швабию — довольно прост. Стратегия у них видать такая — покричать громко, помахать кулаками и сбежать с поля боя, в надежде на 'большого дядю'. Не хотели поступиться малым ради большего. Им бы у себя не скрытую мобилизацию проводить, и ждать геройские англо-французские войска, а тупо устроить с немцами переговоры об унии и время до зимы тянуть. Тут и осталось-то всего пару-тройку месяцев. И ведь тогда вообще войны могло бы не быть. Мдя-я'.
— Я все же повторю свой вопрос, пан капитан. А что бы из этого вышло? Представьте, что перед вами не американский доброволец, стремящийся на защиту Польши. А историк, пытающийся понять перспективы.
— Честный поляк не должен даже думать о таком… Помимо урона престижу страны, ваш вариант привел бы к отставке всего правительства.
— Разве это не приемлемая цена отложенной войны?
— Позор не может быть приемлемой ценой. Хотя, будь война отложена до весны, шансы бошей на победу резко бы поубавились. За это время удалось бы скрытно увеличить армию вдвое и закупить недостающую технику и оружие.
— Но Польша не может вот так сыграть, опасаясь урону своей чести. Ведь так? Я вас правильно понял?
— Ваш вопрос риторический. И давайте уже, сменим тему…
— И что же у нас с вами получается, пан капитан? Если вы, к примеру, идете с сыном ночью по улице и натыкаетесь на большую группу грабителей, которым, что ребенка убить, что сигарету выплюнуть. И вы как дворянин и офицер не станете от них откупаться, чтобы только сохранить жизнь своего сына, а смело броситесь в бой? Подавая мальчику пример доблести, и отлично понимая, что сына это может и не спасти…
— У меня нет сына… И пока есть надежда, мы обязаны бороться! А с нами вместе и все цивилизованные страны!
— Бороться или играть по чужим правилам? А если эти 'цивилизованные страны' потянут с началом активных военных действий до зимы то, что при таком раскладе останется от нашей с вами Польши?
— Вы что же едете туда, покончить жизнь самоубийством? Если судить по вашему настрою.
— Нет, пан капитан. Я еду на родину предков, чтобы получить бесценный опыт войны против бошей. А впереди у нас с вами долгие годы борьбы за обуздание этих варваров. Но вот играть по чужим правилам я не стану. И пусть потом боши кричат про не рыцарские способы войны. С разбойниками, не связанными узами морали, нужно действовать безо всяких правил. И польские косинеры когда-то уже доказали эту истину…
— Да-а, молодой человек. Мне, конечно, понятны и симпатичны ваша молодость и горячность. Но в сочетании с вашей же, расчетливостью и цинизмом… Я начинаю сомневаться, нужны ли Польше такие вот союзники.
— Когда на счету у Польши будет каждый клинок, ваши сомнения сами развеются утренней дымкой. Честь имею, пан капитан.
— Честь имею, пан лейтенант.
Полеты продолжались. А в самом конце их с Анджеем ждал невообразимый сюрприз, но чуть раньше состоялся разбор этого напряженного летного дня…
Напряженно вглядываясь в заросли акаций по обочинам дороги, Зарубин осторожно вел арендованный 'Ситроен Траксьон Авант' с торчащими из его заднего окна длинными рыболовными снастями. А в его зеркале заднего обзора, натужно дымя боковой выхлопной трубой, маячил грузовой 'Рено'. В переполненном кузове фуры покачивался типичный набор для переезда с квартиры на квартиру семьи какого-нибудь зажиточного инженера или служащего. Поверх едва заметных за высокими бортами длинных фанерных ящиков, взгромоздился комод, с ним пара вычурных темного дерева этажерок, связки книг и даже огромная кадка с большим похожим на пальму комнатным растением. Этим хмурым утром, проезжающая по улицам миникавалькада смотрелась вполне естественно. Даже в тоскливых взглядах постовых жандармов, клюющих своими носами на перекрестках Руана, не блеснула в отношении машин искра опасного интереса.
Зарубин пропустил грузовик вперед и занял позицию на повороте. Отсюда можно было заранее увидеть чужие машины. Впереди у причала стоял неказистый и чумазый пароходик. Если агент Коминтерна их не подвел, то загруженные на борт этой 'лайбы' части выкупленного на свалке планера (Анрио-115) уже через несколько часов окажутся на борту советского теплохода 'Кооперация', недавно вышедшего в нейтральные воды, и неспешно развернувшегося в сторону датских проливов.
Разведчик заново привыкал к Франции. То, что их с Лизой, наконец-то, снова выпустили на задание, было хорошим знаком. Значит, начатая в 37-м на Родине безумная 'охота на ведьм' заканчивается, и уже можно снова выстраивать сеть и налаживать разведывательную работу. Василия Михайловича немного напрягал их нынешний временный куратор. Этого человека, он уже несколько раз видел, и в наркомате, и в тренировочном центре. Как-то раз Зарубин попытался расспросить о нем одного сослуживца, но тот, сильно взбледнув с лица, отделался пустыми фразами. Уже одно это свидетельствовало о жуткой законспирированности ' таинственного незнакомца', или о его высоком чине в наркомате. Зарубин думал бы так и дальше, если бы не та странная сцена с Берией и Фитиным. На которой оба столь характерно косились на этого 'темного' товарища, что сразу появилась мысль о его внешнем по отношению к НКВД происхождению. Но сейчас все это было уже не важным. Главное, началась заграничная работа. И, хотя предыдущее задание на проверку того молодого парня 'выстрелило вхолостую', но это тоже была нужная Центру работа, и Зарубины ее выполнили, как и любые задания до этого.
А проверяемый ими парень оказался очень странным. Когда его усадили на стул и, привязав, дали понюхать нашатыря, он сначала резко напрягся, а потом сразу успокоился. С этого момента его не заботил упертый ему в затылок ствол. Судя по всему ничего-то уже ему не было страшно. Отвечал он как-то уж слишком расслабленно и спокойно. Будь у них задание разговорить его на каком-нибудь светском рауте 'Вардо' бы узнала о нем все… Ну, или почти все. Но, вот на том обрыве парень уперся жестко, и сразу очень ясно дал понять, что разговора с ним не будет. И Зарубину почему-то показалось, что 'Длинный' знал об этом заранее. А смерть мальчики вышла бы красивой, будь все взаправду…
Кстати, эта 'абрекская кража' купленного за гроши планера, тоже была очень странной. Это явно было не главным заданием Арфлерской группы, но 'Длинный' почему-то запретил использование всех легальных способов отправки груза в СССР. Значит, и тут была какая-то тайна. Но к разным тайнам советской разведки чете Зарубиных было не привыкать.
А вскоре всю их нынешнюю троицу ожидал тот благотворительный бал, в который умудрился вляпаться тот недавно проверенный ими мальчишка 'Кантонец'. И еще он зачем-то очень настойчиво советовал прямо на балу наладить постоянный контакт с белоэмигрантами. Впрочем, там-то действительно проглядывали интересные перспективы. Но до бала оставался всего один день, а ничего еще не было готово. Зарубину даже пришлось искать пилота на замену для продолжающихся полетов на 'Поте-25', когда оба мальчишки-пилота уехали на целый день по своему заданию. Но всяких разных дел и без этого было еще слишком много, и все их было не переделать. Вот поэтому 'Вардо' взяла на себя самое сложное — организацию серии мелких контактов с организаторами бала от имени сразу нескольких меценатов. Меценатов пришлось привлекать из имевшегося с 37-го года резерва. Со своей работой 'Вардо' должна была справиться. Ну, а Зарубин сейчас делал свою часть работы. Он снова взглянул на причал, пароход уже по-контрабандистски тихо (без гудка) отчалил, и на малом ходу уходил в сторону открытого моря…
При подведении итогов тренировочных боев даже майор Будин признал подготовку 'янки' недурственной. После завершающего совместные учения аперитива, чешские пилоты пожали 'американцам' руки, похлопали их по плечам и, договорившись обязательно встретиться до их отлета в Польшу, уехали на двух авто в сторону Парижа. А Павлу и Терновского ждал настоящий сюрприз. Розанов хранил интригу до самых дверей расположенного в полукилометре от базы ангара. Когда же створки открылись, Павла непроизвольно выдохнула.
— У-у. Ну, Константин Владимирович! И откуда тут взялась вся эта… гм… 'эклектика'?
— Они тут уже скоро год. Партия 511-х Двуатинов строилась для Китая. А вот эти два аппарата, переделывались в прошлом году, в качестве тестирования возможностей модернизации того проекта. Шасси, как вы уже заметили, наполовину убирается вперед в обтекатели центроплана. Если истребитель сядет 'на живот' с убранным шасси, то повреждения будут минимальны.
— Это сделано с намеком, что в Китае мало толковых аэродромов и садиться придется, где повезет? Хм. А почему они хранятся тут в Шербуре, а не у вас в Виллакубле?
— Наверное, потому, что инициатором их доработки был Шербурский центр технической приемки представительства Чан Кай Ши во Франции. Здесь их уже облетывали несколько наших испытателей и пара китайских пилотов. Но, как видите, идея пока не нашла применения. В этом году китайцы крутятся уже вокруг более современных моделей. А вот для вас скорость в 435 километров, я думаю, будет вполне достаточной. Ну, так что, Адам, вы довольны сюрпризом?
— Еще спрашиваете?! Мы тут с Анджеем уже готовились воевать, на чем придется. Хоть на старых 52-х 'Ньюпорах'. Кстати, наши ускорители еще немного поднимут характеристики этих машин, и вот тогда уже я не завидую бедным 'бошам'. Ну, а завтра я вам, Константин Владимирович, покажу то, что обещал, и вот тогда уже вы останетесь довольны, что не прогнали меня с глаз долой.
— Ну, показанные вами фото испытаний уже и так поражают воображение. Хотя увидеть все это вживую совсем не то же самое, что и услышать. Все-таки решили лететь в Бурже на своем 'Поте'?
— Привыкать к другой машине у меня уже нет времени. К тому же в Арфлере я даже немного погонял с ускорителем, по полосе и в паре полетов, правда, пока без включения зажигания.
— Да-а. Я вижу, что настроены вы крайне серьезно. Другой бы на вашем месте, собираясь на войну, наверное, попытался урвать хотя бы, капельку мирной жизни, а вы словно бы уже весь там. Летаете вы, конечно, замечательно, но зачем же, вот так прямо-таки на износ выкладываться?
— Чтобы как раз урвать, ту самую капельку мирной жизни, пан капитан.
— Странный вы человек Адам.
— Да, уж какой есть…
Розанов ушел в штаб авиабазы, а Павла и слегка ошарашенный новостями Терновский остались тщательно изучать законсервированные аппараты. Сейчас их отделяли от владения этими машинами только завтрашние испытания ВРДК. А от самих 'подарков' совсем скоро будет зависеть уже их жизнь. Пилоты это понимали, поэтому осмотр шел с пристрастием. Когда Павла окончательно убедилась в своей новой 'влюбленности', у Терновского еще оставались сомнения…
— Ну как, Анджей!? Нет, ты глянь, а? Одна лишь кабина у этой 'зверюги' уже сплошной шик. Швейцарские прицелы WILD, ультрафиолетовая подсветка приборной панели. А по моей просьбе нам еще специальные тонированные светофильтры на шлемы из тончайшего затемненного родоида сделают. Красота. Кстати, мы с тобой и парашюты свои можем брать, они тут к спинке прилегают, а не снизу как мы привыкли. Ну, так, как тебе наши будущие 'рысаки'?
— Вот эти полутрупы? А моторы их где?! Это ж пока скелеты, а не машины!
— Тьфу ты! Вот пришел поручик Терновский, и опять все опошлил…
— Слушай, ну чему тут нравиться?! Мы же летали 'там' на почти таком же. Сырое полено!
— И хорошо. Хрен зажжешь его. Это я шучу. Но нам сейчас именно эти машины подходят лучше других.
— Да, почему это именно эти?!
— Дальний спортивный перелет на полностью современных боевых машинах нам никто не разрешит. А вот на этих только в путь.
— Ты хочешь лететь в Польшу прямо отсюда на этих гробах?! Псих.
— Успокойся дружище. Это самый короткий и самый безопасный путь. Довезти их до Гданьска и Торуни в разобранном виде, нам точно никто не даст. Немцы фактически блокировали Польшу…
— Бред. Они еще в воздухе развалятся до первого боя в таком дальнем перелете…
— Ну, какая же ты все-таки вредина-то! В каждый чугунок тебе, понимаешь, плюнуть нужно. Все бы тебе вот так сразу… Нет, чтобы сначала просто порадоваться за то, что хотя бы не 'безлошадными' в Польшу едем. Ведь сказочными машины станут! Никакой Loire-46 за ними не угонится и даже их не перевиражит, а про польских П-11 я и не говорю уже. Ну, и с 'мессерами' мы на них нормально 'в догонялки' сыграем.
— Ой, ли?! Не верится мне… И чего это в них такого особо 'сказочного'?
— Э-эх! Фома-то ты не верующий, товарищ шляхтич. Ты их полуубирающееся шасси фирмы 'Поте' видел?!
— Ну, видел. И чего?
— 'И чего'. Угу… 'Видел он'. 'И того'. Они же с ним сядут хоть на покосы, хоть на пашню!
— На пузо?
— На пузо. Трехлопастному винту 'Ратье', конечно же, кирдык при этом, а вот самолету ни хрена. И это еще не все. С современными рядными моторами они ведь пятых и десятых 'ишаков' точно догонят. А на вираже и 'чижу' едва-едва уступят.
— Угу. Как же, 'догонят' они. Где ты сами моторы-то возьмешь, мечтатель!
— Все-то ты пан шляхтич проспал у нас. Мдя-я. Розанов нам с тобой целых две девятисотсильные 'Сюзы' выбьет. Ну, если, конечно, и вправду завтра показ нашего 'Цветка' нормально пройдет.
— Гм. Всего за один наш 'чахлый цветочек', два мотора, которые у них тут сейчас почти на вес золота?! Что- то мне не верится. Ну, допустим, даже и дадут нам. 'Сюзы' это, конечно хорошо… А вооружение?! Небось, пару здешних MAC-34, на которые в Польше хрен потом патроны найдешь…
— Один моторный в развале цилиндров и один синхронный 'Гочкис' 13,2мм. Ничего так, сойдет? Или ты тут опять своим благородным носом крутить будешь?!
— А почему не пушки?
— Розанов готов был найти для нас даже пушки старых моделей. Но я со своей жабой смертельный воздушный бой выиграл.
— И зачем?! Адам! Зачем ты наши шансы на победу в воздушных боях уполовинил? Ты хоть…
— Побываешь на настоящей войне, ты мне еще потом спасибо скажешь. Этих-то 'Испано' в Польше всего несколько десятков на новых П-24 стоят. Ни патронов толком, ни запчастей ты к ним днем с огнем не сыщешь. А вот к почти таким же, как и наши только зенитным 'Гочкисам' 13,2 мм всяко чего-нибудь да найдётся. Кстати детали синхронизаторов к синхронным 'Браунингам', которых ставили на китайские 'Девуатины' мы тоже на всякий случай с собой захватим.
— Угу. 'Чего-нибудь да найдется'. Ладно, не до конца убедил. И что еще ты им на этот раз за все вот это продал?
— Все-то тебе расскажи… Ладно, слухай сюды, соратник. А рассказал я им, что якобы мы там у себя в Штатах разнесенное дюралевое бронирование из толстых листов применяем. Если на те же Loire-46, к примеру, на пузо повесить строенные бомбодержатели для шести мелких бомб, и обшить ему фюзель с боков дюралем, то… То, в общем, когда немцы на Францию полезут, эта 'беда' шныряющая над дорогами может сильно им удовольствие от прогулки подпортить. Неплохой штурмовик из него может выйти.
— И чего это ты вдруг о 'шерамыжниках' вот так шибко беспокоиться стал?
— Гм. А сам не догадался еще? А, ну да, ну да… Ты ж у нас 'стойкий борец' за наше дело. Тебе всякие там временные попутчики, и даром, и с деньгами не нужны… А ведь, как не крути, Анджей, 'франки' часть военной ноши с нашей Родины снять могут. Что ты там себе рожу кривишь?! Или тебе уже совсем все равно, сколько дивизий против нас Гитлер выставит?!
— Может, вообще выставлять не станет. Пакт же подписали…
— Мдя-я. По политической истории тебе твердая тройка с минусом… Увы, но мечтатель, из нас двоих остался только один. Да и тот со шляхетскими корнями. Жаль, что вот того CAO-200 нам не дадут. Он, как и 'Девуатины' сюда на совмещенные с войсковыми испытания был отправлен, но его еще не списали. А какая была бы машинка! 550 км в час!!! Э-эх! И это всего с 860-ти сильным мотором! И пушка с парой пулеметов. Да-а, жаль, что нельзя и его у них подрезать. Ну да ладно.
Перед сном измученные тяжелым летным днем, но довольные собой, разведчики, успели сделать подробный доклад о 'Шербургских полетушках' Голованову. На просьбу последнего 'еще поговорить', Павла твердо заявила, что вот это уже под его ответственность. И если завтра не выспавшийся 'американец' попадет в аварию на испытаниях ускорителя, то Александр Евгеньевич, может не сомневаться, что же стало тому причиной. На это личному пилоту Вождя пришлось, нехотя, согласиться, и отпустить 'в люлю' своего буйного агента, а Павла тут же провалилась в благословенный сон без сновидений…
Суровый офицер с артиллерийскими петлицами попросил Павлу на ломанном английском отогнать самолет подальше от ракетной станции, на другую сторону полигона. Пришлось, пожав плечами, подчиниться. Поэтому проходивших рядом, тренировочных пусков составных ракет Дамблана, она так и не увидела. В Бурже моросил мелкий дождичек, но отказываться от демонстрации было поздно. Будущее вместилище всемирного авиасалона, сейчас предстало в виде раскисшего от дождя не особо крупного городишки с разбросанными недалеко от полигонов корпусами и мастерскими Пиротехнической школы.
Осознавая всю 'огненную немощь' своего ускорителя, Павла и ее помощники перед вылетом из Арфлера максимально облегчили самолет, сняв с него все лишнее. Даже дублирующее управление и кресло обучаемого были демонтированы. А в сам момент показа и в топливном баке аппарата плескалось топлива лишь минут на двадцать полета. Внизу группа людей, задрав головы, взирала на демонстрацию возможностей 'заокеанского изобретения'. Перед полетом, Павла специально договорилась с Розановым, что все разговоры и знакомства должны быть перенесены на 'после показа'. Испытатель хорошо понимал переживания своего стихийного коллеги, и организовал все так, что нормальной подготовке к вылету ничто не мешало.
Сейчас этажерка 'Поте' перешла в набор высоты, и Павла, наконец, включила 'недотюльпан' на полную мощность. Ускоритель, судя по ощущениям, едва-едва выжимал килограммов пятьдесят-шестьдесят. Это было примерно вдвое меньше второго 'Тюльпана'. Ожидать серьезного ускорения скорости с таким мотором, да еще и на допотопном биплане, было глупо. Поэтому 'огневой набор высоты' оказался лучшим решением для показа. По вариометру скороподъемность машины выросла примерно в полтора раза. После посадки раскрасневшегося пилота обступили с англоязычными поздравлениями недавние зрители…
— Знакомьтесь господа. Это и есть наш сегодняшний триумфатор, мсье Адам Моровски из Америки. И вы Адам, знакомьтесь. Генерал Шамисо, как раз курирует подобные технические новшества. И патронирует наш Испытательный центр, а заодно и полигон Бурже. С ним капитан Дестальяк. А остальные присутствующие здесь, представляют профильные вашему изобретению компании. И не беспокойтесь, с каждым из них заключено соглашение о соблюдении ваших авторских прав и сохранении тайны. Все документы вы получите перед отлетом в Арфлер.
'То-то я гляжу, что где-то я уже видела эту лощеную физию. Угу. Значит, и британцам он наверняка скоро все растреплет. Да и на здоровье. Пусть они и окучивают этот технический тупик с упорством идиота. А мы тем временем, себе тут и там 'имя' заработаем, а потом их же европейские успехи уже нашим и сольем…'.
— Я рад знакомству господа. Бонжур, мсье генерал.
— Мы тоже рады. Нам понравился ваш полет лейтенант. Мы тут с капитанами примерно оценили мощность вашего ускорителя в сто пятьдесят сил. Блестящий результат! Если учесть из чего и в какие сроки вы его сделали, а также вес самого агрегата. Так что, если надумаете поступить в технические части французских ВВС и даже в СЕМА, то капитан Розанов поможет вам меня найти. И имейте в виду, юноша, в Америке ваш успех потребует куда больше усилий.
— Благодарю вас, мсье генерал. Я буду помнить о вашем щедром предложении.
— Доброго вам дня, юноша. Разрешите и нам выразить свое восхищение вашими успехами. Между прочим, по рассказам мсье Розанова, вы казались нам значительно взрослее…
— Да-да, мсье Моровски, инженерные таланты в столь юном возрасте это редкость. Но вы нас сегодня сумели удивить.
'Далась им моя молодость! Тоже мне, аксакалы. В своем старом теле я бы кое-кому из вас в матери годилась. Гм. Ох, уж мне эта французская болтливость…'.
— Не смущайтесь Адам. Это представители фирмы 'Рато', мсье Анексионнас и мсье Гильбер. На турбинах и компрессорах они, образно говоря, 'собаку съели', оттого и глядят на вас с иронией.
— Рад знакомству, мсье. И с вами, мсье. А молодость это ведь недостаток, который проходит с годами.
— Ха-ха! Вижу, вы и впрямь юны лишь внешне, но, однако, мудры не по годам.
— Надеюсь и дальше не разочаровать вас.
— Ваши таланты бесспорны, так что дальнейшего не опасайтесь.
— А это мсье Леруа из Общества по производству авиационного оборудования.
— Рад знакомству, мсье.
— И я рад этой встрече, мсье Моровски. А мы сегодня увидим какие-нибудь расчеты?
— Кое-чем я смогу с вами поделиться. Но вы должны понимать, что есть ведь и сведения, составляющие коммерческую тайну…
— О, да-да! На все ваши секреты мы сегодня и не претендуем…
— А это представитель фирмы 'Турбомека', мсье Шидловский. Жаль, что его коллега мсье Планиоль не смог приехать…
Когда эта утомительная церемония знакомства, наконец, завершилась, Павла приступила к согласованному с центром сливу всей этой инженерной братии дезинформации под видом научного доклада. С ее слов смотрелось все так, будто бы наиболее правильным путем развития реактивных двигателей является как раз путь комбинированных установок. Что попытки создать мотор совсем с нуля без использования надежного поршневого мотора, обречены на долгие годы отработки технологии. Между тем, вот он способ достичь высоких и даже сверхзвуковых скоростей! Простой, относительно дешевый и избыточно эффективный… Не все было принято слушателями на веру. А разгоревшаяся вскоре дискуссия сильно взбодрила 'консилиум'. Больше половины инженеров полностью согласились с доводами докладчика, а их оппоненты упирали на множество технических трудностей реализации, и преимущества кажущихся им более простыми жидкостных и прямоточных конструкций. Дальнейшее обсуждение, шедшее почти целиком на французском, Павла благополучно пропустила мимо ушей…
Приятным исключением стала недолгая индивидуальная беседа с инженером Анексионнасом из 'Рато'. Инженер с энтузиазмом помянул собственные работы по разработке полностью турбореактивного двигателя. Пока до реализации этого проекта в металле дело еще не дошло, но ему рисовались вполне радужные перспективы.
— Вы правы, еще одна ступень необходима такому мотору. И мой вам совет, мсье. Убедите руководство вашей фирмы перевести часть активов во французские колонии. Если начнется большая война, то именно там ваша работа не будет разрушена. А на новом месте вы сможете уже сами возглавить разработку перспективного боевого реактивного двигателя. Году к 43-му у вас наверняка появится уже полностью реактивный мотор, который можно будет ставить на самолеты, и вот тогда…
— Если бы все было так просто, мон шер. Фирма работает в основном для флота. Вспомогательные турбины, водоотливная техника. Для авиации мы делаем только компрессоры и нагнетатели. Вся наша клиентура здесь в Европе. Поэтому ваше предложение просто финансово невыгодно.
— Если разбомбят ваш завод, выгод будет еще меньше… Может быть, тогда Швейцария? У них ведь вечный нейтралитет, никто не станет их бомбить. Стоит кому-то к ним сунуться с танками и пушками, как 'банкиры' перекроют золотой кислород любому агрессору.
— Не знаю, не знаю. Франции пока никто не угрожает…
— Понятно. Не верите мне…
'Какие же они тут все еще непуганые. Ведь через полгода — год немцы их самих заставят делать ТРД и пульсирующие моторы уже для себя. Мать же в детсад! Как обидно! А этот талантливый 'глухарь' аж на три года вперед тут, понимаете ли, планы строит. Мдя-я. Вроде бы даже на каком-то французском моторном заводе в конце войны выпускали свои реактивные БМВ. Может даже и на его 'Рато'. Точно глухари они непуганые… '.
Остальные собеседники выражали свои бурные восторги, но о своих успехах хвастаться не спешили, отделываясь общими фразами. А мьсе Шидловский, тот и вовсе глядел на 'демонстратора' с каким-то легким подозрением во взгляде.
— Мсье Моровский. А еще, каких успехов здесь во Франции вы уже успели добиться? И чем вам довелось заниматься в Испытательном центре аэронавтики и в Шербуре?
— Да вот, только и успел рассмешить аэродромный персонал исполнением польских песен. Ну, еще удалось провести несколько тренировочных вылетов для отработки воздушного боя на французских истребителях. Гм… Покатал детишек в Арфлере. Остальное даже не стоит упоминания.
— Не скромничайте. Я слышал, что вас даже звали работать в СЕМА. Это правда?
— Сейчас мне немного некогда, но интересные предложения я обычно не забываю. Так что, кто его знает…
— Желаю вам успехов в ваших поисках. И передайте от меня привет вашим родителям.
— И вам успехов, мсье Шидловский. Только привет ваш я передам еще очень не скоро… мои родители умерли.
— Простите. Всего вам доброго.
'Пока-пока, господин хороший. К гадалке не ходи, из белоэмигрантов ты. Крутишь вон носом, чем-то шибко не нравлюсь я тебе. Видать, чуешь ты своим классовым чутьем мое пролетарское происхождение. Чуешь… Даже аппетит вон пропал у бедняги. Хм. А вот нам добродушным 'американским парням польско-немецкого происхождения' с разбега плевать на такие твои подозрения. Так что страдай ты не перестрадай 'дружок', а мы тут свое дело сделаем, и снова с Анджеем в туман уйдем. И ни черта-то ты со своими подозрениями сделать уже не успеешь…'.
После обеда, когда титулованные гости, наконец, разъехались, состоялась встреча, завершающая сделку с испытательным центром. Принадлежащий американцам 'Поте-25 ', вместе с секретным ускорителем окончательно перекочевал в закрытый ангар Пиротехнической школы. В Арфлере этот самолет должна была временно заменить другая двухместная машина. А уже ее было обещано вернуть ВВС непосредственно перед отлетом в Польшу. Перелет 'добровольцев' в Польшу также был спланирован совместно. Павла поделилась с местным авиационным начальством своей идеей дальнего перелета прямо из Шербура, и сначала натолкнулась на стену скепсиса. Все-таки для этого, помимо трудностей с монтажом подвесных топливных баков, пришлось бы четыре-пять часов лететь на одноместных машинах над морем по неизвестному маршруту. Большинство советчиков стояло за доставку по железной дороге. Но Павла отсутствующим в этом теле "плодовместилищем" чувствовала, что все прочие варианты имеют еще меньшие шансы на успех. Перед самым вторжением, ни по суше, ни по морю, немцы не пропустят в Польшу никакого оружия. Уж тем более боевых самолетов! Дилетантом от разведки и по совместительству опытным боевым пилотом, угроза перехвата над морем и побережьем была оценена как незначительная. Особенно если лететь в ночь перед рассветом на высоте тысяч семь. Высота была нужна, чтобы при обрезавшем двигателе, на одних только запитанных от аккумулятора ВРДК, тянуть, сколько уж там получится, до ближайшего берега. Самым трудным в этой авантюре ей казался выход над Балтикой точно на курс в сторону Гданьска. Но, как раз с этой проблемой ей и обещали помочь. Французы готовы были обеспечить добровольцев двухмоторным лидером сначала до мест промежуточных заправок в Амстердаме и Копенгагене, потом до места расставания в районе острова Борнхольм. Дальше пара 'авиаторов-спортсменов' должна была лететь по компасу до самой Торуни. Весь перелет должен был занять порядка двенадцати часов, из которых на чистое летное время приходилось около восьми.
Простились тепло. Павла пригласила всех свободных от службы офицеров на завтра посетить благотворительный бал в Гаврском шато 'Ле Галлиас'. Майор Корнильон-Молинье подарил 'триумфатору' заготовленный им для этого случая морской цейсовский бинокль. А бывший командир 'Группо интернасьонале' Жорж-Андре Мальро подарил бутылку настоящего 'Курвуазье' 1930-го года, и дал адреса своих испанских знакомых проживающих в Польше. На этом и расстались. От Бурже до Гавра Павлу унес попутный трехместный 'Латекоэр'. Август неумолимо заканчивался в Европе…
Стоя под окнами дворца, с неумело прикуренной сигаретой, имитирующей уважительную отмазку от стандартных претензий 'почему же вы не танцуете', Павла ощущала себя Золушкой из мультика, которая в этот раз благоразумно отказалась от подарков своей 'магической крестной'. Она заметила, как допрашивающая ее недавно на краю обрыва женщина, одетая сейчас в стиле жены какого-нибудь дипломата о чем-то увлеченно беседует с французским полковником, и понимающе хмыкнула. Уж этот-то шанс для расширения своих оперативных контактов советская разведка точно не упустит. А по залу все кружились пары. Павла грустно вздохнула…
'Вот она, моя последняя танцплощадка… Не так я себе это представляла. Совсем не так. Нет тут томных харьковских и житомирских 'красавиц'. Чур, меня, чур! Век бы их не видеть. А вместо привычных моему уху довоенных вальсов звучат какие-то часто совсем уж незнакомые мелодии. Танцуйте люди, танцуйте. Используйте песчинки утекающих довоенных минут. А Андрюха-то аж светится от счастья, как его прет-то своей танцевальной продвинутости… Пусть себе резвится мальчуган…'.
Наморщив нос, она недовольно покосилась на зажатую между пальцев сигарету. А благотворительное шоу катилось своим чередом. Потом американскому гостю, в своем, специально приобретенном в Баффало для таких вот случаев, парадном американском мундире, пришлось помелькать в толпе офицеров. Каждый раз, стараясь не попасть под стремительные 'атаки' Сониных манекенщиц. В фойе были развешаны фотографии детей из детских домов. Народу в довольно просторном зале дворца собралось немало. Обе инициаторши этой инсталляции знали толк в рекламе зрелищ. Было и множество фото счастливых мордашек, выглядывающих из кабины 'Поте'. А любопытные приглашенные могли даже внимательно рассмотреть любительские декорации к давно закончившемуся спектаклю. По счастью Павле не пришлось лицезреть то зрелище, шедшее на французском. После Харькова некие театральные струны, конечно, проснулись в ее душе… Но тупо глазеть на любительские 'кривляния' и французские завывания театральных энтузиастов ей было бы невыносимо.
Перед самым спектаклем приехала небольшая группа венгерских гостей, и Павла вместе с Розановым, с радостью приняла участие в нежданном аперитиве. Капитан тут же намекнул ей, что без соответствующей психологической обработки подпускать этих ребят к чехам чревато большой дракой, ведь совсем недавно эти страны воевали между собой. Поэтому Павла снова взяла на вооружение свое ораторское искусство. Оживленная дискуссия с венграми о достоинствах и недостатках конструкций Северского, принимаемых сейчас на вооружение в Италии, и планируемых для закупки венграми шла успешно. Но на этом ее запас везения, увы, закончился, и полностью отвертеться от бального вечера мсье 'чемпиону' все-таки не удалось. Дамокловым мечом над ее головой висел ужас возможного участия в 'танцевальном многоборье', но тут ей пока удавалось ловко увиливать…
— Вот вы где, неуловимый пан 'мастер на все руки'. Среди чешских и французских пилотов ходит стойкий восторженный слух, что сбить вас можно только целой эскадрильей. Это правда?
— Пустые наговоры…
— Да неужели?!
— Я вижу, Вера Аполлоновна, вас можно поздравить? Ваш вечер удался на славу.
— Не без вашей помощи, дорогой Адам. Соня прожужжала мне все уши похвалами в ваш адрес, за приглашение этих бравых чехов. И как это мы сами про них забыли. Зато венгров нашел Николя…
— И хорошо, что про них вспомнил только я. А то тут могли бы выйти некоторые неприятности…
— В каком это смысле?!
— Ну, Вера Аполлоновна… Вам ведь, наверное, недосуг помнить, что во Франции кроме чехов, эмигрировавших от немецкого засилья, могут ту же военную форму носить и словацкие офицеры. А два вот таких, еще недавно единых полюса, разорванные центробежными силами политики, теперь отталкиваются друг от друга с мощнейшей силой антипатии.
— Вы очень образно рассказываете об этой трагедии. И, пожалуй, вы все же правы. Могло выйти неловко. Кстати ко мне уже подходил Константин Владимирович по такому же поводу относительно друзей Шандора…
— Не грустите. Вы ведь хозяйка этого вечера. И пока на вашем лице мелькает улыбка, вечер останется добрым.
— Мм… А почему это вы сами не танцуете Адам? А-а? Довольно уже прятаться! Разве вам тут у нас не уютно?
— Уютно. Только, Вера Аполлоновна… я не привык к такому уюту. За океаном моим привычным кругом общения были не слишком-то приятные для вас компании автомехаников и прочей мастеровщины.
— Хм. Пустые отговорки. Придется мне самой взяться за ваше введение в Свет.
— Вера Аполлоновна, помилосердствуйте, я ведь травмирован на последней гонке! Поэтому убедительно вас прошу, и даже умоляю — никаких танцев! Я вообще-то и танцевать-то не умею…
'Угу. Аккурат, на всю голову травмированная я. Как там, у классика было — 'Отпусти за границу государь-батюшка, головой я немощен…'. Кстати, умолять-то было, ну, совсем, не обязательно… даже и в шутку. Девчонка она не глупая, и уже все поняла — 'клоунада' тут не пройдет…'.
— Вы снова изоврались, мон шер. Ладно, уж. Так и быть, живите себе 'инвалидом', пан затворник. От танцев я вас так и быть спасу. Но вот с теми дамами вам придется провести остаток вечера. Справитесь с заданием?
— А у меня есть выбор?
— Вот-вот. До этого дня вы были слишком самостоятельны для столь молодого юноши. Видно, вам прежде очень не хватало родительского пригляда. Но сегодня мы это ненадолго исправим. Этим вечером за вас все решения принимают те, кто кое-что понимает в придании лоска таким вот молодым офицерам…
Через несколько минут Павле пришлось париться в своем американском парадном мундире, развлекая беседами на английском ровесниц своей предыдущей реинкарнации. А Терновский в таком же мундире продолжал блистать и очаровывать дам. Причем блистал он, как собственным шляхетским блеском, так и отраженным блеском своих шикарных партнерш. Пан Анджей оказался изрядным танцором, и наконец-то хоть в чем превзошел своего напарника. Павла искренне порадовалась за парня. А то ежедневное созерцание его хмурой физиономии даже её загоняло в глубокий минор. Но вскоре и ее меланхолия завершилась. Причиной стало чрезвычайно брутальное поведение одного сильно подвыпившего лейтенанта флота, позволившего себе прямо на глазах у дам задираться с пилотами ВВС. Усилиями, тут же покинувшей своих собеседниц Павлы, до дуэли в стиле историй Дюма, и тут не дошло. Шипящий от боли в заломанном мизинце, и мечущий глазами искры буян, был с очаровательной улыбкой препровожден своим 'американским визави' сначала до выхода из дворца, а затем и до летнего парка, где был безо всяких дуэльных правил быстро вырублен и нежно усажен в парковой беседке. А до отлета в Копенгаген пошел уже последний отсчет…
Павла переключила запасную рацию, на волну Варшавского радио. Из динамиков лилась какая-то новая незнакомая композиция Ежи Петербургского. Запасное радио она выбила у Розанова для связи с 'землей'. А то, кто их там знает этих пшеков. Но каждый килограмм груза отдавался сейчас в штурвале тугим управлением и лишними метрами взлетной дистанции. Самолеты были зверски перегружены не только топливом, и наспех смонтированными и замаскированными под дополнительные топливные баки ВРДК. Все свободные отсеки фюзеляжа были загружены запчастями, запасным боекомплектом и даже небольшим набором инструментов. От полосы в Шербуре 'Девуатины' специально оторвались после полутора километрового пробега. На счастье добровольцев, ни в Амстердаме, ни в Копенгагене аппараты не проходили таможенный досмотр. Встречавшие их там после пробега улыбчивые французские господа своей военной выправкой живо напоминали американцам цвет Шербурского летного воинства. Получасовая заправка, быстро сметенные с расстеленной прямо на крыле клеенки бутерброды, запитые кофе из термоса, и снова взлет над загорающимися огнями городов и деревень вечерней Европы. Снова два 'спортивных истребителя' невоенной желто-золотистой окраски, с рекламными надписями и странными изображениями красных птиц в ярко-синих кругах на крыльях, бороздят пока еще совсем мирное небо.
Впереди машин 'спортсменов' чуть покачивая от болтанки крыльевыми габаритными огнями, идет себе в ночном небе Bloch MB.160, сменивший над Копенгагеном, летевшего с ними от Шербура лидера 'Поте-62'. На двухстах девяносто километрах в час полет кажется ленивым и неспешным. С учетом экономии топлива так оно и есть. Стараясь не заснуть, Павла прибавила громкости приемника. Мысли снова метнулись к последнему инструктажу Голованова. Монгольский приятель снова смотрел на них с задумчивым сомнением, а в голосе его звучало искреннее беспокойство.
— Эту часть внедрения вам придется вести без нашей поддержки. В Варшаве и во Львове наши люди вас найдут, а вот в Торуни связи не будет. Поэтому я очень прошу вас, товарищи, не увлекаться. Война уже на пороге. Даже странно, что ваш прогноз снова сбывается, товарищ Адам. Честно говоря, я уже и забыл, когда вы ошибались.
— Ну, так и хорошо, раз все идет по плану, Александр Евгеньевич.
— А новых разведывательных задач на территории Польши нам разве не поставлено?
— Хватит вам, товарищ Анджей, и тех задач, что предусмотрены первоначальным планом внедрения. И пожалуйста, никакой отсебятины. Я вижу, что вы тоже заразились от Моровского его авантюризмом. Так вот на задании этого совсем не нужно. Останетесь живы, и попадете в плен, уже хорошо. Начнется следующий этап. Все ясно?
— Так точно!
— Так ест!
— Адам, меня немного пугает вот такое ваше нетипичное послушание. Ни вопросов от вас не слышно, ни с моими указаниями вы не спорите. Все это так не похоже на вас.
— А к чему спорить? Задание получено, теперь его надо просто выполнять. Впереди у нас самый трудный этап внедрения. Мандраж и причитания тут точно не помогут, вот поэтому и молчу. Главные цели мы знаем, а что там будет на самом деле, жизнь покажет…
— Вот это-то в вас и напрягает. Каждый раз, когда жизнь преподносит вам какой-нибудь сюрприз, вы выкручиваетесь из проблемной ситуации все время каким-то новым нестандартным способом.
— А может, поэтому я до сих пор живой, а, Александр Евгеньевич?
— Будем надеяться, что ваша удача вам снова не изменит. И все же я еще раз акцентирую ваше внимание. Будьте серьезнее. Не надо там никаких особых геройств. В принципе по одной воздушной победе вам должно хватить для оставления 'памяти' о себе.
'Нэ журысь, товарищ будущий маршал авиации. Телеграммы подполковнику Шлабовичу отправлены. Значит, если долетим, то нас там всяко встретят. Когда долетим — так вернее. И хотя не знаю я, как оно там выйдет, но мне почему-то кажется, что все у нас должно получиться. За себя я почему-то совсем не боюсь. После Монголии ушли мои страхи. Но вот если в боях с 'фрицами' или дружественным польским огнем собьют Андрюху, мне будет очень обидно. Хороший он парень. Глупый, обидчивый, но не злой. Еще гонористый он немного, но это скоро пройдет. Если, конечно, живым останется…'.
Доклад НКВД состоялся сразу после доклада НКАП уже в опустевшем кремлевском кабинете. Кроме генсека и наркома, там зачем-то присутствовали Начальник ПУРа Мехлис и нарком обороны Ворошилов. И это сочетание гостей кабинета сильно нервировало Берию…
— Ну что ж, товарищ Берия… Вы довольно быстро извлекаете опыт из ранее допущенных ошибок. То, что вы вот так быстро смогли определить направления работ, необходимые Советскому Союзу для сокращения отставания от Запада, и даже кое- где начать эти работы, это уже хорошо. И хотя это совсем не значит, что партия уже забыла об ошибках руководимого вами народного комиссариата, но это уже говорит о том, что мы снова доверяем НКВД.
— Спасибо, товарищ Сталин. НКВД и в дальнейшем…
— Сейчас самое главное быстро ликвидировать наметившееся отставание. Вы читали новый доклад по 'французским делам'? Что вы уже можете сказать об этих сведениях?
— Доклад детально изучен, товарищ Сталин. Сведения о начале работ французских фирм 'Рато' и 'Техномека' по реактивным двигателям, действительно не поступали к нам ранее. А сведения о разработке в Бурже составных боевых ракет конструкции Дамблана дополнились такими существенными деталями, как использование французами корпусов артиллерийских снарядов для производства своих ракет и…
— То есть вы склонны считать все эти сведения подлинными?
— Большую часть да, товарищ Сталин. И хотя проверки все равно будут проводиться, но наше 'Управление перспективных разработок' уже сориентировано на определение потенциала указанных в докладе направлений работ. А 4-й иностранный отдел ГУГБ ориентирован на получение более точных сведений от первоисточника.
— Значит, есть и те сведения, которым вы все же не верите… Гм. Ладно, работайте с этим, и еще постарайтесь, чтобы ваши сотрудники своими неуклюжими действиями случайно не скомпрометировали, тех, кто работал там до вас…
— Этот момент учтен при подготовке всех последующих контактов…
— А что вы считаете причиной недавних успехов нашей агентуры?
— Вероятно 'Кан… Гхм! Вероятно, Гаврской группе удалось получить доступ к новейшим секретам в силу многоходовой провокации интереса к ним самим с французской стороны…
— Получается, что и вот таким образом тоже можно действовать. Подумайте, где и как еще можно применить эту тактику. А что с другими материалами доклада? Изложите нам свои соображения.
— Что касается применения французами систем непосредственного впрыска топлива на поршневых моторах. То информация интересная, и требует ускоренного начала исследований.
— Перед тем, как вы передадите все эти сведения в ВИАМ, в НКАП и в конструкторские бюро двигателестроителей, пусть товарищи профессора Уваров и Стечкин, работающие у вас, составят свое заключение. Нам сейчас нужно понять, действительно ли можно поднять мощность моторов на треть и больше добавлением непосредственного впрыска без изменения размеров моторов.
— Ясно, товарищ Сталин.
— А что вы думаете про указанные в докладе кумулятивные боеприпасы? Вроде бы наши моряки сказали, что это абсолютно бесперспективное направление.
— Моряки имели в виду бесперспективность этого оружия на флоте. Но если вдруг подтвердятся сведения, что против тяжело бронированных танков такие бомбы и гранаты могут давать хороший эффект, то можно будет считать, что подаренные французам секретные сведения по производству компрессорных ускорителей окупились.
— Вы считаете, что агенты слили не дезинформацию, а действительно секретные сведения, которые не надо было передавать?
— Я считаю, что вместо этих сведений можно было наплести с три короба по другим менее секретным темам. По каким-нибудь 'лучам смерти'…
— 'наплести с три короба'… А что там у вас по упомянутому в докладе 'американскому следу' тех французских разработок динамореактивного оружия? Вы уже начали что-нибудь искать?
— Товарищ Сталин. Абердинский испытательный полигон чрезвычайно закрытая территория. Любые попытки наших американских агентов проникнуть туда могут привести к провалу. Да и маловероятно, что французы смогли бы получить такие сведения. К тому же все попытки создать такое оружие в СССР, выполненные мерзавцем Курчевским, и другими конструкторами, привели только к бессмысленному расходу денег… Мне кажется 'Кант… Эгм-гм! Мне кажется Гаврская группа, по данной теме получила дезинформацию, или просто пользуется непроверенными слухами…
— Значит, остальному вы верите, но эти сведения вы считаете слухами или дезинформацией? А если все-таки такое реактивное противотанковое оружие действительно появится на вооружении американской армии? Что тогда? Кого мы должны будем наказать, за то, что у Красной Армии нет такого оружия?
— И уже были случаи, когда поспешное закрытие приводило к нашему отставанию! Неужели вам так сложно проверить полученные сведения?!
— Не спешите, товарищ Мехлис. Пусть народный комиссар Берия сначала подумает над своим ответом.
— Товарищ Сталин. Для проверки стране снова придется терять много денег…
— Денег терять не придется. Если вы читали доклад внимательно, то 'Кантонец'… да-да именно 'Кантонец' даже ткнул всех нас носом, в то, что оружие у нас уже почти готово. Вот и дайте задание харьковским ракетчикам, чтобы часть своих ракет сделали с этой кумулятивной начинкой, и предоставили несколько отдельных пусковых труб для испытаний. Ведь в Монголии эти ракеты уже били по танкам обычными гранатами. Или такого не было?
— Такое действительно было…
— Значит, некоторый опыт уже есть. Вот и пробуйте его развить. И если выяснится, что со ста- двухсот метров один стрелок может поразить Т-28 вот такой ракетой, то их нужно срочно пускать в массовое производство. Тем более что для этого уже есть все. Образцы кумулятивных снарядов, уже делали для флота. Пусковые трубы уже делали для авиации, а всякие там прочие детали еще недавно делали для пехотных противотанковых ружей, как вы там его назвали 'мерзавца Курчевского'. Сложите все вот это вместе, и испытайте по широкой программе с привлечением частей ОСНАЗ НКВД. Если оружие сразу и не получится, ничего страшного. Хотя бы останется опыт, а вот если получится, то вы должны немедленно доложить об этом.
— Ясно товарищ Сталин.
На следующую, еще более закрытую часть совещания, наркома внутренних дел почему-то не пригласили.
Эдуард Корнильон-Молинье прибыл в чешский офицерский клуб уже под вечер, привычно отметив про себя, что отдых пилотов и офицеров разных стран почти ничем не отличается. Обменявшись парой приветствий со знакомыми по Шербуру, он довольно быстро обнаружил майора Будина с поднесенной к губам рюмкой хереса. В углу слегка разухарившаяся компания распевала чешские песни. Кто-то пил кофе, другие аперитив, за парой столов играли в карты. Французский майор шепнул пару слов своим сопровождающим, и оба первых лейтенанта французских ВВС подсели за стол к играющей в карты компании. После пары фраз быстро выяснилось, что гостями чехов оказались командиры звеньев из той самой резервной авиачасти из Шербура, где недавно проходили тренировочные полеты. Завязался оживленный разговор о недавно продемонстрированном чехами и американцами пилотаже, и вскоре гости полностью освоились в местном собрании. А сам Эдуар, в сопровождении Льва Будина и подполковника Андруша, поднялся по лестнице в мансарду. На столе быстро появились рюмки и бутылка бренди, после тоста за встречу, началась серьезная беседа.
— Есть новости, господин майор?
— Не майор, а Эдуар. Мы же договорились, Янош…
— Извини, это все от нервов. Мы тут со Львом вчера собрали потенциальных командиров звеньев. Из тех, кому было предложено, отказников нет, ребята рвутся в бой… Двоим из желающих даже пришлось отказать, но их пока оставили в резерве. Чешская авиация 'Сражающейся Европы' фактически готова к бою с бошами… Хотя Польша и не заслужила нашей помощи.
— Все это так, но вот такой шанс, разом 'намылить бошам шею' и получить боевой опыт, упускать просто глупо. А название данное Адамом, я гляжу, начинает потихоньку приживаться. Кстати, сейчас они летят где-то над Балтикой…
— Название гордое и вполне достойное, ребятам нравится. Предлагаю выпить за бесстрашных 'янки'…
— Они и впрямь отчаянные смельчаки. Но что они там смогут вдвоем?
— Мне кажется Эдуар за этим и приехал к нам. Я прав?
— Эдуар это правда? Ваши помогут нам? Хоть что-нибудь удалось?
— Меньше, чем я рассчитывал, дорогой Лео. Но вполне достаточно для нашего дела…
— Эдуар, не томи. На что мы можем рассчитывать?
— Если тот безумный план 'янки' осуществится, и они нормально сядут в Торуни, то с разрешения начштаба ВВС Келлера, некая 'неизвестная группа добровольцев' может неделей позже закрепить этот успех.
— Вот это да!
— Но есть несколько условий…
— Факсимиле кровью?
— Не шути так, Янош. Первое условие, командовать группой должен француз…
— Надеюсь, им станешь ты?
— Генерал ради этого присвоит мне авансом подполковника. Тебе Лео быть моим замом, а Янош станет начальником штаба. Возражений нет?
— Ты же знаешь, что мы были готовы пуститься в эту авантюру даже рядовыми пилотами или командирами звеньев. А что у вас 'на второе'?
— В каждой эскадрилье должно быть по три французских пилота. И целиком французское транспортное звено из трех машин. И на всех тех самолетах дополнительно к общим опознавательным, должны быть нанесены стилизованные эмблемы Республики.
— Общие эмблемы, как у 'янки' — красный сокол в голубом круге?
— Другие дольше придумывать, а времени нет. Ну, и третье условие… штаб 'Сражающейся Европы' должен подписать союзнический договор с Францией, предусматривающий совместные действия против агрессора.
— По всему перечисленному не вижу препятствий. А ты Янош?
— Я также считаю все это приемлемым. А за чей счет будет помощь?
— Расслабьтесь друзья, тот счет уже погашен. Перед германской аннексией правительство Бенеша часть государственных средств разместило в виде заказа на авиамоторы. Недостающее до требуемой суммы будет списано министерством авиации, как расходы на учения французских ВВС. Пока конфликт не перерастет в настоящую войну, дипломаты Республики отопрутся от любых нападок в оказании помощи полякам.
— Угу. 'Обычная частная инициатива'.
— Именно так. Никакой государственной помощи 'Сражающейся Европе' до объявления войны с бошами официально не будет.
— А сколько и каких машин мы получим?
— Что касается авиапарка, то сорок пять тех самых Loire-46, и пятнадцать D-510. Все перевооруженные на 'Гочкисы' и 'Виккерсы'. Кстати, 'янки' абсолютно правы, для пушек пришлось бы мудрить с боепитанием через три границы. Три транспортника забросят в Торунь запчасти, запасные моторы и максимальный боекомплект. Топливо придется просить у поляков. Думаю, всего этого нашей авиагруппе должно хватить на первое время. А Шербурские техники уже начали свою работу по подготовке матчасти.
— Гм. Четыре усиленных эскадрильи однородного состава. А почему не пять смешанного?
— Потому что долгое время нам нечем будет возмещать потери. Пусть уж лучше эскадрильи будут больше числом. Большая льдина ведь и тает медленнее.
— Эдуар. Да ты, оптимист. На месяц нас там точно хватит, а там уж видно будет. Если что сядем где-нибудь в Югославии…
— Югославия это на крайний случай, они дружат с бошами. Лучше, наверное, в Румынию.
— А как мы долетим до Польши? Копенгаген вряд ли примет вот такую армаду.
— Действительно Эдуар! Так же, как тем 'спортсменам' нам точно не долететь. А без точки подскока, вся наша затея развалится как карточный домик!
— Друзья, вы забыли 'Беарн'.
— Авианосец?!
— Именно! И он сможет подойти близко к проливам и заправить все машины под завязку.
— Да-а. Я смотрю, беседы с 'чикагским фантазером' на всех нас накладывают свой отпечаток. Но если Франция пойдет на все это, то никто потом уже точно не упрекнет ее в бездействии. Ведь с первых дней войны Польшу станут прикрывать, в том числе и Французские крылья. А наша Чехия тоже возродится хотя бы в небе…
— Чехия и не умирала, пока остались живы те, кто способен за нее умереть. Кстати, а что там Моровский со своим партнером? Они вольются в нашу группу?
— Там будет видно. Возможно, они и вовсе возглавят какие-нибудь польские или другие интернациональные подразделения. С их-то талантами, это вполне реально. А для нас они сделают главное, передадут польскому командованию вверительные грамоты от 'Сражающейся Европы'…
— Друзья! Такие новости нужно отметить.
Без парадных салютов, лишь под звон бокалов и приглушенный гомон офицерского клуба, новая и пока мало кому известная военная сила удивленно приоткрыла глаза в своей 'колыбели', которой стал небольшой особняк в одном из Парижских пригородов…
Всполохи мигающих габаритов лидера заставили снова напрячь глаза. Лидер, покачивая крыльями, показал своим снижением направление полета, притушил огни и, не спеша, отвалил в сторону. Где-то внизу невидимые с высоты остались последние огоньки поселков Борнхольма. Павла вгляделась в показания стрелок приборов, теперь только от техники зависит, сядут ли они там, где планировали. Она прислушалась к рокоту 'Испано-Сюизы'. Ровная работа мотора добавила уверенности. Но отдых закончился, начался полет по приборам. Впереди им осталось часа полтора лету до цели. На пару секунд Павла включила свет в кабине и сверилась с картой. Очень важно было не сместиться южнее линии Столп — Быдгощ, и не усвистеть куда-нибудь в сторону германских Кольберга и Штеттина. Свет погас и снова только чахлые огоньки балтийских каботажников в пугающей темноте под крыльями. Голос Терновского в шлемофоне нарушил тишину.
— Адам, а когда уже совсем по-настоящему все… Это очень страшно?
'Угу. Только сейчас этот комсомолец понял, что не в бирюльки мы играем. Что можно вместо победоносного возвращения невзначай угодить с разорванным в клочья телом в беспосадочный полет грешного субстрата. Мдя-я. Что-то совсем товарищ старая коммунистка уже перековалась из атеизма непонятно куда. Раньше, словно красная тряпка для быка, были для меня все эти тонкие материи, а теперь, поди, ж ты! Вон, и перед отлетом в костеле, когда я механически поклоны и тексты тарабанила, даже какие-то странные мысли в голову лезли. А Терновский… Молод он еще. Смерти не видел. Но вот сейчас задумался. Подбодрить бы надо мальчишку'.
— Не дрейфь, паныч, прорвемся.
— Брось шутить, я серьезно. Я понять хочу, как к этому люди привыкают? Все же привыкают…
— Я не шутил. Все привыкают, и ты привыкнешь, не зря же мы с тобой столько куролесили… Кое-что ты уже видел, и вон даже своей дупой почуял.
'А кто остается живым и не привыкает, про того песен не поют. Не дай нам родная Партия вот такую слабину в себе проспать. Лучше сразу сдохнуть, чем трусом жить'.
— Угу. 'Там' было понятно, что живым останешься…
— И тут останешься. Ты просто в первом вылете мой хвост не отпускай, и все у нас хорошо будет. Лады?
— Адам… А если в тебя пуля попадет, то сильно больно?
— Не ссы, лыцарь. В бою в твоей крови такой гормональный коктейль гуляет, что понять, куда ты там ранен, сможешь, только если тебя само твое тело меньше слушаться станет. Это уже потом после боя до тебя "смысл жизни" дойдет, а в начале и не понять вовсе.
— А-а. Тогда ладно. Так-то и не страшно вовсе.
— А ты не бойся бояться. Ты в бою правильно бойся.
— Это как? Разве так можно?
— Еще как можно. Видишь, что на тебя гад заходит, сразу быстро представь, где он тебя легко достанет, а где хрен ему на весь его монокль. Представил и вот в эту щелку и нырни. Играй с ними, как молодой кошак с дворовой шавкой. Она к хвосту, ты на забор, она к забору, ты на дерево. Запуталась в кустах, а ты ему на выходе на загривок ка-ак прыг. То-то скулежа-то будет…
— Смешно ты рассказываешь. Спасибо, Адам, успокоил. До берега далеко еще?
— Да, нет, минут пятнадцать лету осталось. А там уже по ориентирам пойдем, если с выдерживанием курса не напортачили. Думаю, пройдем, видишь, вон на востоке небо светлеет?
Видимо нервы французских экзаменаторов были не зря потрачены при подготовке перелета. Когда хмурым еще августовским утром пара монопланов заложила вираж над настороженно замершей авиабазой, Павла непроизвольно расслабила ворот летной куртки.
— Золотой Сокол-1 вызывает Торунь.
— Торунь, ответьте Золотому Соколу.
— Адам, они нас не слышат, попробуй на другой частоте.
— Торунь, разрешите посадку Золотому Соколу? Торунь, ответьте.
Покружив еще немного, Павла заметила неширокую дорожку и приготовилась садиться.
— Адам, что будем делать?
— Не знаю дружище, но садиться мы будем не на главную полосу. И, пожалуйста, все делай как я… Сразу съезжай к вон тем кустам и прикрой маскировочной сетью машину. Комиссию по встрече не жди, и в разговоры не пускайся. Сначала поставил машину на стоянку потом все контакты с аборигенами. Как понял?
— Понял тебя. Садись, я сразу за тобой.
Шасси вышли нормально и, слегка взвизгнув тормозами в конце пробега, затряслись по нестриженому газону. Павла, как могла, прижала машину к кустам и после остановки, чертиком выскочила из кабины на крыло. Затем быстро вытащила из-под сиденья маскировочную сеть, заклинила фонарь кабины хитрым стопором, и почти бегом кинулась закрывать свою блестящую машину от враждебных очей. Терновский как раз коснулся импровизированной полосы.
В тот самый момент, когда она отошла от самолета, и попыталась оглядеться, сзади раздался грубый насмешливый окрик.
— Więc co? Swoop niemiecki kurwa?
Не успев ответить на этот вопрос, Павла стала оборачиваться, и тут же получила сильный удар в голову.
Видимо Павла уже притерпелась к оплеухам, отвешиваемым ей жизнью в этом теле. Из-за этого ли, или в силу общего иммунитета борцовского тела к болевым ощущениям, но сознание в этот раз не покинуло сбитого с ног пилота. И хотя глаза поваленного на землю разведчика, мало что могли разглядеть в этой куче-мале. Но слух вместе с болью в скрученных руках живописно отобразил сцену героического захвата 'диверсантов', поминающими через раз 'швабскую курву', пыхтящими и сопящими 'аборигенами'. Напарнику хватило ума сразу поднять руки, и не бросаться ему на помощь. Помимо кулаков и армейской брани, Торунь встречала героев дальнего перелета направленными в спину оголенными штыками аэродромной охраны, примкнутыми к вынутым из каких-то еще австрийских запасов древним 'Манлихерам'…
Не прошло и четверти часа, как после ряда сурово-цветистых докладов по телефону начальнику караула и дежурному по части, сияющий как медный таз от своей удачливости разводящий уже задвинул за пойманным им перебежчиком засов полковой гауптвахты. Терновский с обреченным взглядом сидел рядом на нарах, прикладывая смоченный водой из рукомойника водой платок к большому синяку, желтеющему на шее и плече напарника. Ленивая дискуссия караульных гауптвахты с часовыми аэродрома доносилась сквозь дырявую дверь. Павла прислушалась.
— Да-а, повезло тебе Зигмунт! Готовься теперь в отпуск ехать. А может даже премию выпишут, или обратно старшего капрала дадут.
— Ха! Повезло, что эта коза сама до возу пришла?! Удалым всегда везет! Теперь мне капитан Ласковский, ту мою гульбу точно спишет.
— Угу. А я-то все думаю, чего это ты сразу пленного бить взялся? Решил, значит, свое старое зло на этого под руку попавшего силезца-перебежчика выплеснуть? На того, кто слабее…
— А не пошел бы ты в дупу, Михал! Не ты ж его поймал, вот и сиди, помалкивай! Моего батьку в 22-м как раз такой же шваб убил. Как они нас, так и я с ними!
— 'Смельчак'. Причем тут твой батька? Парни-то прилетели сдаваться, а ты их прикладом встречаешь, вроде того, как в настоящем бою в плен взял. А? Полюбуйтесь ка люди на этого 'героя битвы при Торуни'!
— Лучше заткнись пан старший капрал, а то и тебе достанется. Или уже забыл, как я тебя самого гонял еще весной?!
— Помню. Только теперь я старший капрал, а ты просто капрал. Так что я тебя самого загоняю, если надо будет. Или, думаешь, тебе за этих парней сразу звание вернут?
— И вернут!
— Брось Михал, Зигмунт все правильно сделал. А если бы они озоровать вздумали? А так раз-два и сцапали. Ни один не успел дернуться! Да-а, повезло ему сегодня.
— Не правильно он сделал, Феликс. Ты же ефрейтор вроде бы давно уже служишь, вот и скажи, чем бы они озоровали? У них и оружия-то не было.
— Ну и откуда было Зигмунту знать, что они без оружия? Бросай, говорю ворчать старшой. Эй, везучий! А ты про проставу-то, гляди, не забудь.
— Не забуду, я же не какой-то Михал. А ты Феликс служи, и тебе когда-нибудь свезет.
Павле уже надоело слушать этот треп сверхсрочников, и к хору караульных добавился ироничный баритон арестанта. Голоса за дверью от неожиданности замерли, чтобы тут же взорваться удивленно-возмущенным гомоном.
— Не повезло тебе Зигмунт! Готовься теперь к ночным дежурствам. Не того ты сцапал.
— О! Ты гляди капрал! Слабо ты ему врезал.
— Это кто там сопли жует? Тебе, швабский вы…док, кто вообще разрешил тут рот открывать?! Может тебе еще разок добавить, для прочистки мозгов?!
— Один на один, и ты бы уже по стенке стекал. 'Силач'.
— Слушай. Может, ну его тот приказ поручника? Скажем ему, что он нам тут сопротивление оказывал. Заодно и разомнемся, а?
— Ступай отсюда Ясневич! Хватит уже. Ты мне его сдал, я его у тебя принял. Все! Ступай по добру.
— Ну-ну, Михал. Еще поболтаем с тобой в другой раз. Пойдем в казарму Феликс.
— Иди-иди…
— Не грустите старший капрал. В другой раз я научу его правильно вести себя со старшими по званию.
— И ты, задержанный, тоже помолчи! Вот придет сюда дежурный пан поручник, тогда уже и пой!
— Хорошо старший капрал, только передай своему дежурному, чтобы поспешил. У меня для него секретные сведения, а они имеют свойство быстро скисать.
— Добже. Жди с закрытым ртом, чтобы не скисло. Скоро и твое счастье наступит 'бегун'.
'Пошуткуй, старший капрал, пошуткуй. Хоть ты и правильный дядька, но скоро сам 'румынским бегуном' станешь. Потому что никто из твоих украшенных зигзагами в петлицах командиров даже и не думал, что всего за несколько недель ваша прекрасная Польша сдуется. Сдуется, как шарик Вини-Пуха, пробитый пробкой из ружья Пятачка. И тогда навыки бега вам всем понадобятся. Так что не мое счастье скоро наступит, а ваше, хотя и не долгое. А моя задача помимо прочего сделать для 'фрицев' эту победу не такой легкой. Пусть в этот раз они умоются чуть посильнее… Если только какой-нибудь, вроде Зигмунта, дятел снова не попадется, то появятся у вас, панове, шансы пощипать 'гансовские кампфгешвадеры'. Если только… '.
Машина остановилась у въезда на причал, и к трапу им пришлось идти пешком. В утреннем тумане проступали высоченные борта стоящих у пирса кораблей. Младший из собеседников слегка поежился, и поймал взгляд своего подельника.
— Карло, скажи, ты, правда, доверяешь этим 'янки'?
— Хм. Они, конечно, не нашей масти. Но 'шустрый чико' мог бы стать настоящим Доном. Ты же видел. У него получается… И в нем почти все есть для этого. И харизма, и ловкость, и ум. Безжалостности нет… А второй, сильно поглупее будет…
— Я совсем не об этом спросил тебя, Карлито. Зачем им обоим все это?
— Жилль, ну откуда ж мне знать?! Я сам прожил в Штатах много лет, но так и не понял до конца этих 'янки'. А уж 'поляков-янки' понять еще сложнее. То они дерутся за каждую копейку, а то жертвуют тысячи непонятно на что. Наверное, я в чем-то и ошибся с этими парнями. Возможно, денег мы с ними заработаем еще не скоро.
— Ты хотя бы понял, на кого вообще они работают?
— Ты же знаешь, что я хорошо умею слушать. Так вот, кое-что я про них понял…
— Не томи уже. 'Чьи' это мальчишки?
— Как это ни странно, они сами по себе. Кто-то их тут, конечно, опекает, но на Сюрте они не работают. Как впрочем, и на других 'легавых'. Главный 'Шустрик' как-то раз назвал мне Дона Валлонэ, и предупредил, что от него могут обратиться. А я еще в 20-х через третьи руки знавал одного Валлонэ, когда тот был не Доном, а простым капито в Висконсине. Но вот что странно… Мальчишка этот не служит ему, и говорит о нем, просто как о хорошем знакомом, всего лишь с легким уважением.
— И что?
— Ты не понял? Он говорит о нем как о 'равном' себе. Вслушайся в слова, 'равный Дону'.
— И что это значит?
— Только Санта Мария знает, что это может значить. Но я думаю, у парня свой бизнес. Здесь он просто валяет дурака, пуская 'легавым' пыль в глаза. С Валлонэ он точно не воюет, но на него напрямую и не работает. А вот его армейские связи очень интересны… Ты только представь! Он вхож в офицерские клубы и тут и за океаном!!
— И на этом можно заработать?!
— Наверное. Точно пока не скажу. Но ты ведь знаешь, что дороже оружия, только 'камешки'. Да, та его глупая авантюра с полетами принесла нам лишь жалкие гроши, но он видит перспективу. А тот комплект документов, который получил каждый из нас, позволяет уже сейчас делать очень многое. В Буэнос-Айресе, куда я так стремился, у меня бы ушел год только на врастание в общество и обзаведение вот такими красивыми фантиками. А тут раз и готово…
— А, ну да, ну да. 'Шустрик' тебя приподнял. Ты ведь у нас теперь дипломированный бухгалтер и почти владелец конторы. Уважаемый человек, хоть и почти без гроша. А я?
— А ты мой уважаемый поверенный и стряпчий. Это я скажу тебе тоже не пустяки. Раньше, когда ты судился со своими 'простаками', ты ведь нанимал адвоката. Теперь ты сам стал почти что адвокатом. Это же золотое дно, Джуллито!
— Ты уже наметил какие-то перспективы? Есть дельце?
— Не так сразу, Джуллито. Не так сразу. Нам сейчас спешить нельзя. Сюртэ все еще гоняет за нами 'топтунов'. Мальчишки их быстро срисовали, наверное, поэтому пока и не искали куша. Но вот в Голландии и Швеции шансы у тебя могут и появиться.
— Опять открывать эти дурацкие мастерские и катать детишек?!
— Зря ты так. Дело ведь не в названии и легальном прикрытии. Ты пойми главное… У нас ведь теперь на руках куча рекомендательных писем. Про нашу компанию уже писали в газетах. Появились связи. И, заметь, все это в рамках закона! Не нужно подкупать местную шпану, чтобы те отваживали от нас муниципалов. Кстати, ремонт и перепродажа компрессорной техники тоже может стать неплохим бизнесом. А под прикрытием этого бизнеса мы сможем строить и другие схемы.
— Какие?
— Эх, Джуллито. Вот ты уезжаешь с Мертье и Аланом к 'сыроварам'. Но не с пустыми же, руками? А? Почему бы тебе не договориться с 'Флюгером' о небольшом гешефте. Мы ведь уже несколько недель как не чужие с ним. 'Шустрик' помог ему, а тот поможет нам.
— Гм. Да, кое-какие варианты тут имеются. Я уже прикидывал… Кстати, Вигаль мне тут набросал всяких разных 'заманух' по-голландски, и по-шведски. Так, что может быть что-то и выгорит. Ладно, Карлито. А что ты думаешь, о надвигающейся войне? В этом нам 'Шустрик' не врал?
— А какой ему смысл врать нам? Он и сам точно ведь не зря полетел в Данию. Наверняка что-то там задумал. Между прочим, скупка по дешевке и перепродажа трофейного и старого оружия это ведь его идея. Вроде бы что-то он даже успел отсюда вывезти. Не зря же ты тогда договаривался с морячками.
— Было дело. Но те ребята не любят лишние вопросы, поэтому я у них ничего и не выпытывал, о том, куда там ушел тот груз. И все же это, довольно опасный бизнес…
— Это, смотря кто, и как берется за это дело. В любом случае, наши с тобой дела пока белее ангельских перьев. Никто не может нам ничего предъявить, ну кроме Гаврского 'профсоюза', но с ними у нас все хорошо через того же 'Флюгера'.
— Хм. Ты меня успокоил. Ну, ладно, старина. Давай прощаться.
— Не вешай нос, дружище. Наша масть это пропуск в любые дома. Просто не забывай поглядывать по сторонам. Увидишь, что где-то сверкает золотишко, напиши мне, и оно недолго останется чужим. Была бы голова на плечах. А вместе — мы сила!
— Ты давай сам не подведи меня, партнер. Не скупи тут на всю наличность своей любимой пасты…
— Хм. А ты, партнер, перестань жрать живьем лягушек. Может, тогда в твою голову начнут приходить толковые идеи.
И два приятеля по камере Гаврского портового отделения жандармерии расстались на утреннем причале. И хотя в карманах у них не хрустели многотысячные пачки банкнот, но в крови старых мошенников гуляло азартное предвкушение удачи, и легкая тревога…
Скучающий дежурный по штабу слушал приемник, попутно листая июльский номер иллюстрированного французского журнала 'Ревю д'Артиллери'. Майор уже предвкушал скорое окончание дежурства, но его ждало жестокое разочарование в виде противной трели телефонного звонка. Чертыхнувшись, он поднял трубку.
— Штаб района на связи.
— Дежурный по аэродрому 'Катаржинки' поручник Вуковский!
— Дежурный по штабу Торуньского района Майор Борисевич. Что случилось, поручник?
— Пан майор, я прошу вас срочно предоставить мне возможность доложить командующему районом генералу брони Токаржевскому-Карашевичу, или в его отсутствие главному инспектору армии генералу-дивизии Бортновскому о странном утреннем происшествии. И прошу для этого вашего разрешения прибыть к командованию лично…
— Еще только восемь часов, оба генерала в это время еще дома, звоните через два часа. А лучше, через три. Кстати, вы что же, забыли устав? У вас там, в 4-м авиаполку, есть свой начальник — полковник Стахон. Доложите сначала ему, а уже он сам доложит генералу…
— Простите пан майор, но возможно дело очень срочное, а подполковник как раз вчера отбыл с аэродрома Быдгощ в Центр переподготовки Демблин за новым пополнением и матчастью. А командир истребительного дивизиона капитан Ласковский за полчаса до упомянутого мной происшествия в соответствии с планом полетов вылетел на RWD на разведку погоды юго-западнее Грудзёнза, и до сих пор не вернулся. Я звонил на аэродром Грудзёнзской сержансткой авиашколы. О капитане ничего не слышали, возможно, он сел на вынужденную, и связи с ним нет. Я же считаю, что с этим делом медлить нельзя, и лишь, поэтому вынужден идти на нарушение субординации.
— Что значит 'возможно'?! Дело либо срочное, либо нет. Мучаетесь похмельем?!
— Никак нет! Но, боюсь, пан майор, только кто-то из командования района сможет определить срочность этого дела.
— Расскажите сначала мне, что там у вас случилось. А там будет видно.
— Простите пан майор, но командование, возможно, будет недовольно тем, что эти секретные сведения кто-то узнал раньше них. Поэтому прошу…
— Поручник! У вас дома все здоровы?! Немедленно доложите старшему по званию, в чем суть вашего дела?!
— Слушаюсь, пан майор. Но вы берете на себя всю полноту ответственности…
— То не вашего ума дело! Так я жду, поручник…
— Докладываю. Сегодня в пять двадцать семь, нарушив воздушную границу с Германией, предположительно со стороны Кольберга, в воздушную зону ответственности Торуньской авиабазы вошли два самолета, и приземлились на недостроенную запасную полосу аэродрома 'Катаржинки'. Экипаж пленен патрулем охраны авиабазы.
— Перебежчики? И что тут для вас странного? Просто у кого-то из швабов сдали нервы… Они сами родом из Силезии?
— Осмелюсь доложить, пан майор. Это не перебежчики. С их слов они вообще не из Германии. На мой взгляд, это либо хитрая провокация, либо чья-то секретная операция.
— Вы так в этом уверены?
— Да, пан майор. Ознакомившись с обстоятельствами дела, вы, вероятно, пришли бы к таким же выводам.
— Хорошо. Кто кроме командования мог бы пролить свет на это происшествие?
— Плененные пилоты ссылаются на подполковника Шлабовича — одного из заместителей начальника квартирмейстерской службы генерал-лейтенанта Копаньского.
— Вы выяснили, где сейчас подполковник?
— Так точно. Как это ни прискорбно, но подполковник Шлабович вчера вылетел с 'Катаржинки' с инспекцией по аэродромам нашего оборонительного района. Конечным пунктом его маршрута назван Гдыньский аэроузел. Звонки на аэродромы Фальборц, Ждуны и Быдгощ позволили лишь выяснить, что пан подполковник недавно вылетел в сторону авиабазы флота Пуцк, но еще не приземлился. Радиосвязи на самолете нет.
— Что за бред! Почему это у нас в армии кроме генералов некому разобраться с двумя паршивыми перебежчиками?!
— Пан майор…
— Хватит, поручник! Не надо уже повторяться.
'Этот болван поручник подведет меня под монастырь! За неправильное решение тут можно из штаба района угодить в полевой батальон. Но умолчание сведений, если они окажутся секретными, кончится для дежурного офицера штаба еще хуже. Там уже одним разжалованием не отделаться. Брр. Нужно выбирать меньшее зло. Вот только кому звонить? Мой патрон должен был сегодня ехать на совещание, поэтому его лучше не трогать. К тому же у генерала Бортновскогого нрав вроде не такой суровый. Решено…'.
— Поручник. Я звоню пану генералу Бортновскому, но если все это окажется вашими бреднями, то одной, лишь гауптвахтой вы точно не отделаетесь! Оставьте там за себя офицера, и немедленно приезжайте в штаб. Здесь возьмете штабного шофера, и поедете к генералу домой.
О том, чем за это отделается он сам, майор Борисевич при этом упорно старался не думать. Ладонь, сжимающая телефонную трубку, быстро стала мокрой от испарины.
— Пан генерал. Дежурный по штабу района, майор Борисевич!
— Нет, генерал брони возможно уже выехал на совещание.
— Да, новости срочные, и требуют вашего решения. Получены от дежурного офицера ВВС.
— Да, через полчаса его привезут к вам домой.
— Это поручик Вуковский, временный старший офицер с аэродрома 'Катаржинки'.
— Это невозможно, дело секретное и связано с перебежчиками.
— Да, пан генерал. Я приглашу дежурного представителя Дефензивы капитана Чеслака.
— Прямо туда? Я немедленно предупрежу временного дежурного по аэродрому.
— Слушаюсь!
Повесив трубку, майор промокнул взмокший лоб носовым платком, и послал вестового за чаем с эклером. После всей этой опасной ерунды ему срочно было нужно успокоиться.
Рассказ Павлы был грубо прерван генеральским басом. Глаза монгольского ветерана сузились в готовности к спору. Кровь прилила к щекам.
— Расскажете этот бред сотрудникам Дефензивы. Вот, капитан Чеслак с интересом выслушает ваши россказни. Не так ли, пан капитан?
— Точно так. С большим интересом выслушаю его, пан генерал.
— Вы же видели документы…
— Все эти ваши нотариально заверенные копии документов на английском и французском ничего мне не доказывают! С ними можно сходить в сортир, и не более. Или вы думаете, что вас ждет суд, и собрались себе требовать адвоката?!
— Мне не нужен адвокат. Можете передать меня пану капитану из Дефензивы, и забыть о нашей беседе. Я привез вам сюда в Торунь разведданные особой важности, от которых зависит судьба Польши. И если вас она не интересует…
— Вы нарушили границу в чрезвычайное время! А вашим словам и бумажкам грош цена!
— Пан генерал, но ведь мои слова легко проверить… Спросите у подполковника Шлабовича, про полученные им письмо и телеграммы, и я уверен, что он…
— Молчать! Мы тут сами знаем, что и у кого спрашивать! Ваш подполковник Шлабович пока не может ответить на вопросы. Но вот ваши собственные слова мы уже проверили. Не так ли капитан?!
— Да, пан генерал, проверили. Французское консульство ничего не знает о полете двух самолетов в Польшу из Франции. А вот наши посты воздушного наблюдения на Кольбергском направлении зафиксировали пролет с запада вдоль границы каких-то желтых самолетов. Кстати тот капрал, что приложил вас после посадки, говорил, что вы там держались за ремень и возможно хотели достать пистолет.
— Что вы на это скажете?!
'Ну что вы там уставились на меня 'отцы родные'. Правды хотите? Я вам не Терновский интернационалов петь не стану. Я и у расстрельной стенки свое буду гнуть. Вот и кушайте, ту правду, которую вы заслужили…'.
— Про наблюдения пограничников все верно, это летели мы с лейтенантом Терновским. Германия ни за что не пропустила бы сюда наши истребители. Поэтому мы летели через Голландию и Данию, и далее над морем мимо Борнхольма. Слова ваших наблюдателей лишь подтверждают все сказанное мной до этого. Что же до нервных действий вашего капрала, то ваши люди уже убедились, что у меня не было при себе оружия.
— Поручник Борисевич!
— Я, пан генерал!
— Как пилот ответьте нам, поручик! Возможно ли, пролететь от Шербура до Торуни на истребителе?
— Без промежуточных посадок практически нереально. Но на их самолетах имеются большие подфюзеляжные топливные баки, так что километров девятьсот они могли бы покрыть спокойно. Это намного больше, чем от Копенгагена до Торуни. Но если они и, правда, летели без согласования пролета над германской территорией, то рассказанный этим американским лейтенантом план полета, представляется вполне реальным. Самолеты французские и я думаю…
— Помолчите пока! А вы… хм. Мистер Моровский… Другие доказательства у вас есть?
— Есть. Вот номера телефонов, позвоните капитану французских ВВС Розанову в Велизи-Виллакубле, или чешскому эмигранту майору Людвику Будину в Париж. Кроме того, я шапочно знаком с одним польским господином, капитаном в отставке Болеславом Лембовичем, сопровождавшим генерала Халлера в Шербуре три дня назад.
— Достаточно! Капитан возьмите у него эти телефонные номера.
— Прошу пан капитан.
— Вы очень любезны, пан…гм… лейтенант.
— А что мне с вами делать, если кто-то из этих господ не подтвердит вашу личность?!
— То, что я заслуживаю, пан генерал. Достаньте из кобуры свой браунинг, и лично пристрелите меня прямо тут, как последнюю брехливую собаку.
— Гм… Генералы сами не расстреливают лейтенантов. Для этого достаточно пары солдат. Мне ведь достаточно отдать приказ и… Вам уже говорили, что вы наглец, лейтенант.
— Да я уже слышал это, пан генерал… И если вас все же действительно интересуют имеющиеся у меня разведданные, то я повторно прошу меня выслушать. Если же вы все сказанное мной, вы считаете дезинформацией, то прикажите вашим подчиненным сделать, хотя бы сущую мелочь.
— И какая же мелочь, по-вашему, может иметь смысл, если вы тот, за кого себя выдаете?
— Переведите хотя бы часть истребителей с Торуньского аэроузла на временные полевые площадки оборудованные радиопостами, и поднимите над границей перед рассветом 1-го сентября несколько разведчиков с радиосвязью. И заранее сообщите флоту, о необходимости нанесения быстрого удара по обстреливающим польские форты германским кораблям в Гданьской бухте. Я знать не буду о том, где именно будут ваши самолеты и уж конечно, никак не смогу выдать все эти секретные сведения германцам. Зато, если я все же окажусь правым, то ваши пилоты примут на себя первый удар не во вражеском прицеле, а держа в прицеле противника.
— Что вы на это скажете поручник?
— Некоторый смысл в этих предложениях лейтенанта есть, более того план перевода самолетов на другие аэродромы давно согласован, но лучше бы дождаться возвращения полковника Стахона. Хотя 42-ая отдельная разведэскадрилья может и напрямую выполнить ваш приказ. А вот с флотскими придется договариваться отдельно. Пан Генерал, разрешите снова запросить Пуцк, возможно там уже приземлился подполковник Шлабович? Тогда мы разом решим две задачи, получим подтверждение слов лейтенанта и предупредим моряков.
— Хорошо, запрашивайте. Ну, а что бы вы хотели за свои труды, лейтенант, если ваши сведения все же подтвердятся?
— Хочу просить у вас, пан генерал, разрешения принять участие в обороне Польши на наших машинах. Тех самых, на которых мы перелетели Балтику. Тем более что они не простые, и бошей ожидает весьма неприятный сюрприз.
— Тех самых, раскрашенных как канарейки?
— Точно так. Кстати, та краска легко смывается специальным составом, и он у нас есть.
— А если мы попросим вас уступить ваши машины нашим пилотам?
— То ваши пилоты не смогут летать на этих машинах. И вы можете просто потерять ваших пилотов… А у меня не будет времени заниматься их обучением. К тому же, я очень не хочу терять выстраданное мной и лейтенантом Терновским средство борьбы за свободу Польши. Я ответил на ваш вопрос, пан генерал, но доказать свои слова я смогу вам только в воздухе.
— На чем еще вы можете летать?
— Практически на всем, но результаты полетов будут зависеть, в том числе, и от качества матчасти. В Штатах и во Франции я летал на истребителе 'Кертисс Пи-36', во Франции еще на 'Моран-Солнье-406' и Loire-46. Последний очень похож на ваши ПЗЛ Р-7 и Р-11.
— Поручник у вас есть свободные старые истребители Р-7 без боекомплекта, чтобы проверить пилотаж этих 'волонтеров'?
— Самолет найдем, но без вашего письменного приказа или приказа старшего офицера военной авиации армии 'Поможже', я не имею права выпустить в полет чужого пилота.
— Составьте приказ, я подпишу. Пусть эти американцы покажут, что они умеют, тогда и разговор будет продолжен. А сейчас беседа закончена. Дайте им слетать по два раза, после этого разместите их в гостинице для офицерского состава, но пока под охраной. А вы пан капитан доводите проверку полученных вами данных до конца, и обеспечьте охрану и этих 'гостей' и их самолетов.
— Имеете ко мне вопросы лейтенант?
— Только просьбу, пан генерал. Прошу вашего разрешения на разгрузку наших самолетов, чтобы они стали готовы к вылету, когда… Когда вами будет принято окончательное решение. А по назначенным вами мерам безопасности у меня, пан генерал, никаких вопросов нет. Время нынче тревожное, и все это далеко не лишнее.
— Очень хорошо. Вам помогут разгрузить ваши самолеты. Но постарайтесь не давать нам повода для подозрений. И вечером наша беседа будет продолжена, а сейчас идите.
— Так ест, пан генерал!
Дверь штаба авиабазы 'Катаржинки' закрылась за спиной немного заносчивого, но и довольно выдержанного пришельца. Рассказавший с акцентом свою фантастическую легенду, парень отвечал им без капли смущения. И вот эта-то непоколебимость и смутила генерала.
— Ну и что вы о нем скажете, капитан?
— Если это провокатор, то готовили его очень хорошо. Вот только возраст…
— Думаете, немцы не смогли бы всего одного фенриха обучить на высоком уровне специально для такой миссии?
— Вам виднее, пан генерал.
— Бросьте капитан! Я хорошо чувствую ложь. Да и вас в Дефензиве должны были тому же учить. Говоря с ненавистью о немцах, парень не врал нам. А если он прав, и те словаки действительно орали в Шербуре, что вместе с бошами устроят нам тут 'Византийский Новый год'… То попытка сейчас спрятать голову в песок от таких новостей отдает предательством. И, к сожалению, мы сейчас не можем расширить круг лиц осведомленных о планах добровольцев из этой их 'Сражающейся Европы'. Кроме меня о ходе расследования вы можете ставить в известность только генерала брони Токаржевски-Карашевича и по запросу вышестоящее начальство. Я уезжаю в штаб VIII-го крепостного района. Имейте в виду, на отгадывание этой загадки у нас с вами только сегодняшний день. Да, и найдите же поскорее того подполковника Шлабовича! Вам все ясно, капитан?
— Так ест, пан генерал.
Бодро дернув головой, и щелкнув каблуками зеркально начищенных сапог, капитан испарился по своим вечно секретным делам. А Владислав Бортновский еще несколько минут просидел в раздумьях, невидящим взглядом уставившись в карту аэродромного узла. Поняв, что эти гадания так и останутся бесплодными, пан генерал-лейтенант отбыл в штаб крепостного района в слегка расстроенных чувствах. К войне он сам лично был готов, но все же, надеялся, что у Польши до начала боев есть хотя бы несколько месяцев…
Опробованный старый истребитель ПЗЛ Р-7 оказался по своей динамике сильно похожим на модернизированный учебно-боевой И-4 моноплан, на котором летали в Москве. Вертикальный маневр на нем был возможен, но довольно неспешен и требовал привычки. Поручник Вуковский в целом остался доволен их квалификацией, заметив только, что двигатели машин сильно изношены и летать на них в полную силу невозможно. Поэтому если начальство разрешит, то был бы не прочь потренироваться с 'американцами' на ПЗЛ Р-11. Когда оценочные полеты завершились, недавно выпущенных с гауптвахты волонтеров тут же отправили в офицерскую гостиницу, теперь уже под домашний арест и в статусе гостей. Но известий от подполковника Шлабовича так и не поступало.
Из коридора занудно звучала песня 'Розмарин' в исполнении безголосой пары жолнежей охраны. Время текло неумолимо, а кроме разгрузки самолетов, ничего разведчиками не было сделано. Сидя в двухместном номере, они могли теперь только ждать. Легкий обед был сметен довольно быстро, все же две пары бутербродов за двенадцать часов для растущих организмов довольно слабая 'заправка'. Сейчас оба молчали. Разговаривать вслух тут было небезопасно, и Терновский впервые продемонстрировал тщательно скрываемую ранее выдержку. На лице у него снова появилось выражение традиционного недовольства и подозрительности, но было видно, что парень готов ждать хоть до самой оккупации города солдатами Вермахта. А Павла, отрешившись от суетного мира, задумчиво выкладывала на столе из спичек характерный профиль атакующего в пикировании 'Юнкерса-87' и висящей у него на хвосте бабы яги с метлой и в ступе. А за окном сиял яркими красками последний день все еще мирного лета…
Утро 31 августа начиналось очень тревожно. О сегодняшнем начале всеобщей и полной мобилизации армия и военное ведомство знали еще неделей раньше. Вроде бы все были к тому готовы, но, как и всегда в военное время, суета и бестолковщина с самого утра заполонили все тыловые структуры. С прошлого года скрывавшаяся за усиленными военными сборами и учениями, мобилизация, наконец, уже окончательно выходила из подполья. Маршал Рыдз-Смиглы ехал на заднем сиденье своей машины и заново прокручивал в голове последнюю информацию. Много нервов у него отнимала надоедливая кулуарная борьба. Чтобы удержаться на плаву в политике приходилось очень часто навязывать оппонентам свои правила игры. Тот же Сикорский со своей бандой уже немало подпортил крови маршалу. И, ни на какие компромиссы с ним главнокомандующий идти не собирался. Уж тем более 'пускать того козла в армейский огород'. А вот что делать с последним сообщением ему было пока не понятно. В общем-то, исключая мелкие детали в нем не было чего-то особо нового.
Маршал задумчиво сложил, полученный утром от адъютанта листок. Бортновского он знал уже много лет, Владислав не был склонен к поспешным действиям и тем более к панике. Если он считает угрозу серьезной, значит, стоит к ней прислушаться. Сочетания слов 'Чужое небо' и 'господство в небе' очень не понравились маршалу. Он знал, что у немцев в несколько раз больше боевых самолетов, чем у Польши, и готовился воевать в меньшинстве, но потерять сразу много польских машин от такого подлого воздушного удара… Очнувшись от своих беспокойных мыслей, маршал приказал водителю сначала заехать в штаб Сил Поветжне. Времени до ожидаемого начала войны оставалось все меньше…
Станислав Шлабович был сильно удивлен неожиданным вызовом командования района. Из-за приказа срочно прибыть самолетом в Торунь, инспекцию приморских взлетных площадок пришлось сильно скомкать. Сейчас он пытался понять по выражению лица старшего по званию, к чему вся эта суета, но понять, что бы то, ни было, пока не удавалось. Еще его сильно нервировало присутствие на аэродроме улыбчивого капитана контрразведчика и нескольких солдат из комендантской роты. Такими делами в армии обычно не шутили, но за собой подполковник не мог вспомнить каких-либо грехов.
— Подполковник. Расскажите ка нам с капитаном о вашем участии в делах иностранных волонтеров.
— Пан генерал. Здесь какая-то ошибка. Я не понимаю смысла вашего вопроса.
— Гм. А вот два очень энергичных молодых человека ссылаются, на вашу осведомленность в этом запутанном деле. Вам что-нибудь говорят фамилии Терновский и Моровский?
— Ммм… Нет, пан генерал. Я их не помню…
— Отправляйте наряд за нашими 'гостями', капитан. И пусть им сразу оденут наручники…
— Впрочем, прошу извинить мою забывчивость, пан генерал. Несколько недель назад мой старый друг из Сандомира Вацлав Залесский писал мне о своем внучатом племяннике с фамилией Моровский, служившем раньше в Авиакорпусе в Северной Америке…
— Капитан, отставить! Пусть их все-таки привезут сюда, но без наручников. И передайте командиру полка мою просьбу, пусть они еще разок покажут уже ему свое летное мастерство. Продолжайте пан подполковник. Что еще вам известно об этом человеке?
— Гм. Пан генерал, я как-то не придал этому значения… И потом, внучатый племянник пана Залесского ведь сейчас во Франции занимается, то ли форсированием моторов, то ли производством запчастей. Недавно этот мальчик писал мне в письме какую-то фантастическую чушь про ракетные ускорители его конструкции якобы испытываемые во французском испытательном центре. Меня тогда это позабавило, да и только. Ответить ему я не успел, сами знаете время тревожное, и на подобные глупости просто некогда отвечать. В любом случае встречаться с ним я не планировал, и лично мы с ним не знакомы…
— А вот он планировал вашу с ним встречу и очное знакомство.
— Простите, пан генерал?
— Капитан Чеслак, покажите подполковнику Шлабовичу изъятые вами бланки.
— Вот эти две срочных телеграммы ждали вас на вашей квартире. Прочтите их, пан подполковник?
— Благодарю, пан капитан.
Шлабович не без удивления прочел скупой текст пары телеграфных сообщений, и задумчиво проговорил.
— Гм. В телеграммах он просит меня оказать ему помощь в применении своих 'огненных талантов' на благо Польши и сообщает о своем прилете… Но, о чем конкретно эта фраза о талантах, мне пока не ясно. Будь у меня побольше времени, и я бы в этом разобрался…
— Не трудитесь пан Шлабович. Капитан, пока я беседую с командующим авиации Поможья, доведите под подпись о неразглашении до пана подполковника основные моменты этой истории. Я уже беседовал с маршалом, и секретность всей этой 'новеллы' продлится недолго, так или иначе квартирмейстерскую службу все равно придется ставить в курс дела. Я не прощаюсь господа…
Провалившихся от усталости в полудрему 'арестантов' нежно и быстро растолкали в номере офицерской гостиницы, и повезли на аэродром 'Катаржинки' на штабном 'Лазике 508\111'. Появившееся к полудню плакатной выправки авиационное начальство в лице поручника Вуковского без долгих разговоров, снова отправило их на тренировочный пилотаж. Подмигнув напарнику, мол 'надерем им уши', Павла ловко запрыгнула в кабину Р-11. Стартер раскрутил моторы, и новая оценочная карусель началась. Терновский снова подивился удачливости напарника и привычно пристроился в хвост ведущему. Против них сейчас летел командир 1-ой эскадрильи капитан Линевский со своим ведомым подпоручником Кройко, и Павла сразу отметила большой опыт и хорошую слетанность этой пары
А вернувшийся из Демблина и наблюдающий сейчас с земли за санкционированной начальством проверкой пилотажа полковник Болеслав Стахон, спешно пытался вникнуть в озвученные начальством новости. На аэродроме и в штабе вверенного ему авиаполка уже стало тесно от высокопоставленных гостей и их сопровождающих, и это тревожило полковника. Вышагивающий чуть впереди него генерал-дивизии, очень требовательно спрашивал полковника, как о перспективах срочного рассредоточения подразделений авиачасти, так и о готовности к использованию нежданных и незваных волонтеров с их самолетами. Как раз сейчас эти нахальные эмиссары непонятной 'Сражающейся Европы' дрались над их головой пара на пару против двух лучших пилотов полка. Полковник приложил руку ко лбу. Глядя, на агрессивные, на грани срыва в штопор, и при этом довольно хитрые маневры 'молокососов', комполка отметил, что драться их где-то выучили. Причем выучили их довольно толково. Белая ракета с земли просигналила 'дуэлянтам' команду на посадку. Закладывая посадочный круг над авиабазой, Павла приметила странный метеор, медленно ползущий по небу с юго-востока. На стоянке их ждал Вуковский
— Очень неплохо, пан лейтенант. Полковник Стахон даже сказал, что вы опытные вояки. Ему не верится, что пилотские свидетельства вам выдали лишь месяц назад.
— Благодарю поручник. Полковник нам польстил. Что же до дипломов, то я уже рассказывал вашему генералу, что на них просто не было денег, а летаем мы с Анджеем уже не первый год.
— Все равно столь молодые пилоты редко добиваются таких успехов.
— Наверное, это зависит от налета. У нас с паном Терновским он значительно больше, чем указано в летной книжке. А… скажите поручник, часто ли немцы вас вот так нагло над вами летают?
— О чем это вы лейтенант?!
— О том, что я вижу в небе на юго-востоке. Судя по слабой различимости контуров и следам инверсии с крыльев, высота полета этой машины около девяти тысяч. Вряд ли ваши летчики стали бы так высоко забираться у себя дома…
— Возможно это гражданская машина…
— Не шутите так поручник. На такой высоте гражданские самолеты летать начнут лет через десять.
— Но ведь он летит в глубине польской территории, и его давно бы заметили. Что за…
— То, что его заметили бы на такой высоте, это лишь мечты. И, кстати, я не бог весть, какой штурман, но, по-моему, он летит курсом на побережье, с конечным пунктом в Восточной Пруссии. Не подскажите, много ли еще аэродромов попадут в объективы его фотокамер?
— Пся крев?! Капрал! Бегом на вышку, воздушная тревога! Доложите полковнику Стахону о воздушном нарушителе. И немедленно ракету на взлет дежурному звену.
— Слушаюсь, пан поручник!
'Опять все повторяется как в замедленном показе. Снова у нас тут высотный разведчик над аэродромом, снова стоят мото-реактивные машины, и снова начальство не даст разрешения на вылет. Мать бы в детсад этих 'шишкамышников'. Прямо дежавю у меня как в 'Матрице'…'.
— Пан Вуковский. Я убедительно прошу вас срочно переговорить с вашим командиром и с генералом Бортновским о разрешении на перехват высотного разведчика для нас с лейтенантом Терновским.
— Это исключено!
— Тогда для одного меня… Анджей останется вашим заложником и гарантом моего возвращения, а ваше дежурное звено проконтролирует мою посадку… Если вы уж так опасаетесь подвоха.
— Все это бессмыслица, мы сами его собьем…
— Поручник, здесь ведь нет ни одного Р-24. И, значит, ваши 'орлы' на 11-х 'Пулавчаках' вряд ли смогут залезть на ту высоту. Про Р-7 я даже и не говорю, их потолок и вовсе семь тысяч. Ждать, когда с других площадок смогут подняться пара 24-х, уже нет времени. А вот на наших машинах и одиннадцать далеко не предел. Очень прошу вас, поручник, убедить ваше командование, иначе велик риск, что наглый враг снова уйдет безнаказанным. А ведь если бы я его не заметил, то так бы оно и было.
— Гм. Ваше предложение звучит разумно. Ничего не обещаю вам, лейтенант, но попробую…
От услышанного только что предложения, брови на лице Терновского моментально срослись над переносицей.
— Адам… Надеюсь, ты хоть знаешь, что делаешь?
— Не ссы потомок знатного рода. Пилот ребенка не обидит. А уж боевого друга он точно не предаст и не пожертвует им. Просто перетерпи ты это ожидание, и все. После этого все у нас с тобой тут сразу станет по-другому. Кстати, до моего возвращения ты как раз успеешь осушить пару кружек пива. Так что смело заказывай 'Велкопоповицкий Козел'.
— Дурацкие у тебя шутки, пан истребитель.
— Да, уж, какие есть. Ты пойми, Анджей, нам ведь с тобой сейчас демонстрация боевых возможностей наших птах до зарезу нужна. Нельзя нам такой вот случай упускать.
— Ладно, лети 'Сокол'. Не в первый раз ты мне уже нервы треплешь. Вытерплю и это.
— Ты просто верь в меня напарник. Верь, и все будет нормально…
Обер-лейтенант Ханнеман снова выполнял свою привычную работу. Его командир подполковник Теодор Ровель в этот раз поставил задачу предельно конкретно. Снимать бортовой камерой аэродромы, и только их, на все остальное даже не обращать внимание. И ради этого его 'Хейнкель-111' не без труда шел сейчас на высоте восемь с половиной тысяч метров. Выше уже не позволяло разрешение фотокамер, а высотности моторов хватило бы еще максимум на полкилометра. Этот полет над Польшей был для обер-лейтенанта уже седьмым по счету, до этого их специальная авиагруппа успела полетать над Прибалтикой и Советской Россией, но после заключения Пакта с Советами, поступил приказ на время прекратить полеты над русскими. Фюрер не хотел нервировать большевиков по пустякам. В Польше же за все время его 'высотных прогулок' Ханнеман лишь пару раз был обнаружен. Один раз в районе Модлина возвращающимся с патрулирования звеном Р-11. Но оставаясь на недосягаемой для них высоте, ушел над горами в сторону Словакии. В другой раз он не дал перехватить себя над Лодзью. Оба раза преследователи не смогли даже набрать нужной высоты. В общем, почти год высотных полетов вроде бы приучили обер-лейтенанта к тому, что на таких высотах противника в небе не бывает, однако, природная осторожность и педантизм пилота-разведчика не допускали глупой бравады. Вот и сейчас долгий маршрут плавно подходил к концу, но, приближаясь к каждому следующему польскому аэроузлу, пилот пристально высматривал воздушного противника. Последняя модификация польских высокопланов вроде бы могла подниматься до почти десяти тысяч метров, а значит, любая беспечность могла стать фатальной.
— Вольфганг, погляди, что там сзади.
— Все чисто, герр обер-лейтенант.
— А что в облаках на севере?
— Не разглядеть. Но они далеко от нас. Быстро к нам оттуда не подобраться.
— Главное не проспите атаку фельдфебель. Мартин, что с курсом?
— Отклонились на градус левее, но авиабаза Торуни в камеры попадает. Скоро окажемся на боевом курсе.
— Хорошо. Стрелок следить за небом, сейчас нам с штурманом будет не до сюрпризов.
— Слушаюсь!
Как раз во время этих обычных переговоров экипажа разведчика, на северо-восток в сторону огромного кучевого облака уходил золотистый самолет. Сверкая факелами сопел ВРДК, так и не поменявший на защитный камуфляж свою спортивную раскраску истребитель, набирал спиралью высоту. Начальство глядело на этот стремительный взлет и исчезновение аппарата в облаках со смешанным с испугом изумлением.
— А если он не вернется? Может быть, мы ошиблись. Капитан Чеслак, ваше мнение?
— Я считаю ваше решение вполне разумным, пан генерал, вглядитесь в лицо его друга. Терновский, конечно, нервничает, но предсмертной паники в его глазах я не заметил. Наверное, Моровски его никогда еще не подводил, хотя и нервировал, довольно часто. Ну, а если он сбежит, то ситуация прояснится уже окончательно и все загадки исчезнут. Зато у нас останется второй самолет с довольно интересными ракетными ускорителями. А уж из этого… хм… 'заложника' мы вытрясем все, что он знает, и даже то, что просто слышал или догадывается.
— Хм. А вы что скажете об увиденном, пан полковник?
— Пан генерал. Я, конечно же, видел в Варшаве и Демблине опыты по взлету с пороховыми ускорителями. Но тут явно другое. Эти компрессорные ракеты предназначены для постоянной работы от бензобака. С ними самолет сможет забраться даже повыше того разведчика.
— А если он все же специально упустит его, а нам скажет, что не догнал?
— Приказ на взлет перехватчикам Р-24 из Пуцка вы уже отдали, а значит, даже если он и не собьет разведчика сам, то его собьют наши пограничники. Но почему-то мне кажется, что парень справится с этой задачей…
— И почему же вам так кажется, полковник?
— Я глаза этого мальчишки видел. Холодный, расчетливый и при этом честный взгляд. Странное сочетание. Да и летная книжка у него уникальная. Такого набора опробованных им боевых машин, нет и у многих варшавских испытателей. И хотя я еще не видел, как он стреляет, но… В общем, выглядит он довольно-таки опасным противником.
В этот момент из штаба высунулся один из дежурных подофицеров, и, прерывая беседу начальства, бодро проорал.
— Пан генерал, 'Золотой Сокол' на связи, и у него для вас сообщение!
— Пойдемте, панове, послушаем этого американского 'забияку'.
Сквозь треск атмосферных помех раздался уже знакомый голос лейтенанта Моровского.
— Здесь 'Золотой Сокол'. 'Гнездо' ответьте.
— 'Гнездо' вас слышит.
— Наблюдаю разведчика. Судя по всему это 'Хейнкель -111' высотной модификации. Идет на высокой скорости почти на девяти тысячах. Посадить их на аэродром не удастся, почти наверняка они подорвут фотооборудование, и выпрыгнут с парашютами где-то в районе северо-восточнее Грудзёнза. Разрешите атаковать?
— 'Золотой Сокол' атакуйте разведчика, и сами немедленно возвращайтесь, все остальное сделают без вас.
— Так ест!
Когда ударившие откуда-то сверху пулеметные трассы сходу подожгли один мотор, Ханнеман чертыхнулся. Они все же проморгали эту атаку. Но кто же, их атаковал? Противник ударил фантастически стремительно, и снова исчез. Бросив машину в скольжение чтобы сбить пламя, обер-лейтенант отметил, что пока самолет управляется. Затем, почти сразу положив 'Хейнкель' на другое крыло, он попытался развернуться, и со снижением уйти в облака. Попытка не удалась. На этот раз польский истребитель зашел ему в лоб. Эрвин с удивлением успел отметить непривычные очертания вражеской машины. На контркурсах пучок трассирующих пуль снова быстро ударил по второму мотору, и '111-й' начал падать. Прыгать было еще рано, на такой высоте если и не задохнешься, то сознание можно потерять, поэтому обер-лейтенант не спешил отдать приказ на покидание самолета. Он поспешно запустил таймеры самоликвидации фотоаппаратуры, и продолжал пытаться управлять ставшей вдруг непослушной машиной, сбрасывая высоту. А странный, золотистого цвета противник, кружил уже совсем рядом. Этот аппарат напомнил Эрвину, виденные в авиационных журналах французские истребители. Кроме раскраски необычными были, пожалуй, только торчащие на половину из крыла колеса шасси, а также очень похожие на ракетные ускорители дымящие цилиндры под крыльями. Перед самым покиданием кабины Ханнеман все же успел отправить короткое сообщение по радио. Хоть это должно было окупить их проваленную миссию. Принял ли сообщение кто-нибудь из 'своих', выяснять было уже некогда, пламя быстро подбиралось к бензобакам. Парашюты раскрылись намного ниже окутавшегося дымом и окончательно вошедшего в пикирование самолета…
Большая группа мальчишек стояла перед высоченной решетчатой сварной эстакадой. Мещеряков снова отметил буйную Харьковскую пятерку, восторженно пялящуюся на спуск по рельсам кабин посадочных тренажеров. Стометровая гора с высокой почти вертикальной конструкцией, плавно выгибающаяся с восьмидесяти до пятнадцати градусов, явно внушала мальчишкам любовь и уважение.
— Кто смелый, шаг вперед!
'Ну, кто бы сомневался. Все хотят с горки покататься. Это они смелые, пока не увидели зеленых лиц, тех, кто уже съехал. Сейчас пара этих красавцев прокатится на скорости за сотню кэмэ в качающейся с борта на борт кабине, и навек избавится от желания проходить у нас в школе последний отбор. Ладно, поглядим'.
— Воспитанник Гандыба, и воспитанник Серебровский!
— Я!
— И-а!
— Ты что ишака тут изображаешь?
— Та, не. Это он от волнения заикаться начал.
Строй подростков тут же грянул восторженным хохотом. Мальчишки бравировали на публику, но Мещеряков уже насмотрелся до этого разных 'номеров' и очередной заход его не впечатлил.
— Ну что, молодежь? Страшно с горки съезжать?
— Вот еще, товарищ командир! Мы что на санках не катались?!
— Чиго тут бояться? Э-э! Вот у нас в Прыэльбрусье целых тры километр можьно с горы лететь.
— А вот эта палка в кабине зачем?
— Ты чо дурило, палок никогда не видал?! А-га-га!
— Эта палка, товарищи воспитанники называется штурвал. Если человек в кабине при спуске не управляет штурвалом, то кабину шатает с борта на борт, как шлюпку на морских волнах. Ощущения там при этом не из приятных. Вот поэтому задача спускающегося не просто съехать ради удовольствия, а добиться ровного спуска. Так чтобы не валяло вправо-влево…
— Как в самолете?!
— Именно, как в самолете. Ну что готовы Гандыба?
— К борьбе с штурвалом мы всегда готовы. А призы за лучший спуск будут?
— А как же! Те, кто освоит упражнение на четыре и пять, смогут перейти к следующему этапу тренировок. Ну, а всем остальным… Им мы предложим пройти отбор на механиков самолета и на другие специальности. Все ясно?
— Ясно-ясно. товарищ командир, когда уже нам слетать дадите?
— Вы двое садитесь в эти кабины впереди инструкторов. Сам я с товарищем лейтенантом буду сзади из третьей кабины смотреть, кто и как из вас съехал.
Наконец, исполненные важности, лица первых 'испытателей развлечения' замерли в кабинах. И вот уже сами двухместные кабины, зацепленные цепью Гааля, тронулись наверх, к ровному участку рельс на вершине. Мещеряков звонко крикнул 'Музыка!', и стоящие у подножья мальчишки вместо ожидаемого карусельного сопровождения вдруг с удивлением услышали из обычных квадратных уличных динамиков громкий зловещий свист, быстро переходящий в нестерпимый для ушей грохот. В этот момент ряды желающих скатиться с горки суматошно качнулись назад. А оба 'смельчака- первопроходца' в расстроенных чувствах под собственный истошный вопль понеслись по гремящей и трясущейся дороге к подножью. На их счастье, штурвалы в задних кабинах, удерживаемые твердой рукой, не дали тренажерным кабинам воли в недавно "разрекламированной" Мещеряковым "валежке" с крыла на крыло.
Вторыми на эту геройскую проверку решилась пара лидеров других мальчишеских землячеств. Количество одновременно съезжающих кабин составило пять, столько могла принять на себя вершина 'эстакады'. При этом внизу уже ждали пять следующих кабин. Конвейер заработал почти непрерывно. К вечеру, из двухсот юных кандидатов прошедших первичный отбор, на второй тур осталось уже сто четыре измученных паренька. На следующий день та же самая горка вновь продемонстрировала свой крутой норов. Скорость спуска за ночь успела вырасти с семидесяти километров до девяноста пяти. Из тех, кто вчера с пятого раза все-таки научился, хотя бы кое-как управляться с 'палкой-штурвалом', настали новые нелегкие испытания. Сегодня помимо лишь слегка смягченного шлемофоном 'выступления харьковского реактивного ударника' им в уши громко диктовали команды, сидящие в задних кабинах инструкторы. И упрямо стиснувшие зубы будущие курсанты, постоянно сбиваемые с толку путанными командами, и мигающими индикаторами приборной доски, наконец, увидели, что все эти 'катания' оказались отнюдь не развлечениями. Сейчас отсев шел уже не так стремительно. К концу второго дня в строю оставалось почти восемь десятков парнишек, которых лишь разделили на четыре группы и предупредили о начале обучения. Между изматывающими тренировками на горках их ждали безумно интересные занятия на 'кинотренажере'. Там, сидя в подобии кабины, 'юным учлетам' предстояло отрабатывать старт с условием выдержать курс и не уйти с полосы куда-нибудь в сторону. Сидя с другой стороны экрана мальчишкам снова пришлось бороться с непослушным штурвалом и педалями. Теперь из прошедших предварительный отбор уже никто не мог покинуть территорию просто так. Отказников ждали сибирские и дальневосточные детские дома-колонии военизированного типа. Терять даже такие крохи информации о боевой реактивной программе страна не могла…
Оба собеседника были здесь гостями. Хозяин кабинета оберст-лейтенант Роберт Краусс, деликатно оставил их одних. В главном кабинете штаба 1-й бомбардировочной авиагруппы на авиабазе Кольберг разговор шел на повышенных тонах. И хотя, подчиненный на несколько порядков уступал чинами своему патрону, но его упрямые доводы, все же, сумели слегка поколебать апломб титулованного начальства.
— Адъютант, попросите не мешать нашей беседе минут двадцать, и поблагодарите герра Краусса за гостеприимство. Да, и пусть мой самолет подготовят к отлету в Нюрнберг.
— Слушаюсь, экселенц.
— А вы, немедленно успокойтесь, Теодор! Хватит уже нести всю эту чушь! Соберитесь. 'Люфтваффе' вам не сборище мальчишек из 'Гитлерюгенд', а воздушные войска! Здесь не место для детских клятв. Нам сейчас нужна от вас дальняя разведка, а не какие-то туманные слухи о 'польских ракетах'.
— Экселенц. Это не моя прихоть. Нам необходимо побольше узнать об этом аппарате! В противном случае все наши планы дальних разведывательных вылетов окажутся под угрозой.
— Если все это правда, и у поляков уже появились такие самолеты, то вы, лишь глупо погибнете, мой друг. Вы нужны мне тут в штабе, а не в польской земле, и не польском плену.
— Экселенц. Мы должны хотя бы оценить боевые возможности того 'золотистого истребителя'.
— На 'Хейнкеле' вам туда лететь бессмысленно. А новые машины еще не вышли из стадии испытаний. Хеншель ведь не успел закончить своего 130-го?
— 130-й еще не готов, и я вовсе не претендую на него. 128-й хоть и имеет неубирающееся шасси, но уже способен с турбокомпрессорами залезть на десять тысяч, вот на нем я и отправлюсь.
— Глупости. Это ведь опытная машина, и на нем нет фотооборудования.
— Это-то как раз ерунда, экселенц… Возьму с собой кинооператора со специальной кинокамерой и мы справимся. Особой точности тут и не требуется, но оценить потенциал той машины мы просто обязаны. Подпустим его к себе на четыре-пять километров…
— Детские мечты. Да и скорость у вашего 128-го…
— Экселенц. Даже если нас собьют у самой границы, то снятые нами кадры все же попадут в Германию, и я уверен, что сам я вскоре вернусь к командованию авиагруппой.
— Вы безумец Ровель, но… Но я вам верю. Если вы утверждаете, что все это настолько серьезно влияет на план полетов вашей авиагруппы, то так и быть летите. Но имейте в виду, оберст-лейтенант! Потерянного 'Хейнкеля' нам хватит! Война еще не началась, а 'Люфтваффе' уже несет потери!
— Обер-лейтенант Ханнеман хороший и опытный пилот. За год я хорошо изучил его. Если уж он был сбит, то значит, у них не было никаких шансов. А у меня они будут, я ведь знаю, с кем имею дело…
— Теодор! Я молю бога, чтобы пилот и экипаж 'Хейнкеля' не нарассказывали полякам о наших планах. А ваша гибель или плен нанесут нам удар намного сильнее, чем потеря нескольких экипажей…
— Вы можете быть абсолютно уверенными в моих парнях, экселенц. На пару дней молчания в плену их гарантированно хватит, а дальше полякам уже точно будет не до них. Ну, а я сыграю свою партию примерно за час до темноты…
— Хорошо, оберст-лейтенант. Но у самой границы вас будут прикрывать полштафеля 109-х.
— Это лишнее, экселенц…
— Нет не лишнее! Все, идите Теодор! И без вашей авантюры у нас много нерешенных дел.
— Слушаюсь, экселенц.
Оберст-лейтенант ослабил галстук. Цель этой встречи была достигнута. Геринг улетел к генералу Шперрле в штаб 3-го воздушного флота в Нюрнберг. И теперь командира специальной авиагруппы стратегической разведки ожидал связной 'Дорнье' до испытательного аэродрома фирмы 'Хеншель' в Йоханистале. Там на заводской полосе его ждала летающая уже несколько лет опытная машина под индексом 128. Этот аппарат своей гермокабиной больше года назад привлек внимание тогда еще майора Ровеля. Сейчас с новыми моторами и турбокомпрессорами от машины можно было ожидать чуть лучших летных качеств. А фирма 'Хеншель' спешно строила уже войсковую партию из трех усовершенствованных разведчиков HS-130. Ну, а вот этот прототип довольно долго использовался для отработки новых технических решений, но все так же, имел неубираемое шасси в обтекателях. Эта по сути своей исследовательская машина едва-едва научилась летать на десятикилометровой высоте, и не имела вооружения. Зато в итоге всех этих мук она обрела такое важное для разведчика качество как надежность. И Ровелю сейчас нужно было именно это…
Из полученного по телефону доклада ПВО Грудзёнза, генералу стало известно, что двое из троих пилотов немецкого разведчика уже схвачены, и вместе с сопровождением направляются в Торунь, в штаб оборонительного района. И потому мрачное настроение главного инспектора войск медленно улучшалось. А виновник недавних странных событий сейчас без сильного смущения во взгляде, лишь немного скованно сидел с другой стороны стола, пытаясь соблюдать некое подобие стойки смирно.
— Не тянитесь передо мной, пан Моровский. Пейте спокойно кофе, поручник. Вы добились успеха и заслужили свой отдых.
— Простите, пан генерал, но я всего лишь второй лейтенант Авиакорпуса армии САСШ, что примерно равняется подпоручнику Войска Польского. Да и успех довольно скромный…
— Я помню, что вы хотели заключить контракт на месяц. Так вот, с сегодняшнего дня вам и Терновскому присваиваются новые звания, документы подпишете позднее. Ваш друг будет переаттестован на подпоручника, а вы получаете следующий чин.
— Всего за один сбитый?! Разве этого достаточно?
— Звание вам присвоено не только за обнаруженного и сбитого вами разведчика, но также и за доставленные командованию ценные для обороны сведения. И за предложения по подготовке эскадрильи штурмовиков ополчения на расконсервированных Р-7. И хотя полковнику было жаль тратить кучу времени на замену на Р-11-х моторов, и установку снятых с них старых 'Пегасов' на Р-7. Но даже он признал все это своевременным. Вы абсолютно правы, сбитым машинам новые моторы уже не помогут. Так что, мой юный друг, у вас неплохой потенциал для карьеры. Кстати, вы действительно уверены в эффективности этого вашего обстрела холостыми экипажей Торуньской авиабазы, с выполнением вами на 'Девуатинах' традиционных воздушных маневров пилотов 'Люфтваффе'?
— Пан, генерал. Я вам уже рассказывал, что обучавшие нас в Шербуре французские пилоты, имели опыт Испанской войны. К примеру, мсье Гвиде, много интересного рассказал нам о повадках немецких пилотов. Поэтому я считаю, что такие навыки будут совсем не лишними для пилотов боевых частей Сил Поветжных.
— Хорошо. Я скоро уеду обратно в штаб района беседовать со сбитыми вами швабами, а дальше вы будете получать от штаба отдельные задания. Готовьтесь к этому. Это ведь был ваш третий за сегодня вылет?
— Так, пан, генерал
— Тогда, пока готовятся, те ваши тренировки со стрельбой, полковник Стахон предложил вам слетать в Испытательный центр в Быдгощ. Нам необходимо получить побольше информации по этим вашим ракетным ускорителям. Займет там это часа три. Чем вы хотели бы заняться, пока над вашим самолетом будут колдовать инженеры?
— Гм. А что еще есть в Быдгощи? Я, конечно, понимаю, что все это военная тайна, но мне необходимо понимать возможности той авиабазы. Дело в том, что до поступления в резерв авиакорпуса в качестве пилота, я исполнял обязанности командира первого взвода учебной парашютной роты во второй армии в Чикаго. И, кроме того, раньше я занимался альпинизмом…
— Капитан. Определенно фортуна на стороне вот таких юных нахалов, как наш новоиспеченный пан поручник. Вы не находите?
— Вы правы, пан генерал. В Быдгощи, кроме авиационного испытательного центра и авиашколы имеется еще и парашютная школа. Вы об этом знали, поручник?
— Нет, впервые слышу, хотя название этого города вроде бы вспоминается. Где-то я раньше уже…
'Хм. И впрямь — наглость это мое второе счастье. И ведь вроде бы ничего такого и не планировала. Ох уж мне эта Быдгощ. А ведь я что-то слышала раньше про этот город. Вот только не про испытателей и парашютистов точно. Что-то поганое звучало… Брр. Словно студеным ветром против шерсти от этих забытых воспоминаний… Э-э… Вот б…дь! Ну почему я об этом раньше не вспомнила. А может, снова ложная память вылезла. Может, и не было там ничего…'.
— Что с вами поручник, вы вроде бы даже побледнели?
— Пан, капитан. Скажите, а как по-немецки звучит название города Быдгощ.
— …Бромберг, пан поручник. И к чему вы это? Что еще такое?!
— Пан, капитан. Сейчас в присутствии пана генерала-дивизии я вынужден доложить вам сведения, которые ранее скрыл, не придав им значения.
— Вот как? И что же вас сподобило к такому решению?
— Сопоставление известных мне фактов, и слишком поздно пришедшее осознание возможных последствий моего молчания.
— Мы вас слушаем, лейтенант.
— Вы наверное подумали, что я тут собираюсь признаваться в своей работе на швабов, но тут ситуация гораздо сложнее. Все что я вам рассказывал по нашим с Терновским приключениям, правда. Вот только я вам говорил, что мой погибший отец был пацифистом, а это не так.
— И кем же он был?
— Этого я точно не знаю, но сейчас я уверен, что он был как-то причастен к заброске немцев американского происхождения в Польшу для ведения подрывной работы.
— И почему вы это нам рассказываете только сейчас?
— Наверное, потому, что расскажи я вам все это раньше, и не было бы сегодня никакого перехвата 'Хейнкеля'. А еще потому, что мое молчание, продиктованное легкомыслием или соображениями самосохранения, привело бы к значительным жертвам.
— Жертвам среди кого?
— С обеих сторон.
— Поручник, прекращайте уже говорить загадками!
'Ой, держите меня семеро! Сейчас вы, панове, узнаете, как умеет врать бывший парторг, и борец за правду. А врать это вам не мешки ворочать. Хрен вы меня теперь заткнете'.
— Я обязан рассказать вам, что примерно месяц назад я стал невольным свидетелем беседы моего отца с одним странным германским господином. В беседе упоминали, каких-то 'туристов', 'Бромберскую резню' и 'жестоких поляков'. В одной из реплик это звучало, как 'кровавое воскресенье'. И еще сетовали о том, что кому-то из честных немцев может и не повезти, но борьба за Рейх превыше всего. И что 'старина Йозеф', как всегда сумеет блестяще воспользоваться этим сюжетом. Не хуже, чем тем 'пожаром в Рейстаге'. И, насколько я знаю, таких событий польская история пока не знала.
— Вы хотите сказать, что в Быдгощ готовится какая-то крупная провокация?
— Точно я этого не знаю, но когда вы мне рассказывали о парашютной школе, я вдруг подумал, о том, что Быдгощ гораздо ближе к границе, чем Торунь. Дальше мысль перескочила на то, что организация восстания в городе стала бы замечательной помощью для атакующих от границы германских частей. Кажется в Испании, такие силы, выступающие изнутри, называли 'пятая колонна'. Вот от этих воспоминаний, мозаика окончательно сложилась в моей голове. Возможно, я и не прав, и все это лишь моя фантазия…
— Вот черт! Какая тут к матери фантазия! С военной точки зрения, удар на Быдгощ, действительно, имеет смысл. Чеслак, а вы что об этом думаете?!
— Пан генерал. В Быдгощи, и правда, живет много этнических немцев. Так называемых 'фольксдойче'. И то, что среди них постоянно идут брожения уже давно для нас не секрет. Но что-то более масштабное…
— Бросьте, капитан! В случае сильного наступления на этом участке фронта, вооруженное восстание в тылу может вообще поставить крест на всей обороне. Поручник, похоже, мы в вас не ошиблись! Но все же, откуда взялась эта ваша уверенность, что произойдут именно восстание и провокация?
— Отец, за несколько дней до гибели в пожаре, подходил ко мне с просьбой, съездить в Бромберг, и отвезти туда посылку его друзьям. Тогда я отказал ему, и уехал в Баффало поступать в Авиакорпус. После его смерти долго не вспоминал об этом…
— Мда-а. Лучше уж поздно, чем никогда. Идите пока, отдохните, поручник. Мы вас позовем.
— Пан генерал, я прошу вас разрешить мне высказать свои соображения по данной ситуации?
— Гм. Мы вас слушаем.
— Судя по всему, немцы рассчитывают на пропагандистский эффект от этой акции, чтобы Великобритания не стала объявлять войну Германии. Ведь в той беседе поминался 'старина Йозеф'. Видимо это Йозеф Геббельс. Может быть, снова фантазирую, но мне кажется, что целью всей этой провокации является задержка решения о вступлении Великобритании в войну на стороне Польши. Ведь если бы немцам удалось доказать, что в Быдгощи поляки убивали мирное население…
— Капитан, вы считаете, такое возможно?
— Вероятно да, возможно. Но такая операция стоила бы швабам очень и очень дорого.
— У вас все, поручник?
— Есть еще одна идея, пан генерал. Разрешите? Ассиметричным ответом на подлые планы немцев могла бы стать газетная шумиха обратной направленности.
— Объясните подробнее?
— Представьте себе, пан генерал. Вместо, способных спровоцировать 'вой Геббельса', репрессий к германскому населению города и других населенных пунктов Поможжя, можно было бы вывести 1-го сентября поможских школьников на 'Парад во имя мира'…
— Что еще за бред?
— Вывести их на такой 'карнавал', и самим имитировать взрыв мощного взрывного устройства. Потом самих 'погибших' школьников вместе с их семьями спешно вывезти в другие воеводства. И тут же объявить о гибели нескольких тысяч детей в Поможже…
— Мерзость.
— …И о том, что данная акция была специально устроена немцами с целью провокации геноцида германского населения. Но отметить во всех газетах, что Польша демократическое государство, в котором уважаются права человека и права национальных меньшинств. Поэтому кроме пойманных с поличным диверсантов никто не будет наказан, однако в Быдгощи с этого момента вводится режим 'контртеррористической операции' против 'убийц детей'. Как вы думаете, будут выглядеть немцы перед народами Европы? Но при этом, я вас очень прошу, обеспечить отсутствие жертв с обеих сторон среди гражданского населения, иначе провокация немцев окажется успешной.
Бортновский и контрразведчик задумчиво переглянулись. А Павла в очередной раз испытала муки совести. А ну, как и польское командование решит, что небольшие реальные жертвы среди мирного населения будут только на пользу пропаганде. Игры с такими материями чаще всего бывают непредсказуемы. Но раз уж она решила хоть чем-то помочь Польше стукнуть по носу 'фрицев', то все несвоевременные терзания были задавлены в набирающейся цинизма душе.
Два друга уже целый час торчали на своих постах у складов амуниции Быдгощской Парашютной школы. Зигмунт костерил на все лады проклятых перебежчиков, из-за которых всех троих недавних героев того захвата зачем-то спешно отправили в соседний город и поставили часовыми, на этих дурацких, и никому не нужных постах. Не нужных, потому что вокруг и, правда, было полно людей. С парашютных вышек и даже с привязного аэростата прыгали местные курсанты-десантники. В общем, смысла охранять объект посреди Тренировочного центра не было никакого. Но приказ есть приказ, и поэтому капрал и пара ефрейторов, понуро несли привычную им караульную службу, сплевывая через губу при виде местного начальства и непонятно зачем нагнанных сюда мальчишек. Через двадцать шагов вдоль опостылевшего ему периметра капрал снова увидел, замершего в ожидании друга, ефрейтора Лещину. Тот чуть разжав губы, тихо пробубнил в сторону долгожданного собеседника.
— Хоть пару раз затянуться успел?
— Какое там! Видишь, сколько народу сюда нагнали. И ладно бы нормальных жолнежей, а то сплошь 'школота' какая-то, пополам со шпаной и "легавыми". Половина только от мамкиной титьки отпала, а вторая половина явно из полицейского участка не вылезала. Причем одни других стерегли.
— Да-а, я даже нескольких знакомых пожарных из Торуни узнал. Просто Вавилон какой-то. А курить хочется, никакого спасу нет. Только с этого угла и невидно нас с тобой, может того…
— Не. Я бы и тут не рисковал затягиваться. Увидят, и сразу стуканут. Хватит уже на сегодня взбучек. А, тот капитан-контрразведчик не зря нас с тобой сюда поставил. Чего-то ему надо. Может, он хочет специально нас врасплох застать, что мы на постах курим. Или еще чего-нибудь…
— Да-а, влипли мы в этот раз с теми силезцами. Может если б ты тогда не стукнул того нахала, так и не стояли бы тут?
— Заткнись, Феликс! Чего ж ты меня тогда там, на губе нахваливал, если сейчас закис?!
— Да, это я так к слову. Ладно, уж, пошли службу тащить. Вон капитан, прямо к нам сюда эту толпу сопляков гонит, и пальцем на нас показывает.
В этот момент, вынырнувший из чахлых кустов какой-то малец, с заговорщицким видом приложил палец к губам и хитрым голосом прошипел.
— Дяденьки вы, правда, курить хотите?
— Хм. Не твое дело. Давай, топай отсюда! Может задержать нам этого малолетнего провокатора, а, Феликс? Сдадим мы, сейчас хотя б такого нарушителя, вот нас и амнистируют.
— Брось, Зигмунт. За такой 'трофей' нам в полку точно никакой жизни не будет. Еще обзовут какими-нибудь 'детоловами'. Ввек не отмоемся…
— Гм.
— Напрасно дяденьки. Я же от чистого сердца. Больше не буду таким дуракам помогать…
— Да ты! А ну стой, сопляк!
Но мальчишка уже снова скрылся в кустах. А хмурые часовые, встретившись злыми взглядами, смачно сплюнули себе под ноги, и развернулись кругом для повторного обхода границ своих постов. Но в этот момент почти одновременно кто-то нежно похлопал каждого из них по плечу.
— Ты чего Зиг… А-а!
Быстро сбитые с ног караульщики грохнулись на землю. И хотя Зигмунт все же успел нанести один неточный удар назад, но его приклад лишь скользнул по предплечью напавшего. Через пару минут возни, оба уже лежали лицом в землю с вывернутыми за спину руками и касающимся подбородка холодным лезвием. А приведший свою паству почти вплотную к границе поста капитан, удовлетворенно хмыкнул и продолжил свой рассказ.
— Обратите внимание. Оба этих довольно опытных жолнежа были только что отвлечены короткой беседой с мальчиком, из-за чего и не расслышали приближения нападавших. Как только они оба оказались в досягаемости для захвата, 'диверсанты' тут же воспользовались этим. В этом 'диверсантам' помогла их хорошая альпинистская подготовка
— Разрешите вопрос, пан капитан?
— Спрашивайте боец Мадзалевский.
— Может быть, у этих часовых просто мало опыта?
— Еще сегодня утром эти жолнежи сами захватывали в плен перебежчиков. Так что опыта у них вполне достаточно. А вот то, что несут они свою службу как в мирное время, и посреди столь людного места не ждут никаких сюрпризов, вот это сейчас и сыграло с ними злую шутку. Панове 'диверсанты', отпустите ваших пленников.
— Так ест!
Когда красные от стыда часовые вытянулись перед капитаном Чеслаком, кто-то из стоящих в строю мальчишек, со страхом вскрикнул. И тут же услышал чуть приглушенный ответ одного из вытянувшихся перед офицером 'диверсантов'.
— Да у них кровь! Их же ранили!
— Это не кровь, хлопаки… Пока это всего лишь краска… Но именно вот так, со 'второй улыбкой от уха до уха' и с выпученными от боли глазами, и будет выглядеть, каждый, кто проспит вражеский удар на своем посту. Разрешите пан капитан?
— Прошу вас пан поручник. Группа, слушать вашего временного инструктора по противодиверсионной службе поручника Моровского.
Павла сдернула с головы пропитанный потом тонкий облегающий капюшон с прорезями для глаз и для рта. Взгляд разведчика окинул строй таращащихся на них с Анджеем мальчишек.
'А капрал-то мой, вон как взбледнул лицом. Видать узнал меня. И вроде не сильно я ему по горлу незаточенным бруском полоснула, но понял. Понял 'дурилка картонная', кого по спине прикладом огрел? Но наша задача сейчас не жолнежей на землю грешную опускать, а молодежь воспитывать. Пусть у 'фрицев' в тылу помимо всяких 'Крайов' с 'Людовами' еще и 'Молодая Гвардия Поможжя' или 'Соколики', или еще кто-нибудь появится. Правда, зная манеры фашистских карателей, жестокое я этим хлопцам будущее уготовила. Сволочь ты Паша. Натуральная сволочь… Хотя, почему же это наши белорусские ребята должны были в леса уходить, а вот эти 'бойскауты' вроде, и не обязаны? А? Почему собственно? Да, знаю я, что это выбор каждого, но если они не хотят, чтобы 'Польша сгинела', то почему должны за мамкину юбку держаться? И пусть это и жестоко, но справедливо. Должны они свой вклад внести, и пусть это будет, так как получится, но начнется их служба вот тут. А уж я постараюсь им помочь. Как сумею…'.
— Запомните, хлопаки! Теперь вы бойцы отдельной поморской противодиверсионной бригады. Кто из вас знает, что это значит?
— Это значит, что мы теперь будем ловить швабских диверсантов!
— Вы будете нести в городах и поселках Поможжя противодиверсионную службу, а это несколько иное. Вы должны не геройствовать, красуясь своей формой и выправкой, а спокойно и методично выявлять вражеских агентов. Не бросаться с криком на обнаруженного вами диверсанта, а незамедлительно сообщать о нем, и вызывать подмогу…
Вздох разочарования пронесся по неровному строю, а Павла непроизвольно хмыкнула, вспомнив столь похожих на этих польских мальчишек, тех харьковских 'борцов со шпионами'.
— Вам это кажется недостаточно героическим? Гм. А ведь, за малейшую ошибку боец вашей бригады заплатит жизнью, и хорошо, если только своей. Тот из вас, из-за кого погибнет целая группа, недостоин будет даже посмертного слова…
'Я, конечно, не знаю, будет ли от всего этого толк, но в этот раз никакого 'Кровавого воскресенья' мы с вами ребята допустить не имеем права. Хрен партайгеноссе Йозефу, а не танцы на костях…'.
— Взгляните ка на соседнее поле. Да-да вон туда. Те парни из штурмовых групп будут доводить до конца начатую вами борьбу с диверсантами. А вы должны быть их глазами и ушами. Все вы будете числиться в отрядах городской ПВО, и вам и впрямь придется следить за небом и тушить пожары от зажигательных бомб. Но главная ваша работа не в этом. Смотрите за людьми на улицах. В любой толпе найдутся люди ведущие себя странно. Несущие в руках непонятные предметы, странно и не по погоде одетые. Вот на этих людей вы и должны наводить штурмовые группы. Обращаю ваше внимание, что значительная часть вас будет служить не в своем родном городе, а в соседних городах вместе с уроженцами тех городов и поселков. Для чего это делается, кто скажет?
— Наверное, для того, чтобы помочь там, где мало своих хлопаков.
— Нет, пан боец противодиверсионных частей. Не для этого. А для того, чтобы, люди на улицах, оценивались вами не с точки зрения знакомые или незнакомые. Не важно, какие отношения вы с ними поддерживаете. Вы обязаны оценивать их поведение, как потенциальных диверсантов. С точки зрения, может ли этот человек быть пособником диверсантов, или же по своей глупости и жадности играть на руку их подлым намерениям. Рядом с вами всегда будет хлопак, хорошо знающий этот город и улицу. Но задачей каждой из групп противодиверсионной разведки является выявление всего потенциально опасного для порядка и безопасности в городе. Любых действий и поведения людей, полезных для врага и вредных для нашей Польши. У кого есть вопросы?
— А зачем нам дядьки-пожарные, и те отряды на машинах?
— Пожарные обучают группы штурму зданий, где засели диверсанты. Для этого они оснащены теми тяжелыми щитами и специальными латами. Это на случай если в них будут стрелять. А задачей моторизованных групп усиления станет ведение уже настоящих боев в городских условиях. Они будут работать по целям, обозначенным вашими группами противодиверсионной разведки, и при активной поддержке районных штурмовых групп.
'И вдобавок, есть то, чего вам совсем не надо знать, ребятки. За всеми вами будут наблюдать еще и дополнительные группы из Быдгощских десантников разбавленных бойцами Дефензивы и снайперами. Их задачей станет усиление там, где ваши группы не вовремя будут обнаружены противником, но об этом вы хлопчики узнаете, лишь тогда, когда рядом с вами станут свистеть пули…'.
В присутствии капитана Чеслака, Павла уже заканчивала свой инструктаж группе мальчишек, когда с аэродрома испытательного центра за ней приехала машина. Посланец рассказал о воздушной тревоге и передал приказ поручнику Моровскому срочно прибыть на взлетную полосу. Деталей воздушной тревоги ефрейтор не знал, и про готовность ее 'Девуатина' к взлету ничего ответить не смог.
Опасения Павлы оказались напрасными, ВРДК уже был установлен обратно на подкрыльный пилон. Небольшие стендовые испытания и сборка разборка мотора с фотографированием частей, это все что успели сделать инженеры и техники испытательного центра. Проверка систем, заняла минуты. Незнакомый капитан проорал ей в ухо, что дежурный патруль Р-11-х обнаружил в тридцати километрах южнее летящий на восьми тысячах самолет-разведчик. До темноты оставалось уже совсем мало времени, поэтому перехватывать его нужно было срочно. Но когда 'немец' заметил погоню, он довольно быстро набрал безопасные для себя девять тысяч метров. Разрешение на взлет было незамедлительно выдано, и 'Девуатин' начал набор высоты, одновременно пытаясь перекрыть путь на юг нарушителю воздушной границы. Павла уже видела самолет, он во многом напоминал ей Ю-88, но были в его облике и многочисленные отличия. Непонятное неубирающееся шасси, очень длинное крыло и гермокабина. Машина явно специально создавалась для высотных полетов. Первой мыслью было подобраться к нему снизу, но подумав, Павла отвергла этот вариант. Если эта машина способна летать на высотах 11–12 тысяч, то здесь, всего в полутора сотнях километров от границы, ведь можно было и не успеть ее достать…
Набрав на 'Девуатине' восемь семьсот, Павла пошла на сближение с целью. Ей даже показалось, что враг очень аккуратно развернулся ей навстречу.
'Ух, ты, какой он вежливый! Словно бы специально в мой прицел лезет. Гм… А не меня ли он тут пас? Чего это вообще он тут с крыла на крыло крутился? Кино что ли снимают гады?! Угум. По мою видать душу этого контролера прислали. Ну, ничего-ничего… Сейчас я ему, крылышки-то подрежу…'.
— Гнездо, здесь 'Сокол'. Противник набирает десять тысяч рядом с границей. Судя по его поведению, пришел для выяснения причины потери 'предшественника'. То есть за мной. Машина высотная и наверняка попытается уйти на максимальной высоте к себе. Прошу разрешения преследовать его на вражеской территории, если он успеет пересечь границу.
— 'Сокол', разведчика атакуйте! Но границу перелетать запрещаю! Как понял меня, поручник?
— Вас понял 'Гнездо'. Выполняю.
Противник начал уходить еще выше, от его моторов потянулся дымок. Было видно, что идет на форсаже. Когда до противника оставалось еще метров девятьсот, Павла сделала вид, что пытается набрать чуть больше высоты, и имитировала срыв. 'Немец' словно поверив в недостаток высотности противника, даже приблизился. В этот момент, включив на максимум ВРДК, она быстро оказалась в пятистах метрах от цели. Тут же сбросив скорость выпуском закрылков, и переводом ускорителей на слабый режим. Один из моторов врага оказался в прицеле. Сноп трассеров пронзил его, и мотор самолета-разведчика задымился. Мотор дымил, но не горел. Огромная машина неожиданно резво развернулась в сторону границы, и начала уходить. Вот этого допустить было нельзя. Павла зашла снова, и открыла огонь по второму мотору. Но пилот мастерски уводил разведчика из прицела. То, ускоряясь, то быстро сбрасывая скорость, он сбивал прицел, и раз за разом заставлял истребитель проскакивать, и заново заходить виражом. На этой высоте 'Девуатин' даже с ВРДК крутился очень неспешно. А вражеская машина, дымя поврежденным, но работающим мотором уходила в сторону германской Силезии. Лететь дальше, чтобы добить 'подранка' было нельзя. Было до слез обидно, и только мысль, что вот теперь за её 'Соколом' начнется охота и, следовательно, их с Терновским внедрение может пройти быстрее, слегка ее утешила. Взгляд провожал хромающего врага, как вдруг какие-то серые тени скользнули наискосок, и скрылись под капотом. Павла развернулась уже над территорией Рейха, и взяла курс на север.
'Ах, он гад, против меня еще и 'мессеров' вызвал? Вот же с. ука! Мдя-я. Так. Срочно уходить надо. Мне ведь и одной их пары хватит, чтобы свое задание провалить, а их тут чуток поболее будет'.
— 'Гнездо' это 'Сокол'. Внимание 'Гнездо'. Разведчик был подбит, но ушел к себе. В район пришли вражеские истребители. Попытаюсь уйти, не принимая боя. Если зажмут, буду драться. Как слышите меня?
— 'Сокол' это 'Гнездо', тебя слышим. Продержись там минут десять, и сбрось высоту тысяч до четырех, за тобой идут два звена из Быдгощи.
— Высоту сброшу подальше от границы. А пилотам скажите, пусть наберут тысяч шесть, и зайдут колонной пар с востока. Там небо темнее, на солнце они будут виднее.
— Поручник, что еще за советы?!
— Это не советы 'Гнездо', это жизненная необходимость. Парами у них будет шанс. Звеньями их тут разнесут в щепки, и вот такого прикрытия мне здесь точно не надо! Тогда я лучше и сам справлюсь.
— Хорошо, команду передадим. Держитесь там.
— Еще передайте пилотам, пусть пробуют уклонение от скоростных атак косой петлей и косым иммельманом. 'Соседи' к этому вроде бы непривычные. Как поняли меня? Все 'Гнездо'. На хвосте вижу две пары. Но их вроде чуть больше было. Ухожу северо-восточнее на десяти тысячах.
— Поняли тебя. Держись.
Преследователи сильно сократили дистанцию и летели на девяти с половиной километрах высоты, на удалении километров четырех. Павле даже показалось, что они просто выжали ее обратно в Польшу и вот сейчас совсем отстанут. Но нет, форсировав моторы 'мессершмитты' пытались достать 'польского наглеца'. Наверное, можно было рискнуть прорваться в пологом пикировании. С работающими на максимале ВРДК шанс уйти был довольно высоким. Но Павла тут же, вспомнила, что в пикировании 'мессеры' могли разгоняться и быстрее, чем даже ее 'отюльпаненный француз'. И если бой вести по своим правилам, то пора его было принимать. Павла прикинула примерное время подхода '11-х Пулавчаков' и обратной петлей зашла прямо в лоб левой паре преследователей. Даже толком не успев прицелиться, нажала на гашетки и, включив максимальную тягу ускорителям, ушла свечой обратно наверх. 'Немцы' явно не ожидали такой прыти от 'дичи', и упустили время, пытаясь набрать ту же высоту. Их 'мессеры' тянули хорошо, но в скороподъемности 'Девуатин' Павлы их делал примерно на одну пятую. Новую атаку Павла провела на ведущего второй пары оказавшегося к ней бортом. Очередь с восьмисот метров неожиданно удачно полоснула по кабине, от которой посыпались осколки остекления. Но враг не был сбит, и просто ушел со снижением. Провести третью атаку на своих условиях Павле уже не дали. Теперь ей самой приходилось часто уворачиваться от разноцветных трасс. Постоянно работая ВРДК и закрылками, то на ускорение, то на сброс скорости, ей, как и тому недобитому разведчику, пока удавалось сбивать прицел и уходить в вираж с потерей высоты. Чтобы ловко выскользнув из прицела, снова забраться повыше. Пока все получалось, но дистанции стрельбы четырех ее противников все более сокращались. Пушечные и пулеметные трассы расцвечивали темнеющее небо. Вот, пара снарядов все-таки вырвала кусок крыльевой обшивки. Выходя из пикирования горкой и косой петлей, Павла заметила трассы и третьей пары 'тевтонцев'.
'Приплыли, голубушка. Прямо как какого-нибудь 'зеленого салабона' меня тут сегодня развели. Словно, ни житомирских тренировок, ни монгольских боев с 97-ми, у меня за спиной и не было. Эх! Если собьют тут, вот стыдоба-то будет. Горелкин, наверное, сплюнет, и скажет что-нибудь типа 'долетался'. А я ведь еще над морем повоевать хотела. И на Севере…'.
Но рефлексировать в бою практически некогда, и Павла продолжала закручивать свою 'карусель'. Удачно развернув две вражеские пары навстречу друг дружке, она, наконец, сумела подловить своей очередью ведущего одной из них. При этом, сами 'немцы' стрелять не могли, ведь в прицеле были свои. Задымившийся 'мессер' посыпался вниз, а на Павлу сверху насела та самая третья пара. Наверное, эта пара стерегла небо от других самолетов, но не смогла долго оставаться безучастной, глядя на такое 'непотребство'. Несколько пуль дробно простучали по фюзеляжу и бронеспинке 'Девуатина'. Шербурская броня не подвела, но теперь за 'поляка' взялись уже всерьез. В глазах монгольского ветерана уже темнело от перегрузок, когда внезапно теснота в небе исчезла. Висящая у нее на хвосте пара, вдруг бросила свою 'дичь', и спешно полезла на вертикаль. Быстро вглядевшись в картину боя, Павла увидела контуры знакомых польских высокопланов. Расклад в воздухе стал явно не в пользу 'соседей'…
— 'Гнездо', это 'Сокол'. Помощь вижу. Связи с ними у меня нет. Передайте, что я ухожу на высоту, и буду бить швабов оттуда.
— Хорошо, 'Сокол'. Передадим.
Уже в темноте на подсвеченную прожекторами полосу Быдгощской подофицерской авиашколы садились самолеты. Только когда все семеро сели, стало понятно, что в этот раз обошлось без потерь. В бою польские пилоты вели себя очень агрессивно, и Павла подумала, что будь у них хотя бы Р-24, и немцы недосчитались бы и всех трех пар. Но итог боя уже и так был совсем неплохой. Сбито три 'мессера' при одном подбитом Р-11. В свете уличного фонаря, Павла не сразу разглядела во встречающей толпе какого-то незнакомого генерала. А тот подозвал к себе поручника жестом, не прекращая беседы с полковником Стахоном…
Павла стояла в освещенном зенитным прожектором строю незамкнутого каре, с легким ощущением нереальности в душе. В мужественных лицах солдат и офицеров она по старой советской привычке пыталась искать развращенность буржуазной моралью и мещанско-потребительское отношение к жизни. Искала и не находила. Рядом с ней стояли обычные люди. Люди ничуть не менее готовые отдать свою жизнь за свою землю, чем пламенные комсомольцы Страны Советов за свою родину. Но еще большей нереальности добавляли пафосные слова, звучащие из уст пылающего своим ораторским талантом генерала брони Токаржевского-Карашевича.
— Сегодня пилоты Торуньского оборонительного района авиации Армии Поможье первыми приняли на себя удар коварного врага!
— Все мы знали, что война уже на пороге. И сегодняшние воздушные бои подтвердили это…
'Как поет? Ух, как поет! Ему бы в оперу, или в политуправление, цены бы не было этому 'оратору'. Интересно, а как он будет под фашистскими бомбами своим Торуньским районом рулить, и наземные германские удары отбивать? О! Как раз что-то о своей епархии вещает…'.
— Сегодня над нашим оборонительным районом подбито два вражеских разведчика.
— Один из них упал в районе Грудзёнза, его экипаж пленен. А второй 'тевтонец' был горящим изгнан из польского неба, и упал уже где-то на германской территории.
'Хм. А чего это он тут распелся? Я же ясно тогда по радио доложила, что разведчик к себе ушел. И никуда он там, на 'арийской земле', не падал. Сядет, чуть подлатают его, и снова аля-улю. Да еще, небось, и крест тому шустрому 'гансу', что меня вокруг пальца обвел, на шею повяжут. За добычу бесценных кадров секретного вражеского самолета… Гм… Или, может, тут у пшеков вообще все в зачет идет? Угу. И кого сбил, и по кому еще только прицелиться успел… Мдя-я… Эдак я, пожалуй, уже и Хартмана по числу побед бы переплюнула, если все мои 'прицелы' включая Харьков с Житомиром считать'.
— Кроме того, перед самым закатом, в жестоком бою с превосходящими силами немцев, три вражеских истребителя были сбиты доблестными польскими пилотами без потерь со своей стороны.
— Остальные 'тевтонцы' бежали поврежденными!
'Семь против шести, конечно же 'бой с превосходящими силами'. Куда уж. Гм. И я не удивлюсь, если завтра в докладах начальству количество сбитых нами возрастет уже до десятка. Мдя-я.'.
— Этой бой доказал, что польские пилоты не уступят в мастерстве подлым 'тевтонским коршунам'!
— Командующий Сил Поветжных генерал Зайоц поздравляет защитников польского неба…
'Здесь бы очень в тему были 'бурные и продолжительные' с выкриками 'браво!' и 'бис!'. Убрать улыбку с лица товарищ разведчица! А то вон уже Стахон, глядя на мое лицедейство, недовольно бровь выгнул…'.
— Совместным приказом штаба армии 'Поможже', и штаба Сил Поветжных. Все отличившиеся пилоты представлены к наградам.
— Подпоручник Марьян Писарек.
— Так!
Первыми дождь наград осыпал всех шестерых вернувшихся из боя пилотов 141-й истребительной эскадрильи. Прямо на летном поле генерал повесил им на грудь какие-то яркие 'цацки'. На лице Терновского тут же расплылось привычное обидчивое выражение. Когда чуть позже за 'беспрецедентный по дальности разведывательный полет', совершенно неожиданно для них с Терновским, обоим обломилось по 'военной добровольческой медали', Павла только удивленно хмыкнула, мол 'с паршивой овцы…'. Но, когда уже после ряда награждений других польских пилотов за какие-то старые дела вроде 'беспорочной службы', ей снова пришлось стоять перед строем, и с пятого на десятое втягивать ушами не совсем понятные ей генеральские дифирамбы, возникло стойкое сомнение в собственном психическом здоровье.
— За три сбитых в течение одного дня самолета противника, из которых один был сбит в группе с другими пилотами. Поручник Моровский награждается Крестом 'Заслуги за Храбрость'! Еще никто в целом мире не дрался столь же достойно в одиночку против шести врагов! С завтрашнего дня поручник становится командиром эскадрильи ополчения, в которую помимо двух 'Девуатинов' войдут восемь резервных истребителей Р-7а, и другая летная техника.
— Запомните все! Именно так и должны драться с врагом и защищать родное небо настоящие польские пилоты!
— Поздравляю вас, пан поручник!
— Благодарю вас, пан генерал.
Официальная часть стремительно завершалась. Группу орденоносцев тут же сфотографировали на фоне остальных коллег. Потом Павла, в слегка ошалелом состоянии, пожимала руки и что-то отвечала на поздравления старших офицеров, а еще через минуту ее закрутил разухабистый вихрь торжества польских авиаторов. Стоило лишь прозвучать команде 'разойдись', как тут же прямо на летном поле зазвучали громкие здравицы. Перед ее глазами Павлы замелькали улыбающиеся незнакомые лица, и слегка обиженный лик скромно 'омедаленного' Терновского. Непонятно откуда, материализовались граненые стаканы и несколько бутылок шампанского. Однако продлилось все это недолго. Походы на набережную в 'Корчму' к Яну Цимерру или в ресторан 'Дельфин' у ратуши, были сурово отложены на неопределенное время.
Авиация Армии 'Поможже' не могла долго праздновать, и ускоренно принялась готовиться к завтрашним боям. Выросший словно из-под земли полковник Стахон, грозно предупредил весь еще гуляющий летно-подъемный и наземно-технический состав о ранней утренней побудке, назначенной на четыре часа. В соответствии с приказом по Армии 'Поможже', за ночь все силы должны были подготовиться к отражению воздушного нападения. Истребители перемещались на полевые аэродромы и маскировались, а бомбардировочные эскадрильи 'Карасей' должны были быть готовы к вылету на бомбардировку наземных сил вторжения. Павла с трудом отыскала уже идущего к транспортному самолету генерала, окруженного свитой из подполковника Шлабовича и пары капитанов. Терновский не успел схватить напарника за рукав, чтобы остановить это очередное безобразие.
'Как там учил ненавидимый в Польше и почитаемый в России граф Суворов-Рымникский — '…у фортуны чубатый лоб, но лысый затылок…'. Вроде того, что ловить ее нужно на лобовой атаке, а в хвост заходить уже — поздняк метаться. Значит, и мы этот метод сейчас опробуем. А то, когда еще целый генерал брони до меня в другой раз снизойдет. Ну, а риск… Дальше губы-то не пошлют, и ниже подпоручника не опустят. Не зря же я в контракты заставила тот пунктик вписать…'.
— Пан генерал, дозвольте обратиться?
— Хотя это и нарушение субординации, но вы к нам прибыли недавно, и вдобавок гм… герой сегодняшнего дня… Я слушаю вас, поручник. Мне доложили, что помимо великолепных полетов, вы успели еще и позаниматься с молодежью тренировками по борьбе с диверсантами.
— Я также просил командование создать подрывные команды, готовые к уничтожению мостов через Вислу, для задержки противника…
— Хм. Вообще-то данный вопрос уже совсем не ваш, хотя эта мысль и довольно своевременная.
— Конечно, пан генерал! Ведь, уже через несколько дней для этого придется привлекать целые батальоны, а пока достаточно и всего нескольких отделений подрывников.
— Ладно, поручник, что у вас еще? Рассказывайте быстрее, а то мне уже пора улетать.
— Я сегодня уже разговаривал с паном генералом дивизии Бортновским о необходимости 'пропагандистского контрудара' по завтрашнему агрессору…
— Да, он рассказывал мне. В целом ваши предложения уже приняты. Что-то хотели добавить?
— Точно так, пан генерал. Я полагаю, необходимым устроить в Пуцке и Гдыне дежурство фото и кино корреспондентов, чтобы показать нападение немцев. Ведь туда они наверняка ударят раньше всего. И чтобы газеты уже сейчас набрали для первых полос статьи о нападении Германии на Польшу. В крайнем случае, выпуск газет можно будет и задержать… Идеальным было бы снять об этом документальный кинофильм, и тут же переправить его во Францию или в Голландию…
— Хм. Да-а, Бортновский был прав, у вас на все чрезвычайно оригинальный взгляд. Капитан Розовский, отдайте указание типографиям и редакциям нашего района, и свяжитесь по этому поводу с другими штабами. Может быть, это окажется полезным Польше. Это все, поручник?
— Пан генерал. Я также считаю, что важным пропагандистским моментом мог бы стать воздушный и наземный удар по какому-нибудь вражескому населенному пункту. Например, по германскому аэродрому или небольшому порту. Например, по базе торпедных катеров…
— Поручник! Для таких ударов у Армии 'Поможже' пока нет сил. Задача наших войск удерживать границу и оборонительные районы, а Бомбардировочная бригада подчиняется главному штабу напрямую. Местные же эскадрильи 'Карасей' будут ждать другого приказа. Так что, забудьте ка об этой вашей идее на ближайшее время. Вам все ясно?
— Ясно. Но много сил не потребуется, пан генерал. Для наземного удара было бы достаточно роты воздушного или морского десанта. Кстати, тут в Быдгощи имеются опытные инструкторы и довольно много подготовленных парашютистов. Что же до бомбардировщиков… Завтра я приму под командование эскадрилью резерва из тех самых Р-7, которым сегодня заменили моторы на более мощные. Так вот, я считаю, что эти машины могли бы нести в качестве нагрузки по одной стокилограммовой бомбе помимо нескольких более мелких. Только для надежного использования таких истребителей-бомбардировщиков нужны будут пороховые ускорители взлета. Вы ведь заметили, что у нас с подпоручником Терновским уже есть опыт таких полетов?
— Полковник Стахон! Подойдите ка к нам. Вот тут наш бравый 'американский гость' утверждает, что сможет поднять в воздух эскадрилью 7-х 'Пулавчаков' с тяжелыми семипудовыми бомбами и пороховыми ракетами. И готов даже нанести воздушный удар по ближайшим к границе аэродромам или морским портам 'тевтонцев'. Что вы об этом думаете?
— Гм. У наших 'добровольцев' имеется опыт дальнего перелета на перегруженных 'Девуатинах', и полетов с компрессорными ракетами их конструкции. В принципе идея неплохая. Остается вопрос к инженерам — выдержит ли такие доработки конструкция самих самолетов?
— Допустим, выдержит, и что это может дать?
— Прежде всего, мы могли бы получить инициативу. Враг ведь рассчитывает, что мы будем лишь обороняться, и ждать помощи от Франции и Британии. Бомбардировщиков в авиации Армии 'Поможже' всего-то с десяток. Поэтому такие налеты могут оказаться для швабов весьма неприятным сюрпризом.
— Что ж, отлично! Предоставьте поручнику Моровскому все необходимое… В чем дело подполковник, что не так?!
— Э-э… Видите ли, пан генерал. На Торуньской авиабазе и соседних аэродромах, к сожалению, не имеется для этого дела необходимого оснащения.
— Это, какого же?
— 110-ти, и 300-т килограммовые бомбы есть в Варшаве и Лодзи. Как впрочем, и бомбодержатели к ним, и наверняка, стартовые ракеты. Но везти все это оттуда сейчас будет долго и сложно. А у нас в Поможже…
— Подполковник Шлабович! Станислав, ты вроде летал вчера по площадкам четырех воеводств с инспекцией, неужели ничего такого там не имеется?
— Гм. Пан генерал. Вроде бы в Пуцке на базе авиации флота был склад тяжелых авиабомб. Насчет ускорителей, мне кажется, их все же проще привезти из Варшавы связным бортом…
— Пан генерал! Простите, что встреваю в ваш разговор. Разрешите нам с подпоручником Терновским и парой специалистов по вооружению слетать в Пуцк за этим имуществом. Может быть там, и придумаем, что-нибудь насчет ускорителей. Ведь, насколько я понял, наша резервная эскадрилья все равно еще не готова к боевому дежурству. Так может…
— Хорошо, поручник. Но ваши истребители пусть пока побудут в тылу. Перегоните их в Грудзёнз, и оставьте там для ремонта. Вы ведь получили в бою повреждения? Кстати, у вас есть опыт ночных полетов? Ах, да, тот ваш перелет… Пан Стахон! Выделите им воздушного лидера, и договоритесь с моряками об оказании помощи командированным. А вы, поручник, не забудьте, у вас максимум три дня. Идите.
— Так, ест, пан генерал!
Павла все еще не веря в успех своего нахального наезда на начальство, провожала отлет генерала взглядом, боком пятясь к группе весело шумящих авиаторов, когда уперлась в плечо Терновского.
— Адам! Куда ты снова лезешь?! Тебе было мало Чикаго и Франции?!
— Тсс. Пан шляхтич! Дуракам снова счастье. А мы с тобой как раз из этой 'счастливой когорты'. Так что, собирайся дружище, мы летим сначала в Грудзёнз, а потом в Пуцк.
— А как же наша новая эскадрилья? И вообще, зачем опять все это нужно?!
— Спокойно! Все узнаешь в дороге. В Пуцк мы полетим связным самолетом, в неведенье я тебя точно не оставлю…
'А вот про то, что, насколько я помню, Пуцк и Гдыня во вражеском плане авиаударов и артналетов стояли первыми в 'День знаний', тебе Андрюша знать совсем не обязательно. Утром, ты, наконец-то, увидишь, что такое война. Может быть, хоть это немного поубавит твой апломб и упертость. Кстати, очень удачно Шлабович про те тяжелые бомбы вспомнил, а то я ведь мимо этой темы чуть было, и не просвистела. Да-а. Интересные у нас все же дела намечаются…'.
Через полчаса аэродромной суеты и поспешных прощаний с гуляющими от радости коллегами, 'американцы' оторвали от полосы свои золотистые машины, и развернулись вслед за пассажирским аппаратом с эмблемой 'LOT' на борту в сторону не такого уж далекого Грудзёнза.
Пока летели, у Павлы было время выслушать целый водопад упреков от Анджея на свои 'гениальные идеи' по созданию эскадрильи истребителей-бомбардировщиков. Не убеждали напарника даже намеки на то, что на фотографии 'огневого взлета' такой вот авиачасти он сам, подпоручник Терновский, будет смотреться чрезвычайно мужественно. Ко всем ее доводам шляхтич оставался глух, считая очередную авантюру лишь помехой выполнению основного задания. И Павла перестала агитировать, привычно поставив соратника перед фактом.
Разглядеть побережье и авиабазу с неба не удалось. Тьма рассеивалась лишь в узком луче посадочного прожектора. После приземления Павла успела заметить лишь парящий над кронами деревьев огонь высокой каланчи маяка. Интендантского начальства по позднему времени на месте не оказалось, а с часовыми вести разговоры дело бесполезное. Применять же свои Быдгощские 'антикараульные навыки' оба приезжих по понятным причинам не спешили. Единственное, что удалось выяснить у дежурного, так это то, что бомбы в 110 кг тут вроде бы были, как и держатели к ним. Но использование этих сведений откладывалось до утра. Оставалось решить, что же им теперь делать? Ехать в город было уже поздно, и перед командированными пилотами верстовым столбом вырос вопрос размещения их бренных тел на остаток ночи.
Встретивший их дежурный капитан, снова дважды внимательно прочел приказ командования, и определил им место ожидания. Вполне логичным для него, оказалось, отфутболить пришлых ' варягов' в помещение ремонтной службы, рядом запасной полосой, ангарами и подслеповатым 'скворечником' гарнизонной гауптвахты. Но поскольку в помещении ремонтников меню разнообразием не блистало, Павла решила заглянуть к соседям 'чайку попить'. Вздрагивающий от порывов балтийского ветра Терновский поплелся следом. Начкар в чине вахмистра равнодушно прочел командировочное предписание. Хмыкнул, и повел разговор очень официально, вежливо предложив согреться чаем, и уматывать в выделенные им временные 'апартаменты'. Лишь когда Павла развязно скинув летную куртку, продемонстрировала ему пару наград на своей груди, а Терновский тут же сверкнул своей одинокой медалью, 'абориген' вспомнил о своем исконном славянском радушии.
— Так вот, представьте панове, наши патрули с 23-го боятся в Гданьск заезжать. Там эти мерзавцы Ферстера под крылом городского совета практически открыто тренируют свои боевые отряды. Бывало уже и до стрельбы доходило. Недавно мне рассказывали, что в Гдыню подкрепления чуть ли не с боем провезли. Совсем уже швабы обнаглели!
— Угум. А, скажите пан Щука, швабские военные корабли, неужели же, правда, прямо в бухте стоят, и уже даже могут прямой наводкой по фортам бить?
— Хлопаки рассказывали, что броненосец еще неделю назад чуть огонь не открыл. Может, конечно, и брешут… Но мы тут, слава Деве Марии, подальше от этих пушек сидим.
— Пушки, пушками, но ведь они могут и с воздуха стукнуть…
— Уж вот это сказки! Вы нашу базу видели?! А, ну да, вы же ночью прилетели. Ха! Вот тут швабам уж точно не светит поживиться. Мы их тут сразу за жабры схватим, и научим их самолеты под землей летать.
Терновскому надоело слушать пустопорожний треп напарника и хозяина помещения. Минут сорок помаявшись, он, наконец, оккупировал один из обшитых дерматином диванов, и сладко захрапел. Павла даже позавидовала парню. Железные нервы, или просто не верит, что война вот-вот начнется. Скорее второе.
'Молодец Андрюха. Спит себе и в ус не дует. Мне бы тоже поспать не мешало. Впереди ведь очередной военный дурдом с постоянными бессонницами. Впрочем, я ведь уже давно тренированный кадр. После Харьковских, Саковских и Житомирских 'бдений', меня уже мало что проймет. Надо бы вспомнить, как тут 'фрицы' в первый день 'резвились', но мысль не идет. Начнут они, похоже, с Вестерплатте. А вот как они этот Пуцк атаковали, ну хоть ты тресни, ни хрена ж не помню. Одно ясно. Мы здесь с Терновским завтра пустым балластом будем. Никто нас к службе не приставит. Может так случиться, что и вовсе первый военный день потерян будет'
— Гм. Ну-ну. А много ли у вас ныне 'постояльцев', пан вахмистр?
— Да, всего-то семеро нынче. Трое буянов из техников, пьяную драку у складов затеяли. Чуть не убили одного. Для этих все может и трибуналом кончиться.
— Да-а, это они напрасно. Ну, а остальные?
— Да, разные. Даже пара морячков с 'Блыскавца' загулявших остались. И один из береговых пушкарей.
— А, вот, интересно, пан вахмистр, если войну объявят, что с этими арестованными станется?
— Как это что, пан поручник? В тыл, конечно же, отправят…
— Угу. Если успеют.
— О чем это вы, пан?
— Да, о том, что одной бомбы хватит и вам вместе с ними. Здание то деревянное. Даже 'зажигалка' или трехпудовка справятся. Впустую погибнут парни, даже ни разу по врагу не стрельнув.
— Ну, это вы, пан, пошутили. Ха-ха. Если начнется авианалет, или там пожар, то дежурный по вахте первым делом, звонит в штаб гарнизона, потом он достает ключи, и…
— И не успев дойти даже до первого замка, падает с пробитой головой. А затем, уже угорая в дыму, слышит слабеющим слухом отчаянные вопли сгорающих за живо арестантов.
— Пан, поручник! Да, что вы такое говорите?!
— Вот, что пан вахмистр! Я ведь только что из воздушного боя вернулся. Несколько часов назад прямо рядом со мной швабские пули мелькали. До вражеского наступления уже пошли последние минуты. И мой вам совет, вахмистр, составьте лучше прямо сейчас документ о временном освобождении всех содержащихся на гауптвахте. Это на случай если связи со штабом гарнизона не будет. А мы с паном Терновским вам этот документ заверим. Потом, вы всех арестованных соберете в одном помещении в готовности покинуть гауптвахту…
— Вам надо к доктору, пан поручник. За такое грозит трибунал. И уж таких шуток…
— …чтобы после первого же взрыва, сразу же вывести арестованных из здания, и организовать из них команду по тушению пожаров.
— Мне это надоело! Что вы тут о себе возомнили! Учитывая ваши заслуги, я впустил вас сюда с паном Терновским, хотя и не должен был этого делать. Все! Теперь уходите, или я вызову караульного, и он вас проводит! А будете бузить, вызову комендантский патруль и…
'Болван ты, пан вахмистр. Честный уставной болван. Хотя, наверное, ты по-другому и не можешь служить. Точно такие же уставные 'резьбисты' стояли до последнего на постах в июне 41-го. Стояли и ждали, когда разводящие приведут смену. И точно такие же уставники в штабах округов и соединений все сидели и ждали приказа от начальства, даже когда вокруг уже рвались бомбы и снаряды. Мдя-я. Может, зря я его в смущение ввожу. Может, хрен с ним и с его возможными погорельцами. Вроде бы при атаке Пуцка, и не так уж сильно тогда пострадала авиабаза…'.
Павла взглянула на циферблат своего 'Континенталя'. На часах было без пятнадцати пять. Сдвинутые брови вахмистра не спешили разглаживаться. Несколько минут они, молча, бодались взглядами, как вдруг из ночной тишины за открытым окном раздался отдаленный грохот со стороны Гдыни. Павла, мысленно кивнула своим мыслям, и негромко, но настойчиво заявила.
— Вот вам и ответ. Начинайте действовать, пан Щука.
— Может это авария? Вроде на артскладе в Леснево рвануло, а пан поручник?
— Нет, не на артскладе, пан вахмистр. Днем мы с вами ничего этого и не расслышали бы, но сейчас ночь, поэтому звуки взрывов далеко разносятся. Доставайте лист для приказа вахмистр, и в штаб гарнизона тоже звоните. А авиатехников из числа арестованных, я прошу отдать под мое поручительство для помощи персоналу авиабазы.
— Да что вы такое несете!!! Караульный! Жолнеж Щербина, немедленно выведите пана поручника и его…
Но в этот момент снова звякнули стекла и, спустя еще минуту, сквозь открытое окно донеслись новые отдаленные раскаты. Вахмистр осекся и неуверенно выглянул в еще темное окно, словно надеясь разглядеть там причину шума. Павла повернула лицо к караульному, и четко скомандовала.
— Жолнеж Щербина, разбудите попоручника Терновского. Затем вооружитесь сами и, принесите нам сюда ключи от всех помещений. А вы, вахмистр немедленно звоните в штаб, и если не дозвонитесь в течение трех минут, то будете подчиняться уже моим приказам.
— Да по какому праву!
— По праву старшего по званию и должности! Здесь авиабаза и сейчас ближайшее к вам авиационное начальство это я — командир истребительной эскадрильи поручник Моровский. А еще я отдаю вам приказы по праву войны, пан Щука… Те отдаленные громовые раскаты, которые мы с вами слышали, есть не что иное, как взрывы тяжелых морских снарядов выпущенных германским броненосцем на Гдыньские форты. Будь мы к ним ближе, и здесь бы уже дрожали не только стекла. Что там со штабом, не отвечают? Тогда несите лист бумаги, пан вахмистр, и вы получите от меня письменный приказ.
Очередные препирательства замерли, когда смягченные расстоянием громовые раскаты, стали звучать с регулярностью ударов молотка сапожника. Терновский ошалело тер глаза, и никак не хотел понять, что война уже началась. А сама Павла думала, чем же еще они могут помочь обороне, в начинающемся бардаке первого военного утра. По ее умозрительным расчетам воздушный налет на Пуцк должен был произойти примерно через час. Вахмистр все же смог дозвониться до штаба и, доложив о создаваемой заезжим поручником пожарной команде из арестантов, тут же получил подтверждение всего того форменного безобразия против которого бунтовала его уставная душа. Переговорив с дежурным капитаном, Павла получила подтверждение своих куцых полномочий. И когда выпущенные с губы 'штрафники' замерли в одном строю со своими караульщиками и стоящим на левом фланге Терновским, на Павлу снова накатило ощущение 'де-жавю'.
— Панове, жолнежи, моряки и авиаторы… Война началась… Сейчас не время вспоминать о старых обидах. Сегодня наша Польша ждет от нас даже не подвига, а просто честного исполнения нами своего воинского долга.
Слишком долго распинаться перед временными подчиненными Павла не стала. Через четверть часа четыре группы по четыре человека вооруженные помимо винтовок караульных, топорами, баграми и ведрами заняли свои позиции между ангарами и прочими постройками ремонтной зоны авиабазы в ожидании вражеского удара. Еще одна группа в составе пары орденоносных офицеров и пары авиамехаников, отправилась в сторону ангаров. По словам вынутого с губы технического ефрейтора, в ремонтном ангаре стояло несколько пригодных к использованию самолетов, и Павла решила разыграть эту карту. Ей сейчас очень хотелось встретить девятки вражеских бомберов не на земле с ведром воды для тушения пожара, а в кабине 'Пулавчака'…
Через открытую дверь с террасы несло легкими ароматами Ландверканала, а со стен кабинета, на хрупкую фигурку его владельца беспристрастно взирали великие и не очень личности новейшей истории вместе с бывшими руководителями германской военной разведки. Здесь строгий взгляд испанского Каудильо встречался с выразительным и чуть скептическим взором первого руководителя службы Вальтера Николаи. Загудел зуммер и, не останавливая чтения, мужчина поднял трубку…
— Герр, адмирал, к вам, подполковник Пикенброк по польским делам.
— Хорошо, фройляйн Лотта, я приму его. И заварите мне, пожалуйста, еще кофе.
— Хорошо, герр адмирал.
Чуть скрипнула дверь в кабинет. Глава Абвера оторвал свой взгляд от очередного донесения и поднял глаза на руководителя 'Абвер-I' и своего заместителя. Выражение лица подполковника показалось ему слегка неуверенным…
— В чем дело, Ганс? Что-то серьезное? Проблемы в Варшаве?
— Нет, на этот раз нечто новое и слегка тревожное из 'Приморского коридора'.
— Хм. Надеюсь, это не про те игры Рейнгарда с местным подпольем? А то их дилетанты там постоянно путаются у нас под ногами… И боюсь, когда-нибудь они сильно подгадят нам в самый неудобный момент.
— В этот раз не угадали, герр адмирал. Группа 'И-Эль' из Штеттина и независимо от них подчиненные Фрица Тилле из 'Функабвера' некоторое время назад сообщили нам о двух странных воздушных инцидентах.
— Рассказывайте и не экономьте на деталях, мой друг.
— В середине дня 31-го в польской Померании неизвестным польским истребителем был сбит один из экипажей специальной авиагруппы Ровеля.
— Хм. Ровель, конечно, опытный лис, но и его пилоты тоже люди. Пока не вижу в этом ничего фантастического.
— Это если не принимать во внимание, что пилот разведывательного 'Хейнкеля' Эрвин Ханнеман успел передать по радио, что был атакован каким-то совсем новым истребителем-монопланом золотистого цвета и с дополнительными ракетными моторами под крыльями.
— Так-так… А, нет ли тут русского следа? А, Ганс? Ведь у нас еще свежа в памяти та история с русским 'Буревестником', который достался нашим восточным друзьям в виде хорошо прожаренного шницеля?
— Нет, герр адмирал. Здесь, на мой взгляд, что-то похожее, но все же, несколько другое.
— Да? А где все это случилось?
— В районах, Грауденца, Торна и Бромберга. Но я немного не дорассказал вам эту историю, герр адмирал. Так вот, сразу после этого, Ровелю удалось убедить Геринга на проверочный полет. И теперь кроме собственно донесений, получены также и киноматериалы.
— Я уже говорил вам, Ганс, что Ровель умница. Жаль, мы не можем забрать к себе всю его группу, но он всегда делится с нами новостями. И не удивлюсь, если узнаю, что он и в этот раз сам и собрал эти данные. Я угадал?
— Да, именно так все и было. Выманив 'золотистого' к границе, он на своем 'Хеншеле' затащил его на большую высоту, и хорошо там 'зарисовал' во всех видах. Правда, сам он чуть не поплатился за это…
— Был сбит?
— Ему повредили мотор, но подполковник сумел ускользнуть. Но и это еще не все.
— Вот как? Вы меня интригуете.
— Геринг отправил в прикрытие своему любимчику шестерку 'мессершмиттов', и они завязали бой с тем 'призраком', но… Но так и не смогли его сбить.
— Тупицы! Ровель ушел от него на медлительном разведчике, а эти 'охотнички' на лучших в мире самолетах упустили свою удачу.
— За то они тоже умудрились наснимать занимательных кадров своими кинопулеметами.
— Ганс, я желаю это увидеть. И немедленно!
— Через четверть часа, герр адмирал. Пленки уже у Вальтера. Не хотите ли, для начала узнать, чем же все закончилось?
— Что? А разве это не все?
— Дело в том, что за время того боя, 'золотистый' успел сбить одного и повредить еще нескольких. А через несколько минут к нему подтянулась на помощь шестерка польских высокопланов, и уже гауптману Янке, командовавшему нашими 'охотниками' стало там совсем кисло. Результат боя такой — сбито три наших и ни одного поляка!
— Да-а. Либо мы что-то упустили, либо… Чему это вы улыбаетесь? Что-то узнали?
— Представьте себе, я случайно нашел источник всех этих бед. Из Голландии вчера утром пришло донесение, что в сторону Дании пролетели две спортивных машины желтого цвета…
— Или золотистого. Гм. А откуда летели эти 'спортсмены'?
— Из Шербура, герр адмирал…
— Гм. Французы? Но еще месяц назад я читал сводный доклад по французским ВВС и Армии, ничего такого реактивного там точно не было… Впрочем, большинство загадок как всегда тянутся одна к другой. И я вспоминаю одну загадку, которую мне пару дней назад загадал наш 'друг' Рейнгард. Да и вы, Ганс, тоже должны помнить ту беседу…
— Двое странных американцев?
— Именно! И один из них тот бывший автогонщик. Кстати, вхожий, как в армейские круги своих родных Штатов, так и в компанию французских испытателей. Вот вам и недостающие элементы этой мозаики! Думаю, СД и Гестапо еще поломают над этим голову, а вот нам уже нужно действовать.
— Захват, или устранение?
— Мертвые они нам будут бесполезны. В идеале, нужно добыть самого говорящего источника и хотя бы один из тех ракетных ускорителей. Да, и очень важно чтобы поляки не успели сыграть на этом! Вы меня поняли, подполковник?
— Разумеется, герр адмирал. Пойдемте в зал, посмотрим фильм?
— Да, это будет интересно… Лотта, я выпью кофе попозже.
И шеф Абвера вместе со своим заместителем, предвкушая интересное зрелище, покинули спартанского вида кабинет со стоящей у сейфа походной железной кроватью…
Анджей грустно глядел на забранное решеткой окно той самой гауптвахты, откуда ему, теперь, невозмутимо подмигнул из-под рассеченной осколком остекления брови, глаз его 'вечного проклятия' по имени Адам Моровский. Если бы не те сбитые над заливом 'немцы', то вся сегодняшняя авантюра воспринималась бы одним только глупым цирком. Но теперь, подпоручник чувствовал себя немного по-другому. Как ни возмущал Терновского раньше стиль разведывательной работы напарника, но проведенные с ним вместе летные часы все-таки приучили Анджея к доверию. А сейчас уже его самого ждал обратный перелет в Грудзёнз для того чтобы убедить летное начальство воспользоваться предложениями 'волонтеров'. Но, вот как раз ораторского-то искусства разведчик в себе и не чувствовал…
Картины сегодняшнего дня вихрем пронеслись перед мысленным взором новоиспеченного замкомэска. С самого утра продвижение к цели их задания натыкалось на вал заграждений из дурацких затей Адама Моровского. Сначала разбуженного каким-то солдатом Терновского вдруг зачем-то поставили в строй вместе с караульными гауптвахты и извлеченными из камер арестантами. Потом начались судорожные бега и организация непонятных действий для обороны ненужного советским разведчикам аэродрома. Анджей никак не мог уследить за скачущими галопом мыслями своего друга- анархиста. Вроде бы только что Адам ругался с дежурным подпоручником, чтобы тот выдал ракетницы паре морячков с гауптвахты. Объяснял же этот свой бред он необходимостью срочно посадить этих двух 'морских альбатросов' на самые высокие мачтовые сосны с двух сторон аэродрома в качестве 'дополнительных целеуказателей' для артиллеристов-зенитчиков. С трудом убедив младшего по званию в необходимости этой меры, Моровский тут же за пару минут прожужжал все уши командиру зенитной батареи. Потрясая перед носом зенитного поручника приказом генерала Бортновского и полковника Стахона по созданию ополченческой эскадрильи, он орал о том, что батарейцам наверняка придется бить заградительным огнем по идущим на бреющем немецким бомбардировщикам. И что стрелять артиллеристам нужно сразу, потому что второго шанса попасть в цель них уже не будет… Чуть не поднятому на штыки авиатору, в итоге хоть и не до конца, но поверили. После чего готовые к бою расчеты заняли свои места у зениток. А Адам уже несся дальше, раздавая кому пинки, а кому советы….
Раздосадованный Терновский сначала пытался с вопросами дергать за рукав этого 'безумного новатора'. Но, даже получив на бегу пару ответов, так и остался с острым ощущением горячечного бреда. Потом они понеслись к ремонтным ангарам, где Адам надеялся застать отремонтированные самолеты. И это был первый раз, когда утраченные надежды напарника и написанное на его лице отчаяние, по-настоящему порадовали Терновского… Но, та его радость была, увы, не долгой. Авиамеханик Вейхура, бывший одним из недавних постояльцев гауптвахты вдруг вспомнил, что всю авиатехнику перегнали своим ходом на соседний полевой аэродром. Оттуда по тревоге должно было вылететь истребительное звено. При этом механик точно был уверен, что один какой-то недоремонтированный 'Люблин' укатили куда-то в соседний лесок.
И тут напарник снова удивил Терновского, моментально получив разрешение от дежурного капитана, на эвакуацию в Грудзёнз этого поврежденного самолета. Престарелый самолет-разведчик стоял под охраной единственного часового, который только по счастливой случайности узнал в лицо вахмистра Щуку, привлеченного к мобилизации 'крылатого инвалида'. За считанные минуты пара техников из недавних арестантов, поставила на место валяющиеся отдельно крышки капота и подготовила машину к взлету. Но, как выяснилось, на борту аппарата оказалась всего одна патронная лента к турельному 'Виккерсу', которую Адам тут же, разделил пополам для снаряжения сотней патронов пустой 'брезентовой змеи' синхронного пулемета. Пока шло снаряжение ленты, Моровский загрузил в заднюю кабину несколько дымовых шашек, ответив на немой вопрос напарника непонятным 'Щоб було'. После этого, он зачем-то приказал привязать к днищу аварийно сбрасываемого бензобака притащенные им с собой с аэродрома, большой кусок гудрона и ручную гранату, чеку которой проволокой прикрепил к борту 'Люблина'.
Далее был тот безумный полет, который Анджей и через пару часов после посадки с дрожью вспоминал как один сплошной кошмар. Над Хелльской Косой они застали атакующие базу флота германские пикировщики. Анджей впервые увидел, как кружащиеся, словно стая уродливых ворон, 87-е поочередно заходят в атаку на польскую военно-морскую базу. Даже сюда, в кабину 'Люблина' долетал свирепый вой их сирен, сквозь который донесся искаженный переговорным устройством, азартный голос напарника.
— Анджей, ты слышишь меня? Готовься, сейчас удачный случай набраться боевого опыта.
— Адам, их тут слишком много, а у нас только эта старая этажерка. Не вздумай лезть туда!
— Спокойно, пан шляхтич. Патронов у нас мало, поэтому 'бальные танцы' на сегодня отменяются, но пугнуть их все равно придется, так что готовься сплясать 'гопака'. Патроны пока не трать, но если кто окажется в прицеле, не буксуй…
— Адам, стой! Куда ты?!!! Это же не наше дело…
Но напарник сделал вид, что не слышит возмущенных криков и, набрав высоту, устроил форменный цирк, который в качестве тактического приема никак не укладывался в голове Терновского. Вместо нормального воздушного боя, Адам вдруг начал выписывать прямо внутри вражеских порядков некую непонятную комбинацию из фигур пилотажа. Он, провоцируя столкновение, скоростными спиралями и косыми петлями то и дело пересекал путь готовящихся к следующей атаке 'Юнкерсов'. Вражеские пулеметные трассы уже несколько раз зацепили крылья польского самолета-разведчика. При этом сам пилот-анархист изредка постреливал короткими очередями, и время от времени заставлял Терновского зажигать прикрепленные снаружи к борту дымовые шашки. В результате весь участок неба над портом вскоре был расчерчен странными узорами, а 'Юнкерсы' стали нервно шарахаться от идиотских бросков 'сумасшедшего поляка'. И что странно, но эта безумная атака все же, принесла свои плоды. Выходя из очередного бомбометания один 'Штук' не рассчитал скорость и свалился в штопор, закончившися между причалов.
— Андрюха, тебе половину победы! Мы молодцы! Если только флотские зенитчики его себе не припишут. Видишь, они с краю "в молоко" садят из своих пукалок?
— Хватит, уходим!
— А вот уж хрен без масла этим 'тевтонцам'. Рано нам еще уходить. Вон тот 'утюг раскочегаренный' зришь? Нам туда теперь!
— Ты с ума съехал! Нас же его зенитки в клочья порвут!!! Псих ты недоделанный!
— Не дрейфь, гусар, прорвемся! Али мы не казаки, али Дон не речка?!
— Адам ты псих!
Потом был полет в гавань. Терновский видел из задней кабины как мощные залпы 'Шлезвига-Голштейна' накрывали раз за разом уже невидимые за дымами снарядных разрывов польские позиции. Еще сильнее его изумило, что их практически безоружный разведчик вдруг пошел в атаку на огромный бронированный корабль. Видимо того же не ожидали и немцы, потому что зенитный огонь в их сторону хоть и был открыт, но уже вдогон. Лишь когда палуба броненосца промелькнула под крыльями, и яростный голос Адама стегнул его по ушам из шлемофона, Терновский заметил, как небольшой дымный султан поднялся над носовой орудийной башней.
— Как мы его, а? Гляди ка, даже стрельбу 'задробили'.
— Откуда у тебя бомбы?! Адам, что это было?
— Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое. Вот так пан шляхтич.
Оказывается, Моровский не побрезговал в этой атаке аварийным сбросом бензобака с той притороченной гранатой, использовав это "чудо" в качестве эрзац-бомбы. Затем их ковыляющая на последних литрах бензина машина зачем-то полезла вверх. Туда где довольно близко крутился над бухтой немецкий 'Хеншель-126'. Анджей вдруг увидел как такой же, как и у него турельный пулемет 'немца' вышивает в небе строчку в направлении их 'Люблина', и услышал в шлемофоне спокойный и слегка ироничный голос Моровского.
— Настал твой звездный час, Андрюша. Я уж давно 'пустой'. Патронов на него не жалеть! Не надо их обратно везти.
— Как мне стрелять в него?
— Не ссы. Сейчас я размазанную бочку закручу, а ты его аккуратно в прицел вгони.
— Да, я не смогу!
— Сможешь!!! Не позорь мои седины!
Руки советского разведчика тряслись от волнения. Но вскоре, скупая очередь турельного 'Виккерса' нереально удачно поразила врага в бензобак. Пылающая вражеская машина понеслась к серой глади залива, и быстро скрылась в волнах. Радость от своего первого сбитого к Анджею пришла уже потом. А сначала Терновский испытал лишь разочарованное удивление 'Неужели все?! И это весь бой?!'. Сквозь шум 'Юпитера', чихающего последними каплями бензина, в шлемофоне прозвучала скупая дружеская похвала.
— Да ты ж у нас снайпер, паныч! В следующий раз 'на развод' оставь нам хоть одного такого 'языка'. А то даже и поговорить не с кем, оба они теперь 'водолазами'… Ну как, перестал уже дрожать?
— Сам ты дрожал! Хоть сейчас объяснишь мне, зачем нам все это было нужно?
— А затем, дружище, что в ближайшие дни нам с тобой предстоит гонять уже не кривокрылых 'Юнкерсов' в лаптях, а летающих на лучших, на сегодняшний день, самолетах немецких 'ягеров'. Парней что прошли Испанию! Да и здесь они клювом не щелкали! И даже мне не каждый такой вот орех по зубам будет. И вот там-то нам с тобой, Андрюша, вера друг в друга ой как понадобится. А вот сейчас… Еще утром я опасался доверить тебе в бою свою спину, но теперь, ни каких сомнений не осталось. С этого вылета ты, Андрюха, обстрелянный пилот. Это не так чтобы много, но это наш с тобой шанс все здесь сделать как надо. Да и сбитый у тебя уже есть. Может и 'цацку', какую на грудь повесят… И совсем уж не важно 'как' ты его сбил. Главное, что ты это сделал…
— Тогда чего ж ты меня против того первого высотного разведчика с собой не взял?
— Да, я бы с радостью. Но двоих нас тогда по любому не пустили бы. А вот со вторым 'высотником', это счастье, что приказ только мне отдали. В общем, незачем нам с тобой спешить. Но через пару-тройку боевых вылетов быть тебе нормальным 'ведомым', а уж через полтора десятка и до 'ведущего' дорастешь. А там и задание мы свое выполним…
А закончился тот первый боевой вылет на 'крылатом хламе' так, как по логике и должен был закончиться. С пересохшим бензопроводом и обрезавшим мотором 'хромая птица' плюхнулась, немного не долетев до Пуцкой полосы на самый край пожарного водоема, обдав при этом брызгами не только нескольких суетящихся пожарных, но и гордо наблюдающего за их работой майора-интенданта вместе с его сопровождающими. Совсем замять этот скандал так и не удалось. По всей видимости, оскорблено рычащий и брызжущий слюной начальник снабжения посчитал их обычными разгильдяями. И сидеть бы сейчас на губе обоим, если бы Адам тут же не сориентировался, и не вручил тому майору приказ Бортновского о реквизиции с местных складов авиабомб и держателей для вооружения эскадрильи ополченцев, а также об оказании всемерного содействия в переоборудовании мобилизованных из резерва старых истребителей. И пока тот думал, пилот-нарушитель, взяв на себя всю вину за столь неудачное приземление, выгородил своего летнаба, и заявил, что сам лично раскаивается в содеянном, и готов отбыть наказание на гауптвахте, но очень просит пана майора помочь в организации переоборудования авиатехники, за то время, пока он сам будет отбывать наказание…
Вахмистр Щука перед самым уходом успел лишь шепнуть, что, мол, пан Терновский пусть не волнуется, тут пана Моровского обязательно покормят, и никто его даже пальцем не тронет. Уже садясь в связной RWD, Анджей еще раз обернулся, но в далеком окне гауптвахты ничего уже не было видно. У сбитой зенитчиками туши 'Хейнкеля-111' суетилась толпа с что-то невнятно кричащим кинооператором. Тревога все не оставляла советского разведчика. Впереди у него было возвращение в Грудзёнз, и доклад полковнику Стахону. Вот только поверит ли тот правдивому докладу о том, что тут с ними случилось?
***
Командующий авиацией Армии 'Поможже' полковник Стахон замер с телефонной трубкой у уха, вытянувшись в кабинете своего штаба в Торуни, словно на плацу. Это был уже второй его доклад варшавскому командованию 'Сил Поветжных', и на этот раз информация его доклада была более полной и обнадеживающей.
— …Да, пан генерал. Аэродромы на побережье уже практически потеряны. Но личный состав и техника в основном успешно эвакуированы за Вислу поближе к Торуни. Письменное донесение полчаса назад отправлено вам со связным RWD.
— Морская авиация еще ночью вместе с кораблями снабжения перебазировалась в открытое море. Если этой ночью не будет сильного волнения, то сегодня утром они свое слово еще скажут.
— Если коротко, то результаты первого дня такие. Своих целей в Поможже 'Люфтваффе' пока не достигли…
— Разумеется, на аэродромах сгорело чуть больше двадцати самолетов. Но это же…
— Да, именно специально подготовленные. В основном это были PWS и RWD совсем древних типов, собранные со всех доступных нам самолетных свалок. На ряде площадок пришлось даже рисовать золой прямо на самолетных стоянках контуры 'Карасей' и накрывать все это слабой маскировкой. За ночь наземные службы справились. Истребители все были на полевых аэродромах…
— Ну, а как еще мы смогли бы убедить Геринга, что над нашим участком фронта ему уже некого опасаться? Завтра все это поможет нам уже в полную силу…
— Действительные потери? Они умеренные, пан Генерал. Потеряно безвозвратно три 11-х 'Пулавчака' и два 'RWD'. Повреждено вдвое больше наших истребителей. Но, при этом, ни одного 'Карася' мы не потеряли. Флотская авиация доложила о безвозвратной потере двух своих машин.
— Уверен, все эти потери не были напрасными. Было сбито три вражеских разведчика и два тяжелых истребителя, это не считая вчерашних воздушных побед. А в воздушных боях с бомбардировщиками тевтонцев было сбито целых семь вражеских машин. Три 'Хейнкеля-111', два 'До-17', и пара пикирующих 'Юнкерсов'. Один из них у нас оспаривают зенитчики, поскольку над Хелльской базой флота сбит он был почти безоружным 'Люблином'. Но есть свидетели, утверждающие, что сбили его все же, с воздуха.
— Представьте себе, это снова те самые волонтеры-американцы.
— Гм. Я бы сказал, они скорее 'храбрые, до безумства'. Это ведь их экипаж утром бомбил 'Шлезвиг-Гольштейн' бензобаком своего 'Люблина', а потом на глазах у защитников фортов уничтожил еще и разведывательный 'Хеншель'.
— До Пуцка эти герои кое-как дотянули, но сели с курьезом, поэтому Моровского сразу посадили под арест.
— За наградами-то дело не встанет. Сам он уже отпущен, тем более что вся Пуцкая авиабаза этой ночью эвакуируется.
— Где он сейчас? Перегнал свой 'Девуатин' из Грудзёнза обратно в Быдгощ, и сейчас готовит свою ополченческую эскадрилью к рейду. Осталось установить меньше половины бомбодержателей. И пока техники доделывают свою работу, 'янки' тренируют личный состав прыжкам с парашютом.
— Эти навыки им могут понадобиться, ведь в районе цели сильная ПВО. А сейчас уже темно и Быдгощская десантная школа любезно предоставила им, и аэростат, и зенитные прожекторы…
— С таким лидером, как Моровский, успех удара 'ополченцев' неминуем, но вот какие у них там будут потери, сейчас угадать невозможно.
— Да, пан генерал. Я не успел вам рассказать о еще одном сюрпризе. Помните мой доклад о той чешско-французской добровольческой авиачасти, которая предложила нам свою помощь?
— Именно так. Два транспортника с парой новейших 'Девуатинов' в сопровождении, прибыли сегодня ночью в Торунь.
— Да, помощь предлагается ими на договорной основе. Пакет документов я уже отослал к вам с фельдкурьером. Помимо полковника Будина из Чехии, являющегося заместителем командующего авиации этой их 'Сражающейся Европы', прибыло и несколько французских офицеров.
— Завтра они слетают несколько раз в целях изучения ТВД. Утром сопроводят до цели наших 'ударных ополченцев'. Потом сделают несколько вылетов с разных площадок для оценки будущих мест своего базирования…
— Их уже разгрузили, и тот груз, пожалуй, самое ценное приобретение. Мы так сказать авансом получили от них четыре десятка крупнокалиберных 'Гочкисов' с десятком добровольцев-инструкторов, и с большим запасом патронов. Условия у них скромные. Просят выделить им четыре удобных для базирования самолетов участка шоссейных дорог под аэродромы. И на каждой такой 'площадке' чтобы было трое авиатехников с инструментом и походной мастерской, полевая кухня, отделение прикрытия, и три зенитных расчета с 'крупняком'…
— Да, пан генерал, штабом Авиации Армии 'Поможже' приказ уже подготовлен. И все это мы тоже уже согласовали.
— Слушаюсь, пан генерал. До связи.
А командующий авиации Йозеф Зайоц, положив трубку на рычаг. Ненадолго задумался. Опасная ситуация на фронтах заставляла думать о вероятно скорой потере Поможжя. И тут эта нежданная помощь. Вообще-то из Чехии пилоты в Польшу прибывали уже не первый год. Как правило, их здесь встречали нормально. Некоторые из них так и остались в 'Чешском легионе' Генерала Прхала. Но вот такая крупная и практически полностью самодостаточная чешско-французская авиачасть непонятного подчинения… Эта ситуация была генералу непривычна. В голове даже начинали крутиться мысли о новом коварстве швабов. И если бы не прямой приказ маршала Рыдз-Смиглы об оказании им содействия, то Йозеф Зайоц, возможно, и не решился бы вот так сразу на это сотрудничество. Тем более что сама эта международная организация требовала считать себя, ни много ни мало, а независимыми вооруженными силами, с правом заключения и расторжения военных договоров…
Прыжки завершились. За эти пару часов Павле удалось вволю наораться, как-то незаметно вернув к жизни все когда-то глубоко похороненные в памяти 'сокровища польского идиоматического фольклора'. Терновский не отставал в ругани от своего напарника и командира. А вот французский гость, хоть и не вмешивался в учебный процесс, но глядел на знакомого с легкой укоризной. Ну, да его рафинированному парижскому уху такие пассажи, понятное дело, непривычны. А Павле было важно, чтобы эти мальчишки учлеты, только-только примерившие на свои плечи погоны подхорунжего, и налетавшие в чуть более полсотни часов, хоть немного настроились на завтрашний 'концерт'.
Терновский снова пришел ворчать по поводу бессмысленности еще и вокальной подготовки. Но был привычно послан. Павла более-менее разобралась с менталитетом своих нынешних 'соратников', и по старой парторговской привычке хотела задействовать в подготовке еще и идеологические приемы. Над целью ей нужна была боевая эскадрилья, а не партизанский отряд 'Кто в лес, а кто по дрова'. Вот поэтому, Анджей, скрипя зубами, зачитал очередной вариант перевода на литературный польский 'творения', непреклонного в своем самодурстве начальства. В топорном русском подстрочнике текст песни звучал примерно так.
…
Дослушивать про то, как на тех Соколов 'с неба смотрят наши деды…', и как 'встанет наш рассвет победы…', Павла уже не стала. Песня нормально идеологически соответствовала польскому национализму, а значит, принципиально годилась для своей роли. На три часа весь летно-подъемный состав был отправлен поручником отдыхать. На пять утра полковником Стахоном был назначен смотр новоиспеченной эскадрильи, и людям было необходимо восстановить свои силы.
Сама же Павла отдыхать не собиралась. Остановившись у фюзеляжа древнего, но модернизированного истребителя, она чуть пошатала рукой только что подвешенную на держатель авиабомбу с законтренным взрывателем. Затем погладила рукой по цилиндру стартового ускорителя, и прислушалась к своим мыслям.
'Мдя-я. Грядущее утро станет, либо часом нашего триумфа, либо часом позора. Не дай бог, хоть одна из этих машин вместо нормального взлета грохнется на полосу… Даже в этом случае стреляться я не стану… Хотя, вот после такого фиаско, никто меня тут нормально даже слушать не станет. Воистину, или пан или пропал. Все у нас сейчас на карту поставлено. Ну, как же хочется, чтобы все у нас удалось! Аж, прям, зубы ломит от вожделения этого маленького успеха…'.
— Адам. А вы чего сами не спите? Завтра ведь у нас такой сложный вылет.
— Да как тут уснешь, Константин Владимирович. Знаю, что нужно бы отдохнуть, но куда ж я голову-то свою дену. Так и лезут, мысли вдруг я что-нибудь забыл… А вы сами, ведь тоже только что с перелета.
— Я вчера в Амстердаме хорошо выспался.
— А я сегодня на губе пару часов отдохнул.
— За что это вас так?
— Да все за то же… Видимо судьба моя такая, все время 'впереди поезда нестись'. Когда в Пуцке без топлива садился немного с чинопочитанием оплошал.
— Мда-а. Вы мне с вашей заботой о людях, неукротимой энергией и предприимчивостью, знаете, кого напоминаете?
— И кого же?
— Да, наверное, генерала Михаила Милорадовича. Вот уж кто был с самого детства вечный доброволец, и учился воевать по всей Европе. И во Франции, и в Германских княжествах, и в России… Удивлены сравнением?
— Гм. Странная у вас, пан капитан, ассоциация. Он же вроде бы погиб от руки декабриста?
— Речь, конечно же, не о внешнем сходстве или о сходстве судьбы. Просто мне кажется, что вы столь же бесстрашны и при этом добры к людям… Хоть и пытаетесь иногда пыжиться и казаться резким, но сами-то людей бережете. Словно бы возложили на себя какой-то таинственный и непосильный для одного человека долг — защищать людей от лишь вам ведомой беды… Кстати…
'Гм. Хороший дядька этот Розанов. Очень умный, знающий и совсем не трус. Никто его за галстук не тянул сюда лететь. А он наплевал на все и прибыл. Сам считает своей новой родиной Францию, но за Польшу рисковать готов… Хмм. Вот если бы Сталин вовремя собрал вокруг себя побольше таких. Хотя нет. Таких в Союзе всегда было немного. Вроде Громова, и того же Голованова…'.
Солнце еще не выглянуло из-за леса, чтобы окрасить рассветными красками борта и крылья, спрятанных на границе леса, польских высокопланов. На аэродроме Марково сейчас к вылету были готовы десять переделанных 'семерок' и две пары 'Девуатинов'. За кабинами каждого из четырнадцати истребителей распластались в стремительном падении на добычу белые соколы.
Полковник Стахон глядел на бодро шагающую к истребительной стоянке короткую колонну. Под странно знакомую и одновременно незнакомую ему строевую песню, четко печатая шаг и держа равнение, перед ним проходили совсем молодые парни. До настоящей армейской выправки им, конечно, было еще далеко. Как, впрочем, и до настоящего летного мастерства. Но в глазах этих мальчишек, и особенно в глазах их орденоносного командира, полковник читал неукротимую веру в успех. И сейчас, даже прекрасно понимая, что куцые вчерашние занятия мало что могли дать им в настоящем боевом вылете, полковник неожиданно и сам поверил в успех. Приняв доклад поручника, он отдал команду к вылету.
Грохот ускорителей закладывал уши. Один за другим тяжело нагруженные самолеты отрывались от полосы. Вот один из 'Пулавчаков' так и не запустив ускорители, выкатился за пределы полосы, скапотировал и замер вверх колесами. Через минуту, из яростной перепалки техников, Стахону стало ясно — не сработала электропроводка запуска ускорителей. По счастью бомба не взорвалась. Стахон последний раз встретился взглядом с глазами подчиненного. По упрямому выражению в них полковник понял, что тот не отступит, и команда 'оставить вылет' так и не слетела с его языка. Красные ракеты дежурного подпоручника также остались в казенниках своих ракетниц. А еще через десять минут от травяной полосы самыми последними оторвались колеса пары мото-реактивных истребителей. Ведущий пары покачал крыльями, и вместе с ведомым синхронно включил реактивные ускорители. Пара лидера заняла в строю свое место, и колонна пар медленно по кругу развернулась в сторону Кольберга…
Вечером второго сентября Геринг стоял навытяжку в кабинете верховного начальства, и не знал, куда деть себя от колких и обидных слов Вождя нации. Все его резоны разбивались в прах об гневно-ироничные вопросы и восклицания Фюрера.
— Я желаю знать, как такое стало возможным?!
— Мой Фюрер. Но мы ведь были готовы и к куда большим потерям… И я уверен, что степень трагизма ситуации, и Редером, и Шведе-Кобургом, слегка преувеличивается. Они просто…
— Разгром железнодорожного узла, а затем потеря целой авиагруппы и еще трех военных кораблей, это, по-вашему, преувеличение?!
— Мой Фюрер. В Кольберге…
— Молчите Геринг! Гауляйтер Померании мне доложил, что на товарной станции сильно повреждено больше десятка паровозов и из-за этого планы перевозок придется сильно менять. Мне стыдно было слушать доклад Франца… Это предательство! Я сам прикажу расстрелять командира зенитного прикрытия города и авиабазы.
— Но удар был нанесен со стороны Германии, чего никто не ожидал.
— Я хочу увидеть стыд в ваших глазах Герман. Я читал доклад о том налете. 'Были внезапно атакованы неизвестными бомбардировщиками с одним верхним крылом и несколькими польскими истребителями…'. Ваши хваленые Люфтваффе в Кольберге потеряли не меньше четырех десятков самолетов. Всего на двух аэродромах! И от кого от древних 'Люблинов', неспособных разогнаться с бомбами быстрее двухсот километров!
— …
— Что же вы молчите? Не вы ли мне докладывали, что польские самолеты давно и безнадежно устарели. Где победы над этим старьем?! Где они?! Это позор, Геринг.
— Два 110-х 'Мессершмитта' все же успели подняться, но были сбиты уже в воздухе. Мой Фюрер.
— Меня не интересуют эти жалкие мелочи! Разгромлен важный транспортный узел на территории Германии! Где обещанный вами разгром остатков польской балтийской эскадры?! Где, я вас спрашиваю?! А ваша пикирующая эскадра 'Иммельман' едва создана, но уже несет страшные потери над морем. Чего нам ждать дальше?!
— Мой Фюрер. Воздушная оборона Восточной Пруссии по линии Кёнигсберг — Ноймарк — Арнсвальд — Шнаймюдель и приграничных областей Померании и Силезии уже усилена. Если бы не те оснащенные реактивными ускорителями польские самолеты…
— Геринг! Мне надоели ваши отговорки! Я не желаю больше слушать ни о каких польских ракетах! Поляки не арийцы! Сотни лет они мешают свою жидкую кровь с евреями, и поэтому никаких военных новшеств у них в принципе быть не может. Слышите меня, Геринг?! Никаких!
— Но моя разведка сумела…
— Чушь! Сами расстреляйте своих паникеров!
— Расстрелять командира нашей дальней воздушной разведки Теодора Ровеля, за то, что тот с риском для жизни смог достать для Рейха кинокадры секретного польского оружия, которое проворонили все наши разведслужбы? Кроме конечно разведслужбы Люфтваффе…
— Герман, мы с вами стоим на пороге Великого противостояния, и сейчас совсем не время для столь глупых шуток…
— Я не шутил с вами, мой Фюрер. Ровель получил крупнокалиберную очередь в мотор от того 'польского чуда'. А привезенные им киноматериалы уже смонтированы и готовы к показу. Одну копию Люфтваффе уже передало в военную разведку.
— Гм. Наградите вашего Ровеля… Но я немедленно хочу знать, насколько сильно это может повлиять на наши планы?!
— Трудно сказать, мой Фюрер… Если это всего один штаффель, то теперь они мало что успеют сделать. Все-таки Люфтваффе в два-три раза мощнее всего их 'Летництва' вместе взятого по своей численности. И к тому же у нас подавляющее преимущество в новизне самолетов…
— Последнее уже можно подвергнуть сомнению, хоть и неприятно это признавать. И помните, Герман, мы должны узнать ВСЁ об этом оружии! Если уж какие-то грязные поляки его используют, то мы просто обязаны обогнать их в использовании таких новаций. Вам все ясно?!
— Да, мой Фюрер! Думаю, наши реактивные опыты далеко превосходят все польские потуги, но это совсем не значит, что уже можно списать со счетов воздействие их секретного оружия на ход событий.
— Хорошо. Я вас понял. Сколько самолетов вам в ближайшую неделю потребуется для усиления ударов по Польской Померании?
К концу беседы Фюрер слегка потеплел к старому товарищу по партии. Поэтому последние предложения командующего ВВС обсуждались с большим конструктивизмом, чем в начале. Но Геринг не забыл неприятных минут и дал себе обещание, изучить 'дело о золотистом истребителе' еще раз. Нужно было готовить решение этой проблемы. Ждать от начальства нового разноса он не хотел…
Первый боевой день эскадрильи завершился. Незадолго до приезда Бортновского по аэродрому пролетел слух, что после случившегося утром 'Быдгощского теракта' уже поймали многих диверсантов и что, уже готовится нота в Лигу Наций. Все это хоть немного, но отвлекало людей от главного события. Поручник Моровский не вернулся из боевого вылета. После этого возвращения Розанову, как временному командиру эскадрильи, пришлось лично докладывать полковнику Стахону. Общие результаты работы эскадрильи были отличные. Всего за день эта юная авиачасть сумела нанести сильные удары, как по атакующим вражеским порядкам, так и по германскому тыловому объекту. В воздухе было уничтожено с десяток вражеских аппаратов, и еще бог весть, сколько их сгорело на земле. Стахон видел тревогу людей о судьбе их командира, и сказал, что горевать пока рано. Возможно, комэск посадил своего поврежденного 'Пулавчака' где-то на вражеской территории, и теперь остается только ждать его возвращения. Настроение пилотов было не особо парадным, но вечернего награждения командование не отменило, потому что другого такого случая могло и не быть. Серебряный 'Крест Заслуги' невесомо шевельнулся на груди капитана. Взгляды командарма и офицера дружественной армии в третий раз за этот день встретились.
— Поздравляю вас, пан капитан. Уверен, нынешние ваши награды далеко не последние.
— Благодарю, пан генерал. Я вместе с другими пилотами лишь надеюсь на это. Как впрочем, я надеюсь и на то, что наши пилоты получат здесь все необходимое для борьбы с врагом.
— Желаю вам счастливого пути домой. О ваших соратниках мы здесь позаботимся. И, помните, капитан, все мы рассчитываем на успех вашей миссии.
— Так, ест, пан генерал!
Потом Розанов стоял в строю польских авиаторов и слушал горячую речь генерала Бортновского. В этой речи была тревога, и горечь от потери части польских земель Поможжя. Но в ней же, были, и гордость за одержанные над врагом маленькие победы, и надежда на помощь союзников. Несколько раз генерал мельком заглянул ему в глаза, словно повторяя свое послание военному командованию Франции, которое сегодня понесут на своих крыльях 'Девуатины' улетающих на родину делегатов 'Сражающейся Европы'. В общем строю вместе с ними сейчас стояли и четверо чешских пилотов-новичков, перегнавших сегодня в Торунь звено первых 'Loire-46'.
Когда же на груди двух капитанов, Розанова и Дестальяка матово замерцало еще по ордену, Розанову, словно недавно виденный кинофильм, вспомнился весь этот переполненный событиями день и заодно сбитый зенитным огнем командир эскадрильи. Перед первым боевым вылетом, ему хорошо запомнилась, мелькающая в утренних заботах, фигура Моровского. Поручник ни минуты не оставался без дела. То, он костерил на все корки нерадивого техника, из-за которого не сработали ускорители взлета. То подбадривал слегка испуганных тем инцидентом мальчишек-пилотов.
Потом Розанов помнил сильную болтанку в просыпающемся утреннем небе, и короткие спокойные команды командира. Смешно сказать, но сам этот 'командир' практически годился своему 'подчиненному' в сыновья. Эскадрилья шла на бреющем, куда-то в глубину германских земель, поначалу совсем не тем курсом, которым нужно было лететь на Кольберг.
'Он нас, что, на Берлин вести собрался?! Совсем очумел мальчишка!'.
Но не успела настороженность капитана превратиться в настоящую тревогу, как курс снова изменился. Теперь самолеты летели в сторону Балтики, примерно в район Кольберга, а под их крыльями пока еще мирно спала Германия. И спать ей оставались уже последние минуты…
Чуть погодя, оставив прикрытием колонны истребителей-бомбардировщиков Р-7 пару летящих без бомб на Р-11-х майора Будина и поручника Куттельвашера, юный комэск повел их четверку 'Девуатинов' куда-то вперед. Вскоре в шлемофоне прозвучал ответ на немой вопрос французов.
— Роза и Пьер, слушать меня. Впереди крупный железнодорожный узел. 'Тридцатифунтовками' будете бомбить горючку. Ваши пятидесятикилограммовые бомбы пускать в дело лишь по моей команде. Главная наша цель паровозы и водокачки. Как поняли меня?
— Вас понял, сэр.
— Уи, месье. В смысле — да сэр.
— Вот и хорошо. Казак тебя тоже касается. Идешь в правом пеленге, цели ищешь сам. Бомбить только осколочными, 'семипудовку' пока не использовать. Ву компранэ, май бой?
— Уи, мон ами! И не смей больше звать меня бойем! А то получишь, когда сядем!
— Да ладно, как скажешь… Может, тебе больше нравится обращение 'гэ-эй'?
Вторая атака оказалась более точной. Под крыльями уже пылали цистерны с бензином, и густо парили пробитые снарядами пушек 'Испано' и крупнокалиберными пулями 'Гочкисов' паровые котлы. Досталось и трем водокачкам. С каждым заходом французские капитаны все лучше и лучше вживались в непривычную им роль штурмовиков. Стремительный штурмовой налет, наконец, завершился. Моровский как раз успел вернуться к идущей на бреющем колонне пар эскадрильи, всего за несколько минут до подхода основной группы к двум военным аэродромам. Константин немного удивился, что своей первой 'семипудовкой' командир сходу развалил что-то похожее на казарму, а Терновскому приказал бомбить расположенный чуть в стороне склад ГСМ. Потом был удар по соседней полосе истребителей, и сразу за ним наступил черед зениток.
Дальнейшее живо напомнило капитану тренировки курсантов. Будин и Куттельвашер вместе с Терновским и Дестальяком были отосланы комэском и дальше гонять зенитчиков и жечь самолеты. Розанов был оставлен на высоте, наблюдать за воздухом, а сам поручик начал обучение молодежи. Сначала он командовал очередной паре подхорунжих удар одиночными мелкими бомбами по довольно крупному объекту, тут же давал оценку их удару, и ставил им следующую боевую задачу. К тому моменту, когда нужно было сбрасывать тяжелые бомбы, в активе каждого юного пилота оказалось уже четыре сброса 'тридцатифунтовок'. Заглядевшись на эту занимательную картину, Розанов чуть не проглядел взлет пары Ме-110 с соседней полосы, где ютились немецкие истребители. Эта полоса подверглась удару одной из первых, но сейчас мимо горящей стоянки самолетов на взлет шли спрятанные до поры где-то в ангарах тяжелые 'мессеры'. Тревожный сигнал был дан вовремя, и ответ лидера сразу же расставил новые задачи.
— Роза, мы с тобой бьем 'мессеров'.
— Подтверждаю Сокол.
— Казак с Пьером остаются за меня.
— Казак принял к исполнению.
— Лео и Карел набрать высоту, и глядеть там в оба.
— Так ест!
А когда едва оторвавшийся от полосы 110-й 'мессер' быстро завалился на бок от скрестившихся на нем трасс двух истребителей, Розанов вдруг получил новую вводную.
— Роза! Дай тому второму взлететь, а потом бей 'немца' сам. Сам! Представь, что у меня заклинило оружие.
— Лучше вместе. И зачем давать ему взлетать?!
— А чтоб вам с Пьером тоже научиться их бить, когда они огрызаются. Сверху-сзади не лезь, там у него стрелок кусается. Бей по нему снизу, с боков и на встречных. Начали! Я иду левее и выше.
Капитан, преодолев внезапно накатившую робость, начал свой 'тур вальса' с врагом, и вскоре ощутил, в чем смысл этого задания. Враг ему попался довольно опытный, и самолет его явно мог разгоняться больше пятиста, несмотря на те 'сказки' из авиационных журналов. Только с четвертой атаки 514-му 'Девуатину' удалось подловить его ударом снизу. Да и то, молодой командир Розанова между делом помогал ведомому загонять "немца" маневрами своего истребителя. Образ горящего его первого воздушного противника ярко впечатался в память капитана. Потом было то стремительное возвращение, скорее даже организованное бегство в восточном направлении от разворошенного ими 'муравейника'.
Покрутив настройку рации, Розанов даже услышал громкие встревоженные крики по-немецки. Комэск был прав, не разрешив расходовать одну пятую боекомплекта. К горящим объектам Кольберга, судя по радиопереговорам, спешило сразу несколько вражеских эскадрилий. Очередная 'звериная хитрость' комэска позволила им не притащить за собой эту погоню на базу. Часто меняя маршрут, и прижимаясь к земле, ополченцы вернулись к полевому аэродрому Марково. Вперед Адам сразу пустил на посадку пару седьмых 'Пулавчаков', одного дымящего мотором и второго, сильно качающего с крыла на крыло. Как выяснилось уже после посадки, подхорунжий Михал Ткач получил осколок зенитного снаряда в бедро, и с большим трудом сумел вернуться. Раненного подхорунжего унесли на носилках. Усталое, но сияющее счастливыми глазами юное воинство выстроилось перед командующим авиацией. Командир эскадрильи строевым шагом подошел к полковнику для доклада…
Воспоминания Розанова были прерваны прощанием с остающимися. Первая делегация 'Сражающейся Европы' в не полном составе возвращалась во Францию. Розанов и Дестальяк улетали на своих 'Девуатинах' с подвесными баками. Подвергать совсем новые истребители опасности быть захваченными врагом, французское командование не желало. По прибытии оба капитана должны были заняться обучением французских добровольцев, и написать отчет для французских ВВС. В Торуни оставался поручник Куттельвашер с тремя только что прибывшими чешскими пилотами. Майор Будин должен был вернуться в Шербур для завершения подготовки авиагруппы. До выхода нагруженного самолетами 'Беарна' в тот опасный рейд к Датским проливам оставалось всего несколько дней…
Герних Брюкер, вел свою девятку на обнаруженные самолетами-разведчиками польские корабли. Всех пилотов кроме простого азарта, подстегивало еще и желание реванша. Хитрые поляки сегодня утром показали, что они не так уж просты. Спрятавшиеся где-то в просторах Балтики, их относительно недавно построенные поплавковые 'итальянцы' CANT Z.506 коварно вынырнули из утренней дымки перед рассветом, и подло ударили торпедами и бомбами по корабельным стоянкам Пилау. Досталось и стоящему на якоре корабельному отряду Данцинга. И хотя 'Шлезвиг-Гольштейн' получил лишь небольшие повреждения, и уже дошел своим ходом до Данцигской стоянки, а из других поврежденных и потопленных кораблей ничего не было крупнее сторожевика. Но все пилоты, также как и моряки Кригсмарине, восприняли этот налет как пощечину. Вот поэтому, сегодня лишь недавно сведенные в 'Штурцкампфгешвадер 2' штафели должны были вернуть коварному врагу эти 'долги'. И флотская авиаразведка уже утром удачно нащупала якорную стоянку огрызка польского флота. Теперь свою партию должны были сыграть пилоты 2-й эскадры. Тренировки в Пилау, приучили Генриха к терпению и вселили в него уверенность в успехе. И вот сейчас, в нескольких минутах лёта от 'мишеней' он чувствовал пьянящее возбуждение, как породистый рысак перед началом скачки.
— Внимание парни! Разбираем цели. Вальтер нам с тобой достанется заградитель. Ты готов?
— А когда было по-другому, герр гауптман?
— Ты глянь, Макс! Они думают достать нас на этой высоте из своих 'трещоток'.
— Если станут поливать как из лейки, то могут поцарапать нам краску. Придется тебе поработать маляром…
— А ну ка прекратить болтовню! Всем приготовиться.
Контур корабля быстро рос в прицеле. Сброс. В первой атаке бомба легла с недолетом. Но вскоре последовали доклады и о попаданиях в корабли. Одна польская 'лайба' даже завалилась на борт. Зенитный огонь поляков усиливался. Брюкер уже собрался отдать приказ на новую атаку, как откуда-то сбоку по его самолету как будто ударили кувалдой. Машина еще управлялась, но уже дымила. Привычный рисунок боя пикировщиков внезапно сломался. Непонятно откуда взявшиеся истребители противника уже успели завалить в последнее пике экипаж лейтенанта Модлера.
— Аля-ярм! Макс держись! Пара польских 'ягеров' снизу! Уходи в маневр!
— А, черт! Нас достали!
— Мы падаем! Йоганн прыгай!
— Прыгайте ребята!
Еще несколько минут продолжался этот бой, но вскоре далеко от места боя над морем летела лишь одинокая пара 'Юнкерсов'. Мотор машины Брюкера все дымил и работал с перебоями. Генрих уже несколько раз вызывал своего нечаянного ведомого, но так и не услышал ответа. Вероятно, на втором самолете накрылся передатчик. Они сильно отклонились в море, и сейчас набирали высоту, чтобы издалека определить в какой стороне от них Кенигсберг. И хотя уже практически вся береговая полоса была отбита у поляков, но садиться где-нибудь в Литве, чтобы быть там интернированными, было глупо. Да и командование, включая исполняющего обязанности командира эскадры майора Динорта должно было получить доклад о сегодняшних потерях…
Розанов выровнял машину и снова погрузился в воспоминания. Тогда на разборе первого боевого вылета Моровский, в который уже раз сумел удивить французов и чехов. Вместо похвалы, на головы 'победителей Кольберга' неожиданно посыпались довольно суровые и критические оценки их действий.
— Майор Будин и поручник Куттельвашер! Какие цели вам были поставлены, когда мы с капитаном Розановым крутились против немцев?
— Э-э. Мы должны были прикрывать работу штурмовиков. Гм. Пан командир.
— Вот именно! А вы что сделали?
— Включились в штурмовые действия и подожгли пулеметным огнем ремонтные мастерские.
— Ага. То есть, вместо защиты товарищей по оружию от воздушного врага, вы там решили слегка поразвлечься? Может, стоит вас перевести в легкобомбардировочную часть? А?
Судя по всему, молодой поручник все же не зря вот так стремительно выбился в комэски. Задаваемые чуть резковатым тоном неприятные вопросы неплохо прочищали мозги восторженных подчиненных и приписанных к эскадрилье пилотов от нахлынувшей эйфории. Но в конце экзекуции, он все-таки похвалил и поздравил каждого с этой первой победой совершенной 'Силами Поветжными' над Германской землей. Стоявший неподалеку полковник Стахон с интересом прислушивался к этому разбору, но вмешиваться не спешил…
Вместо отдыха, наиболее боеспособные силы 'ополченцев' были неумолимо привлечены комэском к выполнению следующей боевой задачи. Обе пары на 'Девуатинах' и пара чехов на 11-х 'Пулавчаках' уже через сорок минут после разбора вылетели на разведку в район Гдыни. Полковник Стахон долгих полчаса не желал уговариваться. Он даже звонил в штаб армии за разъяснениями, но нашел там лишь поддержку очередной авантюры. Все же логика, фантазия и настойчивость молодого комэска сметали на пути любые преграды. К тому же до готовности к вылету остальных самолетов эскадрильи все равно оставалась пара часов. А навеска и подключение пороховых ускорителей были делом не быстрым.
Улетавшие на разведку самолеты шли с мелкими бомбами, а 'Девуатин' комэска вдобавок нес еще под своим пузом некую не совсем понятную очевидцам конструкцию из перемотанных брезентовыми ремнями наполовину накачанных колесных камер от грузовика, с какими-то железными ящиками в центре. Не хуже таможенника вдоль и поперек проверивший этот груз Капитан Чеслак, на вопрос Розанова, 'что мы везем?', спокойно ответил 'посылку и привет нашим парням'.
Потом был неожиданный как для врага, так и для самих разведчиков штурмовой удар по готовящимся к очередной атаке фортов немецким ротам. А вскоре и та 'посылка' была бережно скинута Моровским с бреющего полета, точнехонько между изуродованными воронками позициями защитников побережья. Вскоре после этого поручник пропал из эфира, и Розанов, подкрутив настройку на другую волну, едва успел услышать окончание его переговоров с каким-то майором Сухарским. Последняя фраза поручника звучала вполне искренне, даже несмотря на излишний пафос — 'Держитесь Вестерплатте! Вся Польша смотрит на вас!'.
Потом был тот непростой бой над морем. Незадолго до этого Розанов видел, как Моровский что-то высматривал с высоты с помощью бинокля и, наконец, нашел. Константину даже почудилось, что их командир точно знал, куда он их ведет. Он словно бы ожидал застать врага именно здесь. Внизу под крыльями небольшая польская эскадра, как раз отражала зенитным огнем атаку девятки пикировщиков. Специально или нет, но поручник снова сделал капитана ведущим пары и, находясь чуть сзади и выше, негромко подсказывал ему маневры захода на цель. Когда же первый 'Юнкерс' с оторванным крылом закувыркался к вздымаемым свежим бризом волнам, Моровский вернул себе позицию ведущего, и повел уже свою 'партию', завершившуюся уничтожением еще одного '87-го'. Общим итогом воздушно-морской баталии стало уничтожение семи 'Штук'. И хотя было очевидно, что флотские зенитчики снова попытаются приписать себе часть побед, но командир прямо над целью поздравил каждого с одним сбитым немцем, тонко намекнув им на послеполетные доклады. На три белых сигнальных ракеты авиации, флот ответил своим маленьким салютом.
Приземлившись в 'Катаржинках', вся группа пилотов была почти моментально 'захвачена в плен' местным командованием и контрразведчиками. В это время отдыхающий низовой летный состав под быстро становящуюся местным шлягером строевую песню 'Хей! Соколы!', бодро прошагал мимо них в подофицерскую столовую. А вот для офицерского состава все еще продолжался допрос с пристрастием. В пол уха слушая, как после разведывательного доклада и рассказа о воздушном бое, молодой командир уже устало заново пересказывал командованию их приключения над 'Вестерплатте', и о сбросе защитникам крепости 'посылки' с боеприпасами и медикаментами, майор Будин осторожно спросил своего друга капитана.
— Костя, ответь мне честно. Ответь, что ты на самом деле обо всем этом думаешь? ГДЕ этот 'бойскаут' мог научиться 'так' летать, и воевать?
— Не знаю Лева, не знаю… В некоторых вопросах вроде той бестолковой ругани с интендантом, он показал себя натуральным 'сосунком'. Но своей должности командир эскадрильи он, в общем-то, соответствует. А вот, где он этого набрался… Терновский, правда, как-то проговорился, что еще в Чикаго, парашютной ротой тоже практически он командовал, а не тот майор Риджуэй.
— Значит, говоришь, соответствует должности командира эскадрильи? Гм. А я считаю, что он бы и полк потянул. Вот только пока никто его не поставит на такую должность. А жаль. Если бы наши 'мягкотелые' в Праге не 'легли' в 38-м под немцев, а дали им отпор… То я бы во время тех боев вот такого парня спокойно поставил бы на полк. Даже сам к нему замом бы пошел. Но все-таки, откуда у него такая хватка?!
— Ты что, Лева, совсем не веришь в юные таланты? Парню ведь всего-то двадцать первый пошел! По всему выходит это первая его война. Помнишь тот сюжет Луи Буссенара?
— Угу. 'Сорви голова'. Практически про него и было писано. Только не похож этот Адам на мальчишку, ну совсем не похож! Не внешне, разумеется… Ты тот наш первый разбор полета помнишь?
— Помню! И хватит уже Лева… Перестань ты себя и меня всей этой глупой мистикой изводить. Начинай уже думать о своей добровольческой авиагруппе. Пока из обстрелянных у тебя один только Карел, и этого безумно мало. Вдвоем с ним, вам придется натаскивать целую толпу. Если бы Адам нас с тобой сегодня в боях не обкатал, то я бы куда сильнее переживал о прочих ребятах. И если ты не хочешь получить неоправданные потери, то всего за какую-то пару вылетов они должны будут понять все то, что мы с тобой поняли и чему успели сегодня научиться.
— Думаешь, я не понимаю какой 'фарш' тут совсем скоро начнется?! Да я сам приму у ребят этот экзамен. И не стану их щадить, так же как Адам не щадил нас!
— Вот это другой разговор! И дай бог парням вернуться обратно в Чехию и во Францию. Я, как ты понимаешь, после тренировки эскадрильи 510-х, сразу же все силы брошу на обучение резервистов. Так что расхлебывать всю эту кашу придется уже вам с Эдуаром и Яношем.
Поль Гали стоял перед главным редактором 'Чикаго Дейли Ньюс', яростно потрясая перед ним французской газетой.
— Фред, ты просто обязан отпустить меня туда!
— Брось Поль, сейчас не до шуток. Там и без тебя полным-полно народа. Достаточно просто перепечатать статьи европейских газет, тем более что наших ребят там нет. Да и денег на это в кассе тоже нет.
— Я даю голову на отсечение, что те самые 'иностранные добровольцы', которые сейчас сражаются за свободу Польши и про которые пишет 'Фигаро', и есть, в том числе и наши мальчишки!
— Глупости. Ты не можешь этого доказать. Хоть где-нибудь упоминаются их фамилии? К тому же у нас тут на носу освещение Сенатских слушаний, и приезд делегации из Канады…
— Какие, еще к дьяволу делегации?!!! В Европе война, и все наши местные 'мышиные бои' по сравнению с этим детский лепет.
— Прости, дружище, но газета не сможет оплатить эту поездку. Все разговор окончен!
— То есть ты не хочешь сорвать куш на этих новостях и поднять тираж многократно?
— Поль! Не испытывай мое терпение!
Редактор промокнул лоб платком и обернулся в сторону двери, через которую как раз входила в кабинет незнакомая Полю Гали симпатичная молодая женщина.
— О, Кэтрин! Как хорошо, что вы зашли. Объясните вот этому фантазеру, что у нас тут серьезная новостная газета, а не литературный журнал, публикующий жизнеописания национальных героев. Да, кстати Поль, это наш новый сотрудник Кэтрин Джальван из Нью-Йорка. Кэтрин это наш неутомимый и иногда безумный Поль, поговорите с ним. А то я уже устал.
— Вы ведь Поль Гали?
— Да, это я. Но мы еще не договорили…
— Хватит, Поль! Не выводи меня!
— Простите, мистер Гали. Я хотела спросить, это ведь ваши статьи были про гонку в Лэнсинге и 'Юных Коммандос'.
— Да мои. Только уже несколько недель как материалов о той лиге наша газета принципиально не публикует.
— Не придумывай Поль, просто в номерах не было места.
— Не было места, Фрэд?!
— Гали отстань, иначе мы с тобой расстанемся врагами! Кэтрин заберите его, пожалуйста. У меня сил уже нет… Кстати, Поль! У Кэтрин есть замечательный опыт работы в зоне военного конфликта, чего, между прочим, не скажешь о тебе. Уж если кого-то посылать, то как раз ее.
— Простите меня, Поль. Можно вас так называть. Но у меня к вам вопрос как раз по героям той вашей статьи. Мой вопрос может вам показаться странным, но скажите тот автогонщик и парашютист Адам Моровски, он случайно не русский?
— Нет, дорогая Кэтрин. Тут вы немного перепутали он поляк по матери и немец по отцу. Если вы читали мои статьи, то должны были обратить внимание, что…
— Да, наверное… Наверное, мне просто показалось. Так бывает…
— Простите, показалось, что?
— Да, так. Фотография того Адама напомнила мне другого молодого человека. Но, видимо, я ошиблась. А что вы там говорили о поездке в Европу?
— Да вот, пытаюсь уговорить Фрэда, сделать сюжет о нашем земляке-добровольце защищающем Польшу от нашествия немцев.
— Гм. Очень странно. Тот тоже был добровольцем, правда, совсем на другом краю Земли… А вы знаете! Я, пожалуй, снова бы съездила в "поле"! Думаю, такая командировка в зону боевых действий стала бы неплохим продолжением карьеры уже в вашей газете.
— Кэтрин, вы с ума сошли! Не заставляйте меня так быстро пожалеть о моем приглашении!
— Фрэд. А вдруг Поль прав и это тот самый мальчик. Вы только представьте заголовки 'новые победы Чикагского чемпиона!'. Кстати, прочитав перед нашей с вами беседой статьи мистера Гали. Я тогда по своей инициативе общалась со Штабом Армии. Там мне сказали, что за спасение офицера на учениях, Моровский был представлен к награде 'Медаль Выдающейся Службы'. Представьте как это здорово, было бы взять с собой в Польшу еще и военного наблюдателя от штаба, и вручить из его рук награду Моровскому прямо там, практически на поле боя?!
— Ммм… Бред. Никто на это не пойдет.
— Фрэд, я даже готова оплатить нам с Полем обратные билеты. Соглашайтесь! Ну же! Кстати и с армией я тоже готова договориться.
Даже если после этих слов в мозгу главного редактора и прошмыгнула какая-нибудь нелицеприятная для журналистки мысль о методике ее 'переговорных процессов' с Армией, то в озвученном ключе эта идея заинтриговала и его. А Поль Гали успел, как порадоваться смене настроения своего патрона, так и одновременно взгрустнуть. Взгрустнул он, ясно осознав, что найденный им неубиваемый карьерный козырь придется делить с 'зубастой нью-йоркской штучкой', которая к тому же явно рвется в 'газетные звезды', и уж точно собирается быть главной в их предстоящем командировочном альянсе…
До конца дня ополченческая эскадрилья успела совершить еще два боевых вылета. В эти разы Розанову досталось полетать на мото-реактивном 'Девуатине'. Моровский быстро освоил 514-го, а вот капитану пришлось сильно попотеть, выслушивая резковатые комментарии юного начальства. В первом вылете Розанов летел уже в паре с Терновским, прикрывая с высоты, тяжело ползущие к цели на бреющем 7-е 'Пулавчаки'. Последних в строю осталось восемь. Кроме того 'перевертыша на взлете' еще один был сильно поврежден зенитным огнем ПВО Кольберга.
Моровский снова вывел всю группу на цель одним ему ведомым путем вдоль северной границы Поможжя. К району Бродов группа пришла на бреющем. Поручник скомандовал всей группе 'подскок' до тысячи метров. И почти сразу отдал приказ бомбить вдоль дороги с первого захода. Мощные авиабомбы, где-то точнее, а где-то чуть хуже легли вдоль движущейся колонны вражеских войск. И почти сразу по штурмовикам ударили зенитные пулеметы и автоматические пушки зенитного прикрытия. Внезапности больше не было. Однако комэск неожиданно отдал команду на атаку звеньями с разных сторон пулеметным огнем и осколочными 'тридцатифунтовками'. Вражеские зенитчики чуть-чуть замешкались, разбирая цели. Вот этого 'чуть-чуть' как раз и хватило ополченцам для удара. Под крыльями уже дымилось несколько машин, когда Моровский снова отдал команду майору Будину уводить группу. Сам комэск вместе с капитаном Дестальяком продолжил пикировать на вражеские танки. От удачно выпущенных с крутого пикирования снарядов авиапушек загорелась даже пара танков. Пьер едва успел подбить какой-то броневик, и пару машин, как в шлемофонах пилотов раздался встревоженный голос Розанова.
— Сокол, это Роза. У нас 'гости'. Срочно набирайте высоту.
— Принял Роза. Идем к вам. Сколько их.
— Пока вижу восьмерку. Я, уведу их на Север в сторону от 'цыплят'.
— Хорошо Роза.
— Лео и Карел, Внимание! Это Сокол. Вашей паре довести 'цыплят' до заречья, и сразу вернуться к нам сюда с Востока на шести. Как поняли меня?
— Сокол, поняли, выполняем.
Выходя из атаки на вертикаль с включенными ускорителями, Розанов вспомнил те их учебные бои в Шербуре, и в который уже раз подивился прозорливости бывшего лейтенанта Авиакорпуса. В вечереющем небе Поможжя против двух четверок 109-х пришлось биться всего двум парам французских машин ведомых иностранными добровольцами. Но судьба снова играла на стороне ополченцев. В этот раз, судя по стилю вражеских атак, против них дрались далеко не асы. Противник не спешил разбить свои четверки на пары для самостоятельной охоты, и слишком уж нервно реагировал на стремительный набор высоты мото-реактивными машинами. С высоты Розанов настороженно наблюдал на их довольно неуклюжие попытки зажать пару 514-х 'Девуатинов' Моровского и Дестальяка. 'Немцы' явно опасались удара от ушедшей наверх пары, и пока просто теряли время. А Моровский снова навязывал им свою игру, при этом не торопясь подставиться под очереди 'эрликонов'. Вот он скомандовал по радио Розанову приготовиться снимать у него 'гансов' с хвоста, и будто бы специально подставился под атаку.
Когда к месту боя подошла пара Будина и Куттельвашшера, один из 'немцев' уже жидко коптил своим костром на опушке леса. Правда, мото-реактивный 'Девуатин' пилотируемый Розановым тоже дымил своим мотором, но пока нормально держался в воздухе. И как только враг заметил, что подавляющее преимущество потеряно, схватка стремительно завершилась. Все 'мессеры' почти одновременно вышли из боя пологим пикированием. Розанов хотел было их преследовать, но получил резкий приказ лечь на обратный курс к Марково. Главным же достижением этого боя стало возвращение всех самолетов на базу, и это было намного важнее одного сбитого 'ягдфлигера'…
В последний же вылет этого дня эскадрилья вылетела в уменьшенном на четыре самолета составе. Слегка 'поцарапанный' мелкими осколками разорвавшегося в его кабине 'эрликоновского гостинца' Дестальяк остался присматривать за ремонтом двух французских истребителей. Своего D-514, и того 511-го с ВРДК, на котором перед этим летал второй французский капитан-испытатель. Пары Розанова с Терновским и Будина с Куттельвашером остались единственным прикрытием восьмерки штурмовиков. Сам же комэск Моровский хоть и скривился, увидев свой закопченный аппарат со снятыми покореженным капотом, но, не давая воли ненужным переживаниям, быстро пересел на 7-го 'Пулавчака' оставшегося от раненного в последнем бою подхорунжего Крупака.
И снова им многое удалось сделать. Вот только закончился тот вечерний вылет первой и самой болезненной потерей ополченцев. Но если бы не надвигающаяся ночь, и сумасшедшие маневры комэска на сильно устаревшем истребителе, возможно, потерь было бы намного больше. Когда 'Пулавчак' Моровского вместе с атакованной довольно опытной шестеркой 'мессеров' эскадрильей, медленно оттягиваясь на незанятую врагом территорию, уже крутился в оборонительном круге, Адам снова показал себя мастером боя. Его едва выжимающий три с половиной сотни километров истребитель, отчаянно метался, срывая все вражеские атаки нацеленные на его подчиненных. И снова, как и тогда под Парижем, Розанов услышал в шлемофоне озорной припев казацкой песни. Но в этот раз слова в ней были немного другие. Ему даже тогда почудилось, что эту же песню сейчас в голос поют в своих не оборудованных передатчиками кабинах и молодые пилоты-штурмовики. А потом голос затих. 'Мессеры' проводили их почти до самой Торуни, и улетели. А на полосу садилась непобежденная врагом ополченческая эскадрилья всего без одного самолета. И хотя капитан, и надеялся на лучшее, но зачем-то снова захотел вспомнить лицо того удачливого мальчишки…
Реальная картина последнего боя смазалась и сделалась нечеткой. Из горла сами собой яростно неслись слова, недавно рожденного марша… Растянутый элиплс оборонительного строя эскадрильи оттягивался в сторону Торуни. Только слишком уж медленно. Уже минут десять, как 'мессеры' поменяли свою тактику. Одна их пара своими хитрыми наскоками продолжала мешать нормальному возвращению 'цыплят' на базу. А четверка, судя по почерку, наиболее сильных воздушных бойцов, мертвой хваткой вцепилась в пару Будина и Куттельвашера, и в одиночный аппарат бросившегося им на помощь комэска. Выходя из атаки, Павла удовлетворенно кивнула. 'Цыплята' огрызались на кружащих вокруг них 'крестоносных хищников' короткими дальними очередями. Бросок в сторону врага, всполох огня синхронных 'Виккерсов', и снова занял свое место в строю. Кольцо не разорвано, а, значит, враг не добился успеха. Эскадрилья ополченцев, прикрытая парой Розанова и Терновского, продолжала оборонительный бой, и все также медленно оттягивалась к югу. А вот тройке их защитников приходилось уже довольно туго.
Хлопок где-то сбоку. Что-то резко царапнуло грудь и плечо, но осмотреть себя некогда, бой продолжается. В шлемофоне прозвучала пылкая тирада Терновского. Парень рвался к ним сверху на помощь, но короткая резкая отповедь Розанова утихомирила забияку. Стало ясно, что глупостей не будет. И снова разноцветные строчки у самого крыла. Уход на вираж, и звук щелчка шального попадания в плоскость. Чуть в стороне, отбиваясь от одного врага, получил сверху от другого свою очередь майор Будин. Непонятно ранен ли сам пилот, или поврежден самолет, но летел он уже как-то неуверенно. Небо довольно сильно потемнело, еще бы чуть-чуть, и схватке конец. Вот пилот 'мессера', обиженный на только что полученный в фюзеляж десяток пуль, вместе с напарником серьезно взялись за устаревший, но постоянно им мешающий Р-7 комэска. Павла успела заметить как из подожжёного ею на лобовой атаке 'мессера' выпрыгнул с парашютом пилот, а через несколько минут сама с трудом сажала свою дымящуюся машину на чуть подсвеченную закатом ближайшую площадку. Что там потом случилось на посадке, память не сохранила…
Потом ей снился долгий надоедливый сон. В том сне она все никак не могла выйти из боя. Вокруг Павлы все крутилось и менялось, как в калейдоскопе. Вот она на своем 'Пулавчаке' заходит в хвост какому-то 'мессеру', и тут же на ее машину с разных сторон наваливается толпа других аппаратов. Среди них мелькали и советские 'ишаки', и японские 97-е и американские 'Боинг' Р-26, виденные ею в Баффало, и даже древние 'Фарманы'. Вот, она суетливо пытается уйти в маневр, но разноцветный ливень пуль и снарядов настигает. И превратившись в сплетающийся из огнеметных струй огненный вихрь, снова и снова опаляет ее лицо жаром. А потом это огненное чудовище уносится дальше, оставляя в обожженном теле тупую пульсирующую боль. Но боль отступает, и Павла снова летит в бой. А в нескольких метрах от ее кабины, к крылу крыло, плотно идут самолеты. Слева из кабины какого-то древнего 'Фоккера-биплана' ей грозит кулаком Петровский. Справа из кабины MS-406 укоризненно качает головой Голованов, а впереди по курсу и ниже, оборачивается и подмигивает из кабины И-14-го гэбэшный старлей-майор Горелкин. Но в шлемофоне очень резко и почему-то по-польски звучит срывающийся голос Терновского '- Адам! Где же ты?! Прикрой меня! Ада-ам!'. И еще не видя друга, Павла отчаянно кричит ему в ответ — 'Казак, спокойно! Я здесь! Я с тобой! Если есть высота, вывернись 'штопором', они этого не знают! Если высоты нет, играй на виражах. Держись шляхтич! Я сейча-ас!'. Внезапно кошмар смывается холодным туманом. В серой полутьме ей казалось, что ее куда-то волокут. Сквозь шум в ушах, звучали чьи-то приглушенные голоса, но слов было не разобрать. Противная тряска, затем остановка. Потом перед лицом появлялась нагло жующая вытянутая рожа какого-то немецкого фельдфебеля, всхрапывала по-лошадиному, и движение возобновлялось. Дальше ее качало и слегка подбрасывало, словно по горной реке ее несла какая-то лодка…
Тени войны и другие видения вдруг куда-то отступили. Только в висках Павлы остался какой-то размеренный стук 'тик-так'… Что-то твердое коснулось губ, и в рот потекла чуть сладковатая жидкость. Павла сделала глоток. Лежа с закрытыми глазами, она, вдруг, почувствовала какую-то сырость на лбу и щеках, и словно сквозь вату, услышала тихое, всхлипывание по-польски.
— Бабушка Мара, он ведь не умрет?
— Да, нет же глупенькая. Из такого-то пекла хлопак вылез, да помирать?! Вот еще! Раны-то не сильные. Да и не гибнут просто так такие-то герои. Ты его награды видела?
— Угу.
— Война ще только второй день идет, а у поручника уже и грудь в орденах. Вот таких-то воинов судьба и Дева Мария очень любят.
— А летать он снова сможет?!
— А как же! Еще много наград его ждет… Как он того немца-то спалил. Вот уж где страсть-то! А Штефан еще хотел ехать в Демблин, учиться. Ни за что этого глупого мальчишку туда не пущу!
— Бабушка Мара, а почему он по аглицки, да по русински ругался?
— Да кто ж его знает, может, приезжий, какой. Крестик-то у него правильный. А лицом, да руганью, вроде наш. Мой покойный Тадек, бывало, тоже как завернет… Да так, что по всей улице паночки щеками заалеют. И этот герой, видать, такой же! Потешил мне старой слух… А что иноземную речь знает, так мало ли таких панов в нашем Войске? Ну ка, Криська, оботри ка нашему пораненому лоб! А то скоро потонет этот 'Сокол' в слезах такой соплюхи.
Павла мысленно кивнула, соглашаясь со словами старой польки.
'Угу. Точно. Тонуть в слезах нам пока еще рано. Хм. А эта 'юнна дивчина', э-э, Кристина что ли? Видать, по мне 'в бою порубанному' убивается… Мдя-я. Мало мне было харьковско-житомирских 'амурных побед'… Надо будет отшить ее как-нибудь поаккуратнее. Гм. И все ж это у нас сейчас не главное. А главное то, что смерть товарища Колуна, и всех его прочих ипостасей, пока откладывается. Вот так-то, пан комэск. Живы, значит, жить будем…'.
Ночная радиограмма ввергла капитана в глубокие раздумья. За первые пару дней войны, капитан Чеслак лишь пару раз возвращался к делу 'добровольцев'. Парни показали себя очень здорово. В воздухе они навоевали уже на столько наград, сколько за столь короткий срок еще мало кому перепадало. Командующий авиации Армии 'Поможже' Стахон сейчас нетерпеливо ждал прилета остальных эскадрилий добровольцев. Полковника можно было понять, ведь вместо партизанской борьбы с швабами, теперь можно было навязать врагу свою игру. И тут этот непонятный приказ.
Зазвонил телефон, и капитан хмуро выслушал доклад начальника караула.
'Гм. Приехали, так приехали. Под стражу брать дело не хитрое. Только где я им сейчас того первого диверсанта — поручника Моровского найду, если он в бою сбит? И вообще весь этот приказ какой-то паранойей отдает. Пан Стахон мне же вчера рассказывал, что этих добровольцев уже пять раз могли бы сбить. Какие в дупу диверсанты-нелегалы, из таких-то психов! Был один момент, когда они противодиверсионный инструктаж вели, и часовых захватывали. Вот тогда и мне самому про это поверилось, но потом мы всего за один день натренированными ими группами мальчишек выловили в поможских городах и населенных пунктах несколько сотен врагов. И при этом ни одного человека не потеряли погибшим. Раненые были, но и только. Пока от этих двух мальчишек одну пользу видели. А один же и вовсе, в одном бою спас нескольких пилотов, сбил вражеский самолет и сам был сбит. Два дня под смертью ходил-ходил и доходился. А до этого сам честно признавался, что его отец немец, и мог быть связан в Америке с германскими спецслужбами. Конечно, случается, что враги бывают довольно коварными, но не настолько же! И тут, на тебе! Диверсанты! И о чем только они там у себя в Варшаве думают?'
Раздражение капитана вылилось в резкую нотацию караульному жолнежу по поводу его внешнего вида. Сам Чеслак поправил фуражку, и пошел встречать варшавских посланцев…
Шторы колыхались от сквозняка. Сидя за своим любимым столом, адмирал был снова погружен в чтение. Дел было много, но мысли, то и дело, возвращались к недавнему провалу и недостигнутой цели.
В скупых строках донесений армейских источников Канарису раз за разом мерещился отсвет крыльев того 'золотистого спортсмена'. Вот, например, не особо примечательный доклад о взрывах мостов через Вислу, в тех местах, где передовые части уже почти готовы были их захватить. Вроде бы в этом не было ничего неожиданного. Можно лишь припечатать клеймом бездарности командиров тех передовых частей, да и забыть об этом. Но… Но отчего-то почти одновременно на нескольких померанских участках фронта, войска противника вдруг резко сменили тактику. Вместо жидкой и не особо толковой обороны с опорой на населенные пункты, маневренные группы польской пехоты на гужевом и автомобильном транспорте, начали пропускать противника без боя и атаковать его тылы и снабжение. И атаковали часто с применением большого количества крупнокалиберного оружия. А сами идущие по дорогам наступающие колонны стали тоже довольно часто попадать под удары небольших, но довольно кусачих групп штурмовиков. По отдельности все эти факты ни говорили, ни о чем. Но вот в совокупности…
Да еще и этот срыв захвата 'американцев' и их реактивных моторов! Причем срыв этой миссии не прошел для разведки бескровно. Была потеряна одна из лучших групп Абвер-I.
Адмирал еще раз мрачно перечитал донесение, и задумался.
Раздумья адмирала длились почти час. Теперь выдернуть 'огнепоклонников' из Варшавы, было намного сложнее, чем из Торна. К тому же это была не единственная важная операция Абвера, а распыление сил уж точно не входило в планы адмирала. Но вот одно интересное и в чем-то даже парадоксальное решение, вскоре нашлось.
Адмирал снял трубку, и попросил его соединить с канцелярией рейхс-министра пропаганды…
В штабе Торуньского района, куда перекочевал и штаб всей Армии 'Поможжя' уже давно повисло тягостное ожидание. Количество трагических известий стекающихся сюда со всего фронта нарастало с неумолимостью балтийского шторма. И хотя отдельные обнадеживающие доклады изредка звучали в этом зале, но в целом картина лишь ухудшалась. Лица командования мрачнели час за часом, а решения ими все чаще принимались под давлением созданных врагом обстоятельств. Уже на третий день боев инициатива целиком была на стороне противника…
— Настолько все плохо? Говорите прямо подполковник, сейчас нам уже не до реверансов!
— Ситуация тяжелая пан генерал… Устаревшие сведения о дислокации наших частей, и последние сведения о вражеских ударах на карте поможского фронта отмечены. Но уже долгое время нет связи со многими из наших частей, отрезанных врагом от главных сил… И, хотя прошедшим днем существенно снизилась активность германской авиации, что в целом, позволило ряду подразделений оторваться от противника, и даже частично занять новые рубежи обороны. Но… Но мы с вами, панове, должны понимать. Это лишь временная передышка.
— Да уж… А как себя показали 'противоштурмовые роты'?
— Гренадеры показали себя прекрасно. Гм… Тактика засад себя тоже, в общем, оправдывает. Разумеется лишь там, где ландшафт и оперативная обстановка действительно благоприятствуют… Батальонные и полковые командиры очень просят дать им побольше 'Гочкисов' 52-го калибра, чтобы эффективнее выбивать автотранспорт и бронетехнику немцев…
— За неимением лучшего им сойдут и старые крепостные ружья! Фланговый огонь из ружья Гана на коротких дистанциях боя тоже может быть эффективным. Да и из других типов тоже…
— Вы так думаете, пан генерал?
— Точно так, пан Бортновский. Я уверен в этом. Конечно, с новыми противотанковыми ружьями это старьё сравнения не выдерживает, но как временная мера, вполне годится. Так что я, пожалуй, отдам приказ, все, что есть бронебойного в арсенале Торуни срочно передать в войска. Нечего нам ждать, пока подтянутая к городу швабская артиллерия все смешает с землей.
— Ну что ж. Хорошо. Я согласен с вашим решением, пан генерал… А вы продолжайте доклад подполковник. Что там еще было о судьбе сводного батальона, обнаруженного сбитым поручником Моровским? Есть какие-нибудь уточнения?
— В принципе все. Материалы допроса германского подполковника вы читали. Привезенного на 'Шторхе' раненного ротмистра Шполянского у нас в Торуни уже проаперировали, он в сознании. Все сказанное 'американцем', и он, и другие доставленные добровольцем раненые подтверждают. Сам же ротмистр просил наградить отважного пилота за хитроумный захват вражеского штабного самолета, и за помощь в проводе его отряда между германских частей.
Оба генерала встретившись взглядами, и задумчиво усмехнулись. В общей нерадостной картине отступления окруженных частей, истории новых подвигов 'американского сокола' лишь слегка добавляли бодрости. В целом же, было понятно, что оборона уже трещит по всем швам…
— Гм. Да. Этот юноша, похоже, решил собрать все награды за одну неделю. Мда-а. Вот из таких хлопаков, случается, выходят настоящие полководцы. Гм. Если, конечно, доживают…
— Вы сейчас о рискованной судьбе пилота, или об инциденте с германскими диверсантами?
— Именно о нем! Ведь это позор для нас, что любой вражеский агент с приказом и удостоверением Дефензивы, может спокойно разгуливать по крепостному району, и требовать ареста нескольких наших героев!
— Вы уже послали сообщение в штаб Дефензивы, пан Токаржевский?
— Разумеется, пан генерал. Сейчас капитан Чеслак и его коллеги усиливают режим безопасности. Брошена тень на их службу. Упусти они в этот раз врагов вместе с американскими ракетами, и головы бы полетели у многих. К счастью, та история закончилась благополучно. Пан, Шлабович, вы уже отписали родным Моровского?
— Да, пан, генерал. Мне было очень приятно лично писать пану Вацлаву о героизме его внучатого племянника и о полученных им наградах.
— Ну, хоть что-то приятное осталось на нашем фронте. Хм. Да и в целом наши 'ополченцы' уже оправдали, все усилия на создание этой эскадрильи. Вы согласны со мной, пан Токаржевский?
— Пожалуй. А ведь нам с вами, пан генерал, уже пора принимать решение и по оставшимся у нас в Поможже воздушным силам, да и по ожидаемым нами добровольческой авиагруппе, тоже.
— Это вы к тому, что большинство аэродромов скоро окажутся захваченными швабами?
— Увы, но долго удерживать фронт располагаемыми силами мы не сможем. Как только Грудзенз и Быдгощ падут, настанет и наш черед. А они и так уже довольно долго отбивают атаки. Если бы не взорвали часть мостов, то враг уже разрезал бы нашу оборону еще в ряде мест. Удерживаемые сейчас позиции останутся нашими всего сутки, может быть, двое. Затем отход или истребление.
— Хотелось бы возразить, но, пожалуй, вы правы. Мы сейчас в двойном 'котле' и, наверное, наиболее, разумным будет прорывать вражьи 'клещи', и отступать к столице, занимая оборону уже на пути к ней. Кстати, я уже готовлю запрос в ставку… Ну, а насчет 'добровольцев' пришел приказ из Варшавы.
— Американцев заберут у нас вместе с их ракетами?
— Мне, как и вам, жаль отпускать от себя толковые кадры, но сейчас речь уже идет об усилении обороны коронных земель. Штаб маршала хотел бы верить, что Поможже еще сможет держаться, но вот истребители сейчас нужнее в небе Варшавы. Генерал Зайоц экстренно сводит многие наиболее боеспособные истребительные части в бригаду защиты столицы. От Поможжя в нее будут направлены лучшие пилоты, включая наших 'янки'.
— Что ж. Приказ есть приказ. Подполковник Шлабович, передайте полковнику Стахону, пусть срочно готовит группу лучших пилотов к отправке в Варшаву вместе с техникой.
— Так ест!
А на аэродроме 'Катаржинки' в эту ночь еще долго не утихало маленькое, но как всегда бурное гуляние авиаторов. Основная причина торжества была проста. К своим подчиненным вернулся быстро полюбившийся всем коллегам-авиаторам один очень молодой и очень удачливый поручник. Вернулся словно с того света. Да не просто так вернулся, а еще и привез на захваченном у врага самолете пленного и двух раненых офицеров с очаровательной юной сиделкой. И, несмотря на свое легкое ранение, сам еще раз слетал в тот же день к окруженцам, доставив им боеприпасов, еды и медикаментов, а также запчастей к своему подбитому Р-7. А уже вечером четвертого дня войны, оба недавних подозреваемых, с которых, наконец, были сняты все обвинения, перегнали 'Шторх' с очередной партией раненых и слегка подремонтированный 'Пулавчак' в Торунь. Для мальчишек подхорунжих, до этого целый день с неохотой выполнявших указания чешского поручника Куттельвашера, вот такое триумфальное возвращение их любимого командира, стало радостным чудом. Образ 'Сокола' Моровского и без того овеянный командирской и летной доблестью, взлетел теперь в глазах молодых пилотов на совсем уж недосягаемую высоту. Обмывание наград и удачи их командира затянулось почти до утра…
Терновский хотел было сделать замечание напарнику, но сообразив, что сейчас никто их тут не слышит, лишь недовольно скривился. Стоя у двери и поглядывая за сидящими в машине 'сторожами', он вслушивался в странно щемящие слова этой песни, удивляясь, что сам раньше не слышал такого. А Павла дописывала свой отчет, и ничуть не стесняясь друга, мурлыкала себе под нос комсомольский мотив своей юности на чистом русском…
Когда сложенные в несколько раз и обернутые картоном бумажные листы, были надежно обернуты вокруг флакона с бензином, примотаны бечевкой, и переданы Терновскому, тот не выдержал и снова спросил.
— Адам. Как другу мне скажи… Ну, КАК все это у тебя получается? Только в этот раз правду ответь!
— Ты о чем, Андрюша? И пора бы тебе уже четко формулировать свои вопросы, чтобы не нужно было по пять раз тебя переспрашивать.
— Не юли комэск! Все ты сразу понял. Я тебя спрашиваю, как ты умудряешься между своими идиотскими выходками что-то полезное для нашего задания делать?
— Гм. Правде-то ты навряд ли поверишь. Так тебе точно честный ответ нужен?
— Разумеется, честный!
— Не знаю… Да-да, не знаю. Вот только, пожалуйста, не спеши обижаться! Но я, ведь и правда, не знаю, как это так у меня выходит. Вроде того, чувствую я, что полезнее было бы вот так в этот раз поступить, а не иначе. И все. Ну, вот и поступаю…
— То есть, ты хочешь мне тут втереть, что ничего из того что вышло, ты заранее не планировал?!
— Во-первых, давай ты чуть потише… А во-вторых, да, не планировал. Я тебе больше того скажу. Я сначала вообще не собирался того немца-подполковника захватывать. Думал, самолет у 'союзничков по пакту' уведу, а там главное просто вернуться. Мы ведь с тобой договорились, что без нашей с тобой техники в плен не сдаемся. Или сам ты не поэтому же с теми 'абверовцами' не ушел?!
— Я-то не ушел, совсем по другой причине. ВМЕСТЕ нам с тобой нужно в плен попадать вот и все. Да и сами они лопухнулись, на варшавцев нарвавшись… Ну, а, то, что не смогли они тогда убедить Стахона, ускорители к ним в машину положить, это уж вовсе ерунда! Ушел бы я с ними и без этого. Раз все так удачно поначалу складывалось…
— Гм. Да уж удачно. Перед строем соратников с тебя ордена и погоны рвали… Хотя, вот для 'фрицев' это было бы довольно убедительным основанием для твоей мотивации 'коллаборациониста'.
— Глупости ты несешь. Наплевать им будет, из-за чего мы с тобой к ним работать пойдем.
— Не скажи, дружище. Я вот, например, точно все свои 'польские обиды' им вспомню. И как два раза на губе сидел, и удар прикладом от караульного, и того майора-интенданта, да и эту штабную варшавскую крысу тоже не забуду, что к нам на местном аэродроме придралась…
— А как тебя Флориан в Торуни чуть не побил из-за того, что ты Кристину до слез довел, тоже вспоминать будешь?
— А вот эту историю, можно будет трансформировать в нечто другое. Мол, не любят в Польше 'фольскдойче', тем более американских. Вот поэтому прекрасные пани не нам с тобой знаки внимания дарят…
— Только сам себе не ври. В тебя она влюбилась как кошка. Охмурил девчонку, а сам в кусты?
— Осуждаешь? А ты подумай, вот что мы с тобой можем таким 'фантазеркам' предложить? В Союз она с тобой не поедет. Поскольку к нашим, как и к немцам, она будет одинаково неровно дышать. В плен ее с собой заложницей брать вообще подлость. Нет у нас такого права Андрюша. Нету и весь сказ…
'Угу. Не объяснять же товарищу комсомольцу странные для молодого парня личностные установки напарника. Мдя-я. И куда это у нас вообще беседа не туда пошла. Гм…'.
— Дурак ты все-таки, Адам. Она тебя за бесстрашие твое полюбила. Я же с ней разговаривал перед отлетом. Видела она, как ты с той парой 'мессеров' дрался, и завалил одного. Только поэтому она тебе мундир того сбитого фрица дала. Верила, что ты раненых и ее с бабушкой не бросишь. А ты?! Только вернулись в Торунь, как сразу медсестричкам в госпитале глазки строить начал во время перевязки. Думаешь, я не знаю?!
— Ты, 'друг ситный' говори, да не заговаривайся! Ничего я ей не обещал. Из окружения ее вывез? Да, вывез! В Торуни у нее больше шансов в живых и непорочной остаться, чем на том хуторе. Чуть не силком увозил, все-то этой 'декабристке' казалось, что она своих предает! Мы ведь с тобой все там по-людски сделали. Ты же сам потом туда боеприпасы с медикаментами доставил. К чему сейчас-то придираешься?
— А Кристина?
— А что Кристина? Случай был удачный вот и все! Не каждый день на дороге сбитые обер-лейтенанты валяются с документами. Слава партии я успел всем этим воспользоваться до того как они его похоронили. Немцу-то все равно, а мне надо было на базу вертаться. Если бы не тот театр с раввином, которому на другую сторону реки было нужно, я бы, наверное, и не рискнул.
'Гм. И что это с нашим комсомольцем творится-то? Раньше-то ему на свою 'родную кровь' вовсе наплевать было, а теперь, поди ж, ты! Повоевал немного за 'историческую родину' и, никак, людей в поляках разглядел. Гонористых и порой охреневших от самолюбования, но все-таки людей… Угу. Нашелся тоже жалельщик хренов. Не знает еще, что скоро такие же вот поляки во Львове да Тернополе будут хлебом-солью встречать растоптавших их державу немцев. Встречать как освободителей от большевизма. А потом тех ненавистных 'большевичков' вилами в огородах угощать. Хорошо, что я об этом еще в отчете написала. Может, хоть теперь по-другому выйдет…'.
Провожая Терновского, Павла снова вспомнила свои недавние приключения. Как тогда с трудом отбилась от поползновений бабки с внучкой отправить 'себя раненного' в обоз, и сразу же после скудного завтрака включилась в жизнь польских окруженцев. Как осмотрев поврежденного 'Пулавчака', приняла решение отдать оба синхронных 'Виккерса' на импровизированные тачанки. Как хмуро глядела в потухшие, но еще не закрытые глаза, сбитого ею накануне, и к утру истекшего кровью обер-лейтенанта. Потом выспрашивала у уланов дорогу на Торунь и, узнав, что за рекой уже стоят немцы, к которым этим утром прилетел какой-то штабной чин на 'Шторхе', загорелась мечтой об угоне 'аистенка'. И как целый час уговаривала уланского поручника, принявшего эскадрон после ранения ротмистра Шполянского, помочь с прикрытием этой затеи, обещая наладить ему разведку и связь с Торунью. Потом с трудом убедила женщин нарядить себя обер-лейтенантом для захвата самолета. В головах местного населения такой маскарад смотрелся некой смесью кощунства с мародерством, но раненому герою все же, решили помочь. Дальше по просьбе поручника Моровского и при помощи Кристины отыскали раввина, у которого родня жила за рекой. Уговоры обладателя шикарных пейсов и черной шляпы с полями, не заняли много времени. То, что за помощь в этом не простом деле, он получит обратно из обоза отобранную у него уланами бричку, вполне устроило ребе. Потом было то 'представление'. Солдаты на мосту с интересом глядели на веселого офицера Люфтваффе, строго погоняющего прутиком очередного 'юде' управляющего бричкой. И как раз когда, Павле, старательно изображающей своего учителя немецкого, пришлось докладывать штабному подполковнику о своем падении с небес, уланы вышли на сцену своим стремительным набегом. Оба германских летчика быстро оказались раненными, и рассерженный штабист чуть не силой заставил 'случайно тут оказавшегося сбитого обер-лейтенанта' везти его на 'Шторхе' под Грауденц в штаб дивизии… И, наконец, уже вылетая с небольшой площадки под раскатистую тевтонскую брань связанного подполковника, Павла, действительно поверила, что лимит везения так до сих пор ею не исчерпан. А с места второго пилота на нее глядела восхищенными глазами Кристина. Вот только взгляд этот удачливого 'Хайджекера' всего лишь нервировал…
Ганс вернулся из разведывательного полета в сильном раздражении. Перед вылетом на его очередном рапорте о переводе снова обнаружилась виза об отказе. Тем непонятнее для лейтенанта стал новый вызов в штаб полка. Войдя в помещение, Ганс замер по стойке смирно, четко щелкнув каблуками. За столом кроме гауптмана сидел генерал-майор с очень знакомым лицом. Этого человека боготворила значительная часть молодых пилотов, и к тому были причины. Под командованием Рихтгофена Легион 'Кондор' несколько месяцев назад пришел к блистательной победе. Такой победе, каких еще не знали Люфтваффе…
— Разрешите обратиться к герру гауптману, герр генерал?!
— Обращайтесь.
— Лейтенант Рюдель прибыл по вашему приказу, герр гауптман!
— Вольно лейтенант. У генерала есть к вам пара вопросов. Прошу вас, герр генерал.
— Скажите лейтенант, вы ведь хотели сначала пойти в 'ягеры'? И даже были в учебной части.
— Так точно, герр генерал.
— Почему же вы передумали? Отвечайте не стесняясь.
— Ммм… Герр генерал, мне понравилось бомбить врага с пикирования, поэтому я уже несколько раз просил командование…
— А сейчас вы бы пошли летать на 'мессерах'?
— Мне нужно подумать, герр генерал…
— Пяти минут, я думаю вам должно хватить. А пока вы размышляете, прочтите ка вот это.
Ганс взял в руки помятый лист бумаги и с удивлением прочел дерзкое обращение адресованное лично ему.
Лейтенанту Люфтваффе Гансу Ульриху Рюделю (чью силу духа еще только предстоит узнать).
К концу чтения письма щеки лейтенанта Рюделя слегка порозовели. И хотя в памяти ничто не дрогнуло при прочтении фамилии этого странного 'кровного врага', но Ганс уже примерно знал свой ответ на предложение генерала Рихтгофена.
— Я вижу, вы уже прочли лейтенант. Так, что вы об этом думаете?
— Гм. Герр генерал, безусловно, всю эту чушь писал безумный фанатик. Не знаю, зачем на самом деле ему это нужно, но судя по всему, он рассчитывает этими идиотскими угрозами поколебать дух своего противника еще до боя.
— Прекрасный вывод, лейтенант. Хотя если учесть, что автор этого бреда вполне успешный пилот, уже уничтоживший примерно семь наших самолетов в воздухе и гораздо больше на земле. Да и вдобавок, он является одним из инициаторов польского налета на Кольберг, и атаки наших кораблей у побережья Померании, то клиническая картина этого недуга, слегка теряет свою стройность. Кстати, помимо сброшенных на двух Кольбергских аэродромах копий этого письма, нечто подобное он умудрился передать даже с делегацией Турецких Воздушных Сил. Каково?
— За четыре дня он стал экспертом. Гм. Вот это, на мой взгляд, действительно серьезно…
— Пожалуй, хотя нечто похожее, уже случалось в истории. Но, давайте ка, все-таки вместе попробуем разобраться в этом запутанном водевиле. Что лично вы знаете о предмете той давней мести, лейтенант?
— Абсолютно ничего, герр генерал. Я никогда не слышал о рыцарях среди моих предков, хотя ландскнехты и даже капитаны наемников наверняка могли встречаться.
— Ну что ж, все правильно… Не удивляйтесь. У нас уже есть достоверные сведения, что написавший этот вызов молодой человек, действительно с детских лет верит в свою наивную блажь. Ему кажется, что отомстив потомку предателя (из-за которого, как он думает, его предки покинули Богемию), он сможет снять проклятие со своей семьи. Впрочем, все это детство и игры в романтику. Однако для вас Рюдель это могло бы стать весьма знаменательным событием в жизни…
— Но, каким образом, герр генерал?!
— Все до смешного просто, лейтенант. Нам НУЖЕН этот ваш мститель и будущий соперник Адам Пешке. Остального вам пока знать не следует. Ну, так как? Вы согласны послужить ему приманкой?
— Так точно, герр генерал. Я готов…
— Хотели что-то добавить, лейтенант?
— Да герр генерал. Если мне понравится летать на 'мессерах', я смогу потом остаться в 'ягдштафеле'?
— Почему бы нет. У вас неплохие рекомендации от вашего командира. Я видел ваше досье. На учебных 'Арадо' и 'Хейнкеле' вы показывали отличные навыки пилотирования и стрельбы в Ц-шулле. Ну, а если вы поможете нам сбить спесь с этого Пешке, то рейхс-министерство пропаганды, возможно, предаст гласности историю вашей многовековой дуэли, и даже прославит вас. А сейчас, идите лейтенант, за вами пришлют посыльного.
Ганс четко отсалютовал старшим по званию, и покинул штаб полка. Несмотря на нереальность происходящего, настроение пилота-разведчика быстро улучшалось. Пусть не на 'Штуках', но очень скоро он покажет всем мерзавцам, имеющим наглость выказывать недостаточное уважение Люфтваффе и лично ему, Гансу Ульриху Рюделю. Пилоту, уверенному в своей способности добиться не менее впечатляющих воздушных побед, чем какой-то наглый и фанатичный потомок выродившегося богемского рода.
В стоящем в глубине сада доме снова вспыхнул свет, и раздались звуки перебранки. Усталый хорунжий уже успел сделать очередной успокоительный доклад дежурному, перевел рацию на прием и, чертыхнувшись, полез с одеялом на заднее сиденье 'Фиата'. А, разбуженный им для бодрствования капрал, лишь только попытался проявить излишнее рвение, как тут же, получил строгую отповедь от старшего и более опытного контрразведчика.
— Пан хорунжий. А точно ли они оба в доме? Может, мне сходить их проверить?
— Нечего там проверять! Они оба мне уже во как, уже надоели своими ссорами. Сам-то глаза разуй! Видишь, 'спокойный' того психа в заграничном мундире запер, а сам вон снова покурить вышел. Не спят они, черти, ну хоть насильно их к кровати привязывай. Первый-то вроде уснул, да этот 'орденоносец' его пять раз будил и даже драться лез…
— Так, может, я в дом зайду, и поговорю с ними?
— Отставить болтовню, капрал Збышевский! Сказано было, сидеть у рации, и за домом приглядывать, вот и сиди. Никуда они не денутся! Но, вот, если тот псих все-таки из дома выберется, и снова в дом к соседке-вдове полезет, или опять вокруг дома на велосипеде кататься начнет, вот тогда буди меня. Только тогда, ну или если совсем, что-то непотребное увидишь. Понял?!
— Так, пан хорунжий.
— Ну, вот и ладно. А я… аэ-ээ… вздремну по…алуй.
Скромно белеющая своими одноэтажными домами Гостинская улица в это время благополучно спала в паре кварталов от католического кладбища, освещаемая единственным подслеповатым фонарем. Через пять минут, уже совсем проснувшийся капрал наблюдал полное подтверждение недавних слов своего старшего товарища. Как только последний раз пыхнувшая огоньком сигареты, подтянутая фигура в полевом мундире подпоручника, выкинула окурок и зашла в дом, из-за двери раздались звуки очередной перепалки. После трех минут ругани на польском и английском, на крыльцо, пошатываясь, выбрался в не застегнутом на груди иноземном мундире второй охраняемый. Выслушав какую-то невнятную фразу из-за двери, он громко выдал 'фак ё айз!', изобразил в полутьме что-то оскорбительное правой рукой, и отправился к ближайшему дереву. Оросив его мощной струей, он постоял, слегка пошатываясь, и задрав к небу лицо. Потом потряс непричесанной головой, и двинулся в сторону машины Дефензивы. Короткий обмен приветствиями увенчался выпрошенной у капрала дешевой сигаретой. На вопрос, 'почему это пан поручник не попросит себе хороших сигарет у другого пана офицера', охраняемый тут же яростно выдал явно ругательную фразу на английском, сплюнул под ноги и поплелся обратно к дому.
Павла осторожно оглянулась. Судя по всему, капрал остался вполне удовлетворенным увиденным им, и в дом заходить явно не собирался. А не вызывающий особой тревоги у караульщиков и принимаемый ими за чистую монету 'театр одного артиста' за почти три часа представления благополучно превратился в натуральный цирк. Несколько раз, когда Павле уже казалось, что хорунжий вот-вот пойдет проверять наличие поднадзорных, ее спасали заранее подстроенные шумовые эффекты в доме и дистанционное включение света. Навыки опытного электрика в этот раз помогли ей даже вывести временный выключатель прямо на улицу. И хотя Павла уже успела изрядно вымотаться от постоянных переодеваний, и пантомимы на грани провала, но успокаиваться на достигнутом, не спешила. По ее расчетам, до возвращения Терновского оставалось около получаса, но настраивала она себя еще часа на полтора лицедейства. Первая варшавская ночь проходила для добровольцев крайне тревожно и рискованно.
И все же главным своим успехом Павла считала, что смогла уже на первом часу их 'домашнего ареста' убедить напарника, что другого такого случая уже просто не будет. Анджей помимо передачи очередного пакета разведданных должен был запросить незамедлительное предоставление еще нескольких агентов имеющих летный опыт для срочного включения их в экспериментальную мото-реактивную эскадрилью варшавской ПВО. Переодетый в найденные в доме, и вымазанные сажей из камина, гражданские тряпки, с наспех сработанной из того что было под рукой амуницией и инструментом трубочиста, сейчас Терновский где-то катил по городу. Стараясь не попасться ночным патрулям, он крутил педали того самого велосипеда, на котором его напарник вечером изображал 'пьяное вождение', предусмотрительно завершившееся падением в мертвом секторе наблюдения сотрудников Дефензивы. А, значит, уже этой ночью советская резидентура в Варшаве получит от них первое сообщение и места последующих закладок. Кроме того, следующий день для беспокойных добровольцев помимо встречи с командованием Сил Поветжных почти наверняка должен был увенчаться экскурсией по достроечному цеху, где их ждали неукомплектованные и пока непригодные к полетам 'Волки' Р-38…
Павла терпеливо вглядывалась в темноту на Западе, и наконец, вздохнула с облегчением. Мелькнувшие низко над балтийскими волнами огни, словно перекличка светлячков прокатились с севера на юг по короткой дуге, и подтвердили главное. 'Беарн' сделал свое дело. Терновский вышел чуть вперед на своем 'Волке' и, привлекая внимание, покачал крыльями. Он тоже заметил пока еще далекие, но довольно быстро приближающиеся к Восточной Пруссии, самолеты. Щелкнув три раза тангентой, командир смешанного дивизиона безмолвно отдал приказ второй и третьей паре 'целеуказателей' наводить, собранные со всей Польши группы бомбардировщиков и штурмовиков, на другие аэродромы. Помимо 'гостей' шестерка 'Зубров' и две эскадрильи 'Карасей' должны была подойти со стороны Литвы уже минут через пятнадцать. Намного южнее в направлении Старграда, по вражеским площадкам должны были действовать отдельные истребительно-штурмовые звенья уже несколько дней как полностью окруженной Торуньской группировки. Торунь все еще оборонялась, но вскоре и последние ее защитники должны были оставить крепостной район, и уйти в висленские леса и болота. А вот польское 'Лётництво Войсковэ' сегодня наступало. Первый раз после Кольберга…
Терновский встретил над морем и принял лидерство над своей группой 46-х 'Луаров'. А под крыльями пока еще мирно спали аэродромы Кенигсберга и других районов Восточной Пруссии. Но этому сну оставались уже последние минуты. За прошедшую неделю Польша потеряла в основном в воздушных боях десятка два боевых самолетов, но авиация республики не была разгромлена. Трещали фронты, попадая в частичное, а где-то в полное окружение своими полками и бригадами. Рвались к Варшаве вражеские дивизии. И уже давно исчезло из столицы правительство, оставив оборонять город собранной с мира по нитке из отступающих частей и народных ополченцев армии 'Варшава'. Сейчас обороной командовал генерал Чума, которому уже на днях предстояло передать бразды правления обороной генералу Руммелю, чья сильно побитая с земли и с воздуха армия 'Лодзь', огрызаясь, уползала к крепости 'Модлин' под командованием генерала Томме. Но сегодня, седьмого сентября 'Силы Поветжне' должны были хотя бы частично расквитаться с врагом. И грех было не использовать для той же цели почти полсотни летящих в Польшу самолетов 'Сражающейся Европы'…
Когда снизу заерзали по небу прожектора, и суматошно замигали вспышки нервных зенитных залпов, на многих самолетных стоянках уже бушевало пламя. Павла высматривала взлетающие ночные истребители противника. Ей сейчас было не до бомбежки, хотя две их с Терновским "семипудовки" довольно точно легли на склады с авиабомбами. Фейерверк был знатный. Но, все же, основным делом 'целеуказателей' было наведение других самолетов на наиболее приоритетные цели. Разведчики без устали отдавали команды по радио, Павла на смеси польского и чешского, а Терновский на французском. А когда увлекающиеся добровольцы забывали слушать эфир, их внимание несколько раз привлекали метко сброшенные 'зажигалки' и очереди 'Гочкисов'. Со своими участками атаки Павла с напарником пока справлялись довольно успешно. Противник внизу оказался деморализован внезапным налетом, и кроме довольно слабого зенитного огня и взлета нескольких Ме-110, быстро сбитых превосходящими силами, ничем достойным не отметился. Но успеха этого налета могло и не быть, если бы подвели французы. А вот такая вероятность имелась. Дания всеми силами отбрыкивалась от своих обязательств свободно пропускать французские военные корабли, а штаб французской 'Воздушной армии' некоторое время колебался. Но, по-видимому, разум восторжествовал. Во второй волне по вражеским объектам умудрилась отработать даже шестерка транспортных Фарман-220, использованных французами в качестве лидеров своей армады. Почти неделя прошла после налета на Кольберг, но командование 'Люфтваффе' уже видело оппонентов поверженными, и начало забывать преподанные уроки. В течение первых часов новой катастрофы командование просто не верило докладам… Невозможно было поверить, что на расположенные у самого Кёнигсберга Есау, Нойхаузен, и на многие другие тыловые аэродромы, под завязку забитые авиатехникой, уже рушатся польские бомбы, а вслед за ними несется ливень крупнокалиберных пуль. А когда начальство все же прозрело, коварный воздушный противник уже увел от возмездия участвовавшие в этом 'звездном налете' эскадрильи и звенья…
Помимо двенадцати знакомых им по Шербуру и Москве 'Девуатинов — 510', на небольшой аэродром в пригороде Варшавы, 'американцы' привели семерку самолетов, которые они сами меньше всего ожидали здесь увидеть. Горбатый профиль и шасси, как у германской 'Штуки' не оставляли места для сомнений. На короткую полосу, роль которой играла одна из улиц города, садились устаревшие, но еще вполне боеспособные изделия заокеанского авиапрома, хорошо знакомые друзьям еще по поездке в Баффало. Остальные участники налета садились в других местах. Результаты этой первой наступательной операции предстояло еще уточнить…
Наблюдая награждение американских добровольцев, Кэтрин не чувствовала радости успеха. Все её первоначальные планы рассыпались в прах. Сейчас триумф праздновал совсем другой человек. Газетчик, который еще недавно казался ей мямлей и неисправимым романтиком, вместе с пилотами сейчас получал из рук генерала Зайоца медаль и крест добровольца. Теперь-то Кэтрин понимала, что и сама проглядела много важного, но поезд-то уже ушел, и сейчас журналистке оставалось лишь глупо улыбаться фотографу. В этот раз ее хватка явно дала сбой, и очередное волнующее приключение оказалось совсем не таким, как ей виделось вначале. Да и парень, ради которого она рискнула, и пустилась в эту глупую авантюру, оказался совсем другим. Он был похож словно родной брат на того Пола, но только что похож. Все было другим и взгляд и жесты. И это можно было пережить, но вот победа Гали…
Как только Фредди подписал им командировку в Польшу, хитрый мерзавец Гали сразу же показал, что вовсе не собирается плясать под 'нью-йоркскую дудку'. Как выяснилось, связи с армейцами у Гали, имелись, и довольно крепкие. Так, к примеру, в приемной командующего 2-ой армии генерала Маккоя он оказался уже тем же вечером. Видимо, ему там сопутствовал успех, раз уж, не спрашивая у редактора разрешения, он тут же отправился в Центр летной подготовки в Баффало. Будущую напарницу репортер 'осчастливил' всего лишь короткой и наивной запиской. В ней он бесцеремонно ставил коллегу Джальван перед фактом, что уезжает на континент, и предлагает встретиться пятого-шестого сентября уже там, во французском Шербуре, про который он узнал, что оттуда добровольцы уезжают в Польшу. Два дня проведенные Кэтрин в уговорах штабной аристократии, оставили в ее душе ощущение легкой гадливости. В Китае на нее с нескрываемым восторгом глядели оторванные от женского общества 'голодные добровольцы'. И там-то ей хоть все было понятно, но вот от этих похотливых взглядов просиживающих штаны военных чиновников, у Кэтрин с души воротило. Но дело для нее было важнее, и она улыбалась, выслушивая очередные сальности и делая вид, что не замечает грязных намеков…
Но в полной мере таланты Поля для нее раскрылись лишь в момент прощания с 'Беарном'. К изумлению Кэтрин на борту авианосца, помимо пестрого парка 'Сражающейся Европы', оказалось семь старых, и даже невооруженных американских истребителей Боинг Р-26.
Галантный капитан Кринье, принимавший участие в доставке этих машин рассказал ей, как было дело. В Баффало протекция Маккоя помогла Гали довольно быстро найти инструкторов и пилотов, которые видели обоих сдававших летные тесты автогонщиков. Помимо сбора интервью, Поль нахально блефуя, устроил натуральную агитацию для желающих получить боевой опыт в Европейской войне, вместе с двумя отчаянными парнями Моровским и Терновским. Успех агитации оказался довольно скромным. Дело пошло лучше, когда получив телеграмму, приехал Сэм Бреннер. С Гали они были знакомы с прошлого года, когда Сэм вернулся из Испании. Вместе с ними в Шербур за свой счет решили прокатиться семеро мающихся без работы гражданских пилотов. С самолетами у них вышел полный затык. Авиакорпус не собирался бесплатно расставаться даже с древними 'Дженни' JN-2. Но тут в дело вмешался случай. Тот самый Сэм Бреннер сообщил, что берется под гарантии оплаты одной пятой стоимости аппаратов, выцарапать с ремонтных складов авиакорпуса несколько планеров без моторов и оружия. Как оказалось, все эти Р-26 считались уже полностью выработавшими свой ресурс, и оставались лишь в качестве резерва запчастей для 1-ой и 17-й авиагрупп, летающих на этих 'гробах'. Исправных моторов и оружия к этому хламу достать было невозможно, повезло только с запчастями. Благоразумно решив, что во Франции такие моторы вместе с пулеметами могут найтись, Гали за два дня сумел организовать вывоз всего этого имущества во французский Гавр. Как и где он сумел найти деньги на взятки, так и осталось тайной, как, впрочем, и смысл его общения с местным Баффальским филиалом 'Лиги Юнных Командос'…
Уже во Франции, общаясь с генералом Шамиссо, и полковником Мерле, репортерша узнала, что и там Гали смог 'утереть ей нос'. Первые статьи о добровольцах и фотографии Моровского с Терновским ушли в редакцию именно за его подписью. Чикагский 'папарацци' за столь короткий срок добился очень многого. Быстро найдя тренировочный центр и капитана Розанова, гоняющего добровольцев перед отправкой в Польшу, охотник за сенсациями собрал интереснейший материал, о том, как чехи и французы готовились вместе с поляками бить немцев. Про Моровского здесь знали намного больше, чем в Гавре и Париже. Недавний автогонщик, оказывается, тоже многое успел. Помимо нескольких сбитых самолетов за ним числился самоубийственный рейд на Кольберг, и вполне успешное командование истребительно-штурмовой эскадрильей. Карьера мальчишки резво взяла старт, и на плечах молниеносного орденоносца уже сияли знаки различия соответствующие американскому званию первому лейтенанта. А чего стоило только одно его прозвище 'Поморский Сокол'?!
В отличие от чемпиона Чикаго и его напарника, Сэм Бреннер не имел сбитых в Испании, но все же, и он обладал некоторым боевым опытом, и потому стал временным лидером 'американцев'. Розанов же со своей стороны быстро вник в нужды новых соратников, и помог репортеру найти моторы, и даже по одному крупнокаллиберному 'Гочикиссу' с синхронизатором для Боингов. Окончательная сборка, погруженных на авиаматку самолетов должна была состояться уже в море.
Телеграмма от Фреда диктовала соблюдение осторожности. Но Гали рвался в гущу событий. В тот момент, когда основная армада 'Сражающейся Европы' взлетала с палубы 'Беарна' уже в датских территориальных водах, сам Поль прощался с Кэтрин в Шербуре, сидя в турели улетающего в Торунь с грузом боеприпасов бомбардировщика. Приехавший с нею вместе в качестве наблюдателя от американской армии майор Бриджес тоже улетел с другим транспортным 'Фарманом'. А Кэтрин на такое надеяться не могла (никто не решился взять ее в экипаж), и потому она отправилась к месту командировки через Италию и Румынию…
Из того памятного 'велосипедного рейда' Терновский вернулся не один. И еще до того, как тихо прошелестел знакомый голос, по глазам напарника Павла уже смекнула, в доме гости. Одними глазами отправив Анджея прикрывать их беседу, будущий маршал, устало заметил.
— И снова вас на самодеятельность тянет, Павел Владимирович. Все никак не можем мы вас приучить, строго по заданию работать.
— И я рад вас видеть Александр Евгеньевич. Если вы о Кольберге и прочих наших 'безумствах', то у меня есть обоснования, но даже и без них, вы должно быть все же увидели пользу, иначе тон ваш был бы несколько иным.
— Хм. Тяжело с вами.
— И это еще только начало. Впереди еще несколько совсем не профильных задач, которые я считаю чрезвычайно важными для Родины, перед тем как вплотную перейду к основному.
— Имейте в виду, долго играть в эти игры вам не разрешается. А почему, вам пока не нужно знать…
— Если вы о походе наших армий для защиты советских территорий оккупированных Польшей за линией Керзона, то можете ничего мне не рассказывать…
Голованов даже негромко крякнул с досады, но тут же, неожиданно улыбнулся.
— А что вам известно о сроках этой операции?
— Только то, что Варшава должна оказаться на грани падения, а немцы должны приблизиться к землям населенным культурно и этнически близким нам славянским народам. Сплошная логика. И как раз в этом направлении у меня есть соображения. Готовы меня выслушать?
— Допустим. Рассказывайте уже ваше очередное безумство.
— Думаю, убеждать вас в опасности для СССР украинского национализма не обязательно? Ну, так вот. Если в польском тылу появится небольшая группа украинских подпольщиков всеми фибрами души жаждущих свободы Украины от Польского и советского гнета, вряд ли это бы удивило германское командование. Тем более что немцы наверняка уже озаботились обучением диверсантов из похожего человеческого материала.
— Собираетесь отправить этих людей в руки гестапо, где они просто могут не пройти проверок…
— Для доказательства своей лояльности эти 'борцы с кровавым режимом Рыдз-Смиглы' могли бы даже согласиться участвовать в расстрелах польских пленных…
— Гм. А наша-то страна, что с такой операции получит, кроме сомнительного источника в Германии, постоянно находящегося под наблюдением гестапо?
— Во-первых, сомнительность источника будет резко уменьшена тем, что во время 'перебегания' к немцам источники захватят и увезут в немецкий плен какое-нибудь высокопоставленное лицо польского командования. И увезут они его на двух польских самолетах, угнанных, скажем… со Львовского аэродрома…
— Эк вы хватили! Макиавелли на вас нет… Ну, и кто все это коварство будет организовывать?
— Конечно же, вы, Александр Евгеньевич. И времени у вас буквально тридцать шесть, ну может сорок восемь часов.
— Даже так. За кого же вы меня принимаете-то?
— Не сомневайтесь, мера необходимая. Ваша агентура в Польше так и так вскоре попадет под германские проверки, а тут у них есть неплохой шанс эти проверки обойти…
— Или выдать себя с головой, как советских агентов. Мда-а… Ну а сами вы на себя, какую роль в этой операции возложили? Что именно вы собираетесь делать?
— Как это что?! Мстить будем с Терновским и прочими ополченцами и добровольцами!
— Вот как?
— Именно так. Под предлогом мести за операцию германской разведки, я убеждаю командование 'Сил Поветжных' сначала провести одну воздушную, а затем и одну десантную операцию. Первая пройдет уже через двое суток. Это будет 'звездный налет' на авиабазы Восточной Пруссии. А вот вторая… Вторая операция задумывается не столько для Польши, сколько для ВВС РККА. Вы ведь не забыли о моей ведомственной принадлежности?
— Расскажите ка подробнее.
— Нам для обучения в Центрах воздушного боя просто необходимо некоторое количество германских самолетов. Вот поэтому к восьмому сентября у границы с Польшей должны в готовности стоять пара ПС-84 с двумя десятками пилотов одетых в польскую форму и свободно говорящих по-польски. А также с несколькими десантными разведгруппами для захвата интересных германских источников…
Беседа длилась почти час. Куратор пообещал, через своих агентов разместить заказ на детали к компрессорным ускорителям в нескольких мастерских. И еще за это время Павле с трудом удалось убедить Голованова написать его 'начальству' рапорт о необходимости использования польских офицеров для комплектования в будущем польских освободительных частей в составе Красной Армии. Процесс предлагался поэтапный. Сначала, вежливый и дружелюбный отлов их в лагерях военнопленных. Потом мрачное, но вполне корректное, театрализованное разжалование в рядовые, и использование на работах вместе с другими солдатами. Затем отправка офицеров мелкими партиями в удаленные регионы Средней Азии и Дальнего Востока на перевоспитание в качестве, механиков, электромонтеров, плотников и прочих преподавателей физкультуры. И лишь через год, когда 'белая кость' хлебнет 'рабочей доли' предлагать им переходить в качестве инструкторов в части РККА приготовленные для освобождения Польши от германской оккупации. А лучшим из 'перековавшихся' возвращать офицерские погоны. Голованов уходил задумчивым…
Рано утром тех же суток, во время представления командующему авиации генералу Зайоцу, оба 'американца' едва удостоившись скупой похвалы, тут же почувствовали себя приготовленными к размену пешками, что в планы разведчиков пока не входило. Авиационное командование сейчас мыслило слишком прямолинейно — раз есть хорошие самолеты и пилоты, вот пусть они и работают за троих на защите варшавского неба, ну, а когда их все же собьют, то просто придется найти следующих, и так еще несколько раз… Терновский уже готов был просто принять под козырек, и идти готовиться к своему 'захвату врагом', как Павла опять вылезла со своими новациями…
— Что вам не нравится поручик? Вы и приехавшая с вами группа вливаетесь во вновь создаваемый дивизион воздушной охраны столицы. Это большая честь. И помните сейчас только это главное. Вам все ясно?!
— Не совсем, пан генерал! Я считаю своим долгом заметить, что в случае буквального выполнения этого вашего приказа, уже через три-четыре дня от нашего дивизиона останется самолетов и пилотов едва-едва на одну эскадрилью неполного состава. А с пополнением могут возникнуть проблемы. Да, я знаю, что остальные авиачасти переводятся во Львов, Влодимеж-Волынский и в Луцк, но разрешите доложить и свои соображения?
— Хм. Полковник Стахон предупреждал меня, что покоя с вами не будет. Хорошо, мы все вас слушаем.
— Предлагаю прямо сейчас, не дожидаясь больших потерь оставшихся здесь в Варшаве воздушных сил, заняться формированием ударных авиачастей второй линии.
— Во-первых, поручник, все самолеты и так уже реквизированы нашим 'Лётництвом'. Не надо считать себя самым умным. И из чего и кого вы собираетесь набирать эти ваши сказочные 'ударные авиачасти второй линии'?
— Полагаю из одного ночного бомбоштурмового дивизиона, состоящего из гражданских самолетов и пилотов. А также из смешанного дневного-ночного истребительно-штурмового дивизиона, имеющего в своем составе, помимо обещанных нам 'Волков' и наших 'Девуатинов', еще и спортивные и учебные машины. Желательно двухмоторные. Для обеспечения этих авиачастей кадрами придется мобилизовать всех имеющих хоть какой-то летный опыт, и имеющих опыт обслуживания и ремонта самолетов.
— Гм. Но на это потребуется время, а швабы сейчас яростно рвутся к Варшаве. Краков уже пал или готовится пасть в ближайшие сутки…
— Чем быстрее мы начнем, тем скорее получим хоть какие-то результаты.
— Мечтаете о повторении вашего 'Кольбергского рейда'?
— Скорее о развитии успешного опыта. И еще я прошу вас обратиться к нашим британским союзникам, чтобы те самолеты, которые они хотят отправить к нам морем, вместо 'морского круиза' передали польским пилотам для перегонки своим ходом.
— Гм. Также как вы летели сюда из Дании?
— Именно так.
— Это слишком опасное предприятие…
— Защита Варшавы без современной авиации — не менее опасное дело. Так, может, соотнести эти две опасности, и выбрать из них наименьшую…
— Хорошо. Ваши предложения в целом кажутся своевременными. Над последним вопросом я подумаю. Вот только ночной бомбоштурмовой дивизион в Варшаве будет слишком уязвимым, и поэтому в его создании вам участвовать не придется. Все крупные машины "LOT" улетают из Варшавы сегодня и завтра… Что же до ваших планов насчет 'Волков' и прочего… Вам известно, пан поручник, что к тем машинам не хватает слишком многого для их нормального введения в строй?
— Точно так, пан генерал. По моей просьбе пан полковник Стахон уже запрашивал завод и получил ответ. Основная проблема в винтомоторной группе и вооружении. Со вторым вопросом решение нами уже найдено. Четыре новых крупнокалиберных пулемета мы привезли с собой из Торуни. А насчет первого, я прошу вашего разрешения на осмотр запасов моторного и прочего имущества хранящегося на складах. К обнаруженным там менее мощным моторам можно было бы применить дополнительные ракетные ускорители, по типу уже имеющихся на 'Девуатинах'. Для постройки таких ускорителей потребуются автомобильные компрессоры и материалы. Сегодня мы, с вашей помощью, закупим запчасти к ускорителям, и дня через два при наличии деталей и техников для сборки, могли бы получить первые образцы. Ну, а, в крайнем случае, наши французские друзья могли бы прислать нам штук шесть-восемь 450-сильных 'Рено' прямо по воздуху. Но на все это нужен ваш приказ, пан генерал…
— Гм… Хорошо. Приказ вы получите. Но спрашивать с вас за все это я буду строго. Первые же результаты, я хочу увидеть уже завтра до своего отлета во Львов. А сейчас вы свободны, поручник.
— Так ест!
Остаток первого дня своих 'варшавских каникул' Павла провела в постоянной суете, прерываемой выслушиванием нотаций старших по званию и меланхоличных заявлений местных инженеров и снабженцев о различных степенях невозможности исполнения своих запросов.
Помимо пары 'Девуатинов' и восьми частично неисправных истребителей Р-38 'Волк', дивизиону достались также полтора учебных двухмоторных 'Визела' РWS-33 (один сильно поврежденный авианалетом), четыре скоростных пассажирских RWD-11, один трофейный чешский истребитель-биплан "Авиа" В-534, пять тоже частично неисправных старых истребителя PWS-10, а также авиапарк из семи разных учебно-спортивных аппаратов. Все учебные машины оказались одноместными, поэтому ни в Демблинскую, ни в Грудзензскую авиашколы, в свое время так и не попали. Нынешнее техническое состояние не удостоенных передачи военной приемке 'Волков' было близким к предпохоронному. На складах имелись в наличии примерно подходящие им по весу моторы, но гораздо меньшей, чем нужно по проекту мощности. Осмотрев на складах разные варианты запасных моторов, Павла, в конце концов, решила остановиться на древних, но зато совсем 'неезженых' 350-сильных 'Испано-Сюизах-12J'. Этого-то добра было много еще с двадцатых годов. Но самое ценное нашлось, как и положено там, куда поначалу и лезть-то не хотелось. Восемь бывших в употреблении 400-сильных 'Вальтер-Майор' пылились снятые после какой-то плановой замены с RWD. Эти моторы были вполне 'живыми'.
Отданный им с Терновским под командование дивизион, состоял пока только из наших добровольцев, а также только что призванного из резерва пятидесятилетнего инвалида воздухоплавания капитана Эдгара Брисковского, назначенного начальником штаба, и такого же давно непризывного военинженера Марьяна Гусака (фамилия этого усача сразу резанула Павлу по сердцу саковско-монгольскими воспоминаниями). 'Деды' моментально спелись, и глядели на свое юное орденоносное начальство с легкой иронией. Но Павла уже давно перестала переживать по поводу своего возраста, и безо всякого смущения четко поставила "старперам" задачи, предупреждая их поползновения спустить эти приказы на тормозах. Через три часа перед ней стояло разномастно обмундированное воинство в количестве аж сорока трех человек. Больше половины из них были 'эрзац-техниками', четверых из которых Павла, махнув приказом генерала Зайоца, нагло увела прямо с авиазавода, который сейчас почти прекратил выпуск новой техники. Из доставшегося новоиспеченному командиру дивизиона летно-подъемного состава, одиннадцать очередных ополченцев были гражданскими пилотами, двое оказались авиаторами-самодельщиками. А стоящая с краю троица юных подофицеров вообще относились к флоту. Стоя в общем строю, мареманы глазами прощалась со своим командиром капитаном Марьяном Янчевским, улетающим сегодня обратно на базу поплавковых машин в Юрате. К вечеру в дивизион должны были прислать еще нескольких курсантов Демблинской авиашколы. Раздалась сирена воздушной тревоги, но командир не распустил строй (судя по одиночному вою, это был еще не настоящий налет, а, по всей видимости, всего лишь появление над городом вражеского самолета-разведчика). Вглядевшись в лица и, прокашлявшись, поручник начал свое выступление.
— Панове ополченцы. Бойцы отдельного смешанного дивизиона. Чтобы убрать основные проблемы нашего с вами взаимопонимания, я коротко расскажу вам, кто мы с вами теперь и, для чего мы здесь собраны вместе.
— С этой минуты мы вливаемся в ряды защитников варшавского неба. Но наши задачи будут несколько шире, чем просто отражение воздушных налетов. Мы будем много летать ночью, на закате и на рассвете. Будем сбивать дневные и ночные бомбардировщики врага, и сами штурмовать вражеские позиции. Что-то хотели спросить мичман?
— Так, пан поручник. Мичман Силькевич. А самолетов на всех хватит?
— Самолеты нужно сначала вылечить, но наш дивизион не станет дожидаться готовности всех самолетов, а уже сегодня начнет свою боевую работу. Первыми ремонтироваться будут истребители PWS, у которых моторы почти полностью выработали свой ресурс. Потом полное техобслуживание должны пройти гражданские RWD-11. А дальше посмотрим.
— Всего через час на разведку вылетим на 'Девуатинах' мы с подпоручником Терновским. Но это не повод для остальных пускаться в пляс, словно мыши за спиной уснувшего кота. До нашего отлета мы с вами как раз и начнем замену моторов. Кроме того на плечи всех бойцов дивизиона ложится перебазирование на отдельную полосу и оснащение ремонтных мастерских. Обещаю вам, что тех из пилотов, кто окажутся умелыми и старательными не только в тренировочных вылетах, но и в наземной работе, я первыми возьму на боевое задание…
Первые два мотора, наконец, под цветистую польскую ругань встали на свои законные места. Моторамы 'Лорен-Дитрих', неподходили для моторов 'Испано', но по счастью, их удалось быстро заменить на родные, оказавшиеся на складе. Снявшее с себя ремонтные комбинезоны начальство, тут же опробовало оба устаревших истребителя, и в целом осталось довольно, хотя центровка машин стала немного более задней. Но и с этим тоже справились, убрав из-за спины летчика массивный аккумулятор, и осушив хвостовой бензобак. Едва двинувшись к своим 'Девуатинам', Павла с Терновским были неожиданно перехвачены морским капитаном Янчевским.
— Пан поручник. Пара слов тет-а-тет.
— Слушаю вас, пан капитан.
— Я сегодня улетаю в Юрат, вот и хотел для себя уточнить, к кому в подчинение попадут мои хлопаки. Жаль мне мальчишек, в бой рвутся, а самолетов для них нет. Приказать им сидеть тут в Варшаве, я не могу. Еще выкинут какую-нибудь глупость. Поэтому разрешите узнать, пан поручник, это ведь вы в тот первый день защищали Хельскую базу, на 'Люблине' и бомбили броненосец?
— Было дело.
— А днем второго это ваша группа ополченцев корабли прикрывала?
— Наша группа была, но мальчишек из Грудзёнзской школы мы с собой в тот вылет не брали.
— Гм. А, правда ли, что из вашей первой эскадрильи никто из молодых пилотов не был сбит, и не погиб?
— И это правда, пан капитан. Ранеными возвращались, но пока все живы. Я удовлетворил ваше любопытство?
— Вполне. Благодарю вас. Я буду рад оставить своих людей на такого грамотного командира. Ну, а за те два первых дня вот вам от всей авиации флота. От всей нашей морской души…
В руку Павлы перекочевала антикварная бутыль какого-то очень старого и явно недешевого вина.
— Благодарю пан капитан. Постараюсь сберечь ваших хлопаков, но война, как вы знаете, есть война. Как оно там выйдет никто не знает…
— Уверен, пан поручник, у вас все получится. Честь имею.
— Честь имею, пан капитан.
Через пару минут два истребителя свечой ушли в Варшавское небо, уже над облаками развернувшись в сторону Кракова…
В послеобеденный штурмовой рейд Павла взяла с собой четверку наиболее боеготовых двухмоторных RWD-11. Как и остальные самолеты дивизиона, они были перекрашены в серо-зеленый камуфляж с эмблемой белого сокола за кабиной пилота. С этих гражданских машин были демонтированы кресла пассажирского салона. Теперь эти 'эрзац-бомберы' развивали только три сотни километров в час. Зато вместо восьми пассажиров они поднимали около полу тонны бомб в кассете и на подкрыльных бомбодержателях. Кроме того, они могли штурмовать противника из пары древних еще австро-венгерских "Шварцлозе М1907/12", и из стреляющих разрывными пулями трех крепостных ружей, установленных с наклоном прямо в полу кабины.
Шедшая по дороге полковая походная колонна Вермахта, огрызнулась на шестерых 'воздушных хулиганов' своим не особо точным дождем пулеметного огня, и быстро рассыпалась, уходя из-под атаки. Павла скомандовала подчиненным атаку на замершие на обочине автомобили и бронемашины. После трех заходов задымило с десяток костров. Отдав команду на отход, для проформы прошлись еще раз с Терновским, нащупав откатившуюся в кусты батарею. Результат был в общем приемлемым, но Павла, все же, осталась, слегка недовольной. Качество стрельбы новых ополченцев пока сильно недотягивало до нормы.
Радость от первого боевого вылета недолго гуляла по лицам ее ведомых. По прибытию на новую полосу, куда после обеда стал перебазироваться дивизион 'Сокол', пилоты узнали последние новости. Краков пал, дорога на Варшаву была открыта. Помимо этого случился не особо сильный налет пикировщиков, прикрытых всего парой 'Мессершмиттов'. И вот эти последние 'гости' имели наглость привезти послание лично поручнику Моровскому. Вскоре командир дивизиона, под заинтригованными взглядами подчиненных, принял вымпел из рук посыльного, и вчитался в текст:
Павла довольно хмыкнула. Немцы все-таки повелись на ее дешевый развод. Что ж тем легче будет потом их убедить, в полной аполитичности их будущих пленников, для которых лишь спорт, контракт и кровная месть являются достаточным мотивом. Не раздумывая долго, тут же быстро набросала свой ответ, который уже в следующих двух вылетах, аж в восьми экземплярах был сброшен на ближайших к Варшаве площадках, которые Павла перед этим отметила на карте, как возможные вражеские 'полосы подскока'…
Но и помимо боевых вылетов, у новоиспеченного командира авиадивизиона 'Сокол' дел оказалось невпроворот. Устаревшие истребители PWS уже облетывались, и каждый такой парный облет использовался поручником для тренировки воздушного боя. Молодежь азартно закладывала виражи, уклоняясь от атак такого же 'антиквариата', и отрабатывая заходы в атаку на переделанных из пассажирских машин штурмовиков RWD-11. Иногда Павла взлетала на своем 'Девуатине', и демонстрировала стиль атак 'мессеров', постреливая по подчиненным короткими холостыми очередями из синхронных 'Виккерсов', поставленными вместо второго 'Гочкисса'. Ремонт остального разномастного авиапарка также продолжался. В мастерских уже началась сборка нескольких клонов, привезенных из Франции ускорителей, а на первой паре 'Волков' уже монтировали вооружение. Пушек ни на складах, ни на заводе не было, поэтому двухмоторные истребители получали всего один 'французский крупняк' и пару обычных 'Виккерсов'. Кабины задних стрелков решено было оставить пустыми. С 400-сильными моторами 'Вальтер', но без вооружения и стрелка, Р-38 удалось разогнать только до четырех с половиной сотен километров, и было ясно, что это предел. Павла надеялась, что с вооружением и с 'эрзац-тюльпанами' эти двухмоторные аппараты разгонятся хотя бы до 470-ти…
В ночь на шестое сентября Ганс спал довольно плохо. Он все пытался настроить себя на поединок, но лишь весь издергался от своих же, фантазий. Вообще-то смерти Рюдель не боялся. Вернее он не верил в свою смерть. А вот в то, что о нем станут говорить, если богемец завтра добавит его к своему личному счету… Вот это его сильно раздражало. Проснувшись в дурном настроении, лейтенант поспешил привести себя в порядок, и отправился за указаниями к генералу.
Получив вчера его послание, богемец тут же нахально ответил, что совсем даже не против надрать Рюделю задницу, но хочет быть уверен, что это не хитрость для отвлечения его Пешке от обороны Варшавы. Поэтому он требует, чтобы в интервале с 10 до 15 часов состоялось не менее трех авианалетов на Варшавский аэродром, и только после этого он будет готов приступить к дуэли. В качестве обоснования своих требований Пешке намекнул на то, что не собирается упускать свою прибыль по действующему контракту. Перед вылетом генерал Рихтгоффен лично читал эту наглость, задумчиво стряхивая пепел себе на сапог, брови его сошлись у переносицы.
— Лейтенант, судя по всему, наш 'злой гений' мог бы летать в этой войне и за Люфтваффе, если бы вы служили в польской авиации…
— И что я в таком случае должен делать, герр генерал?
— Тоже что и было запланировано. Сами в бой не лезьте! Шварм Вернера имеет форсированные моторы, и сможет сбить его аккуратно. Помните, нам этот наглец и его напарник Терновски нужны живыми. У вас есть еще вопросы?
— Нет, герр генерал. Я могу идти?
— Идите Рюдель, готовьтесь. Осталось всего четверть часа…
Придя в назначенный 'кровником' район Ганс стал ходить по кругу, ожидая своего 'визави'.
Рядом на небольшой высоте крутилась пара 'Шторхов'. Ганс, развлечения ради, даже изобразил атаку на один из них, но получил по радио яростную отповедь. От скуки он залез на четыре тысячи, чтобы увеличить себе обзор. Было уже почти 15 часов, условие противника также было выполнено. Со стороны Варшавы много севернее прошли возвращающиеся группы 'Юнкерсов-87'. Ганс отметил про себя, что вместо двух обычных девяток, идет странная группа из одиннадцати машин. Часть из пикировщиков пачкала за собой небо жидким дымком. По всему в последнем вылете им крепко досталось. Ганс сквозь затемненные очки вглядывался в Солнце, но противника все не было… А вот дальше все произошло слишком быстро. Засадные 'ротте' эскадрильи гауптмана Крюгера, крутившиеся на пределе видимости, ничего не успели сделать.
Богемец, обманул их всех и пришел в тот район не с большой высоты и со стороны солнца, откуда все его ждали, а на бреющем. Когда тяжелые пули его 'Гочкисса' повредили радиатор, моментально запаривший 'мессер' Рюделя, в полном соответствии с приказом генерала Рихгоффена, стал выходить из боя. Оглянувшись, Ганс увидел, как дымя своими ракетными ускорителями, его враг играючи отрывается в наборе от 109-х его прикрытия. Через несколько минут истребитель Пешке уже скрылся из виду. На десяти километрах противников у него практически не было. Зенитная засада также осталась с носом. Богемец не просто ушел, но даже успел слегка отшлепать своего 'кровника' короткой прицельной очередью.
В общем, для Рюделя эта 'дуэль' закончилась безрезультатно, если не сказать хуже. А вот Пешке отстрелялся по своей цели вполне удачно, отправив его на вынужденную посадку. Если бы не прикрытие, спугнувшее богемца, Ганс бы точно сегодня добавился к числу сбитых им ранее…
А уже вечером на паре аэродромов снова упали вымпелы. В этот раз противник был грустно ироничен. Кроме записки к каждому посланию прилагалась коробка с кинопленкой.
Кинокадры были смонтированы из двух пленок. Одна принадлежала кинопулемету Пешке, а вот вторая явно снималась с одного из 'Шторхов'. Вскоре эта версия получила подтверждение. Поляки действительно смогли получить один из самолетов не вернувшийся на базу. Но все это было мелочами. Ганс шел по аэродрому и видел, как отводят свои глаза встречные офицеры. Он отлично понимал, что упрекнуть себя ему не в чем, но на душе было гадко. Его безупречный послужной список всего за один день словно бы оказался вымаран в коровьем дерьме…
Генерал принял его. Посетовал, что столь многообещающая операция сорвалась. Сказал что-то утешительное. Но Ганс плохо слушал его. Улучив момент, лейтенант попросил Рихтгоффена разрешить ему летать в одиночку. Начальство поразмыслило и разрешило полеты парой. Но времени на эти 'глупости' выделило всего неделю. Получив разрешение, Ганс снова и снова вылетал на свободную охоту, надеясь повстречаться с Пешке. Помимо своего ведомого фельдфебеля Вольски, хорошо знающего польский, другого прикрытия Рюдель с собой уже не брал. В нескольких воздушных стычках ему даже удалось открыть свой счет. Теперь за ним числилось две победы в группе, но до 'кровника' ему было далеко.
Начальство махнуло на эту неудачу рукой. Пусть операция 'Дуэль' провалилась, но война-то ведь продолжалась. А надеяться, что этот Пешке сам влезет в новый капкан, было глупо. Теперь у Рюделя оставалась надежда только на случайную встречу с Пешке. Раскраску 'Девуатина' богемца он запомнил, и узнал бы его в воздухе без малейшего сомнения. Но Пешке-Моровский, словно бы издеваясь над ним, теперь каждый раз оказывался в другом месте. Судя по сброшенной им фотографии, ночью богемец летал на каком-то 'крылатом мусоре' явно гражданского вида, и бомбил передовые позиции под Краковом. После штурмовки на землю традиционно летел парусиновый вымпел с очередными оскорблениями в его Ганса адрес. Вот только письма стали короче.
Та засада оказала Рюделю 'медвежью услугу'. Теперь на аэродроме над Гансом постоянно подтрунивали сослуживцы. Жизнь его в особой группе Рихтгоффена становилась невыносимой.
— Ну как, хоть сегодня поймаешь этого 'Сокола' Пешке, или снова он надерет тебе хвост?
— Сколько штафелей тебе дают в помощь в этот раз?
— Бросьте парни! У Рюделя совсем другая задача. Ему просто поручено стать биографом Пешке, вот он и старается. Глядите, как аккуратно изучает места его боевой славы…
Лейтенант терпел насмешки, и не отвечал. Он копил свой гнев для одной финальной схватки с 'кровником'. Вот только его противник, казалось, уже потерял к нему всякий интерес. В последних сброшенных с вымпелами записках, он лениво сообщал 'потомку предателя' о количестве сбитых им самолетов и сброшенных бомб. Сетовал на то, что в последнем бою даже восьмеркой Ме-110 так и не смогли хотя бы парой пуль зацепить его и ведомого. И меланхолично философствовал о несомненной утрате германского духа в наследниках 'Священной Римской империи'. Ганс уже мрачно подумывал написать рапорт о переводе в эскадру 'Иммельман' чтобы прошутрмовать забившиеся как тараканы по щелям остатки польской авиации, но это бы стало откровенным признанием его поражения как 'охотника'. Да и возьмут ли его теперь?
Пара 'Волков' приземлилась на Львовском аэродроме Скнилов. Город регулярно бомбился врагом, но 'Силы Поветжне' еще не были разгромлены. В разных местах строились запасные взлетные полосы, а начальство планировало операции прикрытия польских наземных войск и организовывало оборону города. Львов готовился обороняться вплоть до подхода армий союзников. В самом же городе люди мало что знали о войне. То, что уже бомбят Варшаву и захватили Краков, мало что говорило им о неизбежном скором поражении. Какие-то лихие газетчики даже печатали новостные статьи, о налетах на Берлин и Кенигсберг, хотя военным пилотам было смешно читать такое. А вот о том, что рано утром с только что построенного аэродрома Гутники был угнан один пассажирский самолет 'Локхид-Электра' и еще один истребитель Р-11 в газетах не писалось. Как не было там информации, что германскими агентами был захвачен и увезен в плен генерал Казимир Соснковский. Но 'жолнежская молва' все же, разнесла эту весть, поэтому на совещании в штабе 'Лётництва Войскова' царило уныние. После доклада о боевой работе дивизиона, Павла вылезла со своим планом и попала в прицелы критиков.
— Вы хоть понимаете, что вы предлагаете поручник?!
— Отлично понимаю, пан генерал. Я предлагаю дерзкий асимметричный ответ на германскую дерзость. Никто потом не вспомнит о паре этих угнанных самолетов, и не посмеет потешаться над нашим 'Лётництвом', если в течение трех дней, мы накажем врага сразу во многих местах. И к тому же… По моим сведениям 'Беарн' уже снялся с якоря… Было бы жаль упустить такой случай, пан генерал.
— Полковник Стахон, ваше мнение?
— Пан генерал. Я склонен поддержать поручника. Все спланированные им воздушные операции проходили успешно и с минимальными потерями. Что же до добровольцев… Опыта им может недоставать, но боевой дух и выучка у них на высоте. И, кроме того, французские самолеты хоть и уступают немецким, но все же, не столь значительно как наши. Часть из них могут получить повреждения при посадке, тем важнее использовать их хотя бы в одном вылете…
— Что скажет начальник штаба?
— Удар предлагается действительно дерзкий. Существует риск потерь от зенитного огня и ночных истребителей. Но если удастся хотя бы наполовину реализовать задуманное, то несколько дней со стороны Восточной Пруссии ударов не будет, и появится возможность провести ускоренную передислокацию наземных частей. Армия 'Познань' и остатки армий 'Лодзь' и 'Поможже' могли бы начать перегруппировку для подготовки к контрударам…
— Достаточно. Гм. Значит, большинство все же, за воздушное наступление…
'Думай генерал, думай… Устроить Геринговским птенцам 'Хрустальную ночь' это тебе не по ночам козявки трескать. Люфтваффе вам не хрен собачий. Одним вашим хвастовством их с неба не скинешь. И хотя дергать смерть за усы, конечно, не слишком приятное дело, но с такими союзниками как у Польши, это самый правильный метод. А я хоть совсем даже и не удав Каа, но в этот раз вам дело предлагаю. Знаю, что не шибко здорово может выйти, но обязательно надо попытаться. В идеале мне вообще бы тормознуть весь этот гребанный 'Блицкриг' до зимы. Эх! Не выйдет, а жаль…'.
— Поручник, подойдите ближе. Покажите еще раз на карте направления ударов.
— Вот отсюда со стороны нейтральной Литвы, заходят наиболее боеспособные части наших 'бомбовцов'. В это же время по прикарпатским аэродромам Дебницы, и по тем захваченным врагом аэродромам, до которых смогут дотянуться, наносят отвлекающий удар несколько эскадрилий штурмовиков, переоборудованных из гражданских машин. Одновременно с нашим ударом по вражеским аэродромам в Восточной Пруссии, свой удар наносят пять эскадрилий 'Сражающейся Европы'…
— Какие вы предполагаете свои потери?
— Три процента, от аварий на посадке, от зенитного огня один или полпроцента.
— Мда-а. Имейте в виду поручник. За эту операцию вы или получите капитана, и очередной орден, или… Или я лично сорву с вас погоны, и скомандую расстрельной команде. Вам все ясно?!
— Точно так, пан генерал. Разрешите передать кодовое сообщение о вашем согласии на 'Беарн'?
— Разрешаю. Поручник Шиманский проводите Моровского на узел связи. Начштаба готовьте операцию…
— Так ест!
На немой вопрос Терновского, глаз начальства только хитро подмигнул, мол, все путем. Сразу же после совещания 'Волки' взмыли в небо и, выпустив позади мотогондол белые хвосты ракетного выхлопа, полезли в набор высоты. Впереди их ждала Варшава…
Адъютант, оставил на столе материалы и, щелкнув каблуками, исчез за дверью. Даже своего любимчика Роммеля Фюрер попросил покинуть салон. Враждебное молчание продлилось несколько секунд и вскоре взорвалось обвинениями в адрес одного из гостей кабинета.
— Геринг ваши Люфтваффе не могут быть самостоятельным родом войск! Судя по последним новостям, каждый из воздушных флотов должен быть навечно подчинен фронту, а эскадры распределены между армиями…
— Но, мой фюрер…
— Вам было мало Кольберга?! Даже после той оплеухи, вы все еще не проснулись?! Только в Хайлигенбайле бомбами разбит завод и аэродромы! Даже несколько фенрихов из авиашколы погибло! Где хоть капля стыда в ваших глазах, Геринг?!!!
— Мой Фюрер…
— В Пиллау, как мне доложили, уничтожено несколько авиачастей. И это лишь два атакованных пункта!!!
— Но Люфтваффе не может одновременно воевать с врагами, и защищаться от нейтральных стран, не участвующих в войне!
— Вы сказали глупость, Герман… Нейтралы тут не причем.
— Литва предоставила полякам часть своих аэродромов для налета на Кёнигсберг. Я уверен…
— Чушь! Канарис, что там с Литвой?
— Наш источник сообщает, что литовские пограничники зафиксировали пролет больших групп польских самолетов через свое воздушное пространство, но это еще ничего не значит…
— Но они же, ушли обратно в Литву! Хотя после той атаки можно было идти напрямую к Варшаве…
— Ваш и Канариса Ровель тоже летает на своих разведчиках из Венгрии. И даже правительство Хорти ничего не знает о цели и задачах этих рейдов. Кстати с нами же, Рейнгард, давайте спросим у него. Гейдрих, вам что-нибудь известно?
— Мой Фюрер! Агентура докладывала, что несколько машин после того налета, сели где-то в польской Померании, а часть все же пролетела через все заслоны Люфтваффе у самой земли в сторону Варшавы.
— Эти сведения еще нуждаются в проверке…
Командующий Люфтваффе обиженно засопел и покосился на шефа СД и невысокого адмирала, замерших с каменными выражениями лиц. Фюрер оглядел всех троих, и тяжело вздохнул…
— Вам, Герман, нужно сейчас каяться в грехах, а не изворачиваться. И не забывайте, Партия не станет терпеть эти ваши поражения бесконечно, а поляки уже дважды… Дважды! Обвели вас вокруг пальца. Чем вы намерены ответить врагам нашего Отечества?!
— Незамедлительно усилим ПВО Рейха, сняв часть авиагрупп с пары фронтов.
— А как же поддержка наступления Вермахта?!
— Это может в какой-то степени сказаться на мощности ударов по польской обороне, но основные задачи Люфтваффе все же, выполнит.
— Снижение силы ударов по Польше недопустимо! Слышите, Геринг?!
— Да, мой Фюрер!
— Что с вашими резервами?
— На фронте все резервы первой линии уже введены в действие. Остались только авиагруппы, прикрывающие наши западные границы от британцев и французов.
— Где ваша вторая линия воздушной обороны из старых самолетов?
— В течение трех дней мы сможем призвать из учебных частей, и вооружить 'Хейнкелями-51' и 'Арадо-68' около трехсот пилотов. Командование над этими штафелями я передам непосредственно военным органам Земель. Если же 'Лётництво Войсковэ' снова прорвет нашу воздушную границу, то…
— Я сам напишу приказ гауляйтерам. Но вы должны все сделать, чтобы такая трагедия больше не повторилась! Помните, нового позора ваша карьера не выдержит…
— Я понимаю, мой Фюрер.
— Что с нашими потерями?
— Потери в технике составляют около двухсот самолетов разбитых и поврежденных на девяти атакованных врагом аэродромах. Из этого числа, больше половины удастся отремонтировать. Безвозвратно потеряно полсотни…
— В это число входят потери от того дерзкого рейда на Краков?
— Нет, мой Фюрер.
— Позор! Сколько же, самолетов было захвачено врагом?!
— Точных данных нет. В том смысле, что не все взлетевшие самолеты достались полякам.
— О чем речь, Геринг, не говорите загадками.
— По всей видимости, тот, кто планировал этот налет, не располагал достаточным количеством опытных пилотов. И часть машин взлетела, выпустила боекомплект куда-то в сторону ближайших целей, и затем была брошена, выпрыгнувшими с парашютами пилотами, и разбилась. Около Кракова "таких" найдено около десятка. Еще часть была сожжена прямо на земле…
— Бред! Почему они не угнали все самолеты 102-й авиагруппы и их соседей?
— Трудно сказать, мой Фюрер. Возможно, они побоялись потерять пилотов в наземном бою.
— Вильгельм, что вы об этом думаете?
— Пока рано делать выводы. Во время той десантной операции часть польских парашютистов была захвачена в плен. На допросах они показали, что одним из командиров снова оказался наш с вами 'злой гений' Пешке-Моровский. Кстати, его можно поздравить, он уже капитан.
— Но ведь он пилот-истребитель!
— Успокойтесь мой дорогой Геринг. Он еще альпинист и автогонщик. А кроме того он мастер парашютного спорта, имеющий опыт командования парашютной ротой американской армии. В общем, личность со всех сторон примечательная.
— Канарис, почему он до сих пор не устранен?
— От СД мы получили информацию о нем за день до начала войны. Абвер уже пытался захватить обоих американцев вместе с их ракетными ускорителями для изучения. Но Фортуна пока бережет их. Один был сбит и вернулся в часть позднее. А второго спасло не вовремя прибывшее варшавское начальство. Как я слышал, и СД и Люфтваффе тоже проводили свои операции, но пока не преуспели…
— Я подтверждаю слова адмирала. Во Франции, он от нас ускользнул, но тогда мы еще не знали о его 'кровной мести'…
— А вы Геринг?
— Рихтгоффен мне докладывал, что сбить этого ловкого мерзавца не удалось. Он подбил одного из преследователей и ушел…
— Он 'фольксдойче'?
— Да, мой Фюрер.
— Вот вам пример невероятной по своему идиотизму трагедии. Талантливый немецкий юноша воюет против родины своих предков из-за неправильного воспитания и каких-то глупых 'кровных обид' трехвековой давности!
— Скоро все эти беды закончатся. В ближайшее время американцы все же будут нейтрализованы.
— Вы так в этом уверены, Канарис?
— Клясться я не стану, но если он снова вывернется, то борьбу с ним нужно будет доверить Ватикану.
— Хм. Желательно все же привлечь его на свою сторону, без помощи церкви. Это возможно?
— Вопрос в цене. Сколько за это придется заплатить?
— Держите нас в курсе, Вильгельм. И теснее сотрудничайте с Гейдрихом. А вы Герман, все же, постарайтесь больше не огорчать меня.
— Да, мой Фюрер…
Совещание завершилось. Фюрер остался один в штабном салоне, и подошел к вагонному окну. На окрестности Винер-Нойштадта неторопливо опускался тихий сентябрьский вечер…
Прогулка по лесу была довольно редкой формой совещания. Но в это воскресенье Вождь отступил от привычного ритма. Да и обсуждаемые вопросы были очень непростыми, поэтому окружающая подмосковная природа, куда лучше способствовала свежему взгляду, чем стены привычного кабинета…
— Что там немцы?
— Убеждены, что поляки над ними поглумились. Наверняка теперь собирают силы для ответного удара.
— Вот так взяли и поверили? Но ведь могут и проверить…
— Их проверки ничего не дадут. 'Кантонец' специально держал в небе пару 109-х с нашими пилотами, и регулярно симулировал налеты германских 'ночников'. Поэтому все, кто прибывал на аэродром, думали лишь о том, как бы им поскорее улететь обратно. А когда последние группы десантников улетели на транспортных 'Фарманах', все что осталось на аэродромах, было уничтожено. Кроме того, вокруг Кракова упало много самолетов 'брошенных экипажами'. Три из них 'Кантонец' лично направил на соседние цели.
— Ну, а если возьмут и сложат два плюс два. Что у них получится?
— Если сложат, то увидят, что за поляков единовременно сможет вылететь два десятка машин, но кто знает, сколько их разбилось при посадке, а сколько ремонтируются? А ведь под Варшавой имеются и 'могильники' сбитых местными ПВО. На появление сомнений им и года не хватит, при тщательных поисках. Главное чтобы не было утечки с нашей стороны…
— Не должно быть утечки! А сколько трофейных самолетов уже перегнали пилоты НКВД?
— Шестнадцать 'Мессершмиттов-109' серии Д, четыре 'Юнкерса-87', два 'Хейнкеля-111'. И еще один "Юнкерс-52" с запчастями и парой запасных моторов для истребителей…
— И что 'Кантонец' предлагает сразу начать в ВВС усиленно 'обстреливать' всех командиров звеньев на бронированных тренировочных самолетах, своими хитрыми пулями?
— С поправкой на соблюдение режима секретности, товарищ Сталин. Он считает, что каждый командир ВВС, вернувшийся из Испании, и научившийся там драться против 'Кондора', обязан в учебных боях обучить по две сотни пилотов. Созданные из таких ветеранов учебные эскадрильи, до выработки моторесурса трофейной техники, успели бы закрепить в ВВС этот бесценный опыт.
— Все это хорошо, но ведь мы его посылали в Польшу совсем не за этим.
— Первую часть внедрения 'Кантонец' уже успешно выполнил. Кроме того, он сам разработал и вторую операцию внедрения по теме 'Трезубец'. Сейчас наши агенты уже проходят проверку…
— А почему вы так уверены, что 'Кантонец' сам не сдаст нашу агентуру немцам?
— Товарищ Сталин. Единственное, что он может 'сдать' это, к примеру, рассказать им, что среди перебежавших на их сторону украинских националистов имеется и несколько советских агентов. Но кто конкретно, он знать не может. А в группе, участвовавшей в угоне двух самолетов и захвате генерала Соснковского, есть и немало настоящих националистов используемых нами втемную…
— Но ведь гестапо может поступить как инквизиция, по принципу 'бог на небе разберет, кто грешник, а кто праведник'.
— Может, конечно, но им-то гораздо интереснее было бы сливать через выявленных наших агентов дезинформацию. А в этом случае у наших людей будет время для оперативной оценки германской программы по привлечению националистов из СССР и Польши. Возможно даже…
— Все это как-то очень ненадежно, товарищ Голованов.
— Товарищ Сталин. В такой операции надежность базируется в первую очередь на ее авторе. Немцы ничего не узнают от него об этой операции. А когда немцы все же начнут создавать этнические войсковые части, у нас появится серьезный шанс, если и не перехватить над ними управление, то хотя бы быстро узнавать об их планах, дислокации и боевом состоянии. Повторюсь, в 'Кантонце' я уверен…
— Я помню ваш рассказ о той французской проверке. Но не ошибаетесь ли вы в нем?
— Товарищ Сталин. Я и без результатов той проверки знаю, что Павел Колун точно не может быть предателем. Ошибаться он, вероятно, может, но пока в серьезных ошибках нами не замечен.
— Даже по поводу того бредового предложения о передаче в аренду одного украинского аэродрома Франции, вы считаете что это не ошибка? И не глупая авантюра?
— Мне трудно судить о политическом риске такого решения, но идея вроде бы стоящая. Во-первых, действуя вроде бы в рамках международных законов, мы заключаем два договора. Один с Францией о неприкосновенности ее воздушной группировки там, но неучастии ее в вооруженных конфликтах. Второй со 'Сражающейся Европой' о взаимном ненападении. Представьте, насколько для нас выгодным будет отступление 'Сражающейся Европы' на наш аэродром?
— Но они ведь могут отступить и в Румынию.
— Могут, товарищ Сталин. Но там они по международным законам будут интернированы. Самолеты им румыны не вернут. А вот на нашем приграничном аэродроме, они из военных тут же превращаются в гражданские машины. Тихо разоружаются, рисуют гражданские номера на крыльях, и с подвесными баками могут преспокойно лететь обратно на свой 'Беарн'. Но самое главное, ни Британия, ни Франция не смогут использовать эти 'независимые силы' против СССР…
От долгой беседы в горле Голованова запершило, собеседник заметил это, и задумчиво остановился, давая ему время прокашляться.
— Но ведь 'Сражающаяся Европа' сейчас воюет на стороне Польши. И когда начнется поход наших армий, они ведь могут защищать аэродромы и ударить по нашим войскам и самолетам, если будут случайно атакованы нами вместе с поляками.
— С учетом, того, что немцы из-за тех воздушных ударов уже сильно забуксовали под Варшавой, сроки нашей операции можно просто перенести на двадцатые числа. Может даже показаться, что мы сильно продешевили, и теперь из-за договора не сможем занимать польские аэродромы, на которых уже стоят 'европейские' самолеты? Но в том-то и штука, что наш агент в штабе 'Сражающейся Европы' может очень тонко манипулировать их воздушными силами. А значит, в какой-то момент наши части беспрепятственно займут пустые польские аэродромы, не нарушая соглашения.
— Похоже, вы тоже заразились авантюризмом 'Кантонца', товарищ Голованов. А что если Гитлер, глядя на все эти наши маневры, обидится, и не захочет выполнять свои обязательства?
— Пусть обижается. Деваться-то ему некуда. С тремя европейскими странами он уже воюет. А мы ему сейчас просто не по зубам. Да и договоренности нарушать он точно не станет, формально ведь мы в своем праве, и с Францией у нас мир. Что же до Лиги Наций и мнения европейских правительств… То, скорее всего, и там тоже ничего не поменяется. Британцы и французы очень боятся остаться без такого союзника, как Россия, поэтому мы займем территории по 'Линии Керзона' с их согласия…
— Мда-а. Если и эта комбинация 'Кантонца' окажется удачной, то СССР, пожалуй, получит некоторые дополнительные 'козыри'… А вам, товарищ Голованов, надо будет подумать о дальнейшем использовании этого вашего 'Сорви Головы'. Вы еще не изменили о нем мнения?
— Никак нет, товарищ Сталин. 'Кантонец' избыточно талантлив. Даже в ущерб управляемости. Главным недостатком работы с ним является его непредсказуемость. Каждый раз мы тут планируем одну операцию, а получаем совсем другую. Так было в Монголии, также вышло, и в Америке, и во Франции. Ну, а уж Польша в этом 'венке' смотрится совсем экзотическим цветком. Однако при всем этом результаты его разведывательной работы только улучшаются. Для немцев он сейчас уже как 'Волшебная лампа Алладина'. Захватить хочется, а уничтожить жалко…
— Ну что ж. Если он им так нужен, пусть они его поскорее получат… На некоторое время…
Улетая обратно в Польшу, Александр старался не думать о предстоящих хитрых маневрах. За эти несколько дней он спал в общей сложности часов пять, но мысли одна резвее другой все никак не давали ему расслабиться. Почему 'Кантонец' с 'Августом' до сих пор не погибли в боях, и не были вычислены врагом, он уже не задумывался, принимая их удачу как данность. Но вот сейчас приближалась кульминация этой истории, и Голованову стало очень тревожно. Что-то там еще будет? А потерять таких агентов практически на пороге успеха ему было бы очень обидно….
Поль Гали снова и снова ходил хвостом и приставал с просьбами о фотосессии, попутно фотографируя фронтовую жизнь дивизиона 'Сокол'. От крупных планов пока удавалось отвертеться, но папарацци все никак не сдавался. Даже во время профилактического осмотра реактивных ускорителей репортер пытался снимать чумазое лицо юного капитана. Майор Бриджес тоже живо интересовался новинками. Он был совсем недавно прикомандирован к Авиакорпусу и, конечно же, куда больше всех воздушных баталий его занимала та история с Краковским десантом. Захват нескольких военных аэродромов горсткой парашютистов, и потом снабжение их по воздуху и эвакуация, могли бы даже стать темой отдельного доклада в штабе…
По части наведения лоска члены американской делегации не ударили в грязь лицом. Уже после того Краковского рейда выяснилось, что Гали с Бриджесом, оказывается, привезли из Штатов девять парадных кителей напоминающих китель офицера американской армии. Гали даже умудрился всего за сутки организовать изготовление недостающих копий знаков различия американского Авиакорпуса. А Бриджес, под градом настойчивых просьб журналиста, еще во Франции испросил по телефону разрешения штаба, не только на награждение всех американских добровольцев взлетевших с 'Беарна', но и на присвоение им воинских званий. И хотя штаб Армии и штаб Авиакорпуса и не горели желанием разбираться потом с политическими последствиями возможной огласки, но разрешение на 'камерное награждение добровольцев' Бриджес получил. И вскоре после первого официального польского мероприятия перед объективом фотографа замерла сцена, в которой при желании легко можно было узнать вручение американскому капитану перед строем неожиданной награды. На обороте той фотографии с замершим строем улыбающихся парней, застыла красивая надпись.
—---------
'Bullies of "Falcon" Group, 4th Fighter Squadron
9 September 1939 Poland, Warsaw'.
—---------
После всех церемоний, резерв Авиакорпуса пополнили сразу шесть третьих лейтенантов, два первых лейтенанта (которыми стали Сэм Бреннэр и Анджей Терновский), и один капитан. На груди у всех помимо польских наград теперь сверкало по одной американской медали. А у Моровского, Бреннэра, Терновского, и даже у Гали, оказалось еще и по Воздушному Кресту. После этого Павла дала себе слово не таскать свой тяжеленный 'иконостас' в каждый вылет. И еще перед ночным вылетом состоялась одна совсем не приятная для бывшего парторга встреча…
Павла даже не сразу вспомнила лицо этой женщины. А когда все же узнала ее, то остро порадовалась, что сейчас уже ночь, и что собранная для ночного бомбометания эскадрилья древних истребителей PWS, вращая винтами, давно уже ждет своего лидера на старте. Суровый рев командира дивизиона заставил некоторых из окружающих вздрогнуть.
— Гуд ивнин, мистер Моровски. Май нэйм из Кэтрин Джальван. Ай эм…
— Начальник штаба! Почему на полосе посторонние!
— Пан капитан, это американская журналистка. Она попросила вас представить. И я думал, что…
— Здесь военный аэродром, или кафешантан?! Все интервью даются только в штабе и только после полетов! Немедленно убрать всех лишних с полосы!
— Так ест, пан пору… Виноват! Так ест, пан капитан!
— Где мой парашют?!
Как не молилась в душе Павла своей испытанной Фортуне, чтобы 'кантонская шмара' к ее возвращению чем-нибудь заболела. Ну, или хотя бы просто обиделась, и уехала куда-нибудь охмурять местный генералитет, но после того вылета, интервью в штабе все же, состоялось. Пришлось через силу извиняться за свои резкие слова, коряво оправдывая себя авиаторскими суевериями. Дескать, женщина на старте это к несчастью. Пришлось пересказывать журналистке всю свою 'легенду' для ее 'большого интервью'. Бросаться интересным материалом эта 'колунская подстилка' вовсе не собиралась. По счастью, все что она смогла прочесть в интонациях и на лице объекта разработки, так и не вызвало у дамы уверенной идентификации. Ее интересовали факты, а вот копать 'нью-йоркская штучка' умела. И накопала она столько всякого, что Павле несколько раз искренне захотелось прибить нахалку.
— Мистер Моровски, а что там за странная история была с вашей дуэлью с каким-то Рюделем?
— Это наши старые семейные счеты, которые никак не относятся к делу…
— Сожалею, но я вынуждена повторить свой вопрос. Читатели 'Дейли Ньюс' захотят узнать о той древней истории. И поскольку в Польше про нее уже и так слагают легенды, вы не вправе отказывать…
'Угу. Иначе твой поганый язык… Брр! Как вспомню, так вздрогну. Гм. Иначе ты в своем репортаже поставишь все с ног на голову, оставив гадкую отрыжку от всего, что будет связано с именем добровольца Моровского. Хрен с тобой в десятой степени, подавись ты этими деталями…'.
К концу беседы Павле пришлось в подробностях пересказать, как на трофейном 'Шторхе' вместе с пленным и ранеными была привезена в Торунь юная полька. Кстати Кристина недавно оказалась в Варшаве, и даже пыталась поступить вольнонаемной в дивизион 'Сокол', но так и не преуспела в этом. Женщин в дивизион не брали принципиально, хотя Терновский и ходил недовольным. От продолжения интервью удалось отговориться подготовкой к вылету. Павла вздохнула свободнее, но по хитрому взгляду Джальван ей стало понятно, что этот эпизод с девицей та наверняка сделает, чуть ли не центровым в своем репортаже, играя на интересе аудитории к амурным похождениям героев…
В этот раз Карел вел свою четверку 'мессеров' на километр выше штурмовиков. Где-то далеко впереди Терновский на своем 'Девуатине' уже выводил в атаку американцев на их 'Пишутерах'. А мото-реактивная четверка 109-х его командира дивизиона забралась на целых восемь тысяч. Это был второй массированный вылет дивизиона, но только первый в таком составе. 'Летництво Войсковэ' уже второй день не желало уступать небо своему противнику…
Карел сделал 'змейку' и огляделся. Других самолетов в районе пока не было. Трижды щелкнула тангента, это Моровский запросил обстановку. Поручик ответил ему двумя парами щелчков 'Все спокойно'. А где-то впереди был враг… Теперь этот враг был уже знакомым и предсказуемым. А еще совсем недавно после первых, вылетов сделанных с Торуньских аэродромов, Карел несколько раз ловил себя на мысли, что его согласие приехать сюда добровольцем было несколько поспешным. Особенно сильно на него накатило, после того боя, из которого не вернулся комэск ополченцев. Той ночью они с майором Будиным хорошенько набрались местного пойла, поминая задиристого американского мальчишку. И было за что. Упрямый парень не кричал о свободе Польши, и не гнал своих недостаточно обученных пилотов в пекло. Нет. Вместо этого он бережно и терпеливо учил их воевать. Ведь уже после того второго вылета в сторону Балтики, обе пары французов и чехов, по-настоящему осознали как им нужно драться…
Потом была та неприглядная сцена с германскими шпионами, а через день счастливое возвращение в Торунь уже оплаканного ополченцами Адама. Еще несколько вылетов в составе эскадрильи, и вот Куттельвашер остался со своей пятеркой в Торуни, а американцы улетели в Варшаву. Без них в Марково стало как-то неуютно. Уже через день Торуньская авиабаза потеряла сразу четырех пилотов. По счастью никто из чехов и молодежи не был сбит, но чувство у Карела было такое, будто сама удача покинула их. Дальше был бардак окружения. Армия 'Поможже' огрызалась на врага ударами мобильных заслонов, и готовила группы прорыва в сторону Варшавы и Познани. Летать приходилось с любых пригодных площадок, после которых покинутая ими большая поляна у Марково стала казаться идеальной авиабазой.
Несколько раз после вражеской бомбежки, отплевываясь от песка и вытряхивая из-за шиворота комочки земли, поручник обещал врагу не остаться в долгу. Трижды он сдержал это обещание, штурмуя вражеские колонны с машинами и бронетехникой. А во время нескольких встреч с вражескими бомбардировщиками, Карел даже смог сбить один 'Дорнье'. Случались и схватки с двухмоторными 'мессерами'. И хотя никто в них не был сбит, но Карел после одного из боев благословил свое шербурское согласие на 'польскую авантюру'. За всю свою службу в Чехословацких ВВС он не узнал и половины того, что успел впитать в себя за эту неделю. Единственное чего Карел все еще опасался, так это встреч в небе со словацкими пилотами, среди которых запросто могли оказаться знакомые… В Варшаву чехов вызвали уже перед самым ударом по Восточной Пруссии…
Три тренировочных вылета на гражданском двухмоторнике, и все его (смешно сказать) 'ветераны', вылетают встречать своих братьев по 'Сражающейся Европе' летящих через Балтику. RWD-11 Куттельвашера в том вылете бомбил зажигательными бомбами самолетные стоянки и здания складов в Пилау. А потом охрипшим голосом, поручник рычал по радио, подгоняя бестолково снующие под крыльями французские высокопланы… Двух подбитых зенитками земляков на 'Луарах-46' он тогда лично проводил до замаскированного поможского аэродрома, а сам развернулся до Варшавы. Когда уже приземлились, сильнее всего Карел боялся услышать фамилии сбитых… Ждал напряженно, но к счастью так и не дождался. И когда, наконец, бурные восторги от встречи с 'птенцами Беарна' улеглись, командование 'Сражающейся Европы' собрало всех. После доклада Моровского, Корнильон-Молинье торжественно объявил.
— Господа. Сегодня 'Сражающаяся Европа' в полном составе дралась за свободу европейских народов от агрессии стран Оси. Это великий день, господа!
— Все мы знаем, что уже несколько дней наши братья по борьбе защищают Польшу от общего врага. Некоторые из них воюют здесь с самого первого дня войны, и мы гордимся их успехами!
— Впереди у нас возможно еще долгие месяцы, а может и годы борьбы за свободу. Но все мы готовы не складывать оружия до нашей полной общей победы!
— Так давайте же сегодня поклянемся друг другу, что всеми силами будем приближать тот долгожданный день. День свободы европейских народов!
Карел стоял тогда в первом ряду, слушая командира авиагруппы, и слегка краснея от завистливых взглядов своих соратников на его увешанный орденами парадный китель. Но хотя награды получать ему было приятно, сам-то он, потягивая пиво во французских кабаках, мечтал совсем о другом. Может, когда-нибудь их чешские эскадрильи в четком строю снова полетят над родными полями и реками, чтобы аккуратно коснуться своими колесами чешской земли…
Потом был безумный полет на захваченную десантниками во главе с Моровским вражескую полосу. Когда их 'Фарман' приземлился недалеко от полевых палаток вражеского лагеря, Карела сразу же закрутил водоворот суеты. Над головой у них нарезала круги ожидающая своих лидируемых двухкилевая 'Локхид Электра'. А Моровский, опираясь на ручной пулемет, выдавал последние предполетные инструкции группе незнакомых пилотов.
— Высота сто метров. За лидером лететь, не растягиваясь.
— Кто отстал, молчком пробирается сам. И чтоб тишина была в эфире!
— На своей территории на любой клочок присел, и сразу машину прятать.
— Шасси после взлета не убирать…
— У кого остались вопросы?
Когда сам Карел вместе с пятью пилотами 'Карасей' взлетал на трофейном 'Юнкерсе-87', то среди бегущих фигурок в свете автомобильных фар успел заметить Терновского. Американец стрелял куда-то в сторону дороги из австрийского автомата с торчащим вбок магазином. А сбоку травяной покров аэродрома пропахала чья-то шальная пулеметная очередь. Через час после взлета они были уже дома. Но когда операция завершилась, стало известно, что за двадцать один захваченный у врага самолет тогда было заплачено одиннадцатью жизнями. Еще трое числились 'пропавшими без вести'. После доклада 'Сражающаяся Европа' и дивизион 'Сокол', в едином строю с другими поляками, почтили память не вернувшихся ребят. Приказ те парни выполнили…
И вот сейчас сам Карел просто выполнял приказ, уже не терзая себя бесплодными думами о доме. Привыкая к немного резковатым повадкам германского истребителя, сейчас он просто держал этот участок польского неба. За своих друзей и за свободу покинутой им Чехии…
Мощный всплеск пламени залил пространство Львовского артиллерийского полигона. И тут же, закладывая уши, воздух сотряс громовой раскат. Несмотря на заранее открытые рты, офицеры поморщились. Этот полет был уже третьим, но до этого аппарат летал без взрывателя, с водой вместо огненной начинки. А сейчас, поднятый стартовыми пороховыми ускорителями образец умудрился пролететь почти километр. Правда, в закрепленной позади авиабомбы бочке, огнесмеси было сильно меньше, чем планировалось. Зато теперь, когда из-за внезапного контрнаступления польских армий Варшавский фронт временно укрепился, появился шанс на использование новинки где-то в другом месте. И штабные головы крепко задумались над новыми возможностями… Подполковник Шлабович отделился от группы штабных, и подошел к инициатору испытаний. Именно он поддержал тогда в Варшаве предложение еще поручника о создании опытного образца этого 'оружия отчаяния'…
— Да-а. Жуть-то, какая… Вы чем-то недовольны капитан?
— Могла бы быть мощнее, пан подполковник. Только по площади ею и работать, точности нам тут не получить. Да и дальность желательно бы добавить, но уже просто времени не осталось…
— Все равно, жуть. Пан Моровский, вы уже решили, где проводить боевые испытания?
— Гм. На вечернем совещании озвучу, у меня через полчаса по плану как раз еще один разведвылет в район Бзуры. Вот после него и доложу… А почему их так мало пан Шлабович?
— Эгхм… Капитан! Уважая ваши прежние достижения, я и так уже превысил все разумные пределы поддержки этих опытов. Кстати, кроме уже готовых каркасов для тех бомб, я разрешил сварщикам собрать еще столько же запасных. Но имейте в виду, что уговаривать начальство их доделать будете уже сами. Вы часом не забыли, что у нас тут идет война, и что сейчас не самое лучшее время для каких бы то ни было экспериментов?
— Но ведь не будь сейчас войны, вы, ни за что бы, не согласились тратить свое время и государственные средства на 'все эти глупости'. Или все же согласились бы?
— Мда-а. Переубеждать-то там у себя за морем вы, конечно, научились. Но и восемь трехсоткилограммовых бомб это вам тоже не заяц чихнул. Две с лишним тонны как-никак, плюс ваши бочки с огнесмесью. Вот только бьют они пока недалечко всего-то метров на семьсот, а жаль… Стукнуть бы такими по Берлину!
— А что, налет 'Хейнкелей-111' на вражью столицу в штабе уже согласовали?
— Гм… Что? А, нет. Пока не до этого… Обернитесь ка пан Адам, кого это вы там видите?
Павла удивленно уперлась взглядом в лицо стоящего в отдалении незнакомого майора запенсионного возраста. Что-то в его лице было знакомым… На быстро всплывшей в памяти фотографии, этот мужчина был моложе лет на десять…
'Ну, держись пан разведчик! Пришел-таки сюда один из критиков нашего спектакля, свое фи высказывать. Мдя-я. Но на враках ему меня не словить. Подумаешь, в пять лет он Адама видел, и письмами с Софией обменивался. Нам, 'всепольским героям летчикам' не до всяких там мелочей, мысли наши в горних высях обитаются. И ни хрена этот дед подмены просечь не должен. Ну, с Бо… э-э… в смысле с боевым кличем советских воинов, и вперед на амбразуру…'.
— Пан Залесский?
— Это, с каких же пор, мой внучатый племянник стал звать меня по фамилии? Ну, здравствуй, пропащая душа. А-адам. Подумать только! В два десятка лет и уже капитан. Ты глянь Стась!
— Не перехвалите… э-э… дедушка. Кто его знает, как оно там выйдет. Война ведь дело непредсказуемое…
— Нашел время скромничать! Ну ка, не мешай ка мне твоему двоюрному деду радоваться за наш род! Наград у хлопака на груди столько, сколько у нас с тобой Стась и вдвоем не наберется. А? Каков орел?!
— Да Вацик. У Софии, не смотря на все совершенные ею глупости, сын вырос настоящим воином и рыцарем. Даже швабы его уважают… и побаиваются.
— А говорить-то по-польски почти совсем разучился, и не узнал бы его по говору. Возмужал. Ну, оно и понятно. С пятнадцати лет ведь всего сам добивается… А где ты Йоганна похоронил?
— На лютеранском кладбище в Чикаго, пан Вацлав…
— Пусть покоится миром…
— Вы простили его?
— Бог ему судья…
— Вы тут поболтайте пока, а мне в штаб пора. Поздравляю вас со встречей.
— Благодарю пан подполковник.
— Не забудьте, у вас скоро вылет, пан капитан.
— Не забуду…
— Я тебя Станислав потом сыщу. А ты, ну ка покажись ка, мой мальчик. Красавец! Кабы не кровное родство отдал бы за тебя Анну мою дочь и твою тетку… Хорош! Кстати хоть, сейчас и война, но и помимо Анны другие партии, достойные такого героя найдутся…
'Этого еще мне не хватало! У меня тут последний, можно сказать, 'дембельский аккорд' остался. Уже совсем скоро 'узника фашистких застенков' играть буду, а он мне 'амурные партии' предлагает исполнять. Вот уж хрен! Аусвайс свой перед Загсом съем, и прочими папирами закушу, если силой меня к алтарю потянут…'.
Бодро оттарабанив заученный еще в Москве набор 'воспоминаний' и вопросов о здоровье родни Адама, разведчица включила терпение. Вытерпев неумеренные восторги Вацлава Залесского, Павла договорилась встретиться с ним сразу после своего доклада о результатах вылета. Впереди еще ждал высотный полет на 'Хейнкеле-111' над районом контрнаступления…
Слух все никак не мог привыкнуть к противному завыванию хейнкелевских "ЮМО". В кресле пилота сейчас сидел Мирон Христенко, из второго набора в дивизион 'Сокол', помимо него и 'американцев' в состав ополченцев попало еще двое советских агентов. Но Мирона Павла сразу стала готовить на командира звена. В рейде на Восточную Пруссию он летал на RWD-11 одного из чехов в качестве штурмана. А в этом полете штурманом был сам командир дивизиона, а Терновский исполнял роль стрелка и одновременно наставника у Христенко. Но терпения дождаться от командира ответов Анджею и в этот раз снова не хватило…
— Радио отключено?
— Именно так.
— Теперь ты расскажешь нам с Мироном для чего вся та возня с бомбами и ракетами?
— Ты решил разыграть тут третью партию, и думаешь, что вам двоим я скажу больше, чем тебе одному наедине?
— Дело не в этом. Просто времени почти не осталось. Нам давно уже пора в плен попадать. А ты все крутишь… Мы ждем, Адам. Но пора бы тебе объяснить, для чего мы тут теряем время. Так как, скажешь?
— А для чего ты думаешь, я вас в этот вылет вытянул? Скажу… Но скажу, только если вы с Мироном, кроме развешивания ушей, будете хорошенько смотреть за воздухом, чтобы нас тут не прищучили!
— Командир иду вдоль реки, переправы скоро будут под нами.
— Вот Мирон молодец, сразу врубился в тему. Ладно уж, приобщайтесь к тайному знанию… Шучу и сам хотел вам рассказать, но до утренних испытаний нашей 'первой ласточки' все как-то недосуг было. Вот эту недостроенную ниточку видите, а за ней у самых болот маленький пятачок, где костры горят. По нам они не стреляют, самолет-то немецкий. Вот здесь завтра утром мы своими ракетными талантами во всей красе и сверкнем…
— А старых наших 'талантов', что уже мало?
— Зря ты Андрюша меня все время дергаешь, но причины твоих опасений мне видны. Вроде бы немцы про наши реактивные полеты уже много чего знают и пора нас уже в плен сдавать. Ан нет, не пора. Допреж нужно боевые испытания новых ракет провести. Да так это сделать, чтобы никакой тевтонский гад в плену даже не вздумал нас поскорейча в расход пустить. Что б пылинки они с нас там сдували…
— Хм. И ты думаешь, что твои ракеты их к этому вот так легко и сподвигнут.
— Безо всяких сомнений. Это тебе не стартовые ускорители. Это боевые, хоть и собранные изо всякой хрени, системы. Восемь… Гм… Уже девять ракет практически готово. Что носами крутите? Да, вроде бы ерунда полная. Всего-то по семь пороховых стартовых ракет навешенных на сварной каркас из уголков и стальных полос, со вставленными в него трехсоткой и баком огнесмеси. И вся эта хрень взлетает с треноги. Но сегодня утром местное начальство от этой "ерунды" было в шоке. Немцы я думаю, тоже все это оценят. Вот для чего ребята мы с вами на этом 'Хейнкеле' сегодня над речкой крутились. И другого столь же удобного случая, "задеть за живое" германских ракетчиков, нам уже видимо не представится…
— Хочешь по немцам их испытать.
— А то ж. И местечко подходящее нашлось. То самое. Видели, как они большой понтонный мост у края болот достраивают? Там, где развилка дорог с нашей стороны.
— Ну.
— Так вот рядом посреди болот малюсенькая полосочка имеется, это гать. Я утром по одной старой карте года 1915 углядел. С их стороны там кроме кустов и невидать-то ничего. Вот если на лодках доставить туда наши ракеты и утречком когда на этой стороне станут кучковаться первые танки и заправщики, по ним треснуть, то такого немцы точно не забудут.
— Но переправа-то быстренько свежих сюда доставит.
— Не доставит. Но это уже отдельный разговор. Мирон разворачивай этого 'коршуна' в сторону дома.
— Слухаю.
— Я тебе дам 'слухаю'!
— Виноват. Так, ест!
— Ну, то-то же…
Набрав еще сотню метров высоты, разведчик над верхним краем кучевых облаков развернулся в сторону Львова. Все трое молчали…
Замаскированный командный пункт расположенный вблизи Мёнихкирхена готовился к переезду в Краков, но сроки передислокации уже дважды переносились. И хотя часть штабного персонала уже упаковывала второстепенное имущество, основные помещения штаба работали в обычном режиме. А поезд 'Америка' оставался на запасных путях. Роммель вернулся из радиовагона в штабной салон и сразу был замечен Фюрером…
— Что там, Роммель?!
— Радиограмма от командующего фронтом под Кутно генерал-полковника Рундштедта. Мой фюрер.
— Есть новая информация?
— Да, мой фюрер. Генерал-полковник сообщает, что момент дезорганизации уже завершился, в войсках наведен порядок. Сейчас генералы Бласковиц и Рейхенау своими армиями уже выдавливают поляков из-под Кутно и из Бзурской поймы.
— Пусть поторопятся. Мы не можем до скончания времен возиться с окруженными польскими частями.
— Всего несколько дней, и…
— Слишком долго! Почему мы потеряли столько времени на отражение этого дерзкого флангового удара?
— Мой фюрер. Дело в том, что после того 'звездного налета', на пару дней снизилась активность нашей авиации. За это время поляки могли почти беспрепятственно пользоваться дорогами для передислокации, и даже заняли ряд второстепенных населенных пунктов…
— Геринг, это в ваш сад камень! Вы добавили самолетов для разгрома армии Кутшебы?
— Да мой фюрер. По полученным сведениям, как раз сейчас в небе над Бзурской поймой сошлись около сотни наших самолетов и вполовину меньше поляков. Можно не сомневаться, что это последние польские резервы…
— Мне бы ваше спокойствие… Вы уверены, что в этот раз справитесь с польским 'Летництвом', и сможете сковать врага, лишив его маневра?!
— К сожалению, мой фюрер…
— Опять это ваше 'к сожалению'!
— Я только хотел заметить, что по докладу синоптиков Люфтваффе, завтра погода будет не летной, и поляки могут получить еще один день для маневра…
— Браухич. Уже через два дня все силы нужно собрать для захвата Варшавы. И пусть Рундштедт не забудет, что те 'недобитки' могут помешать нам где-нибудь в другом месте. Их нужно пленить или уничтожить! Никто не должен вырваться из кольца!
— Да, мой фюрер! Как раз сейчас Фон Клюге со своей 4-й армией почти отрезал их от направления на Модлин вот в этом районе. У него достаточно танков и автотранспорта чтобы блокировать их растянутый фланг и тыл. У поляков временно останется лишь одно направление отступления через Кампионский лес к Варшаве, но я уверен и это ненадолго. Главное, что они не станут отступать на восток…
— Господа, эту кампанию пора заканчивать. Роммель, что там от Риббентропа о вступлении в войну России?
— Мой фюрер. Из последнего сообщения можно сделать вывод, что русские тянут время, и пока не желают нести потери. Видимо им нравится, когда каштаны из огня таскает кто-то другой…
— Роммель не смейте так шутить! А Сталин еще поплатится за свое азиатское коварство!
Строгий взгляд рейхсканцлера скользнул по лицам генералов, и хмуро уперся в кружок на карте, обозначающий Варшаву. Этот окруженный стрелками направлений ударов плод многолетних усилий, уже почти созрел, и вскоре должен был упасть в германскую ладонь. И прорвавшееся в последних речах нетерпение Фюрера, снова уступило свое место настоящей арийской выдержке…
В львовском ресторане 'Венская кофейня' играла музыка. В этот день не было налетов Люфтваффе, и даже сам командующий ПВО города дивизионный генерал Янджеевский сегодня был здесь вместе с большой группой офицеров. А Кэтрин сегодня отдыхала душой. Наконец-то за большим столом собралось достойное ее круга и талантов общество коллег по перу. Помимо неё самой и Поля Гали сегодня здесь наслаждались отдыхом и обсуждали последние новости трое итальянцев из 'Ла Мессаджеро', двое румынов из 'Ромыния Ноуэ' и 'Басарабия', а также большая компания венгров из 'Унгар Ревю' и других издательств соседнего государства. Посыльный из штаба сообщил, что пресс-конференция будет перенесена на час позже, что вызвало недовольный гомон. Несколько человек покинули заведение, но Кэтрин решила еще посидеть. К этому моменту многоязычная светская беседа уже давно успела разбиться на отдельные диалоги, и сейчас американка терпеливо выслушивала свою венгерскую коллегу.
— Завидую вам Катрин. Нам с Милошем не удалось такого увидеть…
— Ну что вы, Агнес. Просто я вовремя приехала. Кстати вы же видели самое начало этой кампании.
— Да нам тоже повезло. Но мы просто случайно оказались в Гданьске, когда германцы пришли наказывать поляков. И на главный участок фронта нас так и не пустили. Немцы хоть порой и блещут галантностью, но так надоедают своими смешными запретами…
— Сочувствую. Но Агнесс, вы упомянули какое-то 'наказание Польши'. А разве это грубое нападение, не является нарушением всех международных законов со стороны Германии.
— О чем вы, Кэтрин? Договор о ненападении между этими странами расторгнут уже давно. Так что Адольфи в своем праве. И честно говоря, поляки со своим гонором мне уже тоже порядком надоели. Такие же зазнайки, как и чехи со словаками. С последними мы, кстати, воевали совсем недавно. Я как раз успела тогда сделать один из первых репортажей.
— Мне казалось, что чехи довольно миролюбивая нация. Разве они часто воюют?
— Да как вам сказать… Гонора-то у них много, а воины они так себе, за это чаще и получают на орехи. Вот и в прошлом году им досталось, и от Адольфи, и даже от здешнего маршала Смиглы. И хозяйственная Польша в тот раз прибавила себе земли за счет трех бывших чешских провинций…
— Гм. Но как такое может быть?! Ведь сейчас сами чехи воюют за Польшу.
— Вот такие они тут все странные. Говорят, когда хозяин часто бьет собаку, та сильнее к нему привязывается… Не пытайтесь понять все эти глупости, милочка. Лучше еще расскажите мне о ваших знакомых американцах. Да-да, мне это безумно интересно…
— Гм. Все самое важное вы уже слышали. Ну, что еще можно про них сказать? Воспитаны они довольно дурно. Кроме, пожалуй, аристократичного поручника Терновского. Вот в ком чувствуется рыцарская кровь! Всегда готов услужить даме. Зато командир дивизиона капитан Адам Моровски, мне совсем не симпатичен. Груб, как настоящий солдафон. Даже в Китае, среди русских, я не сталкивалась с такими хамами… Пыжится, и строит из себя много повидавшего мужчину. Хотя на самом деле — просто зазнавшийся мальчишка, задравший нос, из-за того, что за ним бегает эта польская девчонка…
— Сто-стоп-стоп, Катрин. Уж не ревность ли в вас заиграла? Познакомьте ка меня с ним…
— Ревность?! Вот еще! Хотя он и довольно красив. Но вот его холодность и презрение в глазах…
Потом американская журналистка интересовалась несколькими мужественными и молчаливыми киношниками, прибывшими вместе с Агнес, и с удивлением узнала, что они из шведско-датской частной кинокомпании. К их компании продолжали подсаживаться и заводить свои разговоры другие персонажи… Кэтрин продолжала болтать с коллегами на разные темы, но так и не смогла сама себе ответить на этот странный вопрос. Все-таки что же ее так расстроило в поведении главного героя их с Гали приключения? Несмотря на всю свою грубость, парень, действительно, был достоин восхищения… Всего за пару недель про него узнала вся Польша. Даже генералы отзывались о нем с уважением. Сейчас, по словам Гали, он выполнял какую-то жутко секретную миссию, после которой они, возможно, снова смогут взять у него интервью. Причем это интервью может состояться на замаскированном полевом аэродроме, среди секретной боевой техники! Этот репортаж мог оказаться самым крупным бриллиантом их командировки. Но Кэтрин почему-то гораздо больше думала о безнадежно влюбленной польской девушке. И даже немного завидовала ей…
А в красивом Брестском особняке, где когда-то блистали своими эполетами офицеры и генералы ушедшей в вечность армии 'Двуединой монархии', ныне шло совещание Генерального штаба Войска Польского. Маршал вернулся от телефона и снова склонился над картой.
— Разрешите продолжать пан маршал?
— Продолжайте, пан Стахевич.
— Слушаюсь. Сейчас обширные Бзурские броды уже во многих местах форсированы не только пехотой, но и тяжелой техникой противника, и наши части вынуждены были отойти на вторую линию обороны. Глубина реки там не более двух метров, поэтому защищать этот участок просто не имеет смысла. Маневр нам даст больше. Но наиболее важным для группировки армий 'Познань' и Поможже' сейчас становится недопущение их окружения со стороны Модлина, о вероятности которого нам уже докладывала воздушная разведка…
— Когда и кем были получены последние сведения?
— Вчера было четыре полета пилотов дивизиона 'Сокол' на трофейной летной технике, обнаруживших передовые части 4-й германской армии генерала фон Клюге, выдвинувшиеся вместе с понтонерами в направлении излучины…
— Значит, Фон Клюге готовится замкнуть окружение… Что ж, все подтверждается. Продолжайте, генерал…
— Основной удар по 4-й тевтонской армии будет наноситься в висло-модлинском направлении силами назначенной генералом Кутшебой мобильной оперативной группы 'Модлин' под командованием бригадного генерала Абрахама…
— Генерал Кутшеба включил в ту группу два батальона пехоты на трофейных машинах и захваченную в Бзурской долине артиллерию?
— Точно так, пан маршал. Все сделано в соответствии с рекомендациями Генерального штаба.
— Продолжайте, пан генерал.
— Застрельщиками атаки сейчас выступает сводный ударный батальон капитан-пилота Моровского, доставленный в исходный базовый район по воздуху на французских 'Фарманах' и самолетах реквизированных у авиакомпании 'LOT'. К этому времени этот отряд уже должен был форсировать болотистое дефиле на понтонах, и приступить к оборудованию позиции ракет практически у самого тевтонского плацдарма.
— Это ведь уже вторая десантно-наземная операция капитана Моровского?
— Точно так, пан маршал.
— А почему офицеры быдгощской десантной школы в ней не задействованы?
— Задействованы, пан маршал. Но сейчас они выброшены на коммуникациях 4-й и 10-й армий вместе со своими парашютными плутонами, выполняющими диверсионные задачи. А капитан Моровский имеет лучший опыт по командованию десантными подразделениями в крупных операциях, поэтому его сводный батальон и используется для мощного удара…
— Пан Вацлав, а какими силами атакует батальон?
— В составе сводного батальона Моровского действуют одна рота экспериментальных тяжелых ракет, и четыре минометно-пулеметных полуроты на понтонах и моторных лодках. В их задачу входит внезапный удар по замостью понтонной переправы, и воспрепятствование боевому развертыванию переправившихся на этот берег Вислы частей 19-го мехкорпуса генерала Гудериана и отдельных частей 32-й пехотной дивизии генерала Бёме. Ракетная рота вместе с понтонами уже высажена в исходном районе и сейчас, должно быть, продвигается в сторону района развертывания у наплавного моста…
— Переправу тоже они атакуют?
— Не совсем. В эллипсе рассеивания их ракетного удара должна оказаться дорога и оконечный участок переправы. Но главный удар по переправе нанесет авиация.
— Снова дивизион 'Сокол'?
— В первой волне, да. Пилоты 'Сокола' изобразят воздушный бой германских бомбардировщиков с нашими истребителями, и под прикрытием этого спектакля к переправе приблизится 'воздушный брандер'. Команду на начало этой атаки капитан Моровский отдаст со своего командного пункта, сразу после выхода на рубеж атаки…
— Брандер. Гм… Довольно остроумно.
— Да, пан маршал. В атаку 'брандер' выведут морские пилоты дивизиона 'Сокол'. Мичман-пилот Силькевич и плутоновый-пилот Раджакич на частично неисправном Хейнкеле-111 заполненном двумя тоннами взрывчатки, а также бракованными запчастями и метизами, приводнятся у самой переправы и взорвут ее.
— Мда-а…
— В момент приводнения бомбардировщика на импровизированные надувные поплавки, сами они конечно, быстро покинут машину…
— Полагаю, это очередная идея капитана Моровского?
— Точно так пан маршал. Он даже сам хотел лететь на этой 'летающей бомбе', но получил строжайший запрет генерала Зайоца…
— Генералу Зайоцу передайте, мое удовлетворение. И еще добавьте, что это последняя полевая и воздушная операция капитана Моровского, в которой я терплю его личное участие. После возвращения с задания, пусть генерал Зайоц сразу переводит капитана в штаб 'Летництва' во Львов.
Маршал раздраженно бросил карандаш на развернутую карту и выпрямился. Его хмурый взгляд встретился со взглядом начальника штаба, и снова вернулся к карте.
— У Войска дел невпроворот, а толковые офицеры вместо непрерывного планирования и подготовки операций, занимаются непонятно чем! Погибнуть в атаке много ума не требуется…
— Но специалистов по ракетной стрельбе у нас в Войске практически не имеется. Только на флоте, да и то единицы. Поэтому кроме капитана Моровского…
— Вы слышали мой приказ, пан Стахевич, и менять его я не намерен. Пусть пан Зайоц запретит Моровскому летать. Продолжайте ваш доклад, генерал.
— Слушаюсь, пан маршал. Во второй волне, вышедшие к реке немецкие части будут атакованы с неба двумя штурмовыми дивизионами 'Сражающейся Европы' и Львовским бомбоштурмовым дивизионом 'Орел'. А Бомбардировочная бригада 'Карасей' в это время нанесет тревожащие удары по маршевым колоннам и скоплениям 8-й и 10-й армии немцев…
— А кто у Модлина будет наносить наземные удары по 4-й армии фон Клюге?
— Сводный полк полковника Войцеховского на малых судах Висленской ополченческой флотилии выйдет во фланг 4-й армии, и станет препятствовать переправе и оказанию помощи 19-му армейскому корпусу, и переправившимся с ним вместе пехотным частям. Как я уже сообщил в начале своего доклада, от армии 'Познань' главный удар нанесет оперативная группа 'Модлин' в составе уланской бригады, сводного полка пехоты на захваченном у врага автотранспорте вместе с приданной артиллерией…
Небо на Востоке медленно начинало сереть, а совещание Генерального штаба все еще продолжалось. Главнокомандующий нетерпеливо запросил новые сообщения от разведки, но новостей не было. Оставалось только ждать…
От воды слева, и от плацдарма спереди, шел натужный гул автомобильных и танковых моторов. По-настоящему переправа заработала примерно час назад, поэтому группировка вражеской техники на укрытом кустами прибрежном пятачке еще не успела обрести требуемой для удара плотности. Но пехотные части противника уже начали осторожное выдвижение вдоль дороги, и потому первая команда для 'воздушных статистов' еще пять минут назад пятикратно щелкнула в эфире. И вот как раз сейчас слева над рекой шел безумно интересный воздушный спектакль, но Павле было не до него. В прицеле ее 'маузера' с примотанным к стволу странным кожаным цилиндром сейчас лениво оглядывалась голова немецкого пулеметчика. Другие четверо лучших стрелков ударного десантно-ракетного батальона в этом момент выцеливали своих жертв. На позиции каждого из них лежали еще по три винтовки с примотанными 'одноразовыми глушаками'. Дистанция до цели была около двухсот метров, поэтому оптика им для стрельбы не требовалась. Еще ближе к позиции, изготовленной для стрельбы по польским самолетам зенитной батареи 'флаков', прямо в воде между кочек лежали бойцы штурмовой группы из числа пограничников. А моторы все гудели, и до начала всей 'потехи' истекали уже последние секунды…
'За раскидистым кустом шум мотора… Снова ерзает в прицеле фрица каска… А ты не бойся мой родной, я ж не больно… Девять грамм тебе всажу… Спи, будь ласка… Ну радист гляди!!! Внимательно гляди в бинокль на мой сапог, и сразу там начинай команды щелкать! Пора уже Силькевичу с дымным хвостом геройски сбитого шваба, из своей 'крестносной вороны' изображать…'.
И как раз в тот момент когда, получив эту команду, якобы сбитый 'Хейнкель-111' начал, дымя и неуверенно рыская, примериваться к посадке на воду, Павла потянула на себя винтовочный спуск. И сразу же над болотом закрякали утками команды, и невнятно защелкали выстрелы. Через полминуты пулеметное прикрытие и часть зенитчиков немцев, уже не шевелясь, раскинулись на своих постах. А отделение польских погранцов, словно сказочные водяные, обтекая болотной жижей, уже неслось к оставшимся номерам для завершения этого дела. Но лишь, когда зазвучала приглушенная польская ругань и в ход пошли штыки и приклады, кто-то из швабов сообразил что к чему. Его предсмертная жертвенная очередь из 'Флака' оборвалась далеко в стороне от приводнившегося у самой переправы 'брандера'. Павла тут же бросила быстрый взгляд на свое безумное детище…
'Ай, маладца мичман! В самую переправу, прямо как на пожарке в ванную въехал. Красава! Ну давай же ты… А?? Ну, где оно?!! Ну, чего ж так долго не взрывается-то этот 'пепелац'?! Ладно! Хрен с ним! Никуда не денется, рванет он с задержкой, да и тьфу на него! Матросики в своих 'намордниках' за эти секунды хоть еще немного подальше уплыть успеют…'.
И не дожидаясь громового всплеска с реки, рука новоиспеченного комбата выпустила белую ракету в сторону замерших от неожиданности вражеских машин и 'коробок'. Было понятно, что еще несколько секунд, и башни ближайших к болоту панцерных 'двоек' быстро развернутся, и очередями своих 'эрликонов' поделят на бесконечность, плохо различимую, но вполне уже осознанную немцами болотную опасность.
Грохот с реки на мгновение заложил уши, и сразу за ним душераздирающим воем гибнущего в пожаре ишака, в хмурое вислинское небо ушли парами и по одной девять тяжелых, оперенных огнем сигар. Две из них смачно подняли титанические водяные столбы чуть в стороне от разорванных взрывом 'брандера', и дрейфующих вдоль берега, остатков переправы. Остальные 'гостинцы' упали почти правильно. Пара рядом стоящих танков, между которыми только что рванула трехсоткилограммовая ракетная боеголовка, смялись в гармошку и завалились на бок. Еще три ракеты накрыли успевшие переправиться автомашины и пробили своими тяжелыми осколками броню еще нескольких танков. Прямых попаданий не было. Куда упали остальные 'горячие комсомольские приветы' пока было не ясно…
Павла огляделась. Вот между кустами замелькали невысокие борта выдвинувшихся на рубеж атаки понтонов. А поверх ипровизированных брустверов из мешков с землей, грозно зашевелились замотанные лохматыми защитного цвета тряпками стволы 'Гочкисов' и ручняков…
— Батальон! К бою!!!
— Минометам и пулемета-ам. ОГОНЬ!!!
Проорав голосом Кинг-Конга эту команду и продублировав ее второй ракетой, Павла сама понеслась к захваченным у врага зениткам. Сейчас ее 'паства', себя не помня, лупила из всех стволов по всему более-менее шевелившемуся на плацдарме. Команд комбата и плутоновых уже никто не слышал, и способность воспринимать новые вводные к ним должна была вернуться только после следующей сигнальной ракеты. Но время запуска той ракеты еще не пришло. Поэтому самым толковым, что можно было сделать комбату ракетных-диверсантов, это вместе с захватившими зенитки пограничниками, причесать все вокруг до чего удастся дотянуться 20-тимиллиметровыми снарядами. А на противоположный берег реки сейчас обрушились в атаке шесть висевших в районе ожидания еще недавно бывших германскими пикировщиков. А вот сейчас крылья этих 'Штук' украшали краснобелые квадраты опознавательных знаков Сил Поветжных. Авангардный бой на висло-модлинском направлении уже разгорелся не на шутку…
Эдвард протер глаза и осмотрел себя в зеркале. Его обычно молодцеватое лицо, сегодня выглядело сильно постаревшим. Да и были к тому причины. Варшава едва держалась. Из столицы уже пришлось убрать большую часть авиации, остался только дивизион 'Пулавчаков'. А швабы уже готовились взять город в клещи и, не спеша, выкатывали на огневые позиции тяжелую артиллерию. И это значит, что через несколько дней Варшава падет. Долго ли после ее падения продержатся Модлин, Львов и прочие оставшиеся твердыни, оставалось лишь гадать. Пока маршал умывался и застегивал ворот своего позвякивающего орденами мундира, на столе появился завтрак, а адъютант сообщил, что генерал Стахевич скоро явится для доклада.
Когда принесенный из Брестского ресторана завтрак был доеден, а кофе допит, начальник штаба действительно появился перед главкомом. По сравнению со вчерашним днем лицо Стахевича выглядело слегка просветлевшим…
— Есть новости, Вацлав?
— Да, пан маршал. Нашими передовыми частями разгромлен авангард фон Клюге, а сама его армия была вынуждена отступить от реки на тридцать километров.
— Я хочу знать подробности!
— Слушаюсь! Сразу же после атаки переправ через Вислу, и атаки прибрежных группировок швабов нашими мобильными резервами, войска модлинской группировки под командованием генерала Томме прорвали окружение, и нанесли фланговый удар по лишь частично развернутой в боевые порядки 4-й армии фон Клюге. Примерно в это же время успевший переправиться авангард немцев под командованием генерала Гудериана, дезорганизованный у разбитых понтонных мостов ударом десантников и штурмовых частей 'Летництва', был атакован оперативной группой 'Модлин', и фактически сброшен в реку. На берегу Вислы силы двух наших войсковых группировок вошли в соприкосновение своими передовыми частями…
— Вы уверены в этом?!
— Точно так, пан маршал.
— Каковы потери швабов?
— Пока можно с осторожностью говорить о паре тысяч живой силы, шести десятках орудий, около полусотни танков, и почти сотне автомашин.
— Генерал, как вы думаете, бригадир Абрахам смог бы собрав все имеющиеся в районе силы, и продолжить уничтожение 4-й армии?
— Одной своей группой вряд ли. При помощи части сил модлинского гарнизона и недопущении высокой активности Люфтваффе, а также при помощи маневром со стороны оставшихся частей армии 'Познань', это стало бы возможным.
— Хорошо! Готовьте приказ. Армиям 'Познань' и Поможже' ускоренными маршами выходить из окружения двумя группами прорыва. Одна под командованием генерала Бортновского на Варшаву, вторая под командованием генерала Кутшебы на Модлин. Распределение войск между группами остается за Кутшебой. Дополнительными задачами группы прорыва генерала Бортновского становится фланговый удар с юго-востока по атакующим Варшаву частям Вермахта. Я жду его предложений через четыре часа. Для генерала Кутшебы основной задачей ставится полное уничтожение 4-й армии фон Клюге, и выход на оперативный простор для создания фланговой угрозы недобитым 8-й и 10-й армиям немцев.
— Детальный приказ по армиям будет готов через час, пан маршал.
— Угум.
— Пан маршал?
— Что? А, да. Первый список на награждение наиболее отличившихся, в операции против 4-й армии, я жду от вас к вечеру. Кстати! А как там показали себя эти американские новинки?
— Спектакль над переправой отменно удался. Под его прикрытием, атакой 'воздушного брандера' был разрушен главный понтонный мост и поврежден соседний. Удар ракетами также оказался вполне успешным. По докладам, поступившим от бригадира Абрахамса, когда через полтора часа после удара десантников оперативная группа 'Модлин' нанесла свой удар, сопротивление швабского авангарда было очень вялым. В плен было взято около батальона и несколько десятков единиц техники. Но это лишь предварительные данные.
— Великолепно…
— Кстати, пан маршал. А что вы прикажете насчет собранных трофеев?
— Что? Из трофейной автобронетехники и из оставшихся кавалерийских частей армии 'Познань' необходимо быстро сформировать ударную конно-механизированную дивизию. Очень скоро она нам сильно пригодится… Гм… Да, пожалуй…
Начальник штаба вгляделся в лицо маршала и с радостью заметил, что в его усталых глазах снова зажегся огонь азартного интереса. Война продолжалась, и почти неминуемое позорное поражение от тевтонских ратей временно отодвинулось во времени, а надежда на победу снова возродилась. Вот только в бегло просмотренных генералом вчерашних газетах, ничего не было о бомбардировках Берлина, и переходе границ Третьего Рейха британцами и французами. Более того несколько газет, доставленных группой снабжения 'Сражающейся Европы' перепечатали острую сатирическую статью неизвестного автора 'Кто тут кому союзник?'. В этой статье с большой иронией оценивались ожидаемые от британских и французских союзников Польши усилия по защите жертвы от агрессора. Там даже звучали слова, что все это задумано лордом Чамберленом для того, чтобы столкнуть Сталина и Гитлера лбами во славу банкирских интересов. Там же высказывалось большое сомнение, что Сталин станет плясать, под чью бы то ни было дудку. И хотя от этого фельетона отдавало 'махровой бульварщиной', но самообладание генерала Стахевича оказалось поколеблено. В рассуждениях того писаки особых противоречий выявить он не смог…
В 'Венской кофейне' очередное неформальное совещание командования 'Сражающейся Европы' проходило в обстановке бурного обмена новостями.
— Ну как там, в Шербуре? И как там наш Костя?
— Друзья мои, все довольно сложно… Розанов пытался сформировать отдельный истребительный полк из испытателей. Пока на 'Моран-Солнье-406', а с появлением серийных 'Девуатинов-520' уже на них. У Кости хорошие связи, поэтому снизу он не полез, а вышел на уровень командования и даже получил поддержку начштаба ВВС. Но вот министр авиации встал глыбой.
— Да уж, 'Скряга Ги' в особой прозорливости пока не замечен.
— Представьте себе, он считает, что лучше много отдельных эскадрилий новейших машин на разных фронтах, чем целый полк в резерве… В общем правительство колеблется, какую сторону выбрать, а меж тем дело зависло не начавшись…
— Чего же еще ждать от этих бюрократов?
— Кстати, маршал Келлер, пока запретил налеты на города и крупные военные объекты Рейха и это несмотря на то, что все сроки выступления в защиту Польши уже прошли…
— Канальи! Они там, в Париже, доиграются, что Люфтваффе разобьет по частям авиацию союзников. Геринг начнет отсюда, а когда у поляков просто кончатся самолеты, он стукнет уже по Республике, и смешает с помоями их раздробленные силы. Вот тогда-то эти 'умники' начнут метаться, и в спешке воплощать идеи Кости, но будет уже поздно!
— Эдуар не заводись! Остынь. Пока мы здесь воюем, они будут с умным видом колебаться и считать, что все-то у них под контролем. А вот когда Польша падет, в их головах слегка просветлеет.
— А я слышал новости, что все не так уж плохо. Говорят, вы чувствительно накостыляли швабам на Бзуре?
— Да Людвик, война становится все более жестокой. За те дни, что тебя не было, сбили четверых, еще двое сейчас в лазарете с ранениями. А у Моровского в 'Соколе', представь себе, потерян всего один пилот 'брандера' Раджакич, и еще ранено трое.
— Я слышал, тот польский моряк пожертвовал собой?
— Нет, свою пулю он получил уже в воде. Адам рассказывал, что когда его вытащили на берег, он был еще жив…
— Да-а. Ну, а как там сам наш 'Сокол Поможжя'? Все блистает?
— А-а, лучше не спрашивай.
— Что такое?!
— Ходят слухи, что его вскоре совсем разжалуют.
— Но за что?!
— За его традиционное неуважение к старшим по званию. Ян расскажи Людвику.
— Когда его батальон десантников ракетами и стрельбой разнес в щепки переправы, и ввязался в бой с авангардом немцев, они там все должны были лечь. Немцев было впятеро больше, да еще с танками и орудиями…
— Адам заранее знал об их численном перевесе?
— Представь себе, знал, но его это не остановило. Моровский мало того, что выполнил боевую задачу, потеряв всего семерых. Соединившись с уланами, они сбросили остатки авангарда в реку, и организовали паромную переправу на другой берег южнее. А потом еще целый день отбивали атаки швабов там, пока генерал Томме сверлил фон Клюге спину.
— За такое не наказывают!
— Не спеши, Людвик. Потом Адама слегка зацепили, и генерал Зайоц приказал ему по радио, передать батальон под командование одного из офицеров армии 'Лодзь'. Адам выполнил приказ. Но при этом он прилюдно попросил от того майора честное шляхетское слово, что тот не бросит его парней в штыковую атаку, к которой они не готовы. И еще чтоб позволил им самим строить укрепления и планировать маневр. А вечером наш 'Сорви Голова' уже перемотанный бинтами прилетел на 'Шторхе' забрать раненых и узнал. Что майор, оказывается, не сдержал обещание, из-за чего погибло три десятка десантников. Наш 'янки' за словом в карман не полез, и тут же предъявил ему обвинение, и даже потребовал сатисфакции.
— Любой честный офицер поступил бы также!
— Все так, но тот, к сожалению, оказался любимчиком генерала Томме, и вдобавок доложил о 'недостойном поведении' Моровского начальнику штаба армии.
— И что же дальше?!
— Дальше? Моровского снова отозвал в штаб генерал Зайоц… И при этом окончательно запретил ему летать и ходить в десантные рейды, оставив его при себе. Видно, это-то и стало для него последней каплей…
— Да моншер. Счастье, что уже два дня держится почти не летная погода, и что на задания отправляют только разведчиков, а то Адама признали бы дезертиром.
— Мда-а. Неужели, все настолько серьезно?
— Трудно сказать. Посыльные из штаба за ним приезжали уже много раз. Но сначала он отговорился запретом врача, а потом и вовсе перестал к ним выходить. Вчера вместе с группой ребят из 3-ей чешской эскадрильи Адам устроил попойку, а потом задирался с военным патрулём. Дело дошло до потасовки. Я подоспел к концу этой битвы и лишь заметил, как ловко он дерется ногами. Притом, что сам на ногах еле-еле держится…
— Угу. Настоящий саватер. Набил физиономию вахмистру, и паре капралов, а наши ребята не дали последним взяться за оружие. Потом все сидели в Кафе, и как раз туда за ним и прислали военную полицию…
— Все-таки он попал под арест?
— Вот еще! Обозвал их тыловыми крысами, и выкинул весь наряд через окно. А потом собрал наших чехов и своих 'янки' посадил в добытые где-то автобусы, и поехал в гости в чешский батальон подполковника Свободы, вчера прибывший во Львов. А там он говорят, пел какой-то английский реквием погибшим пилотам и солдатам, да так что у народа слезы текли. Вот только со стола упал… Потом уже без него они всю ночь орали разные песни. Раз пять звучал чешский вариант марша 'Соколы'. А американцы отвечали своими 'Янки Дудль' и 'Вступай в Авиацию'.
— А сейчас-то где наше чудо?
— Сейчас он спит с какой-то красоткой, а все офицеры 'Европы' предупреждены, что на все вопросы посыльных и военной жандармерии отвечаем, что он 'только что здесь был, но куда-то ушел'.
— Ладно, с Моровским все понятно. Его пока лучше просто не трогать. Либо это пройдет само, либо улетит во Францию, готовить пополнение. А вот что там с русскими? Розанов рассказывал, будто бы те заключили секретное соглашение с Республикой о предоставлении одного аэродрома на Украине.
— Мы тоже заключили с ними соглашение 'Сражающейся Европы' о беспрепятственном пролете наших машин на тот арендованный Францией аэродром, и о взаимном нейтралитете. В общем никто ни на кого не нападает. Ни мы на русских, ни они на нас.
— Кстати, русские намекнули нам о своем нежелании оставлять немцам оккуппированные поляками украинские и белорусские территории за Линией Керзона. Поэтому если боши начнут побеждать, безучастными они не останутся. Расскажи ему о своем приключении, Ян.
— Позавчера я слетал к ним в гости на трех PWS вместе с Сэмом Бреннэром и Дестальяком. От границы нас сопровождало звено их И-16, но враждебности они не выказывали.
— Вот это да! И каково было там у большевиков?
— Да, в общем-то, ничего особенного. Нас даже заправили в обратный путь. Ну, а все остальное… Полоса там травяная, фактически обычное скошенное поле. В сезон дождей летать с нее будет невозможно, но посадке это помехой не станет. Над деревянной контрольной вышкой реет знамя Республики, охрана аэродрома и обслуживание смешанное. Половина хозяева, половина гости. Только зенитчики и администрация поголовно французы. На мой взгляд, иметь вот такой запасной аэродром в полутора сотнях километров, гораздо надежнее, чем надеяться на великодушие румынов…
— Не очень-то мне нравится это большевистское заявление 'о возврате территорий'. Хотя если задуматься, Польша тоже прикарманила чужое год назад, и многие наши соотечественники им этого до сих пор не простили. С этой точки зрения действия Советов столь же законны…
— Друзья! Пусть политикой занимаются дипломаты. Мы с вами защищаем свободу европейских народов. Если бы 'Европа' была создана год назад, то мы защищали бы Чехию.
— А Моровского пора все же будить. Сходи к нему Людвик, передай привет от Розанова. Может, хоть это его успокоит…
— А вы готовьтесь прийти мне на помощь, если он вновь начнет махать ногами…
Майор Будин задумчиво остановился у двери в гостиничный номер. За дверью была тишина…
Никто не видел падения в Вислу большого венка из хвои и цветов, только что сброшенного из люка транспортника. Люди на аэродроме, просто молча, замерли, вслушиваясь в глухие слова командира дивизиона. Лишь поручник Терновский вполголоса переводил речь напарника американским пилотам. И хотя сам Анджей считал все это ненужными для выполнения задания позерством и театрализацией, но во время той минуты молчания, даже он замер, глядя куда-то вдаль. Минута молчания завершилась, и голос Моровского снова зазвучал из динамика.
— Вас помнят, друзья… Вас помнит тот, кто крылом к крылу сражался с вами над Польшей, Пруссией, и Померанией. И тот, кто топил врага в Висле и Бзуре. Вас помнит и тот, кто прикрытый вами, шел в штыковые, или яростно отбивал вражеские атаки последними патронами и гранатами… Вас помнят Польша, Чехия, Франция и Америка… Вас не забудут…
— Прощайте друзья… Мсье подполковник, левый вираж, идем на Львов. Домой…
— Так ест, пан капитан.
Пока летели обратно, оба молчали. Француз из деликатности, а Павла от странного оцепенения. Да, сегодня ей хотелось почтить память погибших, хотя после мировой войны это было бы, наверное, правильнее. Люди ведь будут массово гибнуть еще очень долго, и слишком многое еще успеет забыться. А еще она вспоминала последние безумные дни. Бой на Висле. Невидящие глаза убитого моряка. Огонь из германской зенитки по танкам. И всюду раненные, раненные. Как же их было много!
А потом был тот безумный 'театр' якобы обиженного и перегоревшего на службе добровольца. Братание с чехами батальона Людвика Свободы. Под ненавязчивую антирекламу предательства Польши британскими союзниками, и под звуки на ходу ею переделанного 'Гимна восходящему солнцу'. Лукавое представление нужное ей для объяснения впоследствии, своего согласия на сотрудничество с немцами. Вот только, те глупые пьяные выходки, и заваливание в койку пары польских девиц, сильно портили настроение. Словно в грязи искупалась! По счастью, удавалось напоить тех вольнонаемных красавиц до 'состояния полного невосприятия действительности'. И хотя честь старого коммуниста не пострадала, но приходу майора Будина Павла даже обрадовалась. Наконец-то можно было завершить ту комедию.
По возвращении 'Электры' на аэродром, Павла заметила стоящую у блиндажа группу польских офицеров. Единственными знакомыми в той группе, оказались генерал Зайоц и полковник Стахон. Корнильон-Молинье сменил свой летный шлем на фуражку, и первым подошел к ним для доклада, но взгляд выслушивающего его командующего 'Летництва' в этот момент сверлил глазами лицо недавнего бузотера…
'Ну и что ты на мне цветы ищешь, пан Заяц? Цветы-то уже все в Висле остались. Хочешь меня разжаловать? Да на здоровье. Погляжу я, как после этого изменятся твои отношения с 'Европой' и прочими волонтерами. Как не крути, а Моровский себе имя сделал. Да и результаты, какие-никакие, а все же имеются. Вон, те же Гудериан с фон Клюге, теперь уже не так резво своими карьерами взлетят. Глядишь, и во Франции будет их место где-нибудь во втором эшелоне. А это все дни, недели, а может даже и месяцы отсрочки планов 'мохноусого'. Да и Геринг теперь семь раз отмерит, прежде чем всякие там 'Битвы за Британию' устраивать. А непобежденная Британия на своем острове это вам тоже не хрен собачий. Это сила. И как бы ни старался Гесс, не должно у них с Адольфом альянсу выйти. Зря я, что ли через свою агентуру в европейские газеты статейки пописываю… А если все это уже вот так, то на токарном станке мне это капитанство вертелось!'.
— Пан капитан подойдите!
— Слушаюсь, пан генерал. Командир воздушного дивизиона 'Сокол' Капитан Моровский, прибыл по вашему приказу…
— Как ваши раны?
— Я вполне здоров. Благодарю вас, пан генерал.
— Угум… Капитан, а почему это вы нарушили мой прямой запрет на участие в полетах?
— Ваш запрет не нарушен, пан генерал. Сейчас я летал пассажиром, и лишь для исполнения последнего долга перед погибшими…
Генерал Зайоц переглянулся с полковником Стахоном, и негромко уточнил.
— Большие у нас потери, Болеслав?
— Армейские потери огромны, но точные цифры штабу Сил Поветжных пока неизвестны. А наше 'Летництво' только за последнюю неделю потеряло около двух с половиной десятков авиаторов. Это не считая полусотни погибших десантников.
— Хм. Ну что ж, пан капитан. Память погибших вы почтили и вполне достойно… Командование 'Летництва' понимает ваши чувства. Но что вы намерены делать дальше?
— Конечно же, драться с врагом, пан генерал. А еще выполнять ваш новый приказ по поводу испытаний нового оружия. Вы ведь получили мой рапорт?
— Все три ваши рапорта нами изучены. О вашем рапорте в отношении майора Кованьского мы еще отдельно побеседуем. Но давайте ка вернемся к вопросу, описанному в вашем последнем рапорте, и в присланном вами учебном фильме. Кстати, а когда вы успели опробовать полет с отцеплением того спортивного RWD-10 от 'Зубра'?
— За день до моего участия в Висленской наземно-десантной операции.
— И каково вам было приземляться с выключенным мотором на одну подфюзеляжную лыжу?
— Не сложнее, чем садиться на колеса, пан генерал…
'Знал бы ты пан летный атаман, сколько крови у меня этот 'сноуборд' и фиксатор винта выпили, прежде чем все нормально заработало. Сколько я тогда с креплениями сцепки, пилонами стартовых ракет, и с амортизацией этой дурацкой лыжи намучалась… Но сейчас уже не время мне тебе в жилетку плакаться. А потому насладись моим хвастливым докладом. И вот такую наживку, твои челюсти точно не отпустят. Вон у Стахона уже и глаза заблестели…'.
— То есть вы предлагаете цеплять этого 'бесколесного мотылька' к двухмоторным бомбардировщикам, для использования их самих в качестве заряженных взрывчаткой 'брандеров'?
— Именно так. Как вы уже видели в том фильме. При пикировании сцепки самолетов с высоты четырех километров, тот, как вы выразились, 'мотылек', легко отстыковывается и уходит в сторону от падающего 'брандера' для контроля. На участке ввода в пикирование пилот уже покинул кабину 'бомбовца', и сидит в кабине RWD, лишь управляя углом пикирования всей сцепки. При этом сам он готов всего за пару секунд отсоединить свой RWD от 'брандера', и сразу же с безопасного расстояния приступить к фотосъемке результатов удара.
— Мда-а. А не проще ли пилоту выпрыгнуть из брандера с парашютом?
— Ммм… Проще выпрыгнуть, и проще погибнуть. Приземление с парашютом в тылу врага ведь совсем не прогулка, пан генерал. Особенно если это происходит где-нибудь над тыловым транспортным узлом противника. Ну, скажем, над тем же Краковом, а может, где-нибудь в Австрии или Силезии. А ведь бомбить такие цели выгоднее там, где сходятся транспортные пути, но при этом недостатоно сильная ПВО, то есть не за передним краем, а как раз в тылу. Ведь сейчас на врага в первую очередь работает логистика. Подвоз снарядов, патронов и прочего военного имущества. А всего пятью ударами наших 'Центавров' можно сразу нарушить недельные планы транспортных перевозок тевтонцев. К тому же, вернувшиеся на базу пилоты на RWD, сразу же доложат о результатах налета…
— Да где ж вы возьмете столько 'бомбовцов'?!
— Я знаю, панове, что самолетов у нас мало, и что расходовать их вот таким практически варварским способом имеет смысл только для экстренных нужд. Вроде того случая с переправой. И именно поэтому я и считаю, что такой козырь нужно держать в запасе. Просто как важный резерв на крайний случай.
— А какова крейсерская скорость всей вашей сцепки?
— Если мы берем за основу 'Зубры', то свыше двухсот двадцати разогнаться будет сложно. А вот на 'Хейнкеле-111' триста километров не проблема. И примерно с такой же скоростью сможет летать отцепившийся RWD с одной подфюзеляжной лыжей. С его временем виража в 12 секунд он перевиражит любого 'мессера' и спокойно уйдет себе домой. Если конечно, его не перехватят еще до цели…
— Может, стоит вооружить эту авиетку?
— Нет, пан полковник. Не стоит тратить на это время и силы. Сейчас этот учебный высокоплан может легко уйти от противника именно за счет малого веса (всего-то 400 кг) и хорошей маневренности. Фотопулемет на правом борту, чтобы на вираже снять на пленку последствия удара единственное, что ему нужно.
— И все же, удар всего одной тонны двухсот килограммов взрывчатки по паре эшелонов не будет таким уж и сильным. Примерно как один вылет того же 'Хейнкеля-111'.
— Пан подполковник, вы правы. Однако в случае использования в 'Центавре' самого 'Хейнкеля' в качестве 'брандера', боевая начинка может составить уже до трех тонн на не очень большие расстояния. Три 'Центавра' соответственно дадут почти десять тонн. И вряд ли каждый из тех оставшихся трофеев сумеет прожить дольше нескольких боевых вылетов. Люфтваффе очень скоро соберет свои силы для ответа. Вот поэтому в какой-то момент подобный размен станет для 'Летництва' довольно выгодным…
'Чешите, чешите свое 'репки', панове ахвицеры и ты, пан генерал. Знаю я, какие такие мысли у вас там крутятся. Да я бы и сама, с огромным удовольствием по Берлинским промзонам, с такой вот 'инспекцией' прогулялась бы. Да нельзя нам с Андрюшей. Нельзя! Есть у нас другое не менее важное дело. Не имеем мы пока права становиться Личными врагами Фюрера. А вот вашим хлопакам я дарю эту 'крокозябу' и даже летать на ней научу…'.
— Ну, если так, тогда, пожалуй…
— Пан, генерал я уже начал обучение группы 'безлошадных' пилотов, из числа тех, у кого погибли семьи… Думаю, они лучше других бы справились с вот такими 'миссиями возмездия'. Прошу вас утвердить эту задачу в качестве дополнения к моим штабным обязанностям.
— Хорошо, пан капитан, с этим разберемся позже. А сейчас вас ждут репортеры на аэродроме Гутники. Наденьте все ваши награды. И будьте там, через час, вместе с поручником Терновским.
— Так ест, пан генерал.
'Пора бы нам уже всю эту комедию заканчивать, вот только нельзя нам сразу к 'фрицам' вдвоем валиться. Сегодня уже восемнадцатое, а наши все еще границу не перешли. Нельзя нам допустить, чтобы, когда все там начнется, с 'европейцами' перестрелки случились. Нейтралитет 'Европы' нам до зарезу нужен…'.
Из-за неотложных дел встреча с журналистами была отложена еще на полтора часа. Впрочем, мистера Гали это как раз и не касалось. Уж он-то, позвякивая своими орденами, шнырял по аэродрому дивизиона практически свободно. Кроме того, вместо выматывающих душу интервью, чикагский итальянец практиковал дружескую пикировку с пилотами и техниками, и такая стратегия приносила свои плоды. Чужим он среди 'Сокольских' и 'Европейских' уже давно не был. А запас его набросков, фотографий и впечатлений неуклонно рос. Вот и сегодня после возвращения командира французской авиабригады и Моровского, сразу после беседы с генералом Зайоцем, ему повезло с очередными штрихами к будущему эпосу…
— Эй, панове! А это, кто такие?!
— Хлопаки гляньте, французы зуавов к нам прислали!!
— Ну, дела-а… Теперь швабы сами от страха разбегутся!
— Точно! Да еще и штаны обмочат, увидев вот такой ужас в прицеле!
— Ха! Только если их швабский мозг совсем не откажет в бою, а то им даже парашюты не помогут!
Но неожиданное веселье вдруг закончилось, не успев даже толком начаться. Громовой голос капитана тут же заставил юмористов вытянуться 'по стойке смирно'.
— А, кому это тут стало весело, панове авиаторы?!
— Может, вам нечем заняться? А? Или у нас тут война уже кончилась?
— Пан Гусак, определите ка двух 'наиболее веселых' в помощь к оружейникам на подвеску бомб…
— Слушаюсь, пан капитан…
— А ну ка разойдись! Домман и Модрах, а ну ка за мной идите! Сейчас я найду вам дело, бездельники…
Взгляд командира дивизиона, проводив начальника штаба, скользнул по вновь прибывшим, и Павла удивленно присвистнула.
— Бенджамин?
— Подтверждаю сэр! Первый лейтенант Бенджамин Дэвис и сержант Майкл Дорн, получив длительный отпуск для поправки расшатанного здоровья, прибыли из Армии Соединенных Штатов к вам в авиагруппу 'Сокол'… Правда, без приглашения. Сэр.
Из-за спины послышалось чье-то негромкое ворчание.
— Тут они свое здоровье замечательно поправят… Никогда больше болеть не будут.
— Ну ка, брысь! Поручник Бреннэр, найди и этим занятие.
— Так ест, пан капитан. Сэр.
Павла задумчиво повернулась к 'гарлемскому пополнению', сбоку нетерпеливо бил копытом Терновский. Его все эти задержки только раздражали. В глазах черного лейтенанта была решимость и надежда…
— Тут многие без приглашения. Мы с поручником Терновским, кстати тоже. И все же хотелось бы узнать о причинах этого вашего решения. Поведаете нам, лейтенант?
— Думаю, вы уже догадались, капитан сэр, что первой причиной стала та наша беседа в Чикагском университете. Полагаю, вы на сегодняшний день единственный белый командир авиачасти, способный выпустить нас с Дорном в небо на боевом самолете…
— Понятно. Ну, а вторая причина, какая?
— Гм… Дело в том, что мы с сержантом налетали в частной авиашколе по двадцать часов, и очень хотим здесь получить серьезный боевой и летный опыт…
— Хм. Мдя-я… Ну, а что бы на это сказал, полковник мистер Дэвис старший?
— Я показал отцу подшивку газет со статьями мистера Гали о 'Янки над Польшей и Пруссией', и он сдался… хоть и не сразу. Сэр.
— Понятно. Ну что ж, признаю ваши причины в целом достаточными для столь дальнего путешествия. Мою помощь и помощь нового командира дивизиона поручника Терновского вы, безусловно, получите. Пан Терновский, определите пока обоих новичков воздушными стрелками в звено 'Штук'. А между боевыми вылетами пусть их Бреннэр, или кто-нибудь другой такой же опытный, погоняют на Р-26, и PWS на пилотаж. Все-таки лишний резерв пилотов нам бы не помешал.
— Слушаюсь, пан капитан… Так, мы едем?
— Да едем-едем… Еще пару минут, Анджей. Ну, вы довольны, джентльмены?
— Еще бы, сэр!
— Да, сэр! Вполне!
— Ну, вот и отлично! Идите сейчас вон к тому однорукому капитану, и скажите ему кодовое слово 'квартира'. Временное жилье вам определят, а в восемь вечера доложитесь поручнику Терновскому о своем прибытии на службу. Вам все ясно, джентльмены?
— Да, сэр!
— В Польской авиации отвечают — 'так ест!'. Ну, ступайте, вам нужно отдохнуть с дороги.
— Так ест, пан капитан!
— Ступайте-ступайте…
Через несколько минут машина, пискнув клаксоном у шлагбаума, унесла орденоносное дивизионное начальство в сторону Львова. К этому времени 'гиперсмуглолицые' новобранцы, сконфуженно, осваивали общение с польским инвалидом, при помощи своей природной общительности, жестов и американо-польского разговорника…
При шофере беседа не клеилась. Анджей опять недовольно пыхтел, едва сдерживая свои очередные острые вопросы. Павла ограничилась лишь парой наказов заместителю по подготовке группы пилотов-перегонщиков на 'Харрикейны'. Перед отъездом с аэродрома ей удалось шепнуть Терновскому, что в ту группу обязательно нужно включить хотя бы пару прикомандированных к дивизиону советских разведчиков. Так сказать для закрепления у бриттов их антигерманской репутации на будущее… По информации, полученной от полковника Стахона, командованию 'Сил Поветжных', наконец, удалось раскачать британцев на воздушную отправку закупленной авиатехники. Вот только времени на все это оставалось все меньше и меньше, и вдобавок никто из пилотов не имел опыта пилотирования этих аппаратов. Французы, конечно, брались добросить до восточной Англии своими транспортниками две группы по шесть пилотов, но вот обратный 'бросок' должен был оказаться не менее рискованным, чем тот перелет с 'Беарна'. А ведь группе перегонщиков, перед взлетом с 'Корейджеса' еще предстояло всего за день-два потренироваться во взлете-посадке на Британской авиабазе… За этими размышлениями дорога пролетела незаметно.
Перед въездом в город была пробка. Как удалось узнать от пробегающего мимо подофицера, несколько минут назад завершился налет германских пикировщиков прикрытых словацкими бипланами 'Авиа'. Одна из 'словацких этажерок' сбитая меткой очередью дежурного звена французов из 'Сражающейся Европы' до сих пор дымилась рядом с разбитой колонной. Впереди пожарные вместе с жолнежами тушили и растаскивали груду покореженных грузовиков и телег. В этот момент к командующему этим процессом саперному офицеру подошел одетый в форму военврача старичок с торчащим над аккуратной бородкой вполне себе семитским носом. С ним за руку шел опрятно одетый подросток…
— Звиняйте, пан поручник, могу ли я проследовать дальше во Львов?
— Вы что же не видите, пан доктор, что дорога тут совсем забита?! Если уж так не терпится, то езжайте себе в объезд через брод. Но имейте в виду, что брички и телеги там не пройдут.
— Тогда мы, пожалуй, пойдем пешком, нас пропустят?
— Как угодно. Хотя, вам с мальчиком можно было договориться с водителями какой-нибудь из вот этих машин.
— Благодарю вас, поручник. Но вряд ли нас кто-нибудь согласится взять.
— Я соглашусь. В нашей машине есть два места. Анджей пересядь, пожалуйста, к водителю.
— Не забывай Адам. Мы торопимся…
— Они тоже. Не правда ли пан доктор?
— Да, пан капитан. С благодарностью принимаю вашу помощь. Честь имею. Военврач Корчак.
— Капитан Моровский, честь имею.
Машина неуклюже развернулась и свернула влево на грунтовку. У брода пришлось постоять, но вскоре и этот участок остался позади. Доктор с любопытством приглядывался к задумчивому соседу офицеру, поверх головы сидящего посредине парнишки.
— Простите, пан капитан. Вы, случайно, не тот ли Моровский, который пилот и командир полка 'Сокол'?
— Допустим. Только не полка, а только дивизиона. Вам это так важно, знать, уважаемый пан?
— Простите, я просто многое про вас слышал. Даже была мысль написать про вас рассказ.
— Так вы что же, еще и журналист?
— Нет, я скорее воспитатель…
'Странный дядька. Явно семитских кровей, и вдруг военврач. Хотя вот таких-то 'выкрестов' в начале века вроде полно было. И фамилия у него польская Корчак. Хм. Прямо как у автора детских книжек. Как там оно звучало? Э-э… 'Король Матиуш I'. Гм. Мдя-я… '- Дуб ты Василий Иваныч. — Да Петька, крепкий я крепкий…'. Совсем я с горя мозги-то пропила. Уже исторических личностей узнавать перестала. Мгм…'.
— А вы, наверное, пан Януш Корчак, который воспитатель в Варшавском 'Доме Сирот' и по совместительству детский писатель?
— Вот как, оказывается, мы с вами знакомы? Гм. А писатель я, действительно, только по совместительству. Слишком уж дел много. Время сейчас, знаете ли, такое, что редко писать удается. А что вы читали?
— Звиняйте, пан Корчак, не припомню. Что-то про маленького короля мне кто-то из знакомых рассказывал.
— Ну что ж, 'Короля Матиуша', в Польше знают многие. Но что б он был известен в Америке… Хм. А кто ваш знакомый?
— Простите, пан доктор, а куда вы направляетесь?
— Да вот Юзефа везу к его родителям во Львов. Меня еще ждут в 'Народной школе' на углу Зигмунтовской, и Городоцкой улиц. Хотя мне-то самому и неправильно было отлучаться из 'Дома'. Как там сейчас мои ребятки в Варшаве? Все эти проклятые бомбежки… Такая глупость!
— А как же вы прорвались из Варшавы, пан Корчак?
— Да вместе с первой эвакуационной колонной. Генерал Бортновский как раз позавчера прорвался в Варшаву с войсками. А генерал Чума, командующий обороной Варшавы, разрешил гражданским организованно покидать город через прорыв, чтобы войскам оборонять Варшаву до самого конца. Но если б не дела, то я бы, ни за что не поехал во Львов, у нас там, в 'Доме Сирот', занятия вести некому…
— Угу. Понятно. То есть вам известно, что город вскоре станет 'Польским Верденом', но вас это вовсе не смущает.
— Простите?
— Я спрашиваю, почему ж вы тогда, зная, что город в осаде и, что это возможно последний шанс спасти ваших детей… Почему вы не вывезли вместе с этим мальчиком всех своих воспитанников?
— Всех?! Да столько детей невозможно вывезти даже за месяц! Что вы пан капитан, это смешно…
— Смешно?! Невозможно?! Нет такого слова 'невозможно'. А смеяться вы точно поспешили. Вы могли бы сформировать колонну из крестьянских подвод, и под развернутыми флагами 'Красного Креста' вывести из Варшавы всех, пока коридор еще не перекрыт тевтонцами. Или вы считаете, что этот путь будет свободен вечно?!
— Хм… Вы зря так горячитесь, пан капитан. Даже если германцы и войдут в Варшаву, в городе ребят не ждут такие же опасности, как в предлагаемом вами исходе. А вот там от бескормицы и человеческой грубости кто-то из ребят может даже погибнуть!
— Кто-то или все?
— Не понимаю, вашего равнодушия!
— Вы сейчас мне напомнили одного раввина вашего возраста. Я разговаривал с ним в Поможже. Он тоже сокрушался о том, 'что же будут кушать в дороге маленькие дети' и решил остаться в Польше. И это после 'хрустальной ночи', и прочих 'антисемитских подвигов' нацистов в Германии!
— Отдельные мерзавцы всегда были и всегда будут. Но настоящие-то немцы не допустят гибели детей, а во время эвакуации кто-то из них наверняка может погибнуть. Вы же видели, что только что натворили самолеты на шоссе!
— А в Варшаве, по-вашему, дети будут в безопасности?
— Там все же не столь опасно… А вот гибель ребенка в дороге — это трагедия!!! Но вам этого не понять, своих детей у вас нет. Вы не знаете, что такое забота о детях.
— Трагедия?!
'Когда в 42-м ты поведешь их стройной колонной по четыре в ваш последний путь к газовой камере Треблинки. Вот тогда случится трагедия. НАСТОЯЩАЯ ТРАГЕДИЯ. Но те, для кого ты сыграешь эту свою трагедию, того вашего 'протеста невинных' не поймут, и не оценят выступления. Освобожденные волей их Фюрера от 'химеры совести' они будут потешаться над глупыми евреями, и не менее глупым старым доктором. Но твое-то имя хотя бы будут помнить… После войны появятся памятники 'герою Корчаку', не бросившему своих ребят перед смертью. А герою ли?! Ты мог спасти их, но вместо этого ты взошел с ними на вашу общую 'Голгофу'. А зачем?! Чтобы люди после войны возмущались варварскому убийству детей, чьи имена в мое время не помнил практически никто? А вот тебя… Тебя помнили… Жаль, что после смерти человека не мучает стыд. И за миллион лет ты бы не смог избавиться от стыда за то, что не спас тогда этих ребят. А не спас ты их, просто потому, что не верил в бесчеловечность фашистов…'.
— По сравнению с гибелью их всех, забиваемых словно телята на бойне… Гибель одного, это беда, и большое горе для живых. Но это не катастрофа, потому что остальные спасутся. Вырастут дети и родятся внуки, или не родятся, если кто-то решит, что им нечего бояться, и не от чего спасаться… Неужели же вы врач и воспитатель с многолетним стажем, не хотите понять, что ваша слепая вера и готовность принести себя самого в жертву, ничего здесь не решают! Совсем ничего!!!
— Адам! Да, что с тобой?! Успокойся! Пан доктор не слушайте его. Он просто устал…
— Нет уж, подождите, пан поручник! Вы, пан Моровский, считаете, что оставляя своих воспитанников в 'Доме Сирот' в Варшаве, я обрекаю их на гибель. Но ПОЧЕМУ вы ТАК считаете?! Почему пан капитан?!!
— Да, пан доктор. Апостола Фому вы бы сыграли замечательно…
— А кем вы себя видите, Спасителем? И все-таки почему?
'Бессмысленный спор. Не поверит он мне ни за что. Для него я лишь капитан, с поехавшей крышей. Евреев всегда портили их скепсис и 'здравомыслие'. Даже когда под ними пол проваливается, они все еще ищут какие-то резоны и вспоминают притчи из Торы. Да, это ты точно заметил, пан доктор — нет у меня своих детей, да и не будет их никогда. Вот только чужих детей и защищают эти руки…'.
— Вы знаете, что такое гетто? Не с точки зрения исторического компактного места проживания евреев. А для Адольфа Гитлера? Молчите? Так вот для него и его окружения, это лишь зоосад, или даже загон для свиней, где тех откармливают перед забоем.
— Чтобы он не видел в этом, он не посмеет…
— ПОСМЕЕТ!!! Посмеет. Я сам наполовину немец, и отлично знаю то, о чем сейчас говорю. Вместо 'безопасного места', вы получите 'место заклания'. Или вас самого прельщают лавры Христа и Андрея? А, пан писатель?
— Вы нездоровы пан капитан. Вероятно, вы и вправду просто устали от войны…
— Когда поведете своих жертвенных агнцев в свой последний мученический 'поход против жестокости', вспомните мои слова. У вас был шанс спасти этих детей, но вы им просто не воспользовались. А ваша смерть вместе с ними никогда не окупит вашего греха фарисейства. Ваших слепоты и упрямства, из-за которых и погибнут эти дети. Где вас высадить?
— Где вам угодно, только, пожалуйста, поскорее…
— Если вам противно мое общество, то из машины выйду я… Капрал остановите здесь на углу. Благодарю. Довезите этих панов до места назначения, и поручника до гостиницы, а потом вернитесь за мной. Анджей захвати там мой парадный китель…
— Адам не глупи, здесь уже совсем близко…
— Вот и езжай, а я немного пройдусь, и посижу вон в том кафе. Душно мне что-то в машине. Удачи вам пан писатель, но извиняться за свои слова я не стану…
— Благодарю за помощь. Но право не стоило. И простите меня, если я вас обидел.
— Бог простит, а я… Я мог только просить вас. Но просить слепого прозреть, к моему прискорбию слишком наивно…
Расстегнув ворот кителя Павла, присела за столик, невидящим взглядом разглядывая буквы меню…
ПВО дало отбой воздушной тревоги. А на аэродроме их очень нетерпеливо ждал журналистский шабаш. Вокруг стоящего там же мото-реактивного 'Девуатина', как цыплята вокруг кормушки, крутились фотографы. Машина только что вернулась из ремонта, и сверкала свежим камуфляжным покрытием, белой эмблемой сокола и тринадцатью значками одержанных воздушных побед. Рядом у края летного поля прогревали свои моторы штурмовики RWD-11. Чуть в стороне свою аппаратуру настраивали две группы киношников. Павла нашла Стахона, и отвела его в сторону для короткой беседы. Полковник не возражал против заключения двухнедельного контракта с новыми волонтерами, хоть и был удивлен приезду афроамериканцев. Вылет перегонщиков 'Хариккейнов' уже был согласован, поэтому изменения коснулись лишь состава группы. А вот официальную передачу дивизиона 'Сокол' под командование поручника Терновского было решено провести днем позже. Наконец, заместитель командующего разрешил начать 'экзекуцию'.
Первым на обед к 'акулам пера' попался Терновский. Он подробно рассказывал согласованную версию их приключений в Штатах и во Франции, а Павла бездумно осматривалась, выискивая в толпе задержавшегося Гали. Вдруг ее взгляд встретился с пристальным взглядом шведского кинооператора. Сердце пропустило удар, а память подбросила аналог возникшего ощущения. Вот точно так же два месяца назад в Монголии на них с Валерой Гусакком иронично-оценивающе смотрели два диверсанта, переодетых один чекистом, а другой майором ВВС. Выражение лица этого мужчины медленно менялось. Он, по-видимому, уже понял, что объект его интереса частично разобрался в ситуации, но начинать действовать, пока не спешил. А вот Павла решила не тянуть, и шепнув прямо в ухо болтающего с американкой полковника Стахона, '- Среди репортеров диверсанты. К бою!', быстро двинулась на сближение с киношниками. Паранойя не подвела разведчика. Хотя тот, с кем они только что 'играли в гляделки', стоял с обиженным лицом, по всей видимости, собираясь выкручиваться. Но его более молодой и менее опытный напарник явно задергался, и потянул руку к тяжелой сумке с оборудованием. Этого сигнала Павле хватило. Выдернутый из заранее расстегнутой кобуры 'Браунинг' успел сделать пару выстрелов до того, как противник открыл огонь. Истерично завизжали женщины за спиной. Венгерскую журналистку 'швед' удерживал за заломанную руку перед собой, и прикрывался ею как щитом. Отвечая огнем, он уже успел подстрелить четверых солдат охраны, и сейчас пятился к стоящему на старте самолету. Его напарник вставлял магазин в МП-38, когда пуля командира дивизиона вошла ему между глаз. Остальные 'охотники' отстреливаясь, перебежками отступали к самолетной стоянке.
Быстрый взгляд назад слегка успокоил. Сегодня Терновский не лез геройствовать, прикрывая собой американку. Во вчерашней беседе напарника с трудом удалось убедить, что первым в плен должен попасть именно Моровский. Задачей его приемника, перед тем, как его 'нечаянно собьют за линией фронта', было аккуратное прикрытие советского вторжения. Сделать все возможное, чтобы захват польских аэродромов прошел с минимальной кровью, Терновский неохотно согласился. Ну, а сейчас он лишь кивнул своему командиру, неприцельно, постреливая в сторону диверсантов. Все было ясно без слов — сегодня немцы добьются успеха, но будут сами удивляться своей удаче. Протарахтела пулеметная очередь. Диверсанты отступали к вращающему винтами штурмовику. А Павла просто поймала кураж. Несколько пуль прошли впритирку к телу, но ранений она пока не чувствовала. Неистово матерясь по-немецки, одновременно перекрывая часть сектора стрельбы и диверсантам и полякам, разведчица бесстрашно рванулась в ближний бой. Пистолет был молодецки отброшен, и вместо него привычно заработали кулаки, локти и колени.
— Где Рюдель, мерзавцы! А?!!
— Где эта тварь?!!! Может, он сейчас за кустом, вытирает лопухом свою задницу со страху?!
— Этот потомок предателя так боится дать мне отпор в воздухе, что от ужаса присылает убийц, разделаться со мной?! Так что ли?!
— Так вот он я, Пешке. Попробуйте меня убить! Стреляйте же свиньи!
— Запомните трусы! Я швед по месту рождения!
— Погибнув в бою, я лишь завоюю себе почетное место за столом Одина!
Потом она замолчала, чтобы окончательно не сбить дыхание. В рукопашной, ей пришлось драться, пропуская часть ударов. Несмотря на это одного из диверсантов все же удалось свалить нокаутом. Со спины что-то кричали, но Павла не вслушивалась. Потом свет померк…
Магнитофонная запись переговоров хрипло звучала из динамика. Ворошилов, постукивая пальцами по столу, кривился в усмешке. Молотов внимательно вслушивался, и задумчиво делал пометки в блокноте. Нарком НКВД замер со спокойствием на лице, опустив глаза в стол. А Вождь слушал, и при этом пристально отслеживал реакцию гостей кабинета. Под чуть искаженные магнитной проволокой звуки беседы, перед мысленным взором Сталина разворачивалось преинтересное действо.
На короткое время воцарилось молчание. Советские дипломаты не спешили подтверждать свое понимание законности польских 'шкурных интересов'. Слушая шепот поляков, Молотов едва улыбнулся в усы. Деканозов, по его мнению, не блистал талантами дипломата, но довольно уверенно гнул свою линию, в полном соответствии с выданными ему полномочиями. Из динамиков вновь зазвучал голос польского премьера…
Дальнейшую торговлю Сталин слушал с иронической улыбкой на лице. Когда же запись закончилась, Вождь поднялся, и прошелся взад-вперед по кабинету.
— Товарищи, давайте оценим, какова может быть реакция Гитлера на такой ход Советского Союза?
— С учетом ближайших последствий?
— Именно. Кто уже готов высказываться?
Поймав взгляд Молотова, он, приглашающе, кивнул наркому иностранных дел.
— Товарищ Сталин. Гитлера это точно не обрадует. И последствия могут быть самыми серьезными и непредвиденными…
— Это если поляки предадут гласности содержание этого 'пограничного пакта', а это не в их интересах. Ведь в этом случае, они сильно рискуют золотым запасом Польши, половина которого по соглашению должна храниться в Советском Союзе до завершения войны. Фактически они тем самым откажутся от этих денег…
— Товарищ Берия, у вас еще будет время высказаться. Продолжайте, товарищ Молотов…
— Так вот, товарищи, последствия могут быть самыми серьезными… В западной прессе уже несколько недель муссируются слухи о желании британцев, французов и даже США стравить Германию и СССР. И о том, что в случае аннексии Советским Союзом пограничных территорий Румынии и Финляндии, а также прибалтийских стран, все эти малые страны, автоматически попадают в 'стан государств Оси'. Про неизбежность в этом случае военного столкновения между 'обиженными соседями' с Германией во главе, и СССР пишут уже не просто бульварные газетенки, но и серьезные западные издания.
— Может еще не поздно отменить это соглашение?
— Только из-за газетных статей?
— Это может оказаться серьезным. Да и не совсем понятно, что от этого выиграет наша страна.
— Есть мнение, товарищи, что наша страна таким вот способом сможет получить все то, что ей полагается до 'Линии Керзона', но при этом резко снизится риск войны с Британией и Францией. Гитлер не сможет на нас напасть, потому что уже ведет войну на Западе. Он просто не захочет воевать на два фронта. Если же он все же решит идти на нас войной, то плечом к плечу с Красной Армией, с ним будут сражаться и части возрожденного Войска Польского. Товарищ Берия тоже прав, золото поляки смогут получить, только если выполнят то условие 'о неразглашении'…
Когда совещание завершилось, Поскребышев принес новые сообщения от Голованова, и Сталин погрузился в их изучение. Теперь донесения о положении в Польше и действиях польских армий поступали регулярно. А сегодня помимо этого на стол генсека лег отчет о сверхвысотном разведывательном полете самолета-разведчика РДД выполненного капитаном Грачевым. Судя по этим данным, Польшу ожидали мощные удары Вермахта, и как раз в направлении Львова, Жешува и Люблина. А это значит, оттягивать решение дальше было нельзя. Или поляки все же согласятся на 'обмены' с Советским Союзом сегодня-завтра, и тогда в течение полусуток десантные батальоны без боя займут опорные пункты по новой границе. Как раз с этого момента СССР начнет выполнять свою часть договоренностей. Или уже послезавтра начнет выполняться соглашение с другим государством. Но даже если все пойдет по второму варианту, у советского руководства останется запись переговоров с польской делегацией, которую всегда можно будет пустить в дело. А в той записи прозвучали, в том числе и польские амбиции в отношении Восточной Пруссии. А также и амбиции польского руководства в отношении соседней Литвы, если она вдруг выступит на стороне Германии…
Воздушный удар по Дебнице немцы в принципе ожидали. Слишком уж болезненными были их последние налеты на Львов, выполненные с этого аэроузла. Вот только всего одной эскадрильи 'мессеров' и пары десятков словацких 'Авиа-534' для прикрытия авиабазы оказалось явно недостаточно. За это 'Люфтваффе' и словацкие ВВС сегодня были снова наказаны. 'Медвежата' своими бомбами и древними скорострельными 'дюймовками Виккерса' хорошенько причесали не только ангары авиабазы, но и стоящие рядом армейские резервы. А 'Ястребы' собрали обильную жатву в небе и на стоянках. Даже одна неделя интенсивных учебных боев против вооруженных современной германской авиатехникой инструкторов в Житомирском Центре воздушного боя, существенно повысила боеготовность этой новоиспеченной авиачасти. И в этом бою Иван снова сумел добавить к своему личному счету еще две победы, но для него не это было главным. Главным было то, что подготовленные им воздушные бойцы за несколько дней жестоких боев потерь не понесли. А еще, как раз сегодня утром, их авиагруппу в полном составе, наконец, официально приняли в 'Сражающуюся Европу'. А значит, полученное в Москве задание, было комбригом выполнено…
Польские фронты трещали по всем швам. Из Австрии и Силезии все шли и шли подкрепления Вермахта. Отчаянный удар четырьмя сцепками брандеров по железнодорожным узлам и массированные бомбовые налеты на парки снабжения смогли лишь на пару дней задержать развертывание новых дивизий. А в предместьях Варшавы уже шли тяжелые бои. Гитлер решил, во что бы то ни стало взять столицу республики, и даже остановил ради этого наступления на других фронтах. Возникала интересная возможность маневра, но понесенные в недавних сражениях потери Войска, не позволяли уже серьезно планировать контрнаступления. Четыре дня назад правительство окончательно перебралось в Румынию, где понимающий свою ответственность, за поражение президент Игнаци Мосцицский, сложил с себя полномочия главы государства в пользу польского посла в Италии. А Франция и Британия все так же тянули со своим наступлением…
Поляки тоже тянули время, и до сих пор не шли на соглашение с СССР. Все что они сподобились закрепить так это договор о намерениях, допускавший 'совместную оборону границ'. Несмотря на эту наивную 'страусиную политику' панов, русские без каких бы то ни было серьезных гарантий, начали поставки оружия и отправку добровольцев. Сведенные в три бригады восемнадцать тысяч бойцов (пока в статусе добровольцев) с молчаливого согласия польского Генштаба заняли вторую линию обороны, и пока только готовились к боям. Первыми приняли на себя груз войны авиаторы. Двадцать штурмовиков и сорок истребителей, были специально модернизированы для этого задания еще полмесяца назад. Опасения советского командования, что поляки раздергают новую добровольческую авиачасть на отдельные звенья, и кинут их, затыкать дыры в обороне, пока никуда не делись. Договор о передаче земель так и не был заключен, и поэтому все доставленные в Польшу вооружения и добровольцы шли через штаб 'Сражающейся Европы'. И, это решение оказалось наилучшим. Все эти подразделения, сначала временно, а затем после первого же серьезного боевого крещения, и на постоянной основе, включались в штат антифашисткой организации 'европейцев'. За несколько дней до этого, такую же процедуру прошли и четыре добровольческих мобильных батальона, укомплектованные помимо прилично знающих польский язык, украинцев и белорусов, еще и возвращенными из французского концлагеря Гюрс бойцами испанских интербригад. Эти подразделения уже воевали, но должны были влиться в состав добровольческих бригад, когда те будут полностью развернуты на фронте.
Иван оглядел строй самолетов. Группа подбитых 'медвежат' вызывала у него опасение. С обтянутым поверх гофра крылом, моторами М-100, и остекленными турелями, эти штурмовики могли бы выжать и до трехсот километров. Но сейчас, из-за четырех поврежденных машин, вся группа модернизированных эр-шестых вынуждена была лететь со скоростью лишь около двухсот двадцати. Налети на них сейчас группа вражеских истребителей, и потери сразу резко возрастут. Отсигналив по рации эскадрилье Шестакова, набрать пять тысяч, и сдвинуться южнее, комбриг озабоченно прошелся вдоль строя на своем 'Ястребе'. Эта машина тоже не была новоделом. Когда-то довольно неплохому, но уже пять лет как устаревшему истребителю И-7, открыли 'второе дыхание'. Те же, что и на штурмовиках советские реплики 'Испано-Сюиз' и улучшенная аэродинамика, позволили разогнать эти аппараты до трехсот шестидесяти километров. И хотя потяжелевшие машины стали существенно менее маневренными, чем любимые комбригу еще по Испании 'чатос', но с четырьмя 'Виккерсами' и они стали довольно грозным противником для чешских 'Авиа' и германских 'Юнкерсов' и 'Хейнкелей'. Наконец, показались знакомые ориентиры временной авиабазы, и подбитые машины первыми пошли на посадку…
После вылета Еременко вместе с другими командирами частей пригласили в штаб добровольческой армии, как с недавних пор стала называться 'Сражающаяся Европа'. Несмотря на военные катастрофы последних недель, и напряженную обстановку в тылу, в штабе 'европейцев' сегодня был небольшой праздник. Корнильон-Молинье, вместе с Будиным и Амбрушем, не просто обмывали сегодня свои новые звания, но и открывали торжество по случаю создания 'Армии Сражающейся Европы', и дело тут было не только в некотором изменении названия. Менялся сам статус добровольцев. И еще 'Европа' подписала 'конвенцию о военнопленных'. Вот поэтому, впервые, с момента захвата диверсантами Моровского, глаза француза лучились. Созданная им организация буквально на днях была признана Великобританией, Китаем и Монголией. США пока выразили осторожное согласие. Даже, несмотря на тесные контакты по линии поддержки своей добровольческой эскадрильи, Вашингтон не торопился. Централизованно включать в состав этой организации заокеанских добровольцев американское командование также не желало. По всей видимости, они собирались создавать отдельную какую-то аналогичную американскую структуру. Но сейчас, для Корнильон-Молинье все это отошло на второй план…
— Поздравляем вас, мсье!
— С повышением вас, пан Корнильон-Молинье!
— Благодарю вас господа! Это повышение не меня, а нашей добровольческой армии!
— Вы это заслужили, Эдуар. Уверен, когда-нибудь мы еще обмоем ваши маршальские звезды.
— До этого пока далеко. Да и так ли важны все эти регалии?
— Не скажите, мсье командир. Теперь вас принимает не только генерал Зайоц, но и лично маршал Рыдз-Смиглы, а это уже иное качество.
— Примите и наши поздравления, господин генерал!
— Благодарю вас!
Новоиспеченному командарму вдруг вспомнился тот парень, с легкой руки которого, на том приморском пикнике добровольческая идея обрела эти 'новые крылья'. 'Новые', после того трагического исхода добровольцев из оккупированной франкистами Испании. Вот эти воспоминания вернули сосредоточенность на лицо француза.
— Спасибо вам дорогие друзья и соратники по борьбе. Спасибо… Я только прошу вас за этими радостными событиями не забыть и о нашей печали. С начала войны мы потеряли несколько сотен наших соратников… Их имена я сейчас называть не стану, но они навсегда будут высечены в списках нашей армии. Некоторые потери для нас невосполнимы… Но лучшей памятью павшим героям может быть только продолжение дела живыми… И всем нам стоит об этом помнить, соизмеряя свои дела с подвигами ушедших…
Слушая речь командира, офицеры выпрямились словно в строю. Улыбки исчезли с лиц.
— И еще я хочу заново познакомить с нашими новыми друзьями-добровольцами всех тех, кто не знал их раньше… Полагаю, многие уже запомнили вот этих скромных, но очень толковых офицеров? Три дня назад их мобильные батальоны нанесли серьезное поражение тевтонцам на Люблинском направлении. Сегодня за ними даже пришлось гонять 'Шторх', но дело того стоило. Ведь сегодня наша организация официально стала армией. А это важное событие для всех нас! А настоящая армия это не просто вооруженная группа людей… Это кристалл алмазной твердости, спаянный дисциплиной, основанной, как на субординации, так и на уважении к заслугам. Вот поэтому я прошу не забывать, что я далеко не единственный генерал и командир в нашей армии. Знакомьтесь, друзья! Генерал Кароль Сверчевский.
— Рад воевать вместе с вами!
— Его 35-я дивизия уходила из Испании во Францию для интернирования с развернутыми знаменами. По ряду причин, он не мог сразу по прибытии к нам огласить свое имя и звание. Но я уверен, что 'Армии Сражающейся Европы' очень нужны вот такие командиры.
— Рады знакомству, генерал.
— Благодарю вас, панове!
— Генерал Энрике Листер. Столь же славный командир испанской дивизии, нагонявшей ужас на фалангистов Франко и Дуче, на всех испанских фронтах.
— Благодарю за доверие!
Представления офицеров продолжались. Помимо командования армии и трех новых генералов, среди которых оказался и комбриг Еременко, в состав постоянного совета, избранного высшим политическим органом 'Армии Сражающейся Европы', вошло еще пять высших офицеров-интернационалистов. И среди них два полковника болгарина, Цвятко Колев и Иван Винаров. Когда же торжественная часть завершилась и командиры разъехались по своим частям, для основателей организации наступил черед и для очередных парижских новостей…
— Между прочим, я беседовал с командиром бригады 'Сокол' Стахоном, он приносил нам свои извинения за тот инцидент в штабе Войска.
— Пустое. Маршал наверняка и сам уже понял, что такими своими резкими требованиями он лишь поссорится с добровольцами, и останется совсем без поддержки.
— Мда, тот ультиматум по введению в состав штаба 'Европы' трех польских генералов он, конечно, огласил сгоряча. Уж если кого я бы и согласился пригласить к нам, так это лишь бригадира Стахона. Очень достойный командир и летчик.
— Пожалуй, вы правы Ян. А что там из Парижа от Розанова?
— Там тоже не совсем безоблачно. Уже 23-го, в день, когда большевики дали полякам недельный срок на обдумывание предложений, посол Сладкевич в беседе с министром иностранных дел, говорят, закатил форменную истерику, требуя от правительства Французской Республики немедленно двинуть оккупировавшие Саарскую область войска дальше в Германию. До самого Берлина…
— Гм. До Берлина? И что же ему там ответили?
— Министр иностранных дел официально уведомил его, что до подхода британского экспедиционного корпуса, войска не двинутся с места.
— Мда-а. А ведь в Варшаве-то уже идут уличные бои. Артиллерия бошей уже вовсю бьет по жилым кварталам…
— Да, господа. Проблемы копятся.
— Вы уже знаете, что сегодня русские предупредили нас о возможной высадке своих десантов по 'Линии Керзона'?
— Этого нам еще не хватало!
— Не спешите, мон шер. С русскими у нас договор о ненападении. Не забывайте об этом. Свою часть соглашения они пока выполняют. Инцидентов на земле и в воздухе до сих пор не было…
— Не считая того случая с Терновским, сбившим русский истребитель у границы.
— Бросьте. Просто у Анджея сдали нервы. Главное, что русские не воспользовались этим поводом для развязывания своей 'охоты'. К тому же сейчас в составе нашей армии воюет немало их бойцов. Но вот это странное молчание франко-британских союзников. Все это очень похоже на предательство, господа…
— Да, значит, газеты не врали, и Польша, действительно, стала разменной монетой в европейской политике. Впрочем, и не в первый раз…
— В любом случае, вести войну после высадки русских десантов станет бессмысленным, ведь большая часть наших аэродромов разом окажутся на аннексированной ими территории…
— Думаю, господа нам нужно просто дождаться 30-го сентября. Если даже через месяц после начала войны 'гаранты польской независимости' не предпримут никаких серьезных шагов по спасению союзной республики, то нам следует просто начать эвакуацию наших частей. Благо нам есть куда улетать…
— Вы правы. Проклятье! Опять из-за грязной политики победа над странами Оси, уплывает из рук…
На столе прибавилось пустых бутылок. Настроение командования новой армии стремительно мрачнело, и обильно осушаемые емкости со сливовой настойкой не могли справиться с этой проблемой. Еще в воздухе повис вопрос, 'а как поведут себя недавно вошедшие в состав армии прокоммунистические подразделения'. Не ударят ли они 'европейцам' и полякам в спину…
Шапошников спокойно ответил на все вопросы, и снова занял свое место за столом. Когда и другие доклады о боевых действиях завершились, все армейцы кроме Ворошилова, покинули кабинет… Наступил черед совещания по внешнеполитическим вопросам…
— Товарищ Молотов. А как вы оцениваете общую реакцию англичан, французов и американцев на ввод наших войск?
— Тут, пожалуй, есть несколько интересных моментов. Французский премьер-министр буквально вчера провел консультации со своим британским коллегой Чемберленом. Официально, по утверждению советника британского премьера Вильсона, они там решают, 'как бы им скорее помочь Польше'. Но в дипломатической среде циркулируют слухи, что до зимы активных военных действий в Европе вообще не планируется. Проверка по другим каналам это подтверждает…
— Это только слухи, или что-то уже просочилось в печать?
— Как вы уже знаете, часть европейских газет сдержанно называет эту войну 'Странной', другая часть уже более открыто высказывается о предательстве со стороны 'гарантов независимости'. Французы почти открыто валят всю вину за задержку спасения Польши на англичан, которые тянут время с отправкой Экспедиционного корпуса. Ну, а британские газеты в унисон твердят, что война уже идет. И что смелые британские летчики и моряки уже вовсю бьются за свободу Польши. Мол, все уже и так замечательно, и враг скоро будет повержен… Впрочем, имеются и другие мнения в прессе и не только…
— И какие же?
— Несколько французских, бельгийских и голландских газет открыто пишут, что Лондон и Вашингтон ждут столкновения в Польше немцев с большевиками, чтобы затем спокойно 'собрать все плоды с европейского поля'. Ими же перепечатаны несколько статей польских газет 'Польша гибнет!', 'Варшава под огнем!' и других. Там же содержатся призывы к европейским народам высказать недоверие своим правительствам, поддерживающим такую скользкую предательскую политику. В нескольких британских городах Скоттланд Ярд даже провел мероприятия по изъятию газетных изданий с такими статьями. Но они немного запоздали…
— Мы вас слушаем. Что же там произошло?
— В нескольких британских городах прошли волнения рабочих, возмущенных циничной политикой властей. Коминтерн в этом также поучаствовал, но результаты довольно скромные. Британский премьер выступил в палате общин с заявлением, что 'Польша пока держится, и беспокоиться там не о чем…', но был освистан…
— Значит, британцы и французы сами не хотят воевать с немцами… Ну что ж, мы тоже не станем этого делать, как бы они об этом не мечтали. Хотя опыт таких военных действий у нас все же появится. Не правда ли, товарищ Димитров?
— Да, товарищ Сталин. Добровольческая армия в Польше уже больше чем на половину укомплектована нашими кадрами. Конечно же, жаль, что нам нельзя раскрывать источники снабжения и из-за этого наша наиболее современная техника там не используется. Вооружение у добровольцев не слишком современное, но все же, достаточно эффективное. Численность их уже сейчас приближается к армейскому корпусу РККА.
— А каких результатов уже смогла добиться эта 'Сражающаяся Европа'?
— С начала войны, они уничтожили на земле и в воздухе около полутысячи самолетов Люфтваффе, и нанесли поражение нескольким немецким дивизиям. Фактически для Войска Польского их эффективность равняется отдельному фронту. К тому же, нейтралитет этих частей в отношении РККА с самых первых дней нашего Похода можно вполне гарантировать…
— Для нас также важно сделать так, чтобы британцы и французы не смогли потом использовать этот фронт против СССР.
— Теперь это уже стало невозможным товарищ Сталин. Три наших генерала включены в состав совета армии, и к тому же полковник Винаров вчера официально назначен заместителем начальника штаба армии по безопасности и контрразведке.
— Ну, а возможность раскола в Сражающейся Европе существует?
— Как и в любой межнациональной структуре… Но как можно легко догадаться, французы, чехи, и 'наши интернационалисты' оказались наиболее спаянными добровольческой идеей. А вот другая часть интернационалистов и поляки входят в 'тревожный сегмент'. Но, во-первых, они далеко неоднородны по политическим пристрастиям, а во вторых полноценного раскола теперь уже не выйдет.
— Это почему же?! Представьте себе, что СССР придется ответить применением военной силы на публичное оскорбление нашей страны. В таких декорациях 'Европа' ведь может решить присоединиться к жертве 'агрессии'? Наверняка может! Вот я и спрашиваю, почему вы так уверены, что раскола не будет?
— Раскола, скорее всего не будет, товарищ Молотов. Потому, что это бы создало опасный прецедент. Если 'Сражающейся Европе' можно воевать против одной из стран, с которой есть договор о не нападении, то, значит, практически любая вспышка освободительной борьбы где-нибудь в колониях Индии или Африки имеют все шансы получить поддержку 'европейцев'. Британцы этого не допустят…
— Погоди, Вячеслав… Тут вы, товарищ Димитров, немного заблуждаетесь… Договоры заключают, чтобы потом их денонсировать… когда они уже перестают устраивать одну из сторон. Таких примеров мы уже знаем предостаточно. Вот поэтому вашей первейшей задачей становится выявление и дискредитация всех потенциальных лидеров такого раскола… И пусть лучше Добровольческая армия, всегда заблаговременно получает от нас разъяснения нашей политики, и понимает ее необходимость. Ведь тогда, в случае настоящей агрессии уже в адрес Советского Союза, мы сможем рассчитывать на их помощь и поддержку. Вам понятна ближайшая задача ИККИ?
— Да, товарищ Сталин. Будем работать над этим.
— Ну, вот и хорошо.
В тот же день в адрес главного резидента ИККИ в штабе и совете Добровольческой армии, полковника Винарова, ушла шифрограмма с новыми инструкциями…
Запах лекарств раздражал обоняние. Врач все еще копался в его спине, покрывая мелкие ссадины мазью, но допрос все продолжался и пленный продолжал играть с генералом в 'гляделки'. Когда, наконец, бинты были закреплены, Анджей с облегчением накинул на плечи китель, и оперся спиной о спинку кровати…
'А Голованов все-таки молодец. Так аккуратно засунул мне в шкуру зенитные осколки, что я даже пока летел и с дымящим мотором на дорогу садился про них практически не вспомнил…'.
— Вас могут просто расстрелять. Так что хорошенько подумайте над моим предложением, поручник!
— В моем расстреле для вас очень мало смысла, генерал сэр. Газетный скандал вы легко получите, а вот более серьезный результат вряд ли. Поэтому я не хочу, и не стану рассказывать вам о чешских добровольцах. Спросите меня о чем-нибудь другом, ведь мы с вами можем найти и другие темы для беседы, генерал сэр.
'Прав был Адам, сотню раз прав! Нельзя врагу слабину показывать. Пленный быстро расстающийся на допросе со своими принципами, выглядит конченным трусом или шлюхой не достойной уважения. Или вызывает серьезное подозрение в шпионаже… А сейчас хоть и пугают они расстрелом, но все же уважают. И пусть этот генерал Пуланих довольно жесткий дядька, кончать меня прямо сейчас они точно не станут. По глазам же вижу, немцам продадут за доброе слово и мешок подарков…'.
— А почему вы отказались разговаривать с нами по-польски?
— Наверное, потому, что я поляк только по крови. А вообще я гражданин Канады, и постоянно проживаю в Америке. Кстати, я слышал, что американское посольство уже обратилось к мистеру Гитлеру с просьбой о передаче им пленных американских добровольцев…
— А эта тема не интересна мне. Гм… То, что на Люблинском направлении и под Пшемышлем против нас сражаются испанские и другие добровольцы, нам уже было известно. Они там ждут, не дождутся, прихода большевиков. А что вы, поручник, можете нам рассказать об активности Советов в Польше? Они уже несколько дней активно высаживают свои десанты, и летают над всей территорией. Поэтому не притворяйтесь, что вам ничего не известно!
— Вы правы, генерал сэр. Кое-что мне известно, хотя я и не занимался этой проблемой специально. Сам я ненавижу Советы, и воевал бы с ними не менее стойко, чем до этого со Словакией и Германией…
— Хм… Мне доложили что, несмотря на перемирие с большевиками, вы даже умудрились сбить русский истребитель. Это правда, поручник?
— Подтверждаю, генерал сэр. Он вел себя слишком нагло…
'И не надо вам генерал знать, что рядом с пограничным постом уже на советскую территорию плюхнулся хоть и дымящийся, но абсолютно целый И-16. Эта 'победа' мне зачтется только у немцев…'.
— Но другие-то польские пилоты по ним не стреляют!
— Политика, генерал сэр. Для поляка это могло бы закончиться плохо, а я иностранец…
— Вернемся к моему вопросу. Так что вам известно о военных действиях этих русских?
— Только то, что четыре наших северных аэродрома уже заняты ими. Могу показать их вам на карте. Их наземные части продвигаются в основном грунтовыми дорогами к Линии Керзона, где уже стоят их опорные пункты. Последний раз я видел их части вот тут. Танки и кавалерия. Численность оценить не смог, меня обстреляли. Этот мой вылет, как видите, оказался последним, хотя я и так уже собирался возвращаться за океан…
— Вы разочаровались в Польше?
— И это тоже, но более всего меня бесит позорное поведение европейских стран. Наверное, я идеалист. В любом случае мне пора возвращаться в Штаты. Так вы передадите меня Канадскому посольству?
— Вас передадут наши германские друзья…
Анджей хмыкнул и отвернулся к окну, наслаждаясь тишиной. Эти последние дни первого этапа внедрения вышли довольно нервными. Бои в польском небе становились все тяжелее. И все чаще им приходилось драться в меньшинстве. Если бы не недавние пополнения, то польская авиация уже истаяла бы, словно разметанный ураганом дым. Но люди пока прибывали. На следующий день после захвата Адама, в жизни дивизиона начались серьезные изменения. Из-за большого наплыва добровольцев генерал Зайоц даже принял решение на базе дивизиона 'Сокол' развернуть одноименную бригаду, и пополнить ее летной техникой ожидавшейся из Британии, и собранной из отремонтированных трофейных немецких машин. Сам 'материнский' дивизион тогда оставили за Терновским. Фактически он стал заместителем назначенного командиром бригады полковника Стахона. За последнюю неделю, спал Анджей очень мало. Постоянное обучение воздушному бою новичков своей бригады, Проверка пилотирования у испанских и китайских ветеранов-американцев, и частые боевые вылеты, оставляли совсем мало времени для отдыха. Ветераны, в целом, довольно быстро вошли в строй, но теперь в интернациональной авиабригаде появилось множество неформальных групп и их лидеров, и началось частое выяснение отношений. Иногда просто руки опускались от усталости. Обоих черных пилотов Терновскому пришлось перевести в свой дивизион, сделав их отдельной парой. Летать с ними в звене никто не соглашался. Но Девис и Дорн, получив свои личные 'Пулавчаки', быстро забыли все свои обиды, и летали самозабвенно. Через неделю Анджей перевел их из ПВО Львовского аэроузла в разведчики, и стал поочередно натаскивать на свободную охоту. К концу месяца общий счет 'гарлемской парочки' достиг трех воздушных побед. Да и в целом, дивизион Терновского по результативности продолжал оставаться среди лучших польских авиачастей…
Но на фоне всей этой боевой работы, главное разведывательное задание в тот период практически замерло. В последние недели, после захвата Моровского приставленная Дефензивой охрана окружила на земле жесткой опекой всех командиров-добровольцев полкового уровня. И командира 1-го дивизиона бригады 'Сокол', это коснулось полной мерой. Навязчивое сопровождение Терновский теперь чувствовал постоянно. Возможности для выхода на связь не появлялись. После ранения Сэма Бреннера, североамериканским и южноамериканским дивизионами приняли командование ветераны Испании Фрэнк Тинкер, и Уитли Даль. Их тоже не минула участь охраняемых днем и ночью. Но прошедших огонь и воду в Испании воздушных бойцов такие мелочи вообще не занимали. Им хватало и других проблем. Так, вместо похищений летчиков теперь стали быстро расти воздушные потери. Созданное Стахоном спасательное звено из нескольких машин с коротким пробегом, уже с десяток раз привозило из вражеского тыла сбитых и севших на вынужденную посадку пилотов. Ремонтная служба бригады перестала успевать восстанавливать технику, и боеготовый состав самолетов, теперь едва-едва превышал четыре десятка…
Терпения Анджею явно не хватало. Он все также разрывался от отсутствия связи, и необходимости продолжать свою игру. Но в первых числах октября удача все же повернулась к нему лицом. В 'Венской Кофейне', где советский разведчик периодически появлялся, приезжая во Львов, наконец-то, мелькнуло знакомое лицо. Через четверть часа разведчик уже знал, где ему надлежало совершить вынужденную посадку. Способ связи был не особо надежным, но Терновский был рад и такому варианту…
— Завтра штаб Добровольческой армии начнет вывод своих эскадрилий и вспомогательных частей на арендованную на Украине авиабазу. Время игр с поляками закончилось. Вам все понятно, товарищ Август?
— Пора падать?
— Только без героической гибели и тяжелых ранений. На такой случай у нас есть один вариант…
И вот сейчас Анджей лежал в словацком госпитале, наслаждаясь кратким отдыхом перед вторым этапом операции внедрения. А где-то там, позади, оставалась не законченная им война. Уличные бои в Варшаве. Прорывы из котлов окружения не до конца задушенных польских частей… Продвигающиеся к Линии Керзона советские части, изредка ощетинивающиеся огнем на нервные наскоки отступающих польских частей, и занимающие оборону под 'дружественным огнем' своего германского союзника… Где-то на побережье забытые всеми, еще истекали кровью последние защитники Хельской морской базы. Прощались с Польшей и остающимися на своих рубежах обороны интернационалистами, улетающие на украинский аэродром самолеты 'Сражающейся Европы'. Боевая задача тех интернациональных полков, удерживающих подступы к Линии Керзона могла завершиться только с приходом на новые рубежи Советского государства долгожданной Красной Армии. Долгожданной далеко не всеми в Польше…
Конец третьей книги