Ой, да ладно, я вас умоляю. Да, я убил птицу. Ну так повесьте меня! В конце концов, я же кот. По сути дела, это моя работа – подстерегать в саду пухлые, нежные – нямр-ням – пернатые пирожки, которые с трудом перепархивают с одной живой изгороди на другую. И что, скажите, мне было делать, когда один такой утыканный перьями малыш прямо-таки ринулся мне в пасть? Говорю вам, он приземлился мне на лапы. Он мог меня поранить!

Ой, ладно, ладно. Ну, сбил я его. Но это не повод, чтобы Элли рыдала в меня, как в подушку, так что я едва не утоп, и так сжимала, что я чуть было не испустил дух.

– О, Таффи! – причитала она (тут вам и всхлипы-хлюпы, и покрасневшие глаза, и горы мокрых от слёз салфеток). – О, Таффи! Как ты мог!

Как я мог? Я же кот. Откуда мне было знать, что поднимется такой тарарам и мама Элли помчится за старыми газетами, а папа Элли притащит ведро с мыльной водой?

Ой, ладно, ладно. Может, и не стоило приносить её в дом и укладывать на ковре. Может, на нём и в самом деле теперь останутся пятна.

Ну так повесьте меня!

А похороны мне понравились. Не уверен, что доставил им удовольствие своим присутствием, но, в конце концов, это же и мой сад. Вообще-то я в нём провожу намного больше времени, чем они. К тому же единственный в этой семье использую его по назначению.

И никакой благодарности. Вы бы их слышали!

«Этот кот изуродовал мне клумбу. От петуний остались рожки да ножки!»

«Едва я высадила лобелии, как он разлёгся на них и все подавил».

«Ну зачем, скажите на милость, он нарыл ям в анемонах?»

Жалобы, жалобы, жалобы, жалобы. Не пойму, зачем было заводить кота, если без конца жаловаться?

Только Элли не жалуется. Она слишком занята оплакиванием птахи. Положила её в коробку, обернула коробку платком, выкопала ямку. Потом мы все встали вокруг, а она произнесла речь: пожелала птичке удачи в раю.

– Пошёл прочь! – цыкнул на меня отец Элли, довольно-таки грубый тип. Но я только хвостом махнул. И одарил его суровым взглядом. Кем он себя возомнил? Если я желаю смотреть на похороны птички, я буду смотреть. Я, между прочим, знаком с этой птицей дольше всех. Я знал её ещё живой.

Ой, ладно, я вас умоляю! Ну хотите – выдерите меня! Я принёс мёртвую мышь в их «дом, милый дом». Да я даже не убивал её, нашёл уже мёртвой. Здесь же опасности на каждом шагу. Дороги по колено засыпаны крысиным ядом, в любое время суток туда-сюда снуют машины, и я тут, между прочим, не единственный кот. Даже не знаю, что с бедняжкой стряслось. Я просто шёл мимо и наткнулся на неё. Она к тому времени уже испустила дух. Недавно, но испустила. И тут мне пришла в голову мысль, что неплохо бы принести её домой. Не спрашивайте, почему эта мысль пришла мне в голову. Видимо, временное помешательство. Я же не предполагал, что Элли схватит меня и начнёт читать нотации.

– О, Таффи! Второй раз за неделю! Я этого не вынесу. Я знаю, что ты кот, что у тебя инстинкт и всё такое. Но прошу: перестань ради меня!

И смотрит мне в глаза.

– Перестанешь?

Я одарил её взглядом. Вернее, попытался, но она мой дар не приняла.

– Я серьёзно, Таффи, – сказала она. – Я тебя люблю и понимаю, но ты должен всё это прекратить, ладно?

Она держала меня на весу. Что я мог сказать? Тогда я попытался придать себе виноватый вид. Она снова разрыдалась, и мы устроили ещё одни похороны.

Здесь становится всё забавней. Прямо цирк какой-то.

Ладно, ладно! Попытаюсь объяснить про кролика. Прежде всего, вы вряд ли себе представляете, чего мне стоило протащить его сквозь кошачью дверцу. Это было ох как нелегко. Около часа у меня ушло на то, чтобы втянуть этого кролика в маленький кошачий лаз. Надо же такие бока отъесть! Это какой-то поросёнок, а не кролик, если кого-то интересует моё мнение.

Нет, оно никого не интересовало. Они просто с ума посходили.

– Это Шлёп! – завопила Элли. – Это соседский Шлёп!

– Боже правый! – сказал папа Элли. – Вот теперь мы по-настоящему влипли. Что же делать?

Мама Элли уставилась на меня.

– Неужели кот мог такое сотворить? – спросила она. – Это вам не птичка, не мышь. Этот кролик ростом с Таффи. Они оба весят по тонне.

Мило. Очень мило. И это говорит моя семья. В смысле, семья Элли. Но вы меня поняли.

Элли, разумеется, устроила истерику. Просто голову потеряла.

– Какой ужас! – вопила она. – Кошмар! Не верю, что Таффи мог такое сделать. Шлепик был нашим соседом много лет.

Конечно. Шлёп был моим другом. Я его хорошо знал.

Элли накинулась на меня.

– Таффи! Как же так? Бедный, бедный кролик! Ты только погляди на него!

Надо признаться, выглядел Шлёп неважнецки. В основном, конечно, из-за налипшей земли. И травы. И нескольких палочек-веточек, застрявших в шерсти. И из-за масляного пятна на одном ухе. Но если вас протащить через весь сад, потом через живую изгородь и недавно смазанную маслом кошачью дверцу, вы вряд ли будете выглядеть так, будто явились на званый ужин.

Впрочем, Шлепу было наплевать на внешний вид. Он был мёртв.

Зато всем остальным было на это почему-то не наплевать.

– Что же делать?

– Это конец. Соседи перестанут с нами разговаривать.

– Нужно что-то придумать.

И они придумали. План, доложу я вам, был великолепен, просто высший класс. Сперва папа Элли притащил ведро (да-да, опять!) и наполнил его тёплой мыльной водой. И всё поглядывал на меня, чтобы я почувствовал себя виноватым за то, что ему приходится второй день подряд возиться с моющими средствами. Я ответил ему своим фирменным взглядом «меня – этим – не – проймёшь».

Потом мама Элли окунула Шлепа в ведро и хорошенько постирала, а потом прополоскала. Вода стала коричневой. Грязи-то сколько! Потом, то и дело бросая на меня взгляды, словно это я был виноват, они вылили воду и повторили всю процедуру со свежей мыльной пеной.

Элли, конечно, вся изревелась.

– Прекрати, Элли, – сказала ей мама. – Ты действуешь мне на нервы. Если хочешь принести пользу – принеси фен.

Элли поплелась на второй этаж, продолжая всхлипывать.

Я сидел на шкафу и наблюдал.

Шлепа домыли и снова окунули в ведро. Какое счастье, что он ничего не чувствовал. Ему вряд ли понравилось бы такое «измывательство». Когда вода наконец стала чистой, Шлепа вынули и вытерли. Потом положили на газету и призвали Элли с феном.

– Твоя очередь, – сказали они ей. – Сделай ему красивую укладку.

И она сделала. Получилось нечто, доложу я вам. Наверняка Элли станет всемирно известным парикмахером, когда вырастет. Шлёп и при жизни никогда не был так великолепен.

– Здорово, Шлёп, – кивал я ему, когда шёл мимо проверить миску соседского кота.

– Привет, Тафф, – подёргивал он в ответ носом.

Мы были добрыми приятелями. Даже друзьями. Так что я обрадовался, что благодаря усилиям Элли он смотрится таким франтом.

– И что дальше? – спросил папа.

Мама поглядела на него так, как она иногда смотрит на меня, только немного добрее.

– Ну уж нет, – сказал он. – Только не я. Нет, нет, нет и ещё раз нет.

– Или ты, или я – одно из двух, – сказала она. – Не мне же идти, правда?

– Почему? – спросил папа. – Ты меньше меня. Тебе легче пролезть под живую изгородь.

Вот тогда-то я и понял, что они задумали. Но как я мог их остановить? Объяснить, что ли?

Я же всего лишь кот.

Оставалось сидеть и смотреть.

Я говорю – пятница, потому что они дождались ночи. Часы показывали за полночь, когда отец Элли наконец поднял себя из уютного кресла перед телевизором и пошёл на второй этаж. Когда он вернулся, он был одет во всё чёрное. С головы до ног.

– Ты похож на котокрада, – сказала мама.

– Жаль, на нашего кота ни один котокрад не позарится, – проворчал папа.

Я проигнорировал его слова. На это мне хватило ума.

Они вместе дошли до двери чёрного хода.

– Не включай свет во дворе, – предупредил папа. – Ещё выглянет кто-нибудь.

Я тоже попытался выскользнуть на улицу, но мама Элли придержала меня ногой.

– Сегодня дома посидишь для разнообразия, ничего с тобой не случится, – сказала она мне. – Хватит с нас неприятностей на этой неделе.

Ой, я вас умоляю, тоже мне секрет! Мне всё равно потом всё пересказали Белла, Тигр и Пушкинс. Отличные, кстати сказать, ребята. Они все были свидетелями того, как отец Элли крадётся через лужайку с пластиковым пакетом, в который был втиснут бедняга Шлёп, аккуратно завёрнутый в полотенце, чтобы не испачкался. Как он продирается сквозь лаз в живой изгороди и на животе переползает лужайку наших соседей.

– Я всё ломал голову – что же это он вытворяет? – говорил потом Пушкинс.

– Загубил наш лаз, – пожаловалась Белла. – Так его раскочевряжил, что ротвейлер Томпсонов теперь в него запросто пройдёт.

– У этого господина ночное зрение никуда не годится, – сказал Тигр. – Он целую вечность искал в темноте кроличью клетку.

– И открывал задвижку.

– А потом он запихнул туда старину Шлепа.

– И аккуратно уложил на соломенной подстилке.

– И ушки поправил.

– И соломкой подоткнул.

– Чтобы казалось, будто он спит.

– Кстати, получилось очень натурально, – сказала Белла. – Я бы поверила. Случись кому мимо идти, тот непременно решил бы, что старина Шлёп мирно, спокойно умер во сне от старости.

Они захохотали.

– Ш-ш-ш! – сказал я. – Потише, ребят. А то услышат, а мне не положено сейчас быть на улице. Меня отстранили от полётов.

Они уставились на меня.

– Да ты что!

– Серьёзно?

– За что?

– За убийство, – говорю. – Хладнокровное кроликоубийство.

Тут мы все снова покатились со смеху. Прямо-таки застонали от смеха. Последнее, что я слышал перед тем, как мы всей бандой рванули по Бичкрофт-драйв, был звук распахнувшегося окна спальни и вопль папы Элли:

– Как ты выбрался, хитрый зверюга?

Ну и что он теперь сделает? Заколотит кошачью дверцу?

Он заколотил-таки кошачью дверцу. Нет, вы представляете? Утром спустился по лестнице прямо в пижаме и сразу же схватился за молоток и гвозди.

Бам, бам, бам, бам!

Уж как я выразительно на него смотрел! И вдруг он поворачивается и говорит мне без зазрения совести:

– Опля, дело сделано. Теперь сюда открывается, – он толкнул дверцу ногой, – а сюда нет.

В обратную сторону дверца действительно не открывалась. Он вбил гвоздь.

– Вот так-то, – сказал он мне. – Выйти – пожалуйста. Ради бога, топай, скатертью дорожка. Причём можешь оставаться на улице сколько угодно, хоть навсегда. Но если тебе вздумается вернуться, не мучайся зря, ничего с собой не тащи. Потому что теперь эта дверца – всё равно что улица с односторонним движением, и тебе придётся сидеть на коврике у порога, пока кто-нибудь не впустит тебя в дом.

Он поглядел на меня с нехорошим прищуром.

– И горе тебе, Таффи, если рядом с тобой на коврике окажется чей-нибудь труп.

«Горе тебе»! До чего дурацкое выражение. И что оно вообще значит? «Горе тебе»!

Это ему горе.

Ненавижу субботнее утро. Суета, беготня, хлопанье дверей, крики: «Ты взяла кошелёк?», «Где список продуктов?», «Нам нужна кошачья еда?» Разумеется, нам нужна кошачья еда. Чем ещё мне питаться всю неделю? Воздухом, что ли?

Но сегодня все были какие-то притихшие. Элли сидела за столом, вырезая Шлепу надпись на симпатичном надгробном камне из остатков пробковой плитки для пола. Надпись гласила:

– Только соседям не показывай, – предупредил её папа. – По крайней мере, до тех пор, пока они не скажут нам, что Шлёп умер.

Некоторые люди такие мягкотелые. Ну вот, опять у неё слёзы на глазах.

– Вон, кстати, и соседка, – сказала мама, глядя в окно.

– Куда это она?

– В магазин.

– Хорошо. Надо постараться не столкнуться с ней, когда понесём Таффи к ветеринару.

Таффи? К ветеринару?

Элли испугалась больше меня. Она бросилась к отцу и принялась молотить его кулачками:

– Папа! Нет! Ты не посмеешь!

Я дрался намного эффективнее: когти-то у меня ого-го! Когда папа наконец выковырял меня из тёмного шкафчика под раковиной, его свитер представлял собой жалкое зрелище, а руки были расцарапаны до локтей.

Ему это не понравилось.

– А ну вылезай, ты, жирный, мохнатый психопат! Тебе всего лишь антипаразитарную прививку сделают, хоть это и пустая трата денег!

Вы бы ему поверили? Я не был уверен на сто процентов. Элли, видимо, тоже, поэтому она пошла с нами. Когда мы подошли к клинике, я всё ещё был полон подозрений. Именно поэтому я и зашипел на девушку в регистратуре. Вовсе ни к чему было писать на моей карточке «ОСТОРОЖНО! ОПАСЕН!». Даже у ротвейлера Томпсонов на карточке нет надписи «ОСТОРОЖНО! ОПАСЕН!». А со мной-то что не так?

В комнате ожидания я вёл себя немного грубовато. Ну и что? Ненавижу ждать. Тем более – в душной кошачьей перевозке. В ней тесно. В ней жарко. И скучно. После нескольких часов ожидания любой на моём месте начал бы дразнить соседей. Я не собирался пугать до полусмерти бедного больного крысёнка. Я просто смотрел на него. У нас же свободная страна, правда? Разве кот не имеет права даже посмотреть на миленького крошку-крысёнка?

Если я и облизывался (чего и в помине не было), так это оттого, что жажда замучила. Честно. У меня и в мыслях не было его есть.

Беда крысят в том, что они совсем не понимают шуток.

Как и все прочие в этом помещении.

Папа Элли оторвал взгляд от брошюры «Ваш домашний любимец и глисты». (Мило. Очень мило.)

– Поверни клетку сеткой в другую сторону, Элли, – сказал он.

Элли перевернула.

Теперь я смотрел на терьера Фишеров. (Уж если на чьей-то карточке и надо написать «ОСТОРОЖНО! ОПАСЕН!», то на его.)

Ой, да ладно, я вас умоляю, ну, зашипел я на него. Подумаешь, один жалкий «фшик». Это какой острый слух надо иметь, чтобы такой «фшик» услышать?

Ну, порычал он чуть-чуть. Уж если на то пошло, отчего бы ему не порычать? В конце концов, кто из нас двоих собака?

Ой, да ладно, ну, ударил я лапой по прутьям, так что с того? Никто бы и не заметил даже, если, конечно, специально не приглядываться.

Откуда мне было знать, что он плохо себя чувствует? Не все, кто сидит в очереди к ветеринару, больны. Я, например, не болен. Я вообще ни разу в жизни не болел. Даже не знаю, каково это. Но, наверное, если бы я лежал при смерти и на меня чуточку пошипело маленькое пушистое создание, находящееся к тому же за решёткой, я бы не стал скулить, дрожать и, стуча когтями, лезть под стул, чтобы спрятаться в ногах у хозяйки.

Это к лицу скорее цыплёнку, чем скотч-терьеру, если хотите знать моё мнение.

– Следите за вашим несносным котом! – сварливо сказала миссис Фишер.

Элли за меня заступилась:

– Он в клетке!

– Тем не менее он до смерти напугал половину животных. Накройте его чем-нибудь, что ли.

Элли явно собиралась спорить дальше. Но её папа, не отрывая глаз от брошюры про глистов, бросил на перевозку свой плащ, словно я какой-то старый глупый попугай.

И мир поглотила тьма.

Неудивительно, что, когда ко мне подошла докторша с длинной, отвратительной иглой, я был немного не в духе. Хотя и не имел намерения сильно её царапать.

Как и разбивать все эти стеклянные пузырьки.

Как и скидывать со стола дорогие новые весы.

Как и разливать жидкость для дезинфекции.

Но моё направление на прививку на мелкие клочки порвал не я. Это уже сделала она, ветеринарша.

Когда мы вышли, Элли опять плакала. Она крепко прижимала к груди мою клетку.

– О, Таффи! Постарайся не попасть под колёса, пока мы не найдём нового ветеринара, который согласится тебя привить.

– Ищи дурака! – буркнул папочка.

Я испепелял его взглядом сквозь прутья решётки, и тут он заметил маму Элли, стоящую у дверей супермаркета. Её окружало море пакетов, волны плескались у колен.

– Вы ужасно опоздали! – возмутилась она. – Что-то случилось в клинике?

Элли ударилась в слёзы. До чего же мягкотелая особа. Но папа её был кремень. Он набрал полную грудь воздуха, чтобы излить накопившиеся чувства, но внезапно снова выпустил его. Краем глаза он приметил проблему иного рода.

– Быстро! – шепнул он. – Там, у кассы, наша соседка!

Он подхватил половину пакетов. Мама Элли сгребла остальные. Но мы не успели улизнуть – из стеклянных дверей супермаркета вышла соседка.

Все заговорили одновременно.

– Доброе утро, – сказал папа Элли.

– Доброе утро, – сказала соседка.

– Славный денёк, – сказал папа Элли.

– Прелестный, – согласилась соседка.

– Лучше, чем вчера, – сказала мама Элли.

– О да, – сказала соседка. – Вчера был ужасный день.

Она, может, имела в виду погоду. Но Элли уже моргала часто-часто. Не пойму, за что она так любила Шлепа. Вроде бы это я её домашний любимец, а не он. И поскольку от слёз она уже не различала, куда идёт, то врезалась в маму, та уронила пакет, и консервы с кошачьим кормом покатились по улице.

Элли поставила мою клетку и бросилась за ними. Но вот читать надпись на банке ей не стоило.

– О, нет! – заревела она. – «Кролик – сочные кусочки»!

До чего чувствительный ребёнок. Она бы не выжила в нашей банде. Недели бы не протянула.

– Кстати, о кроликах, – сказала соседка. – С нами приключилась невероятнейшая история.

– Правда? – сказал отец Элли, взглянув на меня.

– Вот как? – сказала мама Элли, взглянув на меня.

– Да, – сказала соседка. – В понедельник бедняжка Шлёп приболел, и мы забрали его в дом. Во вторник ему стало хуже. А в среду он умер. Он был ужасно старый и прожил хорошую жизнь, и это послужило нам утешением. Мы похоронили его в глубине сада в коробке из-под обуви.

Я созерцал проплывающие над нами облака.

– А в четверг он пропал.

– Пропал?

– Пропал?

– Да, пропал. Осталась только яма в земле да пустая коробка.

– Правда?

– Боже милостивый!

Папа Элли смотрел на меня с недоверием.

– А вчера, – продолжала соседка, – случилось самое странное. Шлёп вернулся. Снова лежал в своей клетке, такой чистенький, пушистый.

– В клетке, говорите?

– Пушистый? Не может быть!

Надо отдать им должное, играли они на славу. Держались до самого дома.

– Какая удивительная история!

– Как это могло произойти?

– Поразительно!

– Надо же!

Так продолжалось, пока за нами не закрылась дверь. И тогда эти двое повернулись ко мне.

– Ах ты обманщик!

– Заставил нас думать, что это ты его убил!

– Столько времени притворялся!

– Я знала, что он не мог этого сделать. Кролик был толще его!

Можно подумать, они жалели, что это не я убил кролика.

Все, кроме Элли. Она была сама доброта.

– Не смейте ругать Таффи! – сказала она. – Оставьте его в покое! Спорим, он даже не выкапывал беднягу Шлепа. Спорим, это сделал мерзкий, злобный терьер Фишеров. А Таффи просто принёс его нам, чтобы мы его похоронили как подобает. Он герой. Добрый, умный герой.

И она обняла меня – крепко и нежно.

– Правда, Таффи?

Что я мог сказать? Ничего. Я же кот. Так что я просто сидел и смотрел, как они вытаскивают гвозди из кошачьей дверцы.

Ой, ладно, я вас умоляю! Ну, побейте меня по пушистым лапкам-царапкам. Я всё испортил.

Зато какое было шоу!

Так и быть! Отдерите меня за хвост! Я же самый настоящий преступник. И что вы будете со мной делать по этому поводу? Конфискуете мою миску и скажете: «Ай-яй-яй, гадкий, гадкий кот!»?

От нас, от котов, вроде и не требуется чётко выполнять команду «рядом!», делать только то, что велено, и преданно заглядывать вам в глаза: мол, не принести ли тапочек или ещё чего-нибудь?

У нас, котов, своя жизнь. Мне нравится управлять своей жизнью. И меня отнюдь не тяготит одиночество, когда всё семейство уезжает в отпуск.

– О, Таффи! – волновалась Элли, сжимая меня в объятиях на прощание. Мой холодный взгляд весьма ясно выражал мысль: «Осторожно, Элл! Не увлекайся, а то поцарапаю». – О, Таффи! Нас целую неделю не будет!

Целую неделю? Волшебные слова! Целую неделю млеть на солнышке среди цветов, не вздрагивая от воплей мамы Элли: «Таффи! Брысь оттуда! Все грядки мне помял!»

Целую неделю валяться на телевизоре, не выслушивая ворчание папы Элли: «Таффи! Хвост убери! Ворота загородил!»

И главное – целую неделю меня не будут пеленать и заталкивать в старую соломенную корзину, которую Элли и её соседка-плакса по имени Мелани приспособили под колыбельку, чтобы баюкать и тискать меня.

– Ох, Элли, как же тебе повезло! Вот бы и у меня был кто-нибудь вроде Таффи! Он такой мягкий и пушистый!

Конечно, я мягкий и пушистый. Я же кот.

Притом кот неглупый. Я достаточно умён, чтобы понять, что сидеть со мной в этот раз приглашена не миссис Тэннер, как бывало раньше…

«…Нет, ей пришлось внезапно уехать к дочери в Дорсет… Нет ли у вас на примете человека, который мог бы нам помочь… Всего на шесть дней… А вы уверены, что вас это не затруднит, преподобный? Ах вот как. Вы любите котов, и он вам не помешает…»

Помешаю ли я проповеднику? Пф! Важнее, не помешает ли он мне.

А-га! Мистер Домовитая Хозяюшка!

– А ну брысь с подушки, Таффи. Тебе что, позволяют валяться на диване?

Прошу прощения! Этот батюшка что, не заметил, с кем разговаривает? И чем я должен заниматься, по его мнению? Полы драить? Печатать на компьютере? Вскапывать грядки?

– Таффи! Не дери мебель.

Че-го-о-о? Это что? Чей дом-то? Его, что ли? Мой! Если захочу подрать мебель, я и спрашивать не буду.

И хуже всего:

– Нет, Таффи! Я не открою новую банку, пока это не доешь.

Вот именно – «это». «Это» засохло. Почернело. «Это» – вчерашние объедки!

И я «это» есть не намерен.

Я развернулся и пошёл прочь. Преподобный Барнэм заорал мне вслед:

– Вернись и доешь ужин!

Размечтался! Щас! Я встретился со своими – с Беллой, Тигром и Пушкинсом – и сказал, что остался без ужина. Они тоже проголодались, и мы уселись на стене и немного повыли, размышляя, где бы поесть.

– Можно пообгрызать сыр с остатков пиццы.

– А как насчёт жареной рыбки?

– Я бы пошёл на убийство ради куска мяса.

– Никто не желает телячьих рёбрышек?

В конце концов мы остановились на китайской кухне. Обожаю, как они готовят утиные ножки! Тигр включил нюх на поиски нужного места и затрусил по улице, а потом мы сыграли в «рви пакеты». Довольно скоро мы с аппетитом ужинали на нашей стене.

– Очень вкусно.

– Отлично.

– Достойный выбор. Надо здесь почаще столоваться.

– Порции огромные. Какие люди, а? Хорошие продукты выбрасывают!

Да уж, а вот мой приятель проповедник явно ничего не выбрасывал. Наутро он снова выставил передо мной засохшие объедки.

– Таффи, я не стану открывать новую банку. Будь ты на самом деле голоден, ты бы это съел.

Серьёзно? С чего это он взял?

И тут он бросил взгляд за окно.

– Что за бардак в саду! Откуда такая куча рваных пакетов из-под еды? И почему мне всю ночь мешал спать жуткий кошачий вой? Сегодня вечером гулять не пойдёшь.

Хоть я и глух к замечаниям, но со слухом у меня всё в порядке. Спасибо за предупреждение, преподобный! Я улизнул на второй этаж и стал скрести окно в ванной комнате, пока не появился небольшой зазор. Ага, то, что надо. Мельком взглянешь – не заметишь, что закрыто неплотно, а если хорошенько толкнуть лапой – окно откроется.

И нечего критиковать беспорядок в саду. Мне там ещё завтракать.

Ой, ну ладно, ладно! Может, это и в самом деле было немного чересчур – устроить ночной конкурс талантов прямо под окном спальни бедного проповедника. Белла пела «Краса-а-а-а-а-авчик и мечта-а-а-атель». Тигр спел «Поскачем в Новый Орлеа-а-а-ан». Пушкинс продемонстрировал своё мастерство в исполнении тирольских песен. А я выдал блестящую имитацию Элли, прищемившей палец дверцей машины.

И всё же это не повод хватать панталоны, скручивать жгутом и потрясать ими с воплем: «Поймаю – пущу ваши кишки на подвязки!»

Вернуться я постарался как можно позже. Но любому существу необходимо где-то спать. Мы с ребятами распрощались, и я побежал домой. Утро выдалось чудесное. Единственное, что его портило, это голос преподобного. Я его за три квартала услышал:

– Таффи-и-и-и! ТАФФИ-И-И-И!

Я притаился в тени живой изгороди соседей. Из-за неё выглядывала Мелани.

– Скажите, пожалуйста, преподобный Барнэм, – прервала она его вопли, – а молитва работает?

Он вытаращился на неё, словно она спросила: «А поезда едят горчицу?»

Мелани сделала вторую попытку:

– Вы всегда говорите людям: «Давайте помолимся». Ну и как, это работает?

– В каком смысле?

– Люди получают то, о чём просят? Если я буду очень-очень-очень молиться о чём-то, я это получу?

– А о чём, собственно, речь? – с подозрением спросил преподобный Барнэм.

Мелани прижала руки к груди.

– О собственном домашнем животном. Чтобы оно было такое же мягкое, пушистое и тёплое, как Таффи, который здесь прячется.

Ну спасибо, Мелани! Я дал дёру. Преподобный – за мной. Вот почему я ошибся и вместо привычного прыжка на яблоню сиганул на ручку газонокосилки, а с неё – на грушевое дерево.

С верхушки дерева есть только два пути:

1. Можно с верхней ветки попасть в… закрытое и запертое окно ванной. (Ага, всё понятно. Мне перекрыли последнюю лазейку на волю.)

2. Или можно вернуться тем же путём, каким я сюда поднялся, и спрыгнуть с нижней ветки на ручку газонокосилки, а с неё – на траву.

Но, поскольку от моего безумного прыжка газонокосилка перевернулась вверх тормашками, то и второй пункт можно считать невыполнимым.

Надо отдать должное преподобному – он перепробовал всё. Он аукал и эгекал. Он умасливал. Он уламывал. Впрочем, между умасливанием и уламыванием разница невелика, разве что в уламывании чуть больше плаксивости.

Потом пытался угрожать.

– Ты пропустишь ужин, Таффи.

Ой, можно подумать, я так и мечтаю поужинать засохшими позавчерашними консервами!

И наконец преподобный выкрикнул нечто совсем уж гадкое:

– Можешь торчать на дереве, пока не сдохнешь, Таффи!

Просто замечательно.

Дело в том, что я не притворялся. Я действительно застрял. Какой дурак, по-вашему, нарочно провёл бы полдня на дереве, слушая, как с одной стороны надрывается проповедник…

– А ну спускайся, Таффи! Спускайся немедленно!

…А с другой стороны Мелани на коленях, со сложенными на груди руками и закрытыми глазами, бормочет молитвы:

– Прошу, пожалуйста, пошли мне кого-нибудь мягкого и пушистого, кого-нибудь вроде соседского Таффи, я буду баюкать его в соломенной колыбельке. Я подарю ему мягкую подушечку и буду кормить его тунцом и сливками.

Свежим тунцом! Сливками! Неужели Мелани в курсе, что я пропустил завтрак?

Я слушал до тех пор, пока не лопнуло терпение. Потом передвинулся на другую сторону дерева. Ну, вы меня понимаете.

Проповедник тоже явно нагулял аппетит. Он поорал-поорал, да и бросил, ушёл в дом готовить завтрак. Себе. Оказалось, что сам он вовсе не был любителем позавчерашних заскорузлых консервов, что вы что вы. Через открытое окно до меня долетел дивный аромат жареной колбаски и бекона.

Говорят, хороший завтрак – отличная помощь мозгам. Преподобному завтрак явно добавил пригоршню серого вещества, ибо минут через двадцать он выволок в сад табуретку.

И влез на неё.

Но до меня всё равно не дотянулся.

А ведь это было не так трудно. Я был не прочь спуститься, точнее, наоборот, я был очень даже за. Подтянись он чуток повыше, я, может, и сам упал бы к нему в руки. Конечно, есть вероятность, что я бы его малость поцарапал, но коты ведь славятся своей неблагодарностью, так что он знал, на что идёт.

Я даже попытался ему помочь, пополз к нему по ветке. Но ветка закачалась. (Вот вам последствия диеты: никакого, понимаешь, веса, никакой устойчивости.) И чем тоньше становилась ветка, тем сильнее она наклонялась, и я на ней держался уже с большим трудом. И не рискнул ползти дальше.

Ветка всё наклонялась, преподобный глядел… глядел… и вдруг – эврика! Его осенило!

Он сходил в гараж и вернулся с мотком верёвки. Залез на табуретку, привязал конец верёвки к моей ветке.

– Та-а-ак, – мрачно сказал он. – Скользящий узел!

Я завыл. Он собирается меня повесить? Нечасто я жалею, что не способен говорить, но в этот момент, признаюсь, мне страшно захотелось метнуться к другой стороне дерева и крикнуть Мелани: «Эй, милая! Кончай молиться о ком-то мягком и пушистом и живо звони в полицию. Проповедник пытается меня убить!»

Возясь с узлом, он бормотал:

– Вокруг и сквозь, и снова вокруг и сквозь.

Я продолжал мяукать.

Он затянул узел и потянул верёвку. Я впился когтями в кору. Ветка накренилась, но он до меня не достал.

Вторая попытка. Ветка нагнулась ещё ниже к земле. Я чуть не свалился. Но всё равно до него было слишком далеко.

– Прыгай! – сказал он. – Уже можно спрыгнуть, Таффи!

Я прищурился на него.

– Прыгай, Таффи! – повторил он.

Мой гневный взгляд говорил о многом. Это был очень красноречивый взгляд. И настолько жгучий, что мог бы прожечь жалюзи.

– Трус! – сказал он.

Пф-ф, хорошенькое дело! Это уж слишком… Я зашипел и плюнул в него. А чего вы ждали? Он назвал меня трусом! Он сам напросился. Практически попросил:

– Плюнь-ка мне в глаз, Тафф!

Ну, я и плюнул.

Он посмотрел на меня сердито. И вдруг – вот змей! – улыбнулся.

– А-га! – сказал он.

Я вам вот что скажу. Если вы кого-то не любите, не стоит при нём говорить «А-га!», потому что этот кто-то начинает от этого сильно нервничать…

Особенно если он крепко застрял на дереве.

– А-га! – повторил преподобный и потопал в гараж.

Гляжу – он машину выводит. Меня аж в дрожь кинуло – ну, думаю, кранты, сейчас он моё дерево повалит. Но он остановил машину и вышел.

И привязал другой конец верёвки к бамперу.

– Отлично, – сказал он, оглядывая результат своих трудов. – Думаю, она достаточно прочная, чтобы пригнуть ветку.

Я перестал жалобно выть. Внезапно передо мной забрезжила надежда спуститься до того, как я умру от старости на этом дереве.

Если честно, я даже подумал, что идея просто супер. Что этот человек – гений. Я был впечатлён до кончика хвоста.

Эх, дурак я, дурак, дурья башка. Снова меня провели. Нет, сначала-то всё шло отлично. Не придерёшься. Преподобный сел в машину, завёл мотор и стал аккуратненько, осторожненько отъезжать от дерева…

Потихонечку…

Полегонечку…

Пока верёвка не натянулась. Ветка стала наклоняться – всё шло по плану…

Ниже…

Ещё ниже…

Мне оставалось только мягко спрыгнуть на землю.

«Блестяще! – подумал я. – С этим я справлюсь. Колбасные обрезки и шкурки от бекона, готовьтесь, я иду к вам!»

Я начал подбираться к концу ветки…

Шажок…

Ещё шажок…

И тут вдруг нога преподобного сорвалась с педали.

Машина дёрнулась вперёд. Верёвка лопнула, не выдержав натяжения. Пригнутая ветка превратилась в гигантскую зелёную катапульту…

А я – в летающего кота.

А-а-а-а! Эге-гей, я лечу! Я очертил прекрасную, совершенную по форме дугу над верхушкой дерева. Вряд ли я соглашусь повторить этот трюк, но вид с высоты птичьего полёта – это нечто! Нечто грандиозное. Весь город видно.

Но вот после этого мне, разумеется, ничего не оставалось, кроме как лететь

Плюх!

Прямо в плетёную корзинку Мелани.

Ой, я вас умоляю, не нужно так волноваться! Может, я и расплющил в лепёшку пару-тройку малосимпатичных гнуснокусачих козявок, нашедших себе приют на подстилке в корзине, но я же не нарочно. Не думайте, что мне было приятно выкусывать из шерсти их крошечные трупы, но они сами виноваты: нечего было стоять и смотреть, раскрыв рты, как я на них падаю.

Услышав большой БУМ! моего приземления, Мелани прервала молитву. Она открыла глаза, увидела меня в корзине и подняла взгляд к небесам.

– О, спасибо! Благодарю! – вскричала мисс Мокроносая Дурында. – Спасибо за то, что послал мне именно то, что я просила, – мягкое и пушистое, совсем как Таффи.

Совсем как Таффи?

Она что, решила, что я послан с небес? Совсем с ума сошла?

Впрочем… Не стоит говорить гадости про Мелани. Я мог попасть в места гораздо более неприятные, чем корзина с мягкой подушкой.

Мелани принесла меня в дом и сдержала обещание. Сливки! Тунец! Думаете, я улизнул домой, чтобы вернуться к объедкам кошачьего корма трёхдневной свежести? Потом она села рядышком и стала гладить меня за ухом, придумывая мне имя.

– Малютка Пусси-Вусси?

Конечно, Мелани. Если хочешь, чтобы меня тошнило на твою подушку каждый раз, как ты это произносишь.

– Сладюсик-Малюсик?

Только попробуй! Так расцарапаю – родная мама не узнает.

– Придумала! Назову тебя Жаннет!

Жаннет? С какой она планеты, эта балда? Начнём с того, что я мальчик. Кроме всего прочего, вы – или вот вы, – короче, кто-нибудь вообще слышал, чтобы представителя кошачьего племени называли Жаннет?

Но сливки были свежими. А тунец – выше всяких похвал.

Так что пусть будет Жаннет. О да. Жаннет тепло, сытно и удобно.

Жаннет остаётся.

Ну давайте, давайте. Издевайтесь. Да, вид у меня в этом кружевном чепце был немного инфантильный. И кукольная ночная рубашка с рюшками была мне великовата. Ну и что вы со мной сделаете? Лишите права на участие в показе мод?

Мне было неплохо в роли Жаннет. Еда трижды в день – так что ночная рубашка недолго была мне велика. Кормили меня телятинкой, треской, белым куриным мясом и колбасными хвостиками. Вспомните, что вы больше всего любите, и представьте себе, как вас этим кормят – с обожанием и почтением – маленькими пальчиками, кусочек за кусочком, и вы поймёте, почему я остался.

Единственное, что отравляло мне жизнь, – непрерывный крик, доносящийся с соседнего двора:

– Таффи-и-и! Таффи-и-и-и-и! Где-е-е-е ты-ы-ы-ы-ы?

Мелани поправила мне подушку под спинкой и встала на цыпочки, чтобы взглянуть через кусты живой изгороди.

– Преподобный-то до сих пор его ищет, – печально сказала она мне. – Бедный Таффи! Так и не нашёлся. Надеюсь, что, где бы он ни был, ему тепло, сухо, удобно и его хорошо кормят.

Я замурлыкал.

Она повернулась ко мне.

– О, Жаннет, я так рада, что ты у меня есть.

И сжала меня в объятиях так крепко, что пришлось дать предупредительное «мяу». Не слишком умно, правда? Учитывая тот факт, что рядом ищут кота.

Уже через секунду над кустом появилась голова преподобного.

– Ты его нашла!

А я лежу себе в корзине, помалкиваю.

Мелани – добрая девочка, но не слишком умная.

– Кого?

– Таффи!

– Нет. Это моя кошечка мяукнула. Это Жаннет.

– Жаннет?

– Да, мне её подарили.

Хорошо хоть, что она не сказала «это подарок с небес»: преподобный и без того заподозрил неладное. Он прищурился и пристально оглядел меня.

Необходима маскировка! Я состроил милейшую, уморительную мордашку. Чепец и рубашка явно ввели его в заблуждение, но всё же он решил не сдаваться.

– А морда у него совсем как у Таффи.

Я дружелюбно замурлыкал.

– Но Таффи таких звуков не издаёт.

Издаёт, издаёт. Только не в твоём присутствии, гад!

Вдруг проповедник оживился.

– Мелани, – сказал он, – давай я устрою небольшое испытание, чтобы убедиться, что это не Таффи?

Он зашёл во двор через калитку и взял меня на руки.

Какое такое испытание? Одни, чтобы испытать себя, прыгают сквозь огонь, другие уходят на семь лет скитаться. Третьи испытывают судьбу, чтобы разбогатеть. Четвёртые убивают драконов или отправляются на поиски Святого Грааля.

Но о таком испытании я что-то не слышал.

Он вытащил меня из корзинки.

Он подержал меня на вытянутых руках.

Он посмотрел мне в глаза (я даже не моргнул).

Он сказал:

– Славная кошечка. Хорошая, хорошая кошечка!

Он сказал:

– Милая, милая кошечка!

Он сказал:

– Кто у нас такая умная кошечка, а?

А я только замурлыкал.

И тогда он положил меня обратно в корзину.

– Ты права, – сказал он Мелани. – Это не Таффи. Даже не понимаю, что на меня нашло, как я мог заподозрить такое.

Уф-ф-ф!

Будут мне сливки. Будет мне тунец. Да вот и они!

Ну ладно, признайтесь: вы бы тоже не ушли. Вы бы остались на целую неделю, как я, набивать пузо и толстеть.

К субботе я был круглый, как бочка. Рубашка на мне лопнула, я выпирал из неё по всем швам, как перестоявшее тесто.

И тут пожаловала вся честная компания: Белла, Тигр и Пушкинс. Они заглянули в корзину.

– Таффи? Таффи, уж не ты ли это?

Я немного смутился. И ответил изменённым для маскировки голосом:

– Нет. Я Жаннет. Двоюродная сестра Таффи.

Белла пялилась на толстые складки меха, торчащие у меня по бокам.

– А что случилось с Таффи? Ты его что, съела?

Я глянул на неё холодно.

– Нет.

– А где же он в таком случае?

Я пожал плечами. Для меня это было самое энергичное движение за последнюю неделю. В результате шов на рубашке разошёлся окончательно, и складки моего жирка привольно вывалились в прореху.

– Ты нам тут что, стриптиз устраиваешь, а? – подколол меня Пушкинс и добавил совсем уж грубо: – Толстуха!

Тут они как с цепи сорвались:

– Футбольный мяч!

– Бочка!

Я сощурился. Я издал еле слышный звук. Почти неслышный. Все потом утверждали, что это я начал. Враньё. Его и шипением-то не назовёшь, этот звук. Так, лёгкий фырк.

А я говорю, это всё Белла. Лапу протянула и похлопала меня по пузу.

– А ну-ка, ребят, пока Таффи нет, давайте погоняем этот здоровенный меховой мячик.

Ну, я, конечно, ей врезал.

А она врезала мне.

Так и началась эта драка. Вернее, всеобщая свалка с летящими во все стороны клочьями шерсти и лоскутами кукольной рубашки. Сначала завязки чепца мне сильно мешали, но я рывком избавился от него и снова набросился на них троих.

Моя маскировка разлетелась по лужайке, и тут все прозрели.

– Стоп, ребят, это всё-таки Таффи! Это Таффи!

– Эй, Тафф! Наконец-то!

– Нашёлся!

В этот момент в сад вышла Мелани с подносом, неся мой ужин. Банда моя с уважением отступила.

– Свежие сливки! – вздохнула Белла.

– Настоящий тунец! – шепнул Тигр.

– Причём много! – сказал Пушкинс.

Но Мелани не поставила еду передо мной, как обычно.

– Таффи! – строго сказала она. – Что ты сделал с Жаннет?

Я попытался принять вид Жаннет. Но без кружевного чепца и ночной рубашки у меня ничего не вышло.

Мелани огляделась. Повсюду – клочья шерсти, жалкие остатки чепца и рубашки… Должен признать, грустное зрелище.

– О, Таффи, Таффи! – взвыла она. – Гадкий, гадкий кот! Ты порвал Жаннет на кусочки и съел её! Ты чудовище!!!

Остальные отвернулись и улизнули, и бросили меня.

– Ты чудовище, Таффи! Чудовище! Чудовище!

Вот что у нас творилось, когда подъехала машина, и моя семейка в полном составе высадилась на лужайку.

– Таффи-и-и! – заорала Элли, увидев меня в саду Мелани. И побежала к калитке здороваться. – Таффи-и-и!

И тут она заметила ревущую Мелани.

– Что случилось?

– Твоего кота надо отправить в тюрьму! – завизжала Мелани. – Твой кот – вовсе не кот. Твой кот – свинья! Изверг! Убийца!

Я ещё разок попытался сыграть роль благопристойной старушки Жаннет.

Элли смотрела на меня во все глаза.

– Ох, Таффи! – в ужасе прошептала она. – Что ты наделал?

Как вам это нравится? Очень мило. Разве члены семьи не должны стоять друг за друга горой? Значит, Элли может поверить любой гадости только потому, что её подружка поливает лужайку слезами, а кругом валяются куски рубашонки.

Я сильно на неё обиделся, надо вам сказать. Поднял хвост трубой и гордо пошёл прочь.

Пошёл, но куда! Прямо в руки господина проповедника!

– Попался! – сказал он, схватив меня за шкирку, прежде чем я заметил, что он прячется за грушевым деревом. – Наконец-то ты попался!

За этим и застала преподобного мама Элли. Он держал меня так, как ни за что не станет держать кота любитель кошек.

Он смотрел на меня так, как ни за что не станет смотреть любитель кошек.

Он говорил такие вещи, которые, как мне кажется, не должен говорить проповедник.

Никогда.

Его больше не пригласят в наш дом сидеть со мной.

У кого-нибудь есть возражения?

Вряд ли.

Пока-а!

Ой, ладно, ладно. Ну так суньте меня головой в церковный ящик для пожертвований. Я злобно смотрел на маму Элли. Это всё она-а-а виновата. Это она заняла моё любимое местечко на диване. Ну, знаете – ту мяконькую подушку, на которую всегда падает солнце. Я всегда на неё сажусь, чтобы в окно смотреть.

С этого места как раз открывается вид на лужайку, куда вываливаются из гнезда маленькие пернатые пирожки – это они так летать учатся.

Ням-ням…

Потому я так злобно на неё и смотрел. Она того заслуживала, между прочим. Я всего лишь намекал – подвинься, мол, немного, а я тут подремлю. Нам, котам, без тихого часа никак нельзя. Я делаюсь раздражительным, коли не дать мне вздремнуть.

Так вот, представьте, я просто стоял там и смотрел на неё. И ВСЁ!

Ну, ладно. Ещё посверкивал глазами.

Но она этого даже не замечала. Она с головой ушла в изучение новой брошюры из Колледжа дополнительного образования.

– На какие курсы мне пойти? – спрашивала она Элли. – Чем бы заняться? Живописью? Музыкой? Литературой? А может, танцами? Или йогой?

– А у них нет курсов ремонта старых автомобилей? – спросил отец Элли. – Если есть, пойди.

Он прав. Машина у них – страх божий. Просто позорище. Эдакий пазл из еле-еле скреплённых меж собою деталей. Громыхает по дороге, как гигантская жестянка с игральными костями, изрыгая удушливый дым. А на новую им денег ни в жизнь не заработать.

Знаете, какие курсы нужны матери Элли? Курсы под названием «Как соткать авто из воздуха». Но в колледже вряд ли такие имеются.

Я прибавил своему взгляду злобности, намекая, что стою здесь не ради того, чтобы восхищаться её красотой. У меня уже ноги болят.

Она подняла глаза и увидела меня.

– Ой, Таффи! Какая недовольная мордашка, ну что за прелесть!

Вам бы понравилось? Вот и мне. Ненавижу, когда меня дразнят. И я гневно набычился.

Ну, ладно, хорошо. Если вы настаиваете на достоверности изложения фактов, я ещё и чуток пошипел.

А потом плюнул.

И знаете что? Угадайте. Она вдруг принялась рыться в сумочке, выудила фотоаппарат и сфотографировала меня.

Надо признать, на фотографии я получился не в лучшем виде. Я был немного сердит.

И, возможно, чересчур скалил зубы.

И когти можно было поменьше выпускать. А то я выглядел так, будто готов вонзить их в чью-то ногу, ежели этот кто-то не подвинется и не уступит кое-кому другому место под солнцем.

Нет. Не самое удачное фото.

Но ей, похоже, понравилось. И это навело её на мысль.

– Придумала! – сказала она. – Пойду на курсы живописи. Займусь рисованием и керамикой. Но перво-наперво нарисую портрет Таффи, как на этом снимке. Будет чудесно-расчудесно. Расчудесней не бывает.

Она это сделала, представляете? Ну что за тётка! Умудрилась оживить эту груду металла, которую они паркуют перед нашим домом. И покатила на первое занятие, помахав из окна на прощанье.

И вернулась с моим портретом.

Я смотрел на это дело с тёплого места на стене, где я часто и о многом размышляю.

– Очаровательно! – проворковала дежурившая на парковке полицейская тётя, когда мамочка Элли выдирала большой холст из цепкой хватки задней дверцы машины. – Тигр в натуральном виде.

– Батюшки! – воскликнула из-за забора миссис Харрис, пока портрет несли к дому. – Мне нравится. Это что, постер к новому фильму ужасов?

– Восторг, – сказал папа Элли. – Очень точно поймано выражение лица.

Элли промолчала. Если честно, думаю, она немного испугалась картины.

Потом мать Элли стала размышлять, куда бы её пристроить. (Надо было меня спросить. Я бы ей сказал задушевно: «Может, сразу на помойку?».)

Но нет. Она оглядывала гостиную.

– А если вот сюда, на стену?

Я смотрел на неё не мигая.

– Да, – твёрдо сказала она. – Здесь будет в самый раз. И все гости смогут любоваться.

(Ага. Пугать гостей, вот для чего нужна эта картина.)

Но она так и поступила. Нашла молоток и гвоздь и водрузила свой «Портрет Таффи» над диваном.

Туда, где я легко смогу дотянуться до него со спинки.

Если как следует поскребу когтями по стене…

Упс!

Ладно, ладно. Ну так отчекрыжьте мне когти. Я пор-р-рвал его в лохмотья. Ой-ой-ой, беда какая! Уж если кто имеет право выцарапать зенки этому нарисованному коту, так это я.

И вообще, я не нарочно. Всего-то навсего протянул свою симпатичную лапочку и погладил картину – дружески. Ну, скажем, ради того, чтобы как-то с ней примириться. А один коготок возьми да и зацепись за холст. И что, вы станете вменять это мне в вину?

Застрял он там.

Никто не посмеет корить меня за попытку освободить лапу. Да, не одну, а несколько попыток. Сколько? Э-э-э… много.

Вынужден признать, что в результате картина потеряла товарный вид. Потеряла вообще всякий вид. Никакой картины практически не осталось. Зато мне стало гор-р-раздо легче на душе.

Я сидел на стене в саду и ждал. И дождался.

– Что за… Только поглядите: «Портрет Таффи» порван на кусочки!

– На мелкие! По всему ковру обрывки валяются!

– И не только по ковру! Вон там, на столе – что это? Нарисованное ухо?

– А на лампе повис кусок хвоста?

– Я нашла лапу на подоконнике! – взвыла Элли.

Да, я постарался, чтобы «Портрет Таффи» был повсюду. Если его снова захотят повесить, им придётся дать ему другое название.

Им придётся назвать его «Конец битвы». Угадайте, кто вышел из неё победителем.

Элли подняла подрамник с висящими лоскутами.

– Таффи! – строго пискнула она. Ой, напугала! – Погляди, что ты наделал с первой маминой картиной. Ты же её уничтожил!

Какая трагедия. Если хотите знать моё мнение, в художественной галерее не станут рвать на себе волосы, когда до них дойдёт эта весть. Может, маме Элли хватило ума оживить мёртвую машину, чтобы доехать до курсов живописи, но рисовать она не умеет ни вот на столечко.

Да я лапой нарисую лучше, чем она. И если она когда-нибудь оставит без присмотра новенький белый холст, я смогу это доказать.

Во, точно. Так и сделаю.

Ну так окуните мне усы в отбеливатель. Да, я срезал путь прямо через её драгоценнейший холст. Я спешил. Откуда мне было знать, что она пошла за кисточкой и через минуту вернётся?

Вот лежит он на каменном полу, весь такой красивый, аккуратно натянутый, белый и – ну да – пустой.

Готовый к употреблению, так сказать.

Наверное, я просто задумался о чём-то, когда наступил на тюбик синей краски – по ошибке, – перед тем как пройти через холст к калитке.

И всякий может оступиться на тюбике с красной краской, если поспешит назад, учуяв рыбный запах из мусорного бака.

И разве это преступление – поскользнуться на тюбике с жёлтой? Ведь когда бросаешься за бабочкой, ничего уже не видишь вокруг. Я же не нарочно.

И уж точно нельзя винить мой хвост за то, что он макнулся в зелёную краску и волочился за мной, пока я в волнении метался по холсту, недоумевая, откуда столько разноцветных клякс.

А что, сочно-красочно. Бодрит. Ново-модерново.

Миссис Будущая-Великая-Художница, однако, отнюдь не обрадовалась.

– Новый холст, только что натянутый! Полностью загублен! Что за мазня, а! А я-то собиралась написать прекрасный закат над озером среди холмов, заросших лютиками!

Элли за меня вступилась.

– Таффи не нарочно. Он просто первым нарисовал твой рисунок.

Я поглядел на своё творчество. Элли права. Любите закаты? Вот вам пожалуйста – жирная красная полоса. Хотите озеро? На здоровье! Вот вам синяя клякса. Лютики? А это что, по-вашему? Да-да, вот эти жёлтые брызги по всей картине. Среди холмов? Так за чем же дело стало? Уж чего-чего, а зелёной краски здесь тонны.

Я одарил нашу Живописицу надменным взглядом. «Это не мазня, – говорил взгляд. – Это и есть настоящее искусство».

И Элли была явно со мной солидарна. Она молчала, пока миссис Пикассо не оживила жестяного мертвяка и не отбыла на свои курсы. (Бдыф! Крлы-крлы! Х@%№*%$! Шмяк! Чпок! Апчхи!) Но потом сказала отцу:

– Мне по правде нравится. Можно повесить её на стену?

Вообще-то он должен был бы проявить чуть больше такта. Но он всё ещё злился на миледи за то, что та предпочла живопись урокам «Как слепить машину из груды ржавых железок». А ещё он экономит на всём, вплоть до гвоздей. А над диваном уже вбит гвоздь. Поэтому он взял и повесил мою картину на место женушкиной.

Элли любовалась ею, в восторге прижав руки к груди. (Надо отдать ей должное – девчонка хоть и плакса невозможная, но преданный друг.)

– Я назову её «Буйство красоты», – сказала она.

Я оглядел свою первую живописную работу критическим взглядом. Не уверен насчёт «красоты», но «буйство» мне понравилось.

Да. Именно буйство. Класс.

Миссис Умелые Ручки вернулась домой с тремя уродливыми, бесформенными комками сухой грязи.

(Я не шучу. Комья высохшей грязи, полые внутри. Цвета детской неожиданности.)

– У меня не было холста, – объяснила она. (Холодный взгляд в мою сторону.) – Пришлось пойти на гончарное дело.

Гончарное дело?

Это где горшки лепят? Ночные горшки – вот что ей по уму, если желаете знать мнение талантливого котика, автора работы «Буйство красоты».

Я толкнул один вздутый ком лапой.

Ай-яй-яй! Он рассыпался на мелкие осколки, не успев даже удариться о землю.

– Таффи! – сказала она. – Ну как ты мог! Сперва извазюкал чистый холст, а теперь разбил самую красивую цветочную вазу.

Красивая цветочная ваза? Я вас умоляа-а-аю! Ни капельки не красивая. Это грязь со дна болота. И если что-нибудь упадёт в глубины этой кривобокой, в горбах и ямах, тары, его оттуда уже не выцарапаешь.

Она осторожно поставила две оставшиеся вазы на полку.

– Ну вот, – сказала она. – Отсюда даже Таффи не сможет их сбросить.

Крошечный совет: не бросайте вызов котам. Мне пришлось приложить некоторые усилия. (Я был не в лучшей форме.) Но в конце-то концов… В конце концов мне всё же представился случай запрыгнуть на полку.

Те две вазы оказались ещё страшнее первой, по чистой случайности упавшей на пол. Все в натёках – как спереди, так и сзади. А у одной снизу на днище было что-то наподобие бородавки, и из-за этого вся ваза раскачивалась, чуть только её тронешь.

Ой!

Рад был бы вам сообщить, что она разлетелась на тысячи осколков. (Это бы здорово прозвучало, очень поэтично.) Но бока у неё были такой толщины, что развалилась она всего-то на две части.

Ну ничего. Не судите меня строго. Она же всё-таки разбилась.

Уже минус две.

Осталась одна.

Оказывается, не только мне не нравились эти уродицы. Оказывается, не я один мечтал от них избавиться. На следующее утро иду себе как обычно в гостиную и обнаруживаю папу Элли на диване рядом с моим солнечным пятном.

Он посмотрел на меня как-то по-новому. Поначалу я не распознал этого выражения, но потом… Хм… Он что, рад меня видеть?

Фантастика? Или этому есть объяснение?

Он дружелюбно протянул ко мне руку:

– Иди сюда, котя. Ко мне, котя.

Ничего себе заявочки! «Иди сюда, котя»? Никогда не замечал, чтобы этот человек страдал без моего общества. И что-то не припомню, чтобы я часами нежился у него на коленях.

В жизни такого не было.

Ему явно от меня что-то нужно. Я мельком огляделся и…

Ву-а-ля! Он переставил Последнюю Уродливую Вазу на кофейный столик. Ага! Так вот на что он рассчитывал! Что сегодня я проделаю это ещё раз, «на бис»: один тычок маленькой мягкой лапкой, огорчённый «Упс!» – и свежеиспечённая ваза отправляется прямиком в мусорное ведро.

Не то чтобы я не предпринимал попыток. Эта последняя была особенно страхообразна, бедняжка. Без неё мир станет краше. Уж если совсем начистоту – даже осколки будут смотреться симпатичней, чем эта кошмарная глыба.

А я – домашнее животное, призванное украшать дом всеми силами и способами.

Я поднял лапу – мол, командуй: внимание, приготовились, пуск…

И тут он совершил большую ошибку.

– Правильно, – сказал он. – Хороший мальчик.

«Хороший мальчик»? За кого он меня принимает? За глупую псину?

Я холодно, очень холодно посмотрел на него и мигнул. Если бы не половая тряпка вместо мозгов, он бы понял, что это означает. А именно:

«Извините. Кто из нас двоих похож на дрессированную собачку? Я, что ли, когда-нибудь тебя слушался? Нет, никогда. Приходил, когда ты меня зовёшь? Нет, я хожу куда сам пожелаю. Я – кот.»

Уж кто здесь отменно выдрессирован – так это ты. Когда я проголодаюсь, мне стоит лишь покрутиться у тебя в ногах (ну давай, споткнись и хряпнись на пол) – и ты открываешь банку. Когда хочу погулять, я становлюсь у выхода и вою, будто меня сейчас стошнит, и ты уже тут как тут, открываешь дверь.

Ну и кто из нас должен говорить «Хороший мальчик», а, скажи, Бастер?

Вот именно. Не ты. Я.

Конечно, существует множество способов выразить свою мысль. Я выбрал метод уклончивой головоморочки – «да» и «нет» не говорить. Держал его на крючке, вскакивая на столик и снова спрыгивая. (Какой же он лицемер, а! В другой день он бы меня моментом согнал.) Каждый раз я проходил всё ближе к вазе, касался бочком, протягивал лапу, как бы норовя сбросить этот неприятный образчик гончарного искусства. На что он и рассчитывал.

Я даже немного подтолкнул её, и она покачнулась.

И почти упала.

Почти.

Но не упала.

– Ну давай же, – упрашивал папаша. – У тебя получится. Ты же достаточно неуклюж.

Что? Неуклюж? Так-так… Вот, значит, что выясняется. Я мог бы ему объяснить, что ни одна вещь в этом доме не упала без моей на то воли. Если это я, конечно, ронял, а не кто-то из домашних. Называйте нас, котов, умными. Называйте коварными. Называйте виновниками кошачьих концертов.

Но никогда не называйте нас неуклюжими.

И вдруг он бросил притворяться. Сменил тактику.

– Ну же, – вкрадчиво заворковал он. – Разбей её, сделай мне приятное. Пожалуйста. Милый котик. Милый, милый котик.

Да как он посмел! Нет, вы представьте! Пять лет мы прожили с ним под одной крышей, и после всего он называет меня «милым».

Это оскорбление.

Еле удержался, чтобы не расцарапать ему рожу. Но нет, я придумал месть тоньше и изысканней. Вытаращил глаза и вздыбил шерсть. Изобразил сценку «Вижу в дверях привидение». (Я в этой роли хорош, очень хорош.) А потом для большей достоверности стал пятиться на кофейном столике, пока не свалил красивую фарфоровую плошку, которую он обожает. Плошка разбилась, а монеты, которые он в неё собирал (это у него такое хобби), раскатились по полу.

Он ползал по всей комнате, собирая деньги, когда в дверь позвонили.

Мистер Харрис, сосед. Как всегда, распространяет билеты вещевой лотереи.

– Простите, – как всегда, ответил отец Элли, – к сожалению, у меня нет мелочи.

Мистер Харрис в изумлении уставился на гору монет в ладонях папочки.

– Этого как раз хватит, – сказал он. – По крайней мере, на один билет. А приз шикарный, вашей семье он пришёлся бы весьма кстати. Новая машина.

(Ясное дело: не только нас, котов, достал надрывный кашель и чих жестяной бедолаги по часу, а то и по два всякий раз, когда кто-нибудь из этой семейки соберётся выехать со двора на авто.)

Ну и что было делать папе Элли? Пришлось купить билет, иначе на всю округу прослывёшь скрягой. Проводив гостя, он вернулся, злой и недовольный.

Ну куда это годится? Пусть берёт пример с котов – мы-то в любых обстоятельствах сохраняем достоинство. И я с достоинством отодвинул последнюю вазу-уродину от края стола на самую середину. Уж оттуда-то её никто случайно не столкнёт.

После чего задрал хвост и вышел.

Так началась наша игра в кошки-мышки. (Угадайте, кто был мышкой.) Он вернул уродинку на полку, дабы Многообещающая Художница ничего не заподозрила, но всё так же мечтал от неё избавиться (нет, что вы, от неё – в смысле, от вазы). И при этом остаться мистером Сама Невинность: мол, если что, он сможет поклясться, положив руку на Библию, что вазу разбил не он.

В течение нескольких недель он перепробовал все способы. Реально все!

Сперва подлизывался и упрашивал. Ну, как-как. Примерно так: «Славный котик. Добрый котик. Не окажешь ли мне одну небольшую услугу?»

(Как говорила моя бабка: «Передай, пожалуйста, бумажный пакет, Эллис! Меня сейчас стошнит».)

Потом закинул меня на полку и стал подталкивать к преступлению. Вот-вот. Именно подталкивать – не фигурально, а натурально, сзади. (Царапины у него до сих пор не зажили.)

Потом извазюкал вазу сметаной, надеясь, что я окажусь настолько жадным, что полезу её облизывать и в процессе случайно подвину к краю и свалю.

Ну не глупо ли? Сметана? На полке? Вот уж я повеселился, катался на этой сметане по всей полке, швырялся каплями. Он потом три дня ковёр отмывал.

В ту неделю я много времени проводил на воздухе, развлекаясь тем, что дразнил соседского мальчишку, Грегори. Всякий раз, как бедолага выходил за ворота, сжимая в руке записку от матери, я выскакивал из куста остролиста, растопырив все четыре лапы, словно наткнулся на невидимую стену прямо у него перед носом.

Грегори вопил, ронял записку – и бегом домой.

Я загонял записку под куст (избавляясь от улик) и шёл на стену дремать дальше.

Может, и глупая игра, зато весёлая. К тому же помогала скоротать время, пока отец Элли драил ковёр.

Как-то возвращаюсь и обнаруживаю, что мой противник по Борьбе за Последнюю Уродливую Вазу придумал ещё более изощрённую хитрость.

Он бросил в неё прекрасную свежую креветку.

– Взять! – каркнул он. – Ну, как тебе такой ход, а, Таффи? Сможешь достать, не свалив вазу?

Меня брали «на слабо». Если я что и люблю в этом мире, так это креветки. Но потом я подумал: никто, даже такой скряга, как отец Элли, не станет покупать одну креветку. Где-то должны быть остальные!

И я забрался в кладовку и, представьте, нашёл их – лежат себе в пакетике, спрятанные от мамы Элли, и ждут. Папаша припас их для секретного перекуса, запланированного на вечер.

Вот как всё отлично сложилось. Мне больше досталось! А он может съесть ту, из вазы.

Иду через сад. На стене Белла, Тигр и Пушкинс наблюдают, как мама Элли пытается припарковаться.

– Ну и транспорт у твоего семейства, – сказала Белла. – Позорище.

– Из неё дым валит, – добавил Пушкинс.

– Мы задыхаемся, – застонал Тигр. И тут на тропинке появляется мама Элли с последним своим творением. – А это ещё что? Шапка из прутьев?

– Это её новое произведение, – сказал я. – Она бросила гончарное дело и перешла в класс садовой скульптуры.

– Теперь тут повсюду будут валяться ошмётки от сухих веток, – скривилась Белла. – А это что наверху, флаг? Или она где-то подцепила верхушкой кусок туалетной бумаги?

Мама Элли гордо вошла в калитку, опустила образчик великого искусства на лужайку, не замечая, что из машины валит дым, и помахала Элли.

– Иди сюда, посмотри, что я смастерила. Называется «Летний вигвам»!

Элли скатилась вниз по лестнице и всплеснула руками:

– У-ух ты-ы! Какая прелесть! Красотища! Можно это будет мой шалаш? Я залезу внутрь и буду играть в «Давай притворимся».

Тигр закатил глаза, а Белла из вежливости сделала вид, что не слышит. Все, конечно, стыдятся своей семьи. Так уж мир устроен. Но Элли даже мягкохарактерной нельзя назвать. У неё вместо характера просто овсянка-размазня.

Однако разговоры про «залезу внутрь» навели Беллу на мысль.

– Отличный кошачий туалет этот ваш фигвам, – заметила она. – Размер идеальный. Никто не мешает. И можно поднимать флаг из туалетной бумаги, чтобы все знали: занято.

– И чем там заняты, – добавил Тигр, повернувшись ко мне. – Это называется символизм, – объяснил он. – Я знаю, потому что кое-кто из моего семейства ходит в тот же колледж на курсы литературы.

– Надеюсь, она поставит вигвам на цветочную клумбу, – сказал Пушкинс. – Там закапывать легче.

Это, между прочим, моя семья, я в ней живу.

– Эй, господа! – прервал их я. – А как же бедная Элли? Каково ей будет играть в «Давай притворимся» в общественном туалете?

Пока мы спорили, машину, которая деловито дымила перед калиткой, вдруг охватило пламя. Шикарное получилось шоу, с пожарными машинами и всем прочим. («Ни-у-у-у! Ни-у-у-у!» – нужно будет отработать звук сирены на вечерней тусовке.) Под конец Белла сказала:

– Жаль, что отец Элли не может найти тот выигрышный лотерейный билет и заполучить новую машину.

– Чего-чего? – не понял я.

Она глянула на меня.

– Ты что, не в курсе? Лотерея состоялась неделю назад. Папаше Элли достался выигрышный номер. Но мистер Харрис сказал, что по правилам, чтобы получить приз, победитель должен предъявить билет.

– До шести вечера, – добавил Пушкинс. – Сегодняшнего дня. Ни минутой позже. Иначе машина перейдёт к занявшему второе место.

– Для меня это новость, – сказал я, беспокойно ёрзая.

– Странно, – заметил Тигр. – Остальные всё знают. Папа и мама Элли тоже должны знать наверняка, потому что мистер Харрис раз десять, не меньше, посылал к ним Грегори с запиской.

Тут меня как холодной водой окатили. Виновато глядя на мусор под кустом остролиста, я забормотал: «Не может быть! Невероятно! Не может быть!»

– Полагаю, билет они посеяли, – сказал Пушкинс. – Немудрено – такая маленькая лёгкая бумажка. Запросто можно забыть, куда положил.

Я уставился на невидимое облачко над моей головой, в котором должны быть какие-то слова – так рисуют в комиксах. Но сейчас оно пустовало.

Остальные вздохнули.

– Нам всем жилось бы лучше, будь у твоей семьи нормальная машина, – сказала Белла. – Они бы почаще уезжали из дому, а уж мы бы знали, как воспользоваться их отсутствием.

Все замолчали, вспоминая славные времена, когда мы гоняли по гостиной, обдирая диванные подушки и пугая до смерти безмозглую золотую рыбку.

– Ну хорошо, – сказал я.

Поверьте, это не шутка – воткнуть голову в куст остролиста. Пришлось втиснуться в самую глубочину, пока нашлась более-менее целая записка. Белла у нас пышечка, так что она помогла мне её разгладить, часок посидев на ней. (Час бездействия на тёплом камне стены – что может быть благостней!.)

А потом я подсунул её под дверь чёрного хода.

Подобрала её мама Элли.

– Джордж! Джордж! Мы выиграли машину! В лотерее! Всего-то и надо – найти билет, который ты купил у Харрисов, и машина наша! Так куда ты его положил для сохранности? – Она помолчала, ожидая ответа. – Джордж! Джордж! Ты же помнишь, куда его положил, правда?

Мы с Элли обернулись, чтобы посмотреть на него.

Он на глазах зеленел.

Конечно, несчастный оболтус понятия не имел, куда. Они перевернули весь дом вверх тормашками, поднимали диваны, заглядывали по ковры, совали носы в каждый конверт.

К тому времени, как стрелки часов подобрались к без четверти шесть, они потеряли надежду.

– Ну где-то же он должен быть!

– А куда ты его клал? Попытайся вспомнить!

Он схватился за волосы и взвыл.

– Не знаю! Помню только, что вернулся в эту комнату с билетом в руке.

Я намекал им. Скакал на полку и с полки, громко мурлыча. Но им некогда было обратить на меня внимание.

В конце концов, когда до конца срока оставалось пять минут, мне пришлось сделать то, к чему он упорно склонял меня в течение нескольких недель.

Я сделал это не по собственному желанию, понимаете? Это было Бескорыстное Деяние на Благо Общества. Что до меня, то я бы лучше сломал левую переднюю лапу, чем доставил ему такое удовольствие.

Но порой нам не остаётся выбора. Точным ударом лапы я столкнул вазу с полки.

Она не просто разбилась. Нет. Она была настолько плохо слеплена, что рассыпалась в воздухе.

Сначала вывалилась креветка, потом маленький лотерейный билет.

Только потом куски вазы приземлились на ковёр. Хлоп! Хлоп! Хлоп!

– Что здесь делает креветка, скажите на милость? – сказала мама Элли.

У него не было времени стоять и краснеть. Он цапнул билет и рванул к двери.

– Беги, папа, беги! – закричала Элли.

Банда моя потом всё рассказала.

– Не по улице побежал, а сиганул через забор.

– Поразительно! Это, без сомнения, был олимпийский прыжок.

– Чуть связки не порвал, когда прыгал.

Жаль, я пропустил такое зрелище. Но я был занят – получал похвалы и объятия от милой малышки Элли.

– О, Таффи! Ты самый умный, самый замечательный кот во всём мире! Найти билет! И как раз вовремя. Теперь у нас будет новая машина. Я тебя люблю, Таффи. Очень люблю. Ты мой сладкий, славный, ма-а-а-аленький…

Ну ладно, ладно! Хватит! А то уже во рту сладко. Я вырвался из её объятий и удалился. Хотелось побыть одному. Посидеть на стене, кое о чём подумать. Я же, как-никак, принёс огромную жертву – выполнил просьбу отца Элли.

Ненавижу оказывать ему услуги. Предпочёл бы оторвать себе левое ухо. Но чего не сделаешь ради семьи. Белла права. Теперь, когда есть новая машина, они намного чаще будут уезжать из дому. Может, битву я и проиграл, но поле боя, по крайней мере, осталось за мной.

Достойное получилось поражение.

Моральная победа и хороший результат.

Ой, ладно, ладно. Ну отшлёпайте меня по пушистой, толстой попке. Да, я устроил вечеринку.

Что тут скажешь? Ну напичкайте меня пилюлями раскаяния. Под конец мы устроили небольшую катавасию.

Хорошо, не катавасию. А беспорядок.

Хорошо, не беспорядок. А настоящий разгром.

Но я-то не виноват. Если бы Элли со скуки не полезла в комод и не наткнулась на старый альбом с фотографиями, я бы не узнал, когда у меня день рожденья. И ничего бы не случилось.

Элли во всём виновата. Не я.

День был ужасный. Кошмарный. Дождь лупил в окна. Завывал ветрище. Поэтому Элли растянулась на ковре и принялась листать альбом.

– О-о-ой, пап! Помнишь, это когда ты шлёпнулся в грязную канаву.

(Там ему самое место, если хотите знать моё мнение.)

– О-о-ой, мам! Пойди сюда, глянь! У тебя такая шикарная причёска.

(Для жителя планеты Безвкусица, может, и впрямь шикарная. Но не для землянина.)

Элли взвизгивала и попискивала, как мышонок, а я всякий раз подскакивал за корзиной для мусора. В конце концов мне это надоело. Пойду-ка, думаю, отсюда.

И тут она снова заверещала:

– Ой, это же Таффи! Какой ми-и-и-иленький, правда?

Я обернулся, чтобы испепелить её взглядом из серии «Это вы про меня?». Даже не заметила. Взахлёб ворковала:

– Мам, ну мам, ну погляди же, какой Таффи симпатичный!

Не собираюсь сгорать от стыда и придумывать себе оправдания. Я был в те времена пушистым комочком. Я был котёнком. Котята все милашки.

Элли обнаружила ещё один снимок.

– Ой, глядите! Таффи такой потрясный!

Тут я не выдержал – стало любопытно. Подошёл посмотреть. Да, это, без сомнений, был я: огромные доверчивые глаза и целое облако младенческого пуха вокруг головы. Эдакая слащавая мордашка с поздравительной открытки – из тех, что дальняя родня присылает вашей мамочке на день рожденья.

Меня чуть не вырвало. А Элли ткнула в надпись под фотографией и прочла её вслух.

«Наш очаровательный котик. Родился 31 октября».

Элли посмотрела на маму.

– А ведь сейчас октябрь. Значит, у Таффи скоро день рожденья.

– Ну и хорошо, – сказала мама.

Согласен, это хорошо. Но папа Элли не мог не добавить кислинки в минуту сладкой семейной идиллии.

– 31 октября? – хмыкнул он. – Разве это не Хэллоуин – канун дня всех святых? День, когда всё самое злое, мерзкое и опасное выползает из углов и, не таясь, шествует по земле. Когда же ещё мог родиться наш Таффи!

Плохой. Нехороший человек. Но спросите, одарил ли я его убийственным взглядом? Нет. Я был погружён в размышления.

31 октября. Мой день рожденья, значит?

Может, отпраздновать?

Почему бы и нет?

– Так, – сказала Белла. – Поначалу решим, где будем проводить твой деньрожденский туснячок.

– У меня, разумеется, – ответил я. – Это мой день рождения и моя вечеринка, так что и устраивать её будем в моём доме.

Бела вздохнула.

– А ты не забыл, что это за день?

– Нет, – я не смог удержаться от сарказма, – если, конечно, с утра не запамятовал пристегнуть мозги. Это 31 октября.

– Вот именно, – заявила Белла. – И вечером твои домашние созывают гостей со всей округи, чтобы отметить Хэллоуин.

– Правда? – испугался я. – Для меня это новость. – Я повернулся к Тигру. – А ты знал?

– Конечно знал. Утром сижу себе на коврике у двери, никого не трогаю, и тут сверху из щели для писем мне на голову рухнула пригласительная открытка. – Он пощупал макушку. – До сих пор шишка.

– И я знала, – сообщила Снежинка. – Мои уже вынесли с чердака коробку с костюмами. – Она скривилась. – А Таня забавы ради попыталась надеть на меня чепчик.

– А ты что? – спросил Тигр.

– Поцарапала её, конечно же. До крови. Чтобы впредь неповадно было.

Все засмеялись, кроме меня. Я был не в духе.

– Не верю! – ворчал я. – Живёшь в доме столько лет. Тебя кормят, ласкают, заставляют почувствовать себя полноправным членом семьи. А потом рассылают приглашения всему городу, а тебя обходят стороной!

До Беллы дошло, что я обижен.

– Может, тебя просто не было поблизости, когда они об этом говорили, – предположила она в качестве утешения.

Я вспомнил, как прошла неделя. Что правда, то правда, дни напролёт я гонял белок, а вечера проводил с бандой. Честно говоря, домой я заскакивал только проверить, что за дрянь положили мне в миску, после чего прямиком направлялся в рыбную лавку покопаться в мусорных баках.

Ну и что, всё равно обидно. Уж если твоя семья устраивает вечеринку, можно ожидать, что её посвятят твоему дню рождения, а не какому-то дурацкому Хэллоуину.

Впрочем, я был не настолько оскорблён, чтобы объявлять войну.

– Ладно, – сказал я, – отпразднуем где-нибудь в другом месте. Как насчёт мусорных баков?

– Довольно опасно, – предупредила Белла. – С наступлением темноты туда подъезжают машины, чтобы выбросить мусор.

– Под хижиной скаутов?

– Шутишь? – сказал Тигр. – Туда не протиснешься, к тому же холод собачий.

Тогда другого не остаётся.

– Ладно, – сказал я. – Давайте устроим туснячок в конюшне Флетчеров.

– Тогда придётся приглашать лошадей.

Все застонали. Лошади. Подумать только. Копытища. Чёрные ноздрищи, в которые запросто можно влезть и заблудиться. Ножищи, узловатые, как у бабушкиной мебели. Больше всего лошадь смахивает на громадную грязную бочку на длинных ножках-спичках, с копытами, похожими на перевёрнутые чашки.

Таких зверюг приглашать на день рождения? Сомнительное удовольствие! Но нельзя же завалиться в чужой дом и не позвать хозяев.

– Ладно. Лошади, так лошади.

– А собаки?

Мы все повернулись и уставились на Беллу.

– Собаки? – переспросил Тигр, аж передёрнувшись. (Накануне он едва спустился с очередного дерева, куда загнал его Бастер.) – Нет. Категорически.

Тут Снежинка дала слабину:

– Не позовём даже безобидного малыша тётушки Лорель Уэй, который напоминает туалетный ёршик на ножках и до того маменькин сынок, что не может сам с постели спрыгнуть?

– Нет. Даже его, – твёрдо стоял на своём Тигр. – Если будет приглашена хоть одна собака, я не приду.

Тут уж не поспоришь. Раз так, никаких собак.

По дороге домой я придумал маленькую невинную месть своему семейству.

Значит, ведьмаков и привидений они любят больше, чем собственного кота? Тэк-тэ-э-эк.

Через дверь чёрного хода по лестнице я проскользнул в спальню Элли. Мисс Паинька сидела в кроватке, читала книжку.

Я запрыгнул к ней и пристроился рядышком.

– О-о-ой, Таффи! Какой ты милый, нежный мурмурчик.

Я стерпел. Мало того, издал нечто вроде мурлыканья, которое едва не встало у меня поперёк глотки.

– Ой, Таффи, – снова закурлыкала она. – Как уютно, когда ты такой ласковый, когда ты засыпаешь у меня на руках.

Я закрыл глаза и досчитал до десяти. И едва она протянула руку перевернуть страницу, вскочил и уставился на шкаф.

Элли оторвала взгляд от страницы.

– Что там, Таффи?

Я выгнул спину и сделал безумные глаза.

– Перестань, Таффи! – попробовала меня «успокоить» Элли. – Это просто шкаф. Там только одежда да обувь.

Я бросил на неё взгляд из серии «Ты мне не веришь?» и поднял дыбом шерсть.

Она забеспокоилась.

– Таффи!

Вылезла из кровати и пошла к шкафу.

– Ме-е-е-а-а-а-и-и-и-у-у-у!!!!

В смысле – ни шагу ближе! Это же ясно, правда? Не обязательно быть котом, чтобы понять смысл: делай что хочешь, только не открывай дверцу!

Элли в страхе бросилась вниз по лестнице.

Можно ненадолго расслабиться. Когда же через пару минут она вернулась, держа за руки обоих родителей, я снова быстренько вошёл в роль «Испуганный котик чует в шкафу привидений».

Судя по лицу папочки, Элли оторвала их от чего-то очень интересного по телику. Он мельком оглядел комнату, потом перевёл взгляд на меня. Я завис в положении с выгнутой спиной и вытаращенными глазами.

Мама Элли открыла дверцу. Сдвинула висящую на плечиках одежду и заглянула вглубь.

– Ничего там нет.

– Проверь с другой стороны, – взмолилась Элли. (Она была уже порядком напугана.)

Мама проверила.

– Ничего.

– Проверьте сразу с двух сторон, – канючила Элли.

Повинуясь её приказу, мистер Ворчун-Крикун сунул голову в шкаф с одной стороны, а миссис Намного-Добрее с другой, и таким макаром они перетрясли всю одежду.

– Элли, здесь нет ничего необычного.

Я подсобрал силёнок, сплясал короткий танец «Боюсь-боюсь!» и плюнул в шкаф.

Элли сердито заорала с рыданиями в голосе:

– А Таффи, по-моему, уверен, что там кто-то есть! Животные видят привидений, это все знают.

– Потому что они тупицы безмозглые, – сказал отец Элли, глядя на меня в упор.

Так, очень мило. Я плюнул ещё раз, целясь на его брюки. Попал.

Мама Элли поняла, что с таким настроем им до утра не уснуть.

– Пойдём, поспишь со мной, – сказала она Элли. – А папа здесь ляжет.

Ха-ха. Я немало времени провёл на этой кровати. Но я-то могу свернуться клубком. А будь я такой тощий и длинный, как папочка, я бы на ней глаз не сомкнул. Эта старая пружинная кровать – настоящий Город Кочек.

Он тоже об этом знал. И выходя, одарил меня злобным взглядом. Я же важно прошёл мимо, всем своим видом говоря: будешь знать, как пренебрегать днём рождения любимого котика.

Призраки в шкафу и комковатое ложе. Вот что ты получаешь. И поделом.

Пошёл обратный отсчёт. Если вы мне друг, то это отсчёт дней, оставшихся до моего дня рождения. Ежели наоборот, тогда до Хэллоуина.

Я немного шалил.

Ну ладно, ладно! Не просто шалил, признаю. Пакостил. Я приносил в дом мёртвых мышей и птиц, когда наши обедали. Оставлял шерсть на их подушках. Когтил их дорогие ковры до дыр.

В общем, всю неделю отрывался.

Наконец настал великий день. С утра пораньше семейка отправилась за покупками для вечеринки. Видел я этот список. Еда. Декорации пострашнее. Маски… Я просмотрел его сверху донизу несколько раз, но так и не обнаружил пункта «Подарок для Таффи». И вовсе не потому, что им не хватило денег, поскольку вернулись они с полными сумками, причём накупили даже того, что в списке не значилось.

Например, прожектор перед крыльцом.

Папочка наш с руками не слишком ладит. Увидев, что он роется в ящике с инструментами, чтобы провести электричество на улицу, я счёл разумным слинять.

А время-то было не совсем подходящее. Спустились сумерки. Вся округа вывела на вечернюю прогулку собак, чтобы потом спокойно сесть ужинать. Вот что хуже всего в собаках. От них сплошные неудобства. Когда им надоедает сидеть дома и выполнять эти дурацкие команды «Ко мне!», «Служи!», «Принеси!», «Лежать!», они начинают крутиться под ногами у хозяев и канючить, пока их не выведут на улицу.

А я? Я просто выхожу за дверь.

Собачьи же владельцы должны нацепить на них поводок, потом спустить с поводка. Должны взять с собой пару целлофановых пакетов на случай, если собачка сделает а-а (Фу! Фу! Фу! Фу!). Многим приходится набивать карманы печеньем, чтобы заставить пса дойти до парка и обратно.

Собаки ненавидят, когда мы над ними смеёмся. Но, помилуйте, это же в самом деле смешно! Такие дылды, а не могут самостоятельно перейти улицу. И найти дорогу домой.

Однако с моей стороны было глупо вступать в пререкания, когда я увидел, как миссис Пинкни тащит Бастера прочь от самого грязного в городе фонарного столба. Ну не смог я удержаться:

– Малюсик до сих пор ходит с детскими вожжами?

Упс! Не заметил, что с другой стороны приближается двоюродная бабка Бастера по имени Тилли.

– Смотри мне, толстяк, – зарычала она. – Будешь приставать к Бастеру – я тебя достану.

Я глянул на свой правый бок. Потом на свой левый бок.

– Неа, – говорю, – не вижу, чтобы я трясся от страха. Но это, видимо, оттого что я сознаю своё преимущество перед личностями, которых водят по улице на верёвочке.

– Думаешь, ты такой умный, да? – оскалилась она. – Если коты – такие замечательные животные, то где же коты-поводыри для слепых? Почему в полиции не заводят котов-ищеек?

– Да! – ухмыльнулся Бастер. – Вы, коты, ничего не умеете, кроме как душить птичек.

– Да это куда лучше, чем гавкать на них весь день, как слабоумный.

Он дёрнулся вперёд, и тут миссис Пинкни от неожиданности выпустила поводок.

Я взлетел вверх, как ракета, просвистев на скорости мимо бабки Бастера.

– Ну погоди мне! – взревела Тилли. – У нас ворота не всегда закрыты плотно. Когда-нибудь я тебя достану.

– Когда пудели начнут летать! – заорал я в ответ, оказавшись в безопасности на каменной ограде. Однако порадовался, что Тигр настрого запретил приглашать в гости собак.

Я не забыл пригласить Дымку.

– У-я, чувак! – заорала она. – Туснячок! Клёво! Ништяк.

Потом вспомнил про Муфту и Пушка.

– А чего вечеринку-то созывать? – сказали они. – Мы ж и так вроде тусуемся каждый вечер. Гуляем всю ночь и бузим.

– Тебя нет в списке приглашённых, – напомнил я терьеру Коротышке. – Никаких собак на этой вечеринке.

– Вау-вау, – съехидничал он.

– Игры будут? – спросила Пуховка.

– Только самые обычные, – сказал я. – «Прятки в тюках с сеном». «Раскидай солому». «Беги, мышь, беги». И ещё, может, устроим гонки по стропилам.

Всей компанией мы ввалились в конюшню. На сеновале Джорджи, не обращая внимания на разгневанных пауков, украшал стропила гирляндами из паутины.

– Красота – в простоте, – пояснил он нам. – Хочется чего-то естественного, без изысков. Народного. Наивного. Постараюсь не отклоняться от натуральных оттенков матушки земли.

– В смысле, коричневых? – уточнила Пуховка.

Джорджи одарил её суровым взглядом.

– Да вы только поглядите вокруг, – скривился он. – Здесь же представлены все цвета радуги. Хаки и каштановый; цвет овсянки; тостов, грибов и ржавчины; печенья; отрубей и табачных листьев; кофе, а ещё бежевый…

Он увлёкся перечислением любимых оттенков грязно-коричневого, а мы отправились взглянуть на припасы.

Снежинка гордо стояла перед яствами, разложенными на тюке прессованного сена.

– Больше всего вкусностей перепало от супермаркета «Кинкост», – доложила она. – Сегодня они выкидывали просроченные товары. Я прибрала к лапам восхитительный паштетец, у которого только вчера вышел срок годности.

Мой взгляд упал на один из тюбиков.

– М-м-м, клянусь усами! Это же взбитые сливки!

– Для деньрожденской вечеринки ничего не жалко!

Внизу в стойлах переминались с ноги на ногу лошади.

– Предвкушаете, мальчики и девочки? – спросил я их. – Уже скоро.

Вечеринка удалась на славу. Просто потряс.

Сперва играли в бумеранги.

Потом устроили гонки по стропилам. Парой себе я выбрал кузину Тигра Мармеладку: при взгляде на её фигуру складывалось впечатление, что она должна ловко срезать углы на поворотах. И я не просчитался. Наша парочка выиграла свой забег с опережением остальных чуть не на милю, а затем без труда взяла первое место в основной гонке.

Мы слопали все припасы. Вкуснотища! Лучше всего, что наши наготовили для своей хэллоуинской вечеринки. А когда в нас уже больше не влезало, начали играть в «Напугай лошадей». Игра немного жестковата, не спорю, принимая во внимание, что им давно пора было спать. Но ржачка, однако, вышла отменная! Всего-то и делов: дождись, пока бедные старушки задремлют в стойлах, а потом прыгай сверху на их объёмистые, как аэродром, крупы.

Без когтей. Без жульничества то бишь.

Они просыпаются и ржут.

– И-го-го-о-о-о-о-о! И-го-го-о-о-о-о-о!

Пять очков за одинарное ржание. Десять за двойное. Два очка сверху, если стукнет копытом. И бонус в десять очков, если лошадь подпрыгнет, оторвав от земли все четыре ноги.

Отпадная игра!

Единственная проблема, что мы чуточку заигрались и разбудили фермершу. Она была не в лучшем настроении, когда заявилась в конюшню в пижаме и огромных ботинках.

Мы затаились, пока она ходила от лошади к лошади, приговаривая:

– Ну что вы, ребят? В чём дело-то? Ты как, Долли? Чего вы расшумелись?

Она поглядела наверх. Ну всё, думаю, сейчас поднимется по лестнице и обнаружит, какой мы беспорядок оставили на столе из прессованного сена. Но пронесло, к счастью. Она только постояла, прислушиваясь.

Если желаете знать моё мнение, слух у неё не очень. Иначе она непременно услышала бы осторожные шаги по усыпанному сеном полу.

Тогда бы она обернулась и увидела то, что видели мы.

Бастер и два его дружка-терьера крадучись вошли в дверь конюшни, которую она оставила открытой.

И когда фермерша повернулась к выходу, все они успели укрыться за тачкой – так же надёжно, как мы на сеновале.

Можете меня ненавидеть до скончания дней, но я всё равно скажу то, что собирался.

Надеюсь, мама с папой не выпускают вас на улицу в канун Дня всех святых!

Но коли вы всё же донылись до того, что вас пустили похвастаться перед соседями новой маской чудовищного монстра, надеюсь, вы плотно закрыли калитку. Дети нашего города выпустили, наверное, всех собак со дворов, пока шастали туда-сюда колядовать. Когда мы, коты, выскочили из конюшни, спасаясь от Бастера и терьеров, вся округа так и кишела псами всех пород, размеров и расцветок, которые присоединялись к погоне за нами, срывая голос от лая.

– Э-ге-гей, киски! Не пытайтесь удрать! Мы вас порвём на кусочки и сожрём, только комок шерсти от вас останется!

– Скорей, Расти! Гони их!

– Р-р-р-р!

– Макс! Волчок! Не пускай этих разжиревших от безделья наглецов к ограде!

Откровенно говоря, знал бы я, что придётся улепётывать на такой скорости, не стал бы доедать тот паштет.

Как и три последних рыбных головы.

Как и последний завиток взбитых сливок.

Мы дали дёру короткой дорогой – через заборы, куда четырёхлапым слизнякам путь заказан.

По дороге мои гости один за другим сворачивали по домам.

– Спокойной ночи, Тафф! Погуляли – супер!

– Бурной ночи, Тафф! Увидимся!

– Забегай как-нибудь в будущем году!

Когда свернули на нашу улицу, нас осталось всего трое: я, Белла и Тигр.

Белла глянула за плечо – проверить, нет ли собак.

– Похоже, мы оставили с носом мерзких шелудивых брехунов.

– У-у-у, они теперь далеко, – кивнул Тигр.

Мы сделали привал напротив моего дома и уставились в окна. Внутри так и кишело: народищу было! Все держали бокалы, смеялись и болтали.

Тут я спрашиваю дружбанов:

– Сдаётся мне, что среди них наверняка есть хотя бы один человек с аллергией на кошек. Смеху будет! Просочимся незамеченными?

Но им было не до людей. Тигр и Белла как заворожённые смотрели на стену дома, вернее, на большой круг света от нового прожектора.

– Офигеть! – сказала Белла.

– Клёво! – подтвердил Тигр.

Я смотрел на яркий круг.

– Здорово, правда? – поневоле согласился я.

– Идея! – воскликнул Тигр. – Не дадим ему пропасть зря. Сыграем в «Чья тень»?

– Я первая! – вскочила Белла.

Усевшись на траве перед установкой с прожектором, она так закрутила хвост вокруг туловища, что кончик хвоста оказался над макушкой.

На стене отобразилась гигантская тень.

– Мягкое мороженое в стаканчике? – предложил вариант Тигр.

– Собачья какашка? – была моя догадка.

Я выиграл этот раунд. Теперь была очередь Тигра. Он сел перед прожектором и нахохлился. На стене получился ровный овал. Тогда он выставил над головой самые кончики передних лап. Мы с Беллой во все глаза смотрели на странный силуэт.

– Мешок с углём? – спросила Белла.

– Два слизняка устроили забег на крышке мусорного бака? – предположил я.

Мы бы всю ночь гадали (это оказался филин), но истерическое гавканье было уже совсем близко, за углом.

– Всё, – сказал Тигр, – игра закончена. Пожаловал Клуб уродцев.

– Ничего подобного, – возразил я. – Мы тут в полной безопасности, ни один из этих толстобрюхих гавкуш не в силах одолеть забор.

Забудьте об игре «Чья тень». Сыграем в «Чья ошибка».

Ага. Правильно. Моя.

Ибо одна особа, уроженка Эльзаса с глазами гремучей змеи, которая наполучала уйму золотых кубков в соревнованиях на ловкость и считает себя звездой, перепрыгнула через нашу ограду и, встав на задние ноги, надавила передними на задвижку калитки.

В следующий миг все городские псы оказались у нас в саду.

Вот теперь Клуб уродцев пожаловал по-настоящему.

Ладно, ладно, ну так кормите меня неделю червяками. Собаки проникли в дом.

А я-то в чём виноват? Откуда мне было знать, что, когда я растопырю все четыре лапы с выпущенными когтями и вздыблю шерсть, на стене появится моя гигантская тень?

Я не думал, что покажусь таким разъярённым.

И громадным.

И страшным.

Я не представлял, что моя тень так напугает этих храбрых собак.

И не моя вина, что они принялись носиться кругами с поджатыми хвостами, визжать и скулить на все лады. Бела и Тигр чисто случайно привалились к калитке. Откуда им было знать, что она закроется и вся свора окажется в ловушке. (Кроме уважаемой Мисс Ловкость, разумеется, которая быстренько ещё раз перемахнула через забор и дёрнула домой, к своей коллекции никому не нужных золотых кубков.) Прочие же, увидав, что деться некуда, стелились по земле на брюхах, мечтая об одном – вырваться живыми от этого Страшного Чудовища, такого громадного и злобного, который пришёл из Другого мира с одной-единственной целью – погубить их.

Ладно, ну так отшлёпайте меня. Как я мог предвидеть, что один из этих толстопопых лабрадоров с такой силой вдавится в дверь дома, что откроет её?

И все они ринутся в комнату, спасаясь от монстра.

Вся свора.

Прямо в полную гостей гостиную.

Оттуда донеслось несколько сердитых возгласов, много разноголосого визга и отвратительный звук падающей мебели. Мы услышали звон разбитого стекла, и вдруг гости стали выскакивать из дома во двор, спасаясь от обезумевших собак.

Я посмотрел на Тигра и Беллу. Тигр и Белла посмотрели на меня.

Я поднял глаза на силуэт за спиной. Там маячил гигантский кот.

Скучновато, а?

– Как думаете, ребят, – обратился я к друзьям, – не продолжить ли веселье?

– А че, давай, – сказал Тигр. – Раз уж ты вошёл в роль…

– Полностью согласна, – хмыкнула Белла. – Дерзай, Тафф. Начинай представление!

И я послушался. Вот уж не думал, что целую толпу людей так легко напугать. История, по крайней мере, о таких случаях умалчивает.

Конечно, надо учесть, что это был Хэллоуин. Как там про него сказал отец Элли? «День, когда всё самое злое, мерзкое и опасное выползает из углов и, не таясь, шествует по земле. Когда же ещё мог родиться наш Таффи!»

Да. И в самом деле, день как нельзя лучше подходил для величайшего спектакля. Только это был не день. Это была самая что ни на есть ночь. Темнота, луны почти не видно. Деревья скрипят на ветру, псы скулят, воют и визжат – в общем, превосходный саундтрек для звукового оформления.

Итак, я стою на полянке перед прожектором и выделываюсь. Выпускаю когти. Выгибаю спину дугой. Прижимаю уши. Дёргаю хвостом изо всех сил. Наклоняю голову на сторону и злобно набычиваюсь. Встаю на задние лапы и бью передними по воздуху. Кручусь вокруг своей оси. Скалю зубы.

Клянусь, лучшего шоу я ещё не устраивал. Белла с Тигром затянули тихий, леденящий душу, потусторонний вой, от которого у меня шерсть встала бы дыбом, если б уже не стояла.

Люди и собаки застряли в дверях. Они боролись друг с другом, как голодные крысы в мешке. Момент был идеальный, и в ход пошли когти, как у хищного динозавра велоцираптора, поднявшегося на дыбы.

Удар!

Удар!

Удар!

Удар!

Гости вопили. Все – и люди, и собаки – выскакивали на улицу, истерически визжа. Воя. Выкатывая глаза. Хлопая калиткой. Вопя во всю глотку. Мы слышали, как вдали крики делались тише.

Тише и тише.

Тише.

Ещё тише. Ещё.

И наконец стихли.

Воцарилась тишина.

Перешагивая через раздавленные сосиски на шампурах, из дому вышли Элли с отцом. Я шмыгнул в сторонку, но поздно. Они заметили, как мой велоцираптор отвесил прощальный поклон.

Мистер Никакого-Чувства-Юмора воспринял это не слишком весело.

– Ты!

Тигр с Беллой не выносили, когда папаша гневался. Они отчалили по домам. В спешке.

Я остался с Хозяином с глазу на глаз.

Он себя заводил и раскочегаривал до тех пор, пока не начал плеваться пеной. Он явно с удовольствием выпустил бы мне кишки. С несказанным наслаждением связал бы меня морским узлом и раскручивал над головой.

– Ах ты гнусное, вредное животное! Ты загубил мне вечеринку! Загубил целиком и полностью!

Я собирался одарить его презрительным взглядом, гордо повернуться и пойти прочь – обойдусь как-нибудь без их ужина, я сыт. Но тут Элли набросилась на папочку:

– Не надо винить Таффи! Разве ты не видишь, он только пытался напугать гадких собак, которые ворвались, чтобы украсть еду!

Она сгребла меня в охапку и зарылась лицом в шерсть.

– Милый, добрый Таффи, умничка, мой сладкий. Он увидел, что собаки натворили у нас в доме, и вспомнил, как испугался привидений в моём шкафу.

– У тебя в шкафу никаких привидений нет! – прорычал отец Элли. – Их вообще не существует! А у тебя в шкафу – тем более!

– Если Таффи считает, что они есть, значит, они есть, – сказала Элли. (Ах, бедняжка с лапшой вместо мозгов. Какая преданность!) – А если считает, что нет, значит, нет.

Прекрасное дополнение. Надеюсь, он это запомнит. Но, честно говоря, судя по его физиономии, он был не в состоянии что-либо заучивать, ибо впереди маячила грандиозная уборка. Он провозился всю ночь. Мы-то с Элли, конечно, скоро пошли спать. Но меня несколько раз будил звон стёкол, глухое бурчание, проклятия и грохот, пока он выметал разбитую посуду и расставлял мебель по местам.

Впрочем, отец Элли никогда не думал о других. Эгоист самовлюблённый, вот.

Зато у меня всегда в запасе отличная месть, если он станет наезжать. Как там Элли гениально сформулировала? «Если Таффи считает, что в шкафу есть привидения, значит, они есть». Ха, теперь в моей власти – дать ему спокойно спать всю ночь или напрочь лишить сна. Захочу – лягу к Элли на постель, зевну и закрою глаза. И она сделает то же самое. И через пару минут её сморит.

А если захочу отомстить ему за какую-нибудь гнусность (например, за то, что предпочёл хэллоуинскую вечеринку моей деньрожденской), то буду с ужасом пялиться на шкаф, пока Элли не запросится в мамину кровать.

А его пошлют ночевать среди матрасных комков и пружинных кочек.

Уж как я буду доволен – не передать.

Ой, да ладно, я вас умоляю! Рыдайте на здоровье, но я убил этого мотылька не нарочно. Я не виноват. Признаю, да, саданул по нему разок лапой. Ну, может, два. Но он меня доставал, мельтешил перед носом, круги наворачивал.

И вообще, не уверен, что он умер. Нет, конечно, он упал у меня на глазах, и вид у него был помятый. Но потом он исчез. Наверное, отлучился по делам.

В отличие от меня, запертого в гараже после ужасного Рождества.

Ну давайте, спросите.

«Дорогой наш Таффи, почему же тебе так не понравилось Рождество?»

Объясню: потому что этот праздник – не для котов. Сами подумайте. Ставят в доме дерево, а залезать на него нельзя.

И все эти ёлочные игрушки… Качаются перед носом, а трогать ни-ни.

А дождики и разные блестяшки! Висят вон аж где – не дотянуться. Подарки в ярких обёртках… Только и слышишь: «Прочь лапы!»

А если уж вам совсем не повезло – жутко холодный снег по всему саду.

Не самое любимое время года. Нет.

Ну, продолжайте. Задайте следующий вопрос.

«Что же всё-таки случилось, Таффи? Почему ты заперт в гараже?»

Скажу. Потому что это Рождество было ещё хуже предыдущих. Это было ужасное Рождество.

Пугающее.

Отвратительное.

Полное отчаяния.

Нет, всё не то.

Ужасное, ужасное, ужасное. Вот какое.

Сейчас расскажу всё с самого начала. Машина остановилась перед домом, и они высыпали на улицу – всё как всегда. Наши рождественские гости: тётя Энн – тётка Элли, её муж Брайан и плаксы-близнецы.

Ненавижу гостей. Они занимают самые удобные стулья. Понаставят баулов во всех моих любимых углах. Понапихают шуб в гардеробы, где я так люблю вздремнуть. То и дело спотыкаются своими дурацкими ножищами о мою миску.

Но Элли обожает, когда людей много. Несётся из дому, едва одевшись, – встречать кузенов.

– Люсиль! Ланцелот! Ой, как я рада, что вы приехали!

Она-то, может, и рада. Но у меня в голове мозги, а не что-то другое, поэтому я вовсе не радуюсь, а стараюсь улизнуть и забиться в самое укромное место.

Я слышал, как они закатывают в дом свои чемоданы.

– А где Таффи? Мы хотим поздороваться с дорогим Таффи!

Они перерыли весь дом, но меня не нашли: я вытянулся в струнку на шкафу в холле. И пришлось им сдаться.

– Да шут с ним, с Таффи, – сказал Ланцелот. – Пошли во что-нибудь другое играть. Давайте прыгать на шарах?

– Ой, пр-р-релесть! Прыгающие шары!

И троица умчалась. Фуф-ф-ф! Я спрыгнул со шкафа и поднялся на второй этаж. Окно в ванной было приоткрыто, я протиснулся и в тишине и покое провёл полчаса на крыше гаража, подглядывая. Эти трое скакали по дорожкам на огромных резиновых шарах с торчащими вверх ушами, за которые надо держаться. Ну, смеху! Элли всё время падала. Но потом Люсиль запела какую-то бестолковую прыгучую считалку собственного сочинения: «У маленьких мышков ни рубашков, ни штанишков». Это стало действовать мне на нервы, и я покинул наблюдательный пункт. Прошёл по ветке дерева и спрыгнул на забор.

Тут меня заметила Люсиль.

– Таф-фи-и-и! Таф-фи-и-и!

И поскакала на шаре к забору, да вот беда – в ажиотаже так разогналась, что не смогла остановиться. Это я, что ли, виноват, что забор шатается? Или я нарочно выпустил свои острые коготки? Я же пытался удержаться на пляшущем заборе.

Или я нарочно не втянул их, когда упал на резиновый шар?

Пу-у-у-у-у-у-у-уф…

Ой, ладно, ладно! Ну так надуйте меня и завяжите сверху узелок. Когтем я пробил дырку в шаре. Дак не специально же! Разве я виноват, что он сдулся и Люсиль свалилась?

Я поспешно ретировался в колючий куст. Люсиль перевернулась, встала на четвереньки и принялась улещивать зелёные заросли:

– Таффи, миленький! Разве ты нас не помнишь? Это я, Люсиль. И Ланцелот здесь. Ну выйди, пожалуйста, мы тебя потискаем.

– Да, – повторил за ней Ланцелот. – Таффи, миленький! Выйди, пожалуйста.

Ох, ну ладно, вышел я. Но только с другой стороны куста, а оттуда – на забор. А дальше – на крышу гаража и обратным ходом в дом через окно ванной.

Ну, давайте. Сварите меня в пенной ванне! Может, я не слишком осторожно перелезал через подоконник. Может, и свалил несколько красивых бутылочек с шампунями и лосьонами. Но это не я забыл завинтить на них крышки. Как я мог предвидеть, что по полу разольётся гигантское болото из гелей, пены и прочей липкости? Я всего-навсего пытался найти местечко потише.

И вероятно, не самой гениальной идеей было устроить себе норку из серебристого вечернего платья Эллиной мамочки. Но это не я скинул глупую тряпку с плечиков. Она сама свалилась, когда я устраивал гнездо. Ну ладно, может, я в нём и порылся чуток. Но надо же мне было создать уют. Откуда мне было знать, что все эти блёстки так непрочно приклеены не пойми чем? Я всего лишь хотел немного вздремнуть. Домашний любимец имеет право на сон? А мне вместо сновидений подсунули душераздирающее зрелище: мамочка Элли сидит на ковре вся зарёванная и счищает кошачью шерсть с бывшего лучшего платья.

Вот я вас спрашиваю. Только честно! Ну не зануда?

Меня разбудили причитания и вой мамаши. На шум снизу примчался мистер Ворчуга. Нехорошие слова прозвучали в мой адрес.

– Ты, мохнатый вандал! – рычал отец Элли. – Грязное, презренное животное!

Я изобразил холодность, приподняв одну бровь.

Он просто ненавидит, когда я надеваю маску безразличия и в ответ на его нападки подёргиваю хвостом.

– Погляди, что ты натворил! – бушевал он. – Превратил красивое дорогое платье в паршивые лохмотья! – Он сунул их мне в лицо. – Ты нос-то не вороти! Глянь, что от него осталось!

Тут и Элли подоспела с Люсиль и Ланцелотом на хвосте. Они все за меня вступились.

– Пожалуйста, не ругайте Таффи! – запричитал Ланцелот.

– Он не хотел испортить платье, – подхватила Люсиль.

– Он просто огорчился из-за гостей, – объяснила Элли отцу.

Но мистера Во-Всем-Виноват-Кот уговоры не убедили.

– Не верьте ему! Усатый негодник прекрасно понимает, что делает. И в доме стало бы гораздо спокойнее, если бы мы приняли разумное решение вызвать ветеринара и просто его…

Я не расслышал следующее слово, поскольку Элли издала дикий крик и зажала мне уши.

Извиваясь, мне удалось высвободиться и ухватить обрывок фразы:

– …Или провести всё Рождество в кошачьем приюте…

Снова ладошки Элли лишили меня слуха. На этот раз я вывернулся быстрее и успел ещё уловить конец:

– …В какой-нибудь ультрапрочной клетке!

Элли почти рыдала. В таком же состоянии были и Люсиль с Ланцелотом.

– Ну пожалуйста, дядя Джордж, не говорите так!

– Да, не говорите так!

Но папаша Элли гневался подолгу и со вкусом.

– А я считаю, что…

– Нет! – закричала Элли. – Мы втроём последим за Таффи! Тебе не о чем беспокоиться. Мы его к тебе не пустим.

Отец Элли ещё хмурился.

– И к одежде в шкафах не пустите? И к ёлке? И ко всей вкусной еде? И к подаркам, и к украшениям?

– Да! Таффи ничего не испортит, обещаю!

Элли схватила меня под мышки. И поскольку я чувствовал, что с ней безопаснее, то позволил уволочь меня вниз, подальше от миссис Красные-Заплаканные-Глазки, сжимавшей в руках останки бывшего платья, и от мистера Всезлобнейшего.

Вот так я и оказался на диване в гостиной: сидел, как благочестивая девочка-паинька, а Люсиль с Ланцелотом восхищались моей красотой и умом.

– Ой, Таффи! Какой же ты милый!

– У тебя пушок такой мяконький.

– И ты такой сообразительный.

– Мы тоже мечтаем о котике.

– Ох, Элли! Как же тебе повезло!

И так далее, и тому подобное. Ну, одну-две минуты я выдержал, после чего понял, что пора делать ноги, и встал.

И тут они все трое – хоп – и вцепились в меня. Я оказался в плену.

– Нет, Таффи! Мы обещали!

– Это всё ради тебя!

– Никуда ты не пойдёшь!

Я извивался, стараясь высвободиться. Люсиль закрыла дверь, Ланцелот проверил щеколды на окне. Элли увидела, что я нервничаю, и заворковала:

– Ну, ну, всё хорошо. Сейчас во что-нибудь поиграем.

Поиграем? За кого она меня держит? За пуховой мячик? Но всегда лучше знать, что задумал противник. И я ненадолго перестал вырываться, чтобы выслушать их предложения. Во что хотите играть-то? В прятки? (Надеюсь, нет. В этом доме главные прятальные местечки принадлежат мне, мне, мне!) Как насчёт «Убийцы во мраке»? (Наступите случайно мне на хвост – и я с полным правом порву вас на кусочки!)

Сюрприз, сюрприз!

– Давайте устроим спектакль! – сказала Люсиль.

– Да! – эхом повторил Ланцелот. – Устроим спектакль!

Элли запрыгала и захлопала в ладоши.

– Ой, пр-р-релесть! Обожаю спектакли!

Стыд и срам. (Какая всё-таки Элли эмоциональная.) Но я думал – ладно, по крайней мере мне позволят сидеть на шкафу и насмехаться над ними. В смысле, никому ведь не придёт в голову заставлять кота играть в спектакле или плясать, правда? Может, с собаками такой номер и пройдёт, но не с котом же.

Так что, думаю, пусть себе устраивают представление, так и быть.

Как же я ошибался.

Угадайте, во что удумали играть три балбесины.

Да. Какая удача. Спектакль по детским стишкам о котах. Эта потрёпанная, дряхлая книжища, из которой вы сто лет как выросли, всё ещё стоит у вас на книжной полке? Не пробежаться ли по любимым строкам, которые читала вам бабуля, когда вы носили подгузники и пускали пузыри?

Разумеется, «Динь-дон-донце, кот в колодце!». И старинная весёлая песенка «Эй, глядите, выше, выше – Кот со скрипкою на крыше». И та, помните, трагическая история: «Три котёнка горевали – рукавички потеряли». И ещё «Где была ты, кошечка, где была?».

Не говоря о слащавой, тошнотворно-приторной – как раз в стиле Элли – песенке: «Люблю я кошку Пуську, милашку и лапуську». Я всей душой надеялся, что они о ней не вспомнят.

Угадайте, на чём они остановили выбор.

Ага. На самой ненавистной. «Люблю я кошку Пуську».

Элли избрали на главную роль. Близнецы принялись ею командовать.

– Элли, сядь перед ёлкой, чтобы вокруг тебя сверкали дождики и украшения.

– Осторожно, не упусти Таффи. Помни, что сказал твой папа.

– Склони голову на бок и улыбнись.

– Расправь юбку. Будешь как принцесса.

Ну-ну… Элли нарядили в платье с рюшками-оборками, из которого она сто лет назад выросла. Если желаете знать моё мнение, это больше походило на подтаявшую горку мороженого, чем на принцессу.

Двое горе-режиссёров продолжали руководить.

– Обними Таффи покрепче.

– И не прячь своё колечко, оно такое красивое. Вот так. Ой, Элли! Ты прям как из сказки.

(Во-во. Из сказки про жабу в свадебном наряде.)

Потом они пристали ко мне.

– Перестань вырываться, Таффи. И улыбнись, это же представление!

Не понял, с чегой-то мне радоваться. Меня всего стиснули, держат силой под этой дурацкой ёлкой. Вся шкура в иголках, и потом, очень уж меня нервировала эта здоровенная фея на верхушке: того и гляди рухнет на голову! Слишком она тяжёлая для такой хилой ёлочки. Но Элли сама смастерила её в детском саду, поэтому все старательно не замечали, что туловищем она похожа на взорвавшийся рулон туалетной бумаги, а лицом – на сплющенный в сумке помидор. Тоже мне, фея.

Ой, да ладно, ладно! Ну так отшлёпайте меня! Я потерял терпение. Да и вы бы своё потеряли. (И возможно, быстрее, чем я.) Меня уже тошнило от похлопываний, поглаживаний и песен в исполнении Элли.

Весь ужас в том, что у Элли голос, как у коростеля, а голос коростеля похож на скрип старой берёзы. А по мне, так берёза скрипит гораздо приятнее, чем Элли, когда думает, что поёт.

Качая меня, как младенца, она в девятнадцатый раз завела эту идиотскую песенку:

Ну так вот, она крепко ошибалась. Потому что я её здорово поцара. (Причём непреднамеренно, прошу учесть. Я просто выставил лапу, чтобы она перестала наконец меня гладить. Откуда мне было знать, что она в этот момент наклонится и придумает поцеловать меня в нос? Гениальный сценический ход!

Меня. Кота! Поцеловать в нос! Если хотите знать моё мнение, она прямо-таки нарывалась на неприятности.)

Как вы понимаете, последовали крики и слёзы. Маман, папан, дядя Брайан и тётя Энн примчались посмотреть, что произошло. И все разом уставились на крохотную царапинку на руке Элли. Да её и в микроскоп не разглядишь, а дядя Брайан забегал кругами, причитая что-то насчёт бешенства.

Бешенство! Чушь чепуховская! Честно сказать, я был обескуражен. Во-первых, Элли делали прививки. А во-вторых, бешенство бывает от диких собак или летучих мышей. Но уж никак не от музыкально одарённых котов, которых утомил скрип над ухом. Ой, то есть пение.

И так меня это достало, что я вышел из комнаты. Никем не замеченный: все суетились вокруг Элли. И оказался в буфете. Совсем один, в полной темноте. Только два больших прекрасных глаза печально сверкали во мраке: я, как всегда никем не понятый, прятался от людей и ждал Рождества безо всякой радости и надежды.

Впрочем, одну надежду я всё же лелеял: что идея о спектакле по мотивам детских песенок сама собой угаснет на веки вечные.

Но, увы, надежду я лелеял тщетно. Они просто заклеили пластырем царапину и взялись за другую песню, более безопасную.

«Динь-дон-донце, кот в колодце!»

Конечно, колодец, в который меня решили засунуть, был не настоящий. Люсиль и Ланцелот сделали его, покуда Элли выманивала меня из буфета крошечными тарталетками с лососем. (Тётя Энн ради пущей важности называет их «канапе».)

Близнецы раздербанили для этого коробку от кофейного столика. Они вытащили из неё скрепки и расплющили. Потом срезали верхнюю часть, сложили кольцом и снова скрепили, разрисовали серыми квадратами – и вот вам каменный колодец.

Так, похоже, во второй части спектакля главным действующим лицом будет Ланцелот. Он откопал в коробке с маскарадными костюмами какие-то красные вельветовые бриджи и галопирует по комнате, без конца распевая две фразы: «Кто так пошутил с котом?» и «Кто же вытащил его?»

Они не решились посадить меня в свой дурацкий колодец.

– Сначала отрепетируем песню, – сказал Ланцелот, глядя на меня с недоверием, – а то мало ли что.

– Да, – согласилась Люсиль. – Таффи посадим в самый последний момент, когда будем готовы.

Элли глянула на свой пластырь, потом на меня.

– Да, Таффи. Ты будешь играть в спектакле, но позже.

Мне надоело, что люди помыкают мною в моём собственном доме – туда ходи, туда не ходи… Я вывернулся из рук Люсиль и запрыгнул прямо в их идиотский колодец.

Все пришли в восторг:

– Ой, Таффи! Ты гений!

Я задрал голову и завыл.

Все впали в экстаз.

– Смотрите! Таффи вошёл в роль! Он притворяется, что застрял в колодце!

– Какой же он умный!

– Скорее пой, Ланцелот!

И Ланцелот завёл свою бодягу:

– Динь-дон-донце, кот в колодце. Кто так пошутил с котом?

Девочки запели:

– Томми Линн, это Том.

– Кто кота потом достал?

– Джонни Стар, Джонни Стар, – спели Люсиль и мисс Коростель.

– Следующие две строки пою я! – сказал Ланцелот и запел: – Кто так дурно поступил…

Но девчонки встряли и допели сами:

– Кота едва не утопил.

Ланцелот обиделся.

– У меня главная роль в этом спектакле! Так что последние две строчки я спою сам.

– Ничего подобного, – заспорила Люсиль. И они с Элли заорали, пытаясь его заглушить:

Они мне так надоели со своим пением и спорами, что я лёг на дно колодца и принялся наблюдать за большущим жирным и волосатым пауком, который вылез из старой дыры от скрепки и начал сооружать новую сеть.

До того приятно было дразнить паукашку! Я давал ему сплести пару кругов, а потом дёргал за паутинку – не сильно, чтобы не порвать нить, а только раскачать старого охотника.

Вот он плетёт – шур, шур.

Вот я дёргаю – дёрг, дёрг.

Вот он раскачивается – туды, сюды.

Смеху! Я дёргал. Паук упорно продолжал плести. Я так увлёкся, что не заметил, как Три Плохих Певца закончили спор и снова взялись за песню.

– Динь-дон-донце, – громко запел Ланцелот. – Кот в колодце.

– Кто так пошутил с котом? – чирикнула Люсиль.

– Томми Линн, это Том, – скрежетнула мисс Коростель.

– Кто кота потом достал? – прощебетала Люсиль.

И тут Ланцелот перегнулся через край колодца, чтобы меня вытащить.

Знаете, не надо меня винить в том, что произошло в следующий миг. Я вам уже дважды объяснял: не слушал я их. Мне интересней было дёргать паутину – с каждым разом всё сильнее. И откуда, по-вашему, мне было знать, что на очередной дёрг паукашка не удержится и отправится в полёт?

Или что наступит очередь Ланцелота петь очередную строку.

Ой, да ладно, я вас умоляю! Чего орать-то на весь дом. Ланцелот проглотил паука. Подумаешь, велика важность. Рыбу-то он ест, я сам видел. А рыбы гораздо больше пауков. (И глаза у них мерзопакостные – жуть.)

А вчера на ужин он лопал свинину. Ага, здоровенный кусок свинячьей задницы. Так чего ж поднимать такой шум из-за крошки-паучка? Он уже давно провалился внутрь Ланцелота и перемешался с обедом. И зачем с визгом выписывать круги по комнате, затыкать ладонями рот и так жутко мычать?

Паук уже в тебе и там останется.

У него, бедняги, гораздо больше поводов нервничать, уж если рассуждать здраво.

Люсиль и Элли, как водится, насели на меня с обвинениями.

– Таффи, как это жестоко!

– Это ужасный поступок – запустить паука в рот Ланцелоту!

– Бедный Ланцелот!

Бедный Ланцелот? Это мне нравится! Почему все сочувствуют исключительно Ланцелоту? А кого на целый день оставили с Тремя Кривляками?

Меня, вот кого.

И кто меня пожалеет?

Настала очередь Люсиль быть Звездой Сцены.

– Какую выберешь песню? – спросили её.

Люсиль обняла себя за плечи, дабы сдержать переполнявший её восторг.

– Я исполню «Где была ты, кошечка, где была? С королевой в Лондоне чай пила». Тогда я смогу надеть ту чудесную корону из маскарадной коробки.

(У этих троих источником счастья может стать любая барахляндия. Брильянты на той короне – из красных леденцов. Я точно знаю – я лизнул.)

Элли не сильно понравился выбор Люсиль.

– Ой, пожалуйста, только не эту! Я всегда плачу на последних строчках: «Что же там ты делала, ви-де-ла? За мышонком бегала – во де-ла!»

– Почему? – не понял Ланцелот.

Ему не ответили. Все посмотрели на меня как на преступника, будто я всю жизнь только и делаю, что гоняю по дому полудохлых мышат.

Я был оскорблён, если хотите знать. Дверь они не открывали, поэтому я пошёл и сел под ёлку, рядом с подарками.

Да ладно, ладно. Я же дулся. Разве я виноват, что хвост у меня дёргается из стороны в сторону? Я же кот, а у нас, котов, хвост всегда так себя ведёт, когда мы сердимся. Мой хвост – это часть меня самого. Для меня он – всего лишь продолжение моего… моей спины. Вы же не следите целыми днями, что там происходит с вашими конечностями, правда? Вот и я не уследил. Откуда же мне было знать, что мой хвост где-то там сзади, вдалеке от моих глаз, разметал все их глупые записочки с именами, всунутые под обёртки подарков, и загнал под ковёр?

У них ушли годы на то, чтобы выбрать новую песню, но в конце концов – неужели! – они выбрали.

– «Три котёнка горевали – рукавички потеряли», – решила Люсиль.

– Да! Отлично! – сказала Элли. – Можно использовать Таффи и моих плюшевых котят.

«Использовать» Таффи? Извините! И кто я теперь, по-вашему? Кухонное полотенце?

Никто не смеет меня «использовать».

– И нам нужно двенадцать маленьких рукавичек, – придумал гений Ланцелот.

Я встрепенулся. Рукавички? На мои лапы? Вот уж нет. Нет, нет, нет и нет. Даже если мне предложат главную роль в спектакле.

Но они уже забегали в поисках необходимого.

Пока их не было, я развлекался – сбил с веток несколько блестящих ёлочных шаров. Как и в прошлом году, я назначил себе пять очков, если они упадут среди свёртков с подарками, и ещё пять бонусных, если выкатятся на ковёр.

В сумме выбил сто двадцать.

Блестящий результат! Побил даже прошлогодний рекорд. Всё дело в практике, запомните. Знаете такую поговорку: «Терпение и труд всё перетрут»?

Ой, да ладно, ладно! Да, никто их не предупредил, когда они вернулись. А нечего бегать как сумасшедшие, под ноги надо смотреть. Три пары ног могут перетоптать гору украшений, прежде чем сообразят, что надо бы остановиться. Так что повсюду образовались хрустящие сверкающие россыпи. Опять народ собрался. Отцу Элли пришлось возюкать по ковру пылесосом, а маме – целую вечность выковыривать микроскопические осколки из меховых тапочек тёти Энн, оставленных под диваном.

После этого все успокоились. Все, кроме папаши. Он то и дело бурчал: «Я же говорил, что нужно отправить Таффи за решётку. Только поглядите на ёлку! Чёрт-те что! Снизу почти голая, а вверху перегружена игрушками. Вид отвратный».

Элли явно волновалась, как бы меня не сдали в приют.

– Можно перевесить на нижние ветки часть шариков, до которых Таффи не дотянулся.

Но мистер Всё-Не-По-Мне едко хмыкнул:

– Да, чтобы помочь маленькому дружелюбному зверьку перекокать остальные.

Нет, вы слыхали? Всех собак на меня вешают. Я, между прочим, шары не бил. Я всего-навсего позволил им катиться куда вздумают. Я, что ли, виноват, что люди не смотрят, куда ставят ножищи?

Я окатил его ледяным кошачьим взглядом на прощанье. После чего заткнул лапами уши, чтобы не слышать, как Элли, Ланцелот и Люсиль отплясывают, распевая великий шедевр о трёх чопорных котятках, которые потеряли рукавички, нашли рукавички, испачкали рукавички, постирали рукавички, высушили рукавички…

Ох, нет, увольте. Жизнь их так скучна и монотонна, что меня клонит в сон даже когда я излагаю её в кратком пересказе.

Хр-хр-р-р-р-р-р-р-р…

Вечером в спальне Элли Трое Простодушных долго не могли успокоиться, всё перешёптывались.

– Ур-р-р-ра! Завтра Рождество!

– Проснёмся и найдём на кровати носок от Санты!

– А на завтрак дадут сосиски!

– А потом будем распаковывать подарки!

– А на обед такую вкуснятину дадут – зашибись!

– И суперпотрясный рождественский пудинг!

– А потом все соберутся в гостиной смотреть наше представление!

– Оно будет просто волшебным!

Я устроился на кровати Элли. Она меня обняла.

– Ой, Таффи! Как же я тебя люблю!

А она ничего, славная. Я расщедрился и мурмуркнул. Носки Санты меня тоже интересовали. Подождём.

Но увы. Посреди ночи здоровущая ручища сгребла меня за загривок и вышвырнула на лестницу.

– А вот никаких тебе носков. Не дождёшься!

Ну, Санта, спасибо тебе большое! Они позакрывали все двери, пришлось довольствоваться мягким тёплым полотенцем в ванной комнате, которое я стянул с вешалки. Ночь прошла недурно, хотя разбудили меня смехотворно рано дикими воплями:

– Глядите! Санта оставил нам носки!

– Шоколадные монетки!

– А у меня прыгающий лягушонок!

– У меня заводная мышка!

Ой, я вас умоляю! Ну сколько лет Элли и близнецам? Три? Меня вы не застукаете за игрой с заводной мышью… Разве что загнать её в меховой тапок тёти Энн и довести бедняжку до сердечного приступа.

Но торчать одному в ванной скучно. Лучше пойти проведать Сантины носки.

Я запрыгнул на кровать к Элли.

Она протянула ко мне руки.

– Ой, Таффи, Рождество – такое чудо, правда? Ты согласен, я знаю, хоть и не любишь шоколадные монеты.

Это кто сказал, что не люблю? Они золотые, блестящие, их приятно пулять с кровати.

Ой, ладно, ладно. Открутите мне за это хвост! Да, некоторые канули в здоровенную дыру, которую мистер Могу-Всё-Починить-Сам проделал в полу, ремонтируя текущую трубу. Разве это я виноват, что дыра настолько глубока, что бедняжка не смогла их вытащить?

Нет. Он, и только он.

Но поскольку Элли досталось чуть меньше шоколада, чем обычно, она быстрее проголодалась, и мы наконец отправились завтракать. Впрочем, Дух Рождества обходил меня стороной. Никто не предложил мне праздничное меню. Чтобы раздобыть сосисок, пришлось запрыгнуть на колени Ланцелоту и пихнуть его головой под локоток.

Успешно! Сосиска, от которой он пытался отпилить кусок, соскользнула на пол. Даже за мышью я бы не кинулся резвее.

Попалась!

Самое безопасное – отволочь трофей в сад. Я рванул сквозь кошачью дверцу…

И услышал, как за спиной щёлкнула задвижка. Мистер Не-Очень-То-Славный тоже действовал оперативно.

Ну что ж, и вам счастливого Рождества!

Пока я отыскал единственное незапертое окно спальни и протиснулся в дом, взрослые успели убрать после завтрака и начали готовиться к рождественскому обеду: нафаршировали индюшку, связали ей крылышки и ножки и выложили на противень.

Я вас спрашиваю. Только честно! Они меня критикуют за то, что гоняю воробьёв. Но я бы никогда не стал так измываться над птицей!

Лицемеры!

В общем, как только бедняжка оказалась в духовке (то бишь вне досягаемости), четверо взрослых перешли к детям в гостиную, чтобы открыть подарки.

Я и забыл уже, что мой самостоятельный хвост разметал все записки с именами и запрятал их под ковёр.

Ой-ой-ой. Что тут началось.

– А это кому подарок? Тут не написано.

– На этом свёртке нет карточки.

– И на этом. И вон на том.

Мне прям стыдно стало. (Я и не думал, что мой хвост так мощно набедокурил.) Дети перекопали все коробки и взвыли.

– Нигде нет карточек!

– Что же делать?

– Придётся угадывать.

Ну, теперь начнётся. Тут же пошли споры.

– По-моему, это мой подарок.

– Нет, дорогой. Думаю, это Санта прислал Люсиль.

Тут Люсиль вставила слово.

– А я этот не хочу, мама. Тот мне больше нравится.

– Но это для Элли.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, и всё.

– Ты что, читаешь мысли Санты?

– А ты, что ли, читаешь?

Вот так весело мы ждали Рождества. Ланцелот начал боевые действия – попытался отобрать у папы Элли подарок, предназначенный не для него. Ковёр под его ногами чуть сдвинулся – и нате вам пожалуйста, вот они, все исчезнувшие карточки.

И пара предательских рыжих волосин из моего хвоста.

– Ага! – победно возопил отец Элли.

Все посмотрели на меня. Я посмотрел на дверь. И потом… Я сиганул к двери, а мама Элли как раз входила с гигантским блюдом, полным тарталеток и других вкусных штук на палочках.

Хорошо ещё, что под дождём из падающей еды мне удалось ретироваться.

Обед я пропустил. Как и мытьё посуды. Как и шумные причитания тёти Энн по поводу комков в креме для торта – надо, мол, всё время помешивать, не отвлекаясь.

На улицу идти не хотелось. Холодно, мокро и безрадостно на дворе. Так что я остался в доме, прятался от людей в резиновом сапоге дяди Брайана, глубоком, как настоящий колодец, пока не услышал, как мимо прошла Элли.

– Таффи! Таф-фи-и-и!

Я вытянул голову и выглянул из сапога – интересно, куда она пойдёт. Упс! Это я зря. Сапог начал крениться, и я потерял равновесие.

И вывалился на пол, как идиот.

Она сгребла меня в охапку.

– Спектакль начинается, – сказала она. – Угадай, кому досталась главная роль! – Она зарылась носом в мой мех. – Тебе! Ты сыграешь лучше нас всех, ты ведь такой умный.

Лучше них? Всех? Такой умный? Как тут сердцу не растаять! Называйте это Духом Рождества, если угодно, но я вдруг почувствовал себя неловко. Прячусь, когда ребятишки столько стараний приложили: колодец построили, песенки отрепетировали, смастерили бумажные рукавички для игрушечных котят.

Даже сходили к соседям и попросили для меня две крошечных пары настоящих детских варежек.

Разве я мог их подвести?

Так что я сдался и позволил Элли отнести меня в гостиную. Картонный колодец ждал меня на ковре. Люсиль и Ланцелот стояли наготове в костюмах. Тётя Энн даже перестала мешать крем и поставила миску на пол рядом с диваном.

Взрослые уселись на диван и приготовились внимать. Казалось, даже огромная толстуха-фея на верхушке ёлки смотрит вниз и ждёт начала спектакля.

– Готовы? – спросила Люсиль.

«Почему бы и нет?» – подумал я. Почему бы не сделать для Элли что-то приятное? Почему бы не превратить их глупые уси-пуси в торжественное шоу?

УХ ТЫ! Поразить всех своим актёрским мастерством! Помочь Трём Мягкотелым Макаронинам. А заодно и произвести мощное впечатление на взрослых.

Таффи, кот-актёр. Звезда шоу.

Началось всё лучше некуда. Сначала мы спели «Люблю я кошку Пуську». Когда Элли обаятельно склоняла голову к плечу, я обаятельно склонял свою в другую сторону. И с обожанием смотрел ей в глаза. Даже мурлыкал. Жаль, что ёлочные украшения уцелели только наверху, и на фотографии их будет не видно. Но мы с Элли всё равно смотрелись шикарной парой, и если бы не её кошмарный коростельский голосок, эта часть представления прошла бы идеально. Я-то был безусловно прекрасен. Кажется, её папа очень удивился. А дядя Брайан, тётя Энн и мама Элли хлопали по окончании песни, как сумасшедшие.

Потом настала очередь «Динь-дон-донце».

И эта часть прошла успешно. Я разрешил им посадить меня в колодец, пригнулся и спрятался, будто там в самом деле глубоко. Чуток повыл во время первого куплета, стараясь, чтобы голос звучал трагично, но не слишком душераздирающе. Сцена получилась страшно трогательная.

Потом, следуя сценарию, Ланцелот меня вытащил. Я талантливо сымитировал переполняющую меня благодарность и потёрся о его подбородок, краем глаза заметив, как тётя Энн утирает слезу платочком.

После этой песни мы все поклонились. Когда аплодисменты с дивана стихли, мы перешли к третьей, заключительной части представления: «Три котёнка горевали».

Люсиль посадила на ковёр двух игрушечных котят в бумажных рукавичках. Потом натянула мне на лапы рукавички соседского младенца.

Я был крутой звездой! Даже не сопротивлялся! Наоборот – чуть ли не подставлял лапы, чтобы помочь. Папа Элли был изумлён моим бес-пре-це-дент-ным благонравием. Однако ничего не сказал. Сидел и смотрел, как обычно, с подозрением.

Началось третье отделение. Сперва я походил в рукавичках – вот, мол, как я их ношу. Потом Элли, Ланцелот и Люсиль запели первый куплет:

Они сдёрнули рукавички с игрушечных котят, а я скользнул за диван, чтобы избавиться от собственных.

Но вот беда – я так сильно тряс лапами, что рукавички улетели в самую глубину.

И когда понадобятся мне в следующей сцене, я не смогу сам их достать.

Но не срывать же представление! И я поспешил назад, на сцену, чтобы потереть глаза лапами, когда Люсиль и Ланцелот споют:

Теперь Элли должна была сыграть Маму-кошку, которая нас отчитывает.

И вот пора возвращать рукавички на сцену. Я нырнул за диван. И скрёб пол, и тянулся – всё тщетно. Не достать, ни в какую.

Ну давайте, скажите. Вы вот все такие умные – да, вы, читатели. Как бы вы поступили на моём месте? Повесили нос и сдались?

Не мой вариант! Я не испорчу спектакль! Мне нужны четыре белые варежки, верно? А рядом на полу стоит миска с белым кремом для торта.

Белым, как снег. Не слишком мелкая мисочка. И не слишком глубокая.

А я – звезда.

Ой, ладно, ладно. Я наступил в крем. Идея-то сама по себе блестящая, согласитесь. Когда я вышел на сцену, было полное ощущение, что я надел белые вязаные рукавицы совершенно самостоятельно.

Сначала никто ничего не понял. Элли, Люсиль и Ланцелот были заняты пением.

Я побегал по сцене. А вот этого ни в коем случае не надо было делать. Ибо мама Элли заметила, что за мной остаются следы – белоснежные кремовые следы – по всему ковру.

– Смотрите!

Петь перестали.

– Смотрите, что Таффи удумал! – воскликнула она. – Что это у него на ногах?

– Похоже на… – тётя Энн вскочила и торопливо заглянула за диван… Раздался визг. Так скрежещут тормоза у поезда, перед которым внезапно зажёгся красный свет.

Она схватила миску и протянула зрителям.

– Глядите! Мой крем! Он потоптался там своими лапами!

Отец Элли взорвался.

– Да это не кот, а какая-то моровая язва! На этот раз он слишком далеко зашёл! Элли, предупреждаю, как только ветеринарный приют откроется после праздников, я Таффи увожу…

– Нет! – Элли бросилась на папу, но, ослеплённая слезами, наткнулась на Ланцелота. Парень не устоял и толкнул сестру, а та свалилась прямо в колодец. Я знал, что, если попадусь в лапы отцу Элли, он пустит мои кишки на подтяжки. Пока рухнувшие на пол Элли и Ланцелот выпутывались друг из друга, я ринулся к двери.

Но мистер С-Меня-Довольно перекрыл путь к отступлению. Поэтому я скользнул за диван. Элли наконец освободилась и закричала на отца:

– Оставь бедного Таффи в покое! Ты всегда к нему цепляешься!

Тем временем я под шумок переменил дислокацию и спрятался за ёлку. В нижней её части не было сверкающих шаров, которые могли бы меня замаскировать хоть немного, поэтому я полез вверх. С ветки на ветку, выше и выше.

Пока домочадцы ругались, утешали тётю Энн и бегали за мокрой тряпкой, я оказался почти на самой верхушке. Выше была только картонная фея.

И тут меня посетила блестящая мысль – я понял, как спрячусь. Я посмотрел в помидороподобное лицо куклы.

– Побыла на вершине мира, и хватит, – прошипел я ей. – Кончилась твоя слава, слазь. Теперь я новая фея Рождества.

Я ударил лапой по глупой красной физиономии, и картонная голова покатилась и застряла в нижних ветках.

Бр-р, жуть!

Но мне было некогда даже вздрогнуть от отвращения. Я торопливо сунул голову в картонное кольцо, заменяющее воротник, и постарался принять высокомерно-жеманный вид – такой же, как у моей предшественницы.

Вообще-то белые оборки мне очень даже шли. Жаль, они не успели заснять своего дорогого Таффи в роли феи на верхушке ёлки. Я бы показывал фотографию друзьям…

Но отец Элли был прав. Ель была не только голая снизу, но и перегружена вверху.

Чрезмерно.

Верхняя часть перевесила.

Ёлка начала наклоняться. Что гораздо хуже: ель-то повыше сапога, и теперь падать было намного дальше. Это всё равно что в шторм сидеть в вороньём гнезде на высокой мачте.

Кренилась она очень долго, как в замедленной съёмке. Все суетились и кричали:

– Разойдись!

– Падает!

– Берегись!

– Какой кошмар!

– Наш колодец раздавили!

– Ни одной ёлочной игрушки не осталось! Всё перебито!

– Я вся в синяках!

– Где этот чёртов кот?

Где-где. На полу, разумеется. Расплющенный и помятый, но всё ещё в роли феи. А выдали меня уши. У рождественских фей не бывает таких треугольных, острых, мохнатых ушей.

Вот вам и объяснение, почему я провёл остаток этого дня и весь следующий в гараже. Только на ночь разрешили мне вернуться в комнату Элли, а потом опять заключили в тюрьму до тех пор, пока все гости не разъедутся и праздник не закончится.

Да я и не против. По-моему, я сравнительно легко отделался, учитывая, что мистер Сдадим-Таффи-В-Приют до сих пор выметает из ковра осколки ёлочных игрушек и намывает посуду. Лопнувшие резиновые шары – вещь исключительно удобная для неги и валяния. А-а, глядите-ка, мотылёк вернулся, так что и поиграть есть с кем. Да, определённо, здесь гораздо лучше, чем в доме.

Однако я не стану в нетерпении считать дни до следующего 25 декабря. Помните, какой вопрос вы мне задали в начале? «Дорогой наш Таффи, почему тебе так не понравилось Рождество?»

Что ж, теперь вы знаете, правда?

Ладно. Признаю. Никто не даст мне приз «Самый терпеливый кот на свете». Но послушайте, вас бы так доставали, как меня! Я лежу себе на кровати, подрёмываю, никого не трогаю, и тут врывается Элли.

– Ой, Таффи! Таффи! – повалилась рядом и давай мне живот щекотать. – Как же я тебя люблю, Таффи. Люблю твою мягонькую шёрстку, люблю твои ушки-завитушки, люблю твои лапки-царапки, люблю…

И пошло-поехало. Лалы-лалы-лалы. Люблю то, люблю сё.

Хотя с утра вы могли бы стать свидетелем совершенно обратного. Посудите сами. Лежу я, значит, на крыше гаража, растянувшись вдоль водостока, чтобы вредина-грачиха, что прыгала по живой изгороди, не могла меня заметить. Я провёл там много часов, пока эта подмигивающая (сущая ведьма!), утыканная перьями особа перестала обращать на меня внимание. Не подумайте, что мне там было удобно. Папа Элли (мистер Отложу-Ка-Я-Это-Дело-До-Следующих-Выходных) содержит водосток в чудовищном состоянии. Он забит ветками, гнилыми каштанами и покрыт колючей ржавчиной.

Я приготовился совершить наскок. Нет, ну сами посудите! Я ждал всё время, пока мама Элли проветрит дом после сгоревших тостов и уйдёт с крыльца. Я ждал, пока соседка развесит постиранные простыни. Я даже подождал, пока по трубам стечёт вся вода: Элли принимала утренний душ.

Я почти досчитал: «Пять… четыре… три… два…»

И тут распахивается окно ванной комнаты.

– Таф-ф-ф-ф-фи-и-и-и! Нет! Не смей, Таффи! Брысь!

Я повернул голову, чтобы сказать Элли взглядом: «Ну спасибочки, удружила. Живи своей жизнью, а мою оставь мне!»

Тут ведьма-грачиха перелетела с изгороди на дерево и каркнула на меня. (Ой, ладно. Ладно. Грачи не каркают. Но на щебет это было ещё меньше похоже.)

И я сдался.

И началось. Прямо программа «Свидетели преступления», ни дать ни взять. Элли выскочила в сад в ночной рубашке. Ей бы в руки рулон жёлтой полицейской ленты с надписью: «ПОЛИЦИЯ – МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ – НЕ ЗАСТУПАТЬ ЗА ЛЕНТУ», чтобы обмотать живую изгородь.

Она позвала:

– Таффи! А ну пойди сюда! Сейчас же спускайся, негодник!

Ха! – два раза. Как мне страшно.

Я спрыгнул с крыши гаража и потопал по Акация-авеню искать своих дружбанов.

Но потом-то всё равно пришлось вернуться. (Вообще-то я начал подмерзать. К тому же Белла с Тигром играли в «Ударь полёвку»[1] во дворе Пушкинса. Пробыл я там недолго, потому что меня ужасно раздражает звук, который мышь издаёт, когда по ней попадаешь.)

Мама Элли меня дожидалась. Стоило мне войти в дверь, она меня – хвать!

– Кто у нас плохой, плохой котик? – заворковала она, почёсывая мне шею. – Кто пытался обидеть бедную птичку-невеличку в мамочкином саду? Кто постарается измениться, не то мамочка больше не будет любить его? Нет! Не будет!

Опять же – ха! Перепугался прям не на шутку. Откровеннейшее лицемерие – вот что больше всего меня достаёт. Зачем заводить кота, если на самом деле тебе нужно мягкое желеобразное существо, которое не выходит на улицу и никакой личной жизни не ведёт?

Так заведите себе пуховую подушку вместо домашнего животного!

Полюбите без памяти кресло!

Сами понимаете, когда я после этого поднялся наверх и Элли завела бодягу о том, как обожает мои лапки и усики, я был не в настроении!

Если любите, так любите во мне всё. Вот что я вам скажу.

Ну ладно, ладно. Так обмажьте меня вареньем и швырните осам. Да, я был несколько грубоват.

Я всего лишь высказал Тигру и Снежинке то, что думаю.

– Любовь! Меня от одного этого слова тошнит. Любовь – бодяга для неудачников.

Снежинка склонила набок голову и захлопала на меня глазами.

– Ох, Таффи! Ну зачем ты так? Все знают, что благодаря любви земля вертится.

– Они ошибаются, – заявил я и пояснил: – Земля вертится по той простой причине, что, когда она отломилась от Солнца, её здорово закрутило. И поскольку в космосе ничто не может замедлить это вращение, она с тех пор и крутится. Шурует себе по кругу, и всё. И будет крутиться вечно. Почти.

– Спасибо тебе огромное за лекцию! – обиделась Снежинка и побрела прочь.

Я повернулся к Тигру.

– Ой, – сказал я, дуя на лапу. – Горячая штучка.

Тигр пожал плечами.

– Это оттого что она влюбилась.

– Порежьте меня на кусочки и посыпьте луком! – я был поражён. – Наша Снежинка влюбилась? В кого?

– В Джаспера.

Я вытаращился на него.

– Джаспера? Того дикаря-задиру, что ошивается в тупике Хаггета? Не может быть!

– Серьёзно.

– Правда? Как она могла втюриться в этого шестипалого мужлана?

– Говорит, у него крутой стиль.

– Стиль? – поперхнулся я. – Да, тот ещё стилек. У меня даже есть для него название – «тошнотный»!

Тигр глянул через плечо – убедиться, что Снежинка вне зоны слышимости.

– Она говорит, что Джаспер клёвый.

– Клёвый? Это без глаза-то? И с драным ухом? И с проплешинами?

– Снежинка говорит, проплешины зарастут.

– Но глаз-то не вырастет новый.

– Да уж, и ухо.

– Разве что шерсть.

– И то ненадолго, до следующей драки.

Тигр печально кивнул.

– Кому как не нам с тобой это знать, друг Таффи: некоторым девушкам даже нравится грубоватое отношение.

– Этот Джаспер не просто «грубоватый», – говорю. – Этот Джаспер – конченый бандюга. Этого Джаспера надо держать под замком. Этому Джасперу…

– Тш-ш-ш!

Тигр лапой указал мне за спину.

Я обернулся, холодея.

Упс!

– Привет, Джаспер, – поспешно сказал я. – Как делишки? Всё нормалёк в тупике Хаггета?

Он и усом не шевельнул в ответ. Только плюнул через плечо, проходя мимо.

– Видишь? – продолжал я, когда мы отошли на безопасное расстояние. – Совершенно невоспитанный головорез. Поверить не могу, что Снежинка в него втрескалась.

Тигр запрыгнул на стену.

– Дело твоё. Мне не веришь – сам у неё спроси.

Позже в этот день я снова увидел Снежинку на стене. Вроде она была не сильно занята. Вам интересно, как я это понял? Или вы считаете, что коты вообще весь день сидят сиднем и ничего не делают? Что ж, признаю, мы не такие тупые и буйные, как собаки.

Изобразить вам собаку?

«Ух ты, отлично! Они проснулись! Обожаю! Чудесно! Он выпускает меня в сад. Обожаю. О, шикарно! Завтрак. Обожаю. Волшебно! Мы садимся в машину! Обожаю! Замечательно! Парк! Обожаю! Как я рад! Прогулка! Обожаю! О, это „фас“! Мне бросили мячик! Обожаю! О, супер! Меня зовут. Обожаю. О, счастливый день! Мы снова в машине. Обожаю. Ах, прелесть какая! Снова дома! Обожаю. Роскошно! Меня погладили! Обожаю. Ой, чудо! Со стола упала вкусняшка. Обожаю!»

Продолжать? Я могу так весь день.

Да, мы, коты, по сравнению с собаками много сидим на одном месте. Но у Снежинки был до того странный взгляд! Мечтательный, я бы сказал. Томный. Из далёкого далека.

Я подсел к ней.

– Значит, – говорю, – это правда, что Тигр сказал? Про вас с Джаспером?

Сами знаете, коты не краснеют. (Может, и краснеют, но под шерстью не видать.) Но могу поклясться на миллион рыбных обедов, что, если бы коты краснели, она бы сейчас напоминала спелый помидор.

– Ох, Таффи! – пробурчала она. – Попробуй за меня порадоваться.

Я вытаращился на неё. (Ладно, томите меня в черносливовом морсе на медленном огне. Таращиться невежливо. Но я был поражён.)

– Почему?

– Потому что я влюблена. Потому что звёзды светят ярче, и всё в мире сияет нездешней красотой.

– Кроме Джаспера.

– А что не так с Джаспером? – подозрительно сощурилась Снежинка.

– Эй! Приём! Земля вызывает Снежинку. Что не так с Джаспером? Кроме того, что он одноглаз, с порванным ухом и асоциальным поведением?

– Со мной он вежлив, – сказала она.

– Может, с тобой и вежлив. А на меня только что плюнул. Безо всякой причины.

– Думаю, когда ты узнаешь его получше, он тебе понравится.

– Может, и так, – говорю. – А может, и нет.

(Я бы поставил на «нет». Но Снежинке этого не стал говорить. Правильно же?)

С самым невинным видом я спросил:

– Снежинка, а что именно тебя в нём так привлекает?

Она мурлыкнула:

– Он смелый и сильный.

– Что правда, то правда, – согласился я. – Джаспер далеко не хиляк. Мы все оценили, как ловко он убил ту гигантскую крысу, что как пушечное ядро выскочила из канализационного отверстия у дома Тэннеров. Я знаю, в драке он никогда не проигрывает. Я знаю, что он единственный кот в округе, кто может открыть с помощью рычага крышку мусорного бака у дома миссис Николас. Могу побиться об заклад, что ни одна пичуга не осмелится вить гнездо меньше чем в миле от тех мест, где Джаспер ошивается по ночам. Он, возможно, ест камни на завтрак. – Я развёл лапами. – Но как, скажите на милость, в него можно влюбиться?

Снежинка надулась.

– Таффи! Джаспер великолепен!

– Отнюдь, – не согласился я. – Великолепен тот, чей облик являет собой зрелище необычное и вместе с тем величественное. Как мой. – Я грациозно поднял голову и распушил манишку. – Великолепен тот, у кого мех шелковистый и густой, без проплешин. Как у меня. – Я повернулся к ней боком – так я смотрюсь эффектнее. – Великолепен тот, у кого милые полоски и очаровательный персиковый окрас, а не медный, вульгарно броский.

После чего добавил с горечью:

– Великолепен тот, кто воспитан и не плюётся в первого встречного.

Снежинка, прикрыв ротик лапой, издала смешной, котеночий мяф.

– Что за девичьи хиханьки? – строго спросил я.

– Таффи, скажи, а может, ты просто капельку, самую малость, ревнуешь, а?

Я оскорбился.

– Я? Чтоб ревновал к этому уродскому лысяку? Я вас умоля-я-яю!

– Странно, потому что очень на то похоже. – Тут Снежинка узрела Тигра, который как раз показался над стеной. – Привет, Тигр. Наш Таффи, кажись, меня к Джасперу приревновал.

– Ничего не приревновал, – рассердился я. – Просто пытаюсь вразумить Снежинку. Зачем влюбляться в такого неотёсанного грубияна, когда вокруг полно всевозможных роскошных красавцев, прекрасно воспитанных?

– Потому, – со знанием дела пояснил Тигр, – что любовь не слушает голоса рассудка. Настоящая любовь слепа.

– Как и Снежинка, вероятно, – фыркнул я, – коли она такого милашку Джаспера себе облюбовала.

Ну, ладно, ладно. Покусайте меня. Да, это было грубовато. Снежинка наверняка обиделась, потому что, когда мы снова встретились в тот день, она прошла мимо, задрав голову.

– Видишь, что делает эта ваша любовь? – обернулся я к Тигру. – Раз – и превращает одного из твоих лучших друзей в мисс Надменность.

Тигр потряс ушами.

– Эх, Таффи, ни капли в тебе романтизма. Что ты можешь знать о любви?

Что я могу знать о любви? Я вам скажу. Кучу всего! Не думайте, что Таффи никогда не окунал свои пушистые лапки если не в бурные волны страсти, то хотя бы в лёгкую рябь.

Я барахтался в любви четыре раза.

Моей первой великой любовью была Коко. Чудесная, несравненная Коко! Чёрная! Блестящая! С золотыми глазами! Плыла, как пава! Я боготворил Коко издалека – из нашего сада, а жила она в нескольких домах от меня. Я был тогда юнцом, слишком незрелым, чтобы овладеть мастерством ухаживания за дамой. Всякий раз, когда Коко шла мимо, я отворачивался и «не замечал её», делая вид, что слишком занят игрой «Закинь жука в ворота», где воротами служила решётка для стока воды под тротуаром.

Так и не осмелился заговорить.

Но в один скучный донельзя день я сидел и смотрел с Элли старый фильм по телику. Там приятная золотоволосая девушка танцевала с мерзотным богатеньким гадом, который поспорил со своими дружками, что женится на ней. Со сцены за ними печально наблюдал симпатичный розовощёкий парень с лютней. Он был настолько беден, что до замка добирался на попутной повозке с сеном. Один из музыкантов услышал вздохи паренька и спросил, в чём дело. Наш герой указал на золотоволосую.

– Я влюбился, – чуть не зарыдал он. – Но увы мне! Этот человек богат, а я беден. Она никогда не станет моей.

– Да брось! – сказал приятель. – Трус красотку не завоюет!

И вот, когда музыка закончилась, бедный парень поймал красивую девушку за руку и увлёк за колонну. До чего ж здорово у него был подвешен язык! Он повёл речь о звёздах, и луне, и своём переполненном любовью сердце. Умру, мол, от горя, если вы меня отвергнете.

– Выходите за меня! – взмолился он. – Убежим нынче ночью! Станем мужем и женой.

Разумеется, Элли к концу фильма рыдала в три ручья. Мне и самому пришлось украдкой стянуть её скомканную салфетку, чтобы промокнуть подступившую слезу. «Трус красотку не завоюет, – сказал я себе. – Буду храбрым!»

Но судьба жестока. Когда я на следующее утро поспешил в сад Коко, её уже не было. Вся семья как испарилась. Остался пустой дом, пара вывесок «Сдаётся внаём», три переполненных контейнера с мусором и куча старого хлама.

Я посмотрел в конец улицы и увидел медленно удаляющийся фургон для перевозки грузов.

– Они переезжают в Хаддерфилдс, – объяснил Тигр, заметив, как я горестно машу лапой вслед фургону. – Ты не знал?

Нет, я не знал. И даже по прошествии стольких лет у меня ноет сердце, когда я вспоминаю о Коко.

Следующей была Тамара. Персидская кошка с серыми полосками и жестокими глазами. Я увидел её в ветеринарной клинике, и моё сердце дрогнуло. Семь недель я выслеживал её, пока не отыскал в элитной части города.

Она возглавляла местное Общество Борьбы за Права Котов. Похоже, они встречались каждый вечер. Добиться личного свидания не представлялось возможным, и мне пришлось вступить в общество, чтобы сидеть, любуясь крайне недовольной мордой Тамары, и слушать, как она скрипучим голосом выкликает требования общества.

– Мы, коты, требуем права гулять до утра!

Это было официальное собрание, и я поднял лапу.

– Зачем, у нас и так есть право гулять всю ночь. Даже те хозяева, у кого нет откидной дверцы для котов, обычно оставляют открытой форточку.

– Ну и что! – прервала меня Тамара. – Это просто везение. А нам нужно настоящее право.

Она перешла к следующему пункту в списке.

– Мы требуем права охотиться, чтобы нас потом за это не ругали.

Я вежливо покашливал в лапу, пока на меня не стали оборачиваться. Тогда я сказал:

– Оно у нас тоже есть. Никто не вынуждает нас приносить трупы домой и предъявлять хозяевам.

Тамара, как я заметил, решила меня игнорировать и перешла к следующему пункту.

– Мы требуем права залезать на кормушки для птиц.

Тут я начал терять терпение.

– Да кто вам мешает-то? – говорю. (В смысле, совсем, что ли, малахольные? Им в самом деле нужно разрешение?)

И снова ощущение, что меня не услышали. Словно мои слова были лёгким сквознячком, что пробежал над головами присутствующих.

Тамара сказала:

– Мы требуем права находиться на дереве столько, сколько захотим, чтобы нас не понуждали слезть и не бежали за лестницей.

– Люди просто пытаются помочь, – объяснил я. – Они думают, что вы застряли.

– Застряли? – Если бы взгляды могли обжигать, от меня бы уже шёл дым. Вот теперь Тамара рассердилась по-настоящему. – В каком смысле – застряли? Как до такого можно додуматься?

– Среди двуногих ходит слух, что нам гораздо проще лезть вверх по стволу, чем вниз, у нас, мол, когти так устроены.

– Какая чушь! – взорвалась Тамара. – Они что, находили на деревьях скелеты кошек, умерших с голоду?

– Нет. Но, честно говоря, люди славятся своим скудоумием.

– Ладно, – фыркнула на меня Тамара. – Следующий пункт на повестке – хозяева! Мы, коты, требуем права жить сами по себе и никому не принадлежать.

Остальные участники собрания согласно закивали.

– Да! Мы не вещи, чтобы нами владеть!

– Ни за что!

– Это нечестно!

– Принадлежать, вот ещё!

– Пф-ф-ф!

Все радостно поддакивали. Я был единственным, кто внёс ложку дёгтя в бочку мёда.

– Мною лично никто не владеет. Кормить – да, кормят, но не более того. – «Назвался груздем – полезай в кузов», – подумал я и добавил: – И, честно говоря, я нахожу людей полезными существами. Поглядеть на человека подольше – и ужин тебе обеспечен. И всё, после этого ты полностью предоставлен самому себе. Хочешь – раскидывай еду по всей комнате, дело твоё. Они ничего не могут сделать. Ещё я выяснил, что, если держать когти наточенными, тебе всегда откроют дверь, стоит немного поцарапать краску. К тому же на них приятно вздремнуть. Моя Элли гораздо удобней любого матраса. Я всегда на ней сплю.

В общем, было ясно: друзей я тут вряд ли заведу. Все перешёптывались:

– Что за выскочка?

– Кто его пригласил?

– Уж не твой ли он приятель?

– Какие дикие взгляды на жизнь.

– Может, попросить его удалиться?

Тамара взяла слово. Она пронзила меня стальным взглядом и спросила:

– Зачем ты пришёл?

Не говорить же правду, согласитесь. Не могу же я взять и выпалить: «Потому что ты красивая. Хочу с тобой встречаться». Посему я пробормотал что-то вроде: шёл, мол, на хор, да перепутал дни.

И был таков.

В третий раз я влюбился в Дикарку – особу из неблагополучного района, так сказать. Не поймите меня превратно. Я не сноб. Но Дикарка была почти дикой. Она жила в лесу, клочкастая шерсть была вся в репьях, в колтунах застрял мусор, и пахло от моей любимой в основном плесенью.

Если особо не принюхиваться.

У неё было порядка четырёх тысяч братьев, сестёр и кузенов с кузинами. Некоторые проводили зиму в амбаре Мэллора, тех называли неженками. Я так и не выяснил, где ночует Дикарка, но неженкой её бы никто не прозвал, это точно. Шипение её было пугающим, а когти – жуткими.

У неё было весьма странное чувство юмора. Я как-то порезал лапу, так что вы думаете, она проявила сочувствие? Нет, она ходила следом, хромая сильнее моего, и перехихикивалась с дружками. Не по-доброму вышло, согласитесь.

В другой раз я принёс ей в подарок чудесную искусственную мышку. Она её немного покидала в воздух, потом сказала, что хочет кое-что мне прошептать.

Ну я и подставил ухо.

И она в него рыгнула.

Очень громко.

Кошмар какой-то!

На нашем последнем свидании в лесу я нашёл её лежащей на поваленном дереве – брюхом вверх, голова беспомощно свешена.

– Дикарка! – взвыл я в тревоге. – Дикарочка, что с тобой?

Ни один усик не шелохнулся на её морде.

Нежно-нежно я толкнул её в бок.

Ничего. Ни малейшего ответа.

Тогда я испустил горький вой. Я подумал, она мертва. Мертва! Моя возлюбленная! Так внезапно оборвалась её короткая жизнь. Такая молодая! Такая красивая (если закрыть глаза на колтуны.) Как мне это вынести?

Я склонился, чтобы в последний раз прикоснуться носом к любимой…

И тут она как распахнёт глаза.

– Надурили дурака! Попался, Таффи! Ха!

Мне это не понравилось. Не считая того, что выглядел я полным идиотом, я к тому же едва не помер от испуга. Там и закончилась моя великая любовь к Дикарке.

В четвёртый раз я влюбился в Мелли. Но ненадолго. Это было всё равно что проводить время с желе.

Спросишь её:

– Хочешь посидеть на стене и поорать на луну?

– Ладно, – ответит она.

Потом мне надоедало, и я придумывал что-нибудь другое.

– А хочешь поохотиться на мышь соню у канала?

– Ладно.

И мы перемещались туда. Она молчала. Только сидела и смотрела на меня. Я загонял соню в угол. Мышь каменела от ужаса и отказывалась играть, и я её просто отпускал.

– Скукота, – жаловался я. – Хочешь, пойдём разыщем наших?

– Ладно.

Но к этому времени вся компашка уже испарялась, придумав что-то интересненькое типа «Забеги в чужой дом» или «Напугай ребёнка». (Надо скрести в окно детской, чтобы тебя приняли за монстра.) И гадай, куда они направились, район-то большой. Оставалось только проводить Мелли до дому, чтобы чинно расстаться под открытым окном ванной комнаты.

– Хочешь погулять завтра?

– Ладно.

На третьем свидании я пригляделся к Мелли повнимательней и подумал: «Этой кошке совершенно нечего сказать. Ни единой мысли. Под её черепной коробкой звенящая пустота».

Дай, думаю, проверку ей устрою.

– Хочешь поиграть на автостраде в «Кто последний перебежит – неудачник»?

Угадайте, что она ответила?

– Ладно.

– А потом, – говорю, – можем залезть в амбар фермера Эллиота и попить из тех бутылочек, где наклейка с черепом и костями.

– Ладно.

Я вытаращился на неё. Поверить не мог, понимаете? Что же у неё между двумя этими симпатичными ушками? Опилки?

– А после, – говорю уже просто смеха ради, – можем походить по шаткому заборчику вокруг двора с питбулем на Тейт-стрит, чтобы поглядеть, куда мы упадём – внутрь или на улицу.

– Ладно, – ответила она.

– Может, разбежимся?

– Ладно.

Я препроводил её до дому. Тем и кончился четвёртый и последний заплыв Таффи в Море Любви.

Как вспомню – аж мурашки бегут. Я сказал Тигру:

– Говоришь, я слишком бесчувственный и неромантичный? Знаешь, парень, уж лучше быть бесчувственным. С любовью я завязал. Навсегда.

Он, похоже, удивился.

– Не торопись с выводами, Таффи. Погоди, пока снова не накроет.

Я фыркнул.

– Скорее уж от сортира фермера Джека начнёт пахнуть розами вместо д…

Я замолк, потому что Тигр меня не слушал. Его уши то и дело разворачивались к дому позади нас. Люди, арендовывавшие его много лет подряд, уехали четыре недели назад. В саду царил хаос.

Вдруг Тигр резво повернулся ко мне.

– Если мне не изменяет память, ты как-то был влюблён в чёрную красотку с золотыми глазами?

– Коко? – вздохнул я. – Ох, Тигр, это было сто лет назад. Она была особенной, но чего уж вспоминать.

– Так ты и впрямь думаешь, что больше не влюбишься? – он снова зыркнул в заросли сада. – Может, поспорим?

Я в себе не сомневался.

– Спорим! Бессердечный Таффи больше не влюбится до конца жизни.

– Знаешь, давай не будем так далеко загадывать – «до конца жизни», – усмехнулся Тигр. – Заключим пари дня на три.

– Ты продуешь. Ну, и на что спорим?

Тигр пожал плечами.

– Сам выбери, Таффи. Мне неважно, поскольку шансов на победу у тебя всё равно нет.

– Ну смотри, сам напросился, – оскалился я и напряг извилины. Какую бы награду запросить за то, что я проживу три обычных дня без любви, шатаясь в безделье по дворам?

О, придумал!

– Победитель первым подходит к миске Фебы!

Позвольте кое-что объяснить. Дымчато-серая Феба живёт у старой миссис Везерби в конце улицы. Мы считаем, что старая миссис В. немного тронутая, ибо каждый вечер она доверху наполняет миску Фебы свежесваренными ломтиками натуральной сёмги.

Это целая гора! Каждый вечер!

И в этом весь анекдот. Феба не любит варёную сёмгу. Я знаю, знаю. Странная она, правда? Но вот, представьте, не ест. Вообще. Ни в какую. Так что, проголодавшись, она проходит в кошачью дверцу мистера Фоллоуфилда и ест ту дрянь, которой кормят Пушишку.

Где же ест Пушишка, предвижу ваш вопрос. Ну, Пушишка на дух не переносит влажный кошачий корм в пакетиках. Ей нравятся сухие шарики. Так что, едва Харрисоны, её соседи, засыпают, она прокрадывается через кошачью дверцу и лопает еду Гектора. А Гектор идёт к мистеру Патрику и ужинает там.

Так что же, спросите вы, никто из нас не кормится дома?

Ну, в общем, не многие. Скажем, Милашка – примерная девочка. Кушает дома. И Альфи. Но, если честно, стоит людям погасить свет, у нас начинаются хождения. Одна злыдня на нашей улице додумалась поставить электронную кошачью дверцу, пропускающую только её кота. Но бедолагу переехала машина, так что теперь взять там всё равно нечего.

Конечно, дом старой миссис Везерби – лучшее место в нашей округе. Можете поверить! Если бы мы с Тигром не были так умны, чтобы хранить это в секрете, мы бы нарисовали на её двери чёрного хода пять звёзд за превосходное обслуживание. Но поскольку в уме нам не откажешь, мы ведём себя тише некуда и строго соблюдаем очерёдность. Тот, чья сегодня очередь идти первым, съедает сколько захочет. Часто случается, что второму ничего не остаётся, так это вкусно.

Бедняга Тигр испытывает нездоровую страсть к варёной сёмге. Ох и перепугался он, услышав моё предложение.

– Победитель первым подходит к миске Фебы? – переспросил он. – И долго?

– Раз уж ты так уверен, что я продую, то, может, на протяжении недели?

– Недели? – лишь бы он не помер от шока. – Ты хочешь есть первым из миски Фебы целую неделю? – Но он быстро пришёл в норму. – Впрочем, ты прав. Мне не о чем волноваться. Тебе не победить. Так что давай. Замётано. Держим пари, что Таффи влюбится в течение трёх дней. Время пошло!

Мы стукнули лапами, запечатав уговор, и тут Тигр говорит:

– Обернись, Таффи!

Я оглядываюсь.

Коко! Коко вернулась в свой старый дом и сад!

Она сидела на крыльце перед дверью. Золотые глаза сияют, чёрный мех блестит. Чудные маленькие ушки такие же навострённые, как прежде. Ни капли не изменилась!

У меня сердце подпрыгнуло и замерло наверху – скок!

Можете завернуть меня в тесто и запечь в духовке – да, я столкнул Тигра со стены. Он сверзился в кучу ржавых консервных банок. Но он это заслужил!

Когда он вскарабкался обратно на стену, я уже взял себя в лапы.

– Ты это зачем, а? За что? – ворчал он, стягивая с плеча липкую спагеттину и слизывая селёдочный жир с лап.

Я сочувственно смахнул заплесневелые зёрна кукурузы с его ушей.

– Прости, – сказал я. – Чистая случайность. На миг потерял равновесие и свалился на тебя.

Тигр не дурак.

– Чушь! – не поверил он. – Ты разозлился на меня, верно же? Потому что наконец заметил её.

Я растопырил глаза.

– Это кого?

– Сам знаешь. – Он повернулся, чтобы сделать жест в сторону Коко, но, к счастью, она исчезла из поля зрения, так что сердце у меня перестало колотиться как бешеное.

– Я никого не вижу.

– Она сидела там секунду назад. Ты должен был её увидеть.

– Да кого?

– Коко! Кошку, по которой ты когда-то сох.

Я скорчил удивлённую гримасу.

– Что-то не припомню…

– Да прям, помнишь ты! – взорвался Тигр. – Ты на неё молился! Только о ней и мог говорить.

– Не похоже на меня.

– Да, не похоже, но ты был без ума от неё. Просто слишком долго ждал. И когда наконец созрел сказать, что к ней испытываешь, семья Коко уехала.

– Правда?

Тигру надоело моё притворство.

– Можешь и дальше отрицать, Таффи, но, если ты продержишься три полных дня по соседству с Коко и не втюришься в неё по-новой, я сожру свою миску для воды!

– Прекрасная мысль, – фыркнул я. – Потому что сёмги тебе не видать, сечёшь? Я выиграю пари и буду пировать всю неделю.

С этими словами я гордо зашагал восвояси.

Я дотянул до дому, кое-как поднялся в комнату Элли и там сломался. Слава небесам, что Элли ещё не вернулась из школы, иначе подумала бы, что я взбесился. Я носился кругами по комнате с воплями:

– Коко! Коко! Коко, любовь моя!

Любимые мелочи Элли летели во все стороны из-под моих лап, но мне было всё равно. Пусть вихрь безумия подхватит и завертит все эти памятные безделушки и сувениры, бережно хранимые на полках.

Когда пол был усеян осколками и бегать стало неудобно, я перемахнул на комод. Столкнул вниз стопку поглаженного белья и краем глаза заметил мелькнувшее в зеркале собственное отражение.

Потом, устав бегать, залез по занавескам на карниз и спланировал на кровать. Неоднократно.

Минут десять бесновался, не меньше, пока не отлегло. После чего рухнул на кровать с глупой улыбкой.

– О, Коко! Коко, моя любовь, наконец-то ты ко мне вернулась!

Я погрузился в мечты. Сначала представил, как мы вдвоём бредём по заросшему лютиками полю. Птички над головой заливаются. Солнышко сияет. Сверху нам улыбаются белые пуховые облачка.

Я дотронулся до её лапы. Она дотронулась до моей…

Потом представил, как спасаю жизнь Коко. Мы стоим над бурлящей рекой. Коко поскальзывается и летит вниз. Её бедная мокрая головка то пропадает, то появляется над водой. Мой прыжок был бесстрашным и ловким. Не думая об опасности, я подплыл, схватил её за шиворот и вытащил на берег.

– Таффи! – шепнула она. – Мой герой! Такой храбрый! Такой сильный! Такой верный!

Потом я увидел нас через несколько лет. С котятами – полная корзинка котят! Некоторые блестяще-чёрные, в мать. Некоторые унаследовали мою породу – благородные полоски. Но все как один наши отпрыски отличались смекалкой и остроумием, красотой и добрым характером. Мы были идеальной семьёй.

– О, Таффи! – шептала мне на ухо воображаемая Коко. – Кто бы мог подумать, что нам выпадет такое счастье?

Действительно, кто?

Только не мать Элли, вот уж нет уж. Она заглянула в комнату и узрела меня на кровати.

Потом обвела взглядом комнату…

Ладно, ладно! Ну так вычеркните меня из списка домашних питомцев, получивших золотую звезду. Может, я немного набедокурил. Может, и впрямь царил в комнате хаос и осколки глупой мелочовки усеивали пол. А занавески висели лохмотьями. Бельё смято и переворошено, а книжки Элли попадали с полок. Я же не птичка, чтоб ничего не сшибить, мне место нужно. И кровать, да, вся в шерсти.

Не было, поверьте, не было никаких причин, чтобы миссис Что-Ты-Наделал-Негодник хватала меня за шкирку и вышвыривала под проливной дождь. Но именно так она и поступила.

В книгах об этом то и дело пишут. «Любить – значит страдать».

В песнях об этом то и дело поют. «Любовь ранит».

И вот я сижу под крышей, грущу. Слишком сыро, чтобы отправляться на поиски Коко. (Кому охота при первом свидании с возлюбленной выглядеть мокрой курицей?) Что же я ей скажу, когда увижу?

Пойдём, мол, погуляем? Она, скорей всего, не из тех, кто захочет сыграть в «Забеги в чужой дом», или «Напугай ребёнка», или даже в «Закинь жука в ворота». Надо придумать какое-то более взрослое развлечение.

О, приглашу её на ужин. Да! Именно это предложил бы стильный котик вроде меня такой утончённой кошечке вроде Коко.

Но куда? Не в лес же. Мало того, что в любой момент с дерева на нас может напрыгнуть Дикарка, так ведь и дохлые полёвки – не такое уж высококлассное лакомство.

Можно было бы, конечно, в моём доме отужинать. Но на этой неделе мистер Не-Пойду-В-Магазин-До-Следующих-Выходных подсовывает мне один просроченный сухой корм. Скорей всего, Коко не станет такое есть. Я и сам едва притрагиваюсь к неаппетитной отсыревшей массе. Заталкиваю под холодильник, и пусть там портится дальше.

Нет, эта идея как-то не очень…

Стоп! Натуральная варёная сёмга! Идеальный выбор. Чудный романтический ужин при неверном мерцании старомодного камина миссис Везерби.

Я принялся считать на пальцах. Чья сегодня очередь пировать, моя или Тигра?

У-у-у! Тигра.

Но завтра миссис Везерби с Фебой едут в гости к сестрице миссис Везерби с ночёвкой. Ни тебе уютно тлеющих угольков, ни лакомства.

На следующий вечер снова будет очередь Тигра, потому что я задолжал ему один вечер на прошлой неделе и до сих пор не удосужился вернуть.

Три дня! Три целых дня до сёмги-семгушки.

И тут до меня дошло.

Я ведь ждал мою возлюбленную всё время, пока её семья была в Хаддерсфилде. Что мне стоит подождать ещё каких-то три жалких дня? А пока буду притворяться, что мне дела нет до Коко. Обману всех – и Тигра, и Беллу, и Пушкинса. Я не выставляю свои чувства напоказ, как Снежинка, которая мявкает и хихикает, как дурочка, едва Джаспер окажется в поле зрения.

Нет уж, избавьте. Я выкажу полное равнодушие, а когда выиграю пари, эдак неспешненько, как бы мимоходом, спрошу Коко:

– Не желаешь со мной отужинать? Один на один? Как насчёт свежесваренной сёмги перед камином?

Вот она удивится!

– Натуральная сёмга? Ты серьёзно?

– Вполне, – скажу я. – Иди за мной.

И это станет началом чего-то прекрасного, потому что мы вдвоём будем целую неделю ужинать у миссис Везерби. Мы познакомимся поближе, будем смешить друг друга. Я расскажу о своих самых впечатляющих подвигах. Она поделится со мной своими девичьими секретиками.

На будущей неделе в субботу снова, конечно, настанет очередь Тигра, но к тому времени я уже завоюю сердце Коко и смогу сказать ей:

– Как насчёт просроченных куриных шариков для разнообразия? У меня дома?

К субботе мы будем настолько без ума друг от друга, что даже тошнотворный запах подтухшего сухого корма из-под холодильника не испортит нам настроения.

Гениальный план!

Ну так повяжите мне на шею розовую ленточку и назовите милой девочкой. Да, я был не в настроении встречаться с Элли, когда она вернулась из школы и обнаружила в комнате кошмарный разгром.

И уж точно я был не в настроении идти на встречу со всей нашей компашкой: вдруг потеряю самообладание, если наткнёмся на Коко.

Поэтому, когда дождь кончился, я отправился в лес.

Угадайте, кого я там встретил? Ага. Дикарку. Она сидела на том самом поваленном дереве, где когда-то скончалась наша любовь.

– Надо же, Дикарка, сколько лет сколько зим! Отчего такой грустный вид? Хочешь прогуляться к туннелю на старой железной дороге, попугать пешеходов?

– Нет, – сказала она, – спасибо. Как-нибудь в другой раз.

– Может, тогда смотаемся на канал, потираним полёвок? Тебе это всегда здорово удавалось.

– Не сейчас, Таффи.

– Будешь сидеть тут и хандрить?

– Я не хандрю, – холодно ответила Дикарка. – Я жду.

– Чего?

– У меня свидание. Но он на два часа опаздывает.

– Невесёлое времяпровождение, – посочувствовал я. – Я с ним знаком?

– Не исключено.

– И кто это?

– Джаспер, – призналась она.

– Джаспер? – У меня едва не вырвалось что-то вроде «Не боишься дурного влияния?», но я вовремя вспомнил, что Дикарка и сама не из рафинированных барышень. – Зачем тебе терять время с таким грубияном?

– Он весёлый, – сказала она. – К тому же исключительно красив.

– Джаспер? Вот уж кому далеко до победителей на конкурсе красоты. Дальше некуда.

– Ничего подобного. Во-первых, у него всего пол-уха.

– Да, это, конечно, огромный плюс…

– Во-вторых, проплешины…

– Это потянет на целых два плюса.

– Ты просто завидуешь! – фыркнула Дикарка.

– Этому уродливому увальню? Вот уж вряд ли. У таких, как я, нет причины завидовать такому шелудивому головорезу, как Джаспер.

– Да ты и сам далеко не красавец, – гадким голосом сказала Дикарка.

Вот это новость.

– Знаешь, – хмыкнул я, – Джаспер, похоже, не считает тебя такой уж незаменимой, раз опаздывает на два часа. Небось, с кем-нибудь другим проводит время.

Вот это было большой ошибкой. Шерсть у неё встала дыбом. Когти наружу. Спина выгнулась, а из открытой пасти раздалось ужасное шипение. Жуткий видок, надо вам сказать.

Я знаю, когда пора сматываться. Беда в том, что я сделал это недостаточно быстро. Дикарка успела достать меня когтями по мягкому месту.

Не могу похвастаться, что дома меня ждала тёплая встреча. Мистер Какая-Жалость-Я-Надеялся-Тебя-Больше-Не-Увидеть подловил меня на крыльце.

– Вернулся, поджав хвост? – саркастически поздоровался он. – Или вне дома тебе рады не больше, чем внутри?

Я окатил его ледяным взглядом, как всегда, и направился к лестнице.

– Давай, давай, поднимайся! – крикнул он. – На случай, если ты забыл, где комната Элли, иди на звук рыданий.

Увы, что правда, то правда. Она издавала жалобные звуки: подвывание, хлюпы и сморкание. Я едва осмелился заглянуть в щёлку.

Она сидела с разложенными по кровати осколками и рыдала. Брала каждый в руки и оплакивала по очереди.

– Моя любимая стеклянная лошадка! Мой замок из разноцветного песка! Моя красивая фарфоровая куколка!

Упс! Неужели я столько всего набил?

Я быстренько убрал голову. Что же делать? Можно пойти вниз и выслушать ещё порцию грубостей от мистера Я-Никогда-Не-Любил-Этого-Кота.

Или проскользнуть в комнату и спрятаться в шкафу с бельём за ванной комнатой.

– Таффи!

Я замер. Она бросилась ко мне и схватила на руки.

– Ох, Таффи! Как ты мог?

И крепко прижала меня к себе.

– Я так любила их, а ты всё поломал! Слава богу, что тебя я люблю больше своих безделушек и смогла тебя простить.

Что? А я-то решил, что она меня сжимает, чтобы придушить. Не догадался, что это любовь.

Ладно, ладно. Ну так нарисуйте на моей морде улыбку от уха до уха и назовите Сладюсиком. Я был глубоко тронут и ткнулся носом в щёку Элли. Вот что значит настоящий друг: великодушный, прощающий – сама доброта.

Вопрос, где провести первую ночь после заключения пари, отпал сам собой. Как теперь уйдёшь охотиться или играть с друзьями? Нет, не могу. Элли такая верная. Я тоже должен быть верным.

Я проспал всю ночь на кровати, свернувшись возле своей чудесной хозяйки.

Мне снилась Коко. Утром я едва сдержался, чтобы не рвануть сразу к ней, но был риск наткнуться на Тигра и компанию. Он наверняка уже разболтал про пари, и за мной будут следить во все глаза. Если я хотя бы заговорю со своей возлюбленной, они беспощадно поймают меня с поличным. Представляю их победный крик:

– Глядите! Таффи втюрился!

– Он с Коко глаз не сводит!

– И сидит с ней рядом!

– Всё, пари он продул.

Нет уж. Лучше держаться подальше.

И эту задачу мне существенно облегчил мистер Я-Тебе-Отплачу-За-Драные-Занавески. Едва Элли ушла в школу, он запер меня в каморке под лестницей. (Потом он клялся миссис О-Нет-Как-Такое-Могло-Случиться, что он не нарочно, но я-то знаю. Это на мою ягодицу пришёлся его пинок. Это я летел кометой через прихожую.) Ножища-то у него – будь здоров, и не ожидал я такой подлости.

Но он получил достойный отпор. Я ему носок порвал. Пусть теперь за ним волочатся нитки по улице. Думаю, и его самого я тоже достал когтем.

Метнул он меня в каморку и дверь захлопнул.

А ну и пусть, мне-то что. Я знаю, стоит мне позвать на помощь, как миссис Откуда-Этот-Кошмарный-Вой прибежит и выпустит меня. Не покажу я отцу Элли, что меня легко обидеть. Так что я сидел в темноте и ждал.

Но он оказался умней, чем я думал. Он выбрал день, когда она решила наведаться в спа. (Меня не спрашивайте, я не поклонник водных процедур. Но, сдаётся мне, спа имеет отношение к горячим ваннам и баням, а ещё там платят людям, чтобы они намазывали тебе спину душистыми маслами.)

Так вот, я провёл там весь день. Один. Выть даже смысла не было, ибо наш мистер отправился в огород мульчировать овощи. (Тоже не спрашивайте, что это. Я овощами не питаюсь. По-моему, это имеет какое-то отношение к раскидыванию смешанного с соломой конского навоза по грядкам с картошкой, чтобы быстрее росла.)

Время я зря не тратил. Репетировал песню, которую слышал по радио:

Мы с Беллой, Тигром и Пушкинсом притворялись, что нас тошнит всякий раз, как пели её, и ухохатывались. Но сейчас она вдруг показалась мне совершенно иной. Миленькой, что ли. Романтичной. Идеальная песня для серенады.

Я нарепетировался всласть, и песня звучала практически идеально к тому моменту, как миссис Теперь-Я-Чувствую-Себя-Расслабленной-И-Красивой вернулась из спа. Её ключ повернулся в замке как раз на последнем куплете «Удобряй меня поцелуями», и я услышал:

– Какой кошмарный шум. Таффи? Это ты?

Дверь кладовки распахнулась. Она стояла вся розовая, от неё до сих пор шёл пар.

– Таффи! Бедняжка! Весь день просидел в темноте! Не удивительно, что ты так ужасно орал.

Ужасно орал, надо же!

Я вздёрнул хвост трубой и гордо пошёл прочь.

На следующий день стало ясно, что моё терпение иссякло. (Ладно, ладно. Ну так дёрните меня за хвост. Я должен был хоть глазком взглянуть на мою любимую, больше не мог ни секунды ждать.) Наплевать, что остался ещё один день до окончания срока действия пари. Что, я не могу посмотреть на Коко через забор? Не могу обожать её на расстоянии?

Её там не было. Белла и Пушишка баловались с канализационным люком как раз напротив её дома.

Я не хотел сразу спрашивать о ней – а то они наверняка решат, что я втюрился, и доложат Тигру. Поэтому начал издалека:

– Привет, девчонки. Ещё для одного игрока местечко найдётся?

– Чем нас больше, тем веселее, – ответила Белла. – А тебе мы особенно рады, Таффи, потому что у нас с Пушишкой не хватает силёнок раскачать люк.

– Да, моя суперсила пригодится, – скромно сказал я.

– Скорей уж супервес, – хихикнула Пушишка.

Я прыгнул на люк, и мы вволю навеселились, раскачивая его. Вдруг гляжу – Джаспер шествует.

– Берегитесь, девочки, – шепнул я, – сюда приближается нечто уродливое.

Джаспер всё ближе. Проходя мимо, он на меня плюнул, снова здорово.

– Упс, – сказал он. – Дождик, что ли, начинается.

Я отвернулся и делал вид, что ничего не замечаю, пока он не удалился.

– Этот Джаспер такой грубиян, – сочувствующе сказала мне Белла.

– Да, – согласилась Пушишка. – Идеальная пара для Дикарки. Она тоже грубиянка.

– Сдаётся мне, что с их дружбой покончено, – сообщил я. – Вчера он опоздал на два часа, и она была в дурном расположении духа.

(Я не стал обнародовать, что получил от неё по заду, это несущественные подробности.)

– Ясное дело: он положил глаз на другую, – сказала Пушишка.

Я покачал головой.

– Сначала Снежинка. Потом Дикарка. Теперь ещё кто-то. Да что это с вами, девчонками? Чем он вас так манит?

Снова хихикают.

– Сам поймёшь, когда столкнёшься с Коко.

Я разыграл сценку «Какая такая Коко?», но не уверен, что они поверили.

Моя любимая не показывалась до вечера. Зато явился Тигр.

– Привет, Таффи! Хочешь со мной к Фебе, посмотришь, как я ем рыбку?

– Кушай-кушай, наедайся на неделю вперёд.

– Кто бы говорил!

– Я бы говорил!

– Если ты так уверен, что победишь, чего ж ты тут болтаешься, перед домом Коко?

– Это дом Коко? – удивился я. – Ах да, в самом деле. Её так долго не было, что я уж и запамятовал.

– Кто бы говорил!

– Я бы говорил!

– Говорун нашёлся.

– Да я уже считай что победил, – сказал я. – Осталось меньше суток, и тебе придётся признать, что я не влюблён в Коко.

Он как-то занервничал.

– Почему? Ты что, ещё не видел её?

– Может, и видел, – сухо сказал я. – А может, и нет. Я не на сто процентов уверен, что помню её.

Недовольно пыхтя, Тигр поплёлся к дому Фебы. Едва он исчез из виду, я попытался направить стопы восвояси, но не смог. Не тут-то было. Глупые стопы всё время тащили меня назад.

Всё ближе и ближе к дому семьи Коко.

Вот я уже за живой изгородью.

Вот пересёк лужайку.

Вот под окном.

Какой смысл репетировать любовную песнь, коли не собираешься её спеть? Я встал около крыльца, вдохнул побольше воздуха и грянул. От переполняющих меня чувств я позабыл слова и на ходу досочинял свои:

Я прервал песню, услышав, как тихонько открывается окно.

«О радость! – подумал я. – Сейчас появится моя возлюбленная Коко».

Из окна вылетел старый ботинок. Чудом не попал в меня.

Настоящая любовь пробивает себе путь сквозь тернии. И я отправился восвояси.

День третий, и последний. Признаю, я места себе не находил. Днём должен истечь срок пари, и чтобы поторопить время и нагулять аппетит к романтическому ужину с Коко, я отправился в другую часть города.

Угадайте, кого я встретил. Тамару! На дереве.

– Вся в делах? – спрашиваю.

– А что, не видно? – несколько раздражённо сказала она. – Мы все тут делом занимаемся, – и махнула лапой.

Я оглянулся. На каждом дереве, куда хватало глаз, сидело по кошке. Пожалуй, Общество Борьбы за Права Котов присутствовало здесь всем составом.

– Что вы делаете?

– А что, не ясно? – рявкнула она. – Демонстрация у нас.

– Думаешь, кто-нибудь это заметит? В смысле, отсюда, с земли, вы все выглядите просто как кошки на деревьях.

Моё замечание явно её не обрадовало. Она нацепила самое угрюмое выражение морды, какое у неё было в запасе, и сказала сквозь зубы:

– Это только ты не заметил, потому что окончательно отупел.

– Не надо на мне срываться. Я всего лишь говорю, как есть.

(Я мог бы добавить: «Тебе бы с Джаспером познакомиться из тупика Хаггета. Вы бы двое поладили».

Но я разумно промолчал и пошёл своей дорогой.)

За углом смотрю – Мелли. К этому моменту я уже сообразил, что это у меня Неделя Встреч Со Старыми Любовями, так что был готов.

– Привет, Мелли.

– Привет, Таффи.

И молчит. Что делать, из вежливости спрашиваю:

– Хочешь пройтись?

– Ладно.

Как соблазнительно!

– К старому каналу?

– Ладно.

Чувствую вдруг – так пошалить охота!

– Через все эти мерзкие заросли?

– Ладно.

– И осколки стёкол?

– Ладно.

– А потом я тебя столкну и буду держать голову под водой, пока не задохнёшься, ладно?

Ответа я не стал ждать. Внезапно придя в себя, сделал ноги.

Два оставшихся часа я провёл на высокой стене, окружающей школу Элли. Я знал, что, когда она выйдет после звонка с последнего урока, я выиграю пари. Но Тигр, видать, запаниковал и побежал меня искать. Гляжу – вон он, внизу идёт.

Я распластался по стене, чтобы он меня не увидел. Посчитав, что он уже прошёл, снова сел. Ан нет, всё ещё здесь. Я снова лёг, надеясь остаться незамеченным.

– Ты чего это, Тафф, отжиманиями занялся? – съязвил он.

Я снова сел и вытянул ногу.

– Ты ж меня знаешь, Тигр. Я приверженец здорового образа жизни.

– А может, ты просто скрываешься от Коко до окончания пари?

– Скрываюсь от Коко? Да нет, что ты! Просто зарядкой подзаняться решил на солнышке.

Он глянул вверх. Глянул вниз. Глянул вправо. Влево глянул. Никакого солнца, ни лучика.

– Должно быть, облако набежало, – буркнул я.

Он оскалился.

– Стало быть, ты не против прогуляться со мной по Акация-авеню, вместо того чтобы жульничать?

– Жульничать?

– Ну, ты понял. Прячешься тут, за тридевять земель от своей зазнобы.

Я не хотел, чтобы меня раскололи.

– Не могу в толк взять, о чём ты вообще, – высокомерно сказал я. – Но буду счастлив тебя сопроводить.

– Вот и славненько, – едко улыбнулся он.

И как припустит. Можно подумать, мы и впрямь фитнесом занялись. Добрались до дому вдвое быстрее, чем Элли, даже когда спешит из школы.

И там – на улице перед своим садом – сидела Коко.

Солнечный свет окружил её розоватым ореолом. Золотистые глаза блестели. Красивый хвост лежал элегантной дугой. Она выглядела милой и нежной – приглашающей, как бы говорящей: «Ты славный. И ты мне нравишься».

А я стоял там как идиот. Не мог издать ни звука.

Зато Тигр мог.

– Привет, детка! – сказал он так, будто она наша старинная подружка-соседка. – Я вот своего дружбана Таффи привёл знакомиться.

Она прелестно нагнула головку к одному плечу.

– Здравствуй, Таффи. Ты тот молодец, который всегда играл в «Закинь жука в ворота», когда я тут прежде жила?

Я так и не обрёл голос, но, к счастью, ответила Снежинка.

– Да! Он самый, Таффи. Он в этой игре дока.

И Коко мне подмигнула.

Она мне подмигнула! И я вдруг увидел розовые и серебряные сердечки, падающие вокруг неё дождём, как конфетти. Я услышал нежный звон колокольчиков. Вся улица запахла духами, а под лапами я почувствовал лепестки роз.

– Таффи! Таффи, ты нормально себя чувствуешь?

Я собрался. Ещё час продержаться – и пари выиграно!

– Простите, – сказал я всем. – Что-то голова закружилась. Видать, перестарался в отжиманиях на стене.

– Да ты всего два раза и отжался, – сообщил Тигр. Явно почувствовал себя на волосок от победы. Он обратился к остальным: – Пойдёмте, друзья, оставим Коко и Таффи вдвоём, пусть поболтают в саду о прежних временах. – И подпихнул меня к отверстию в живой изгороди, а Коко последовала за мной, утопая в высокой траве.

– Пока, Таффи!

Миг – и компашка растворилась, как не было.

Коко села и вопросительно склонила голову к плечу.

– Ты меня помнишь?

Я еле протолкнул воздух наружу:

– Да, помню. – Мне хотелось заорать в небеса: «Разумеется, помню! Как я мог забыть такую красивую, грациозную, пепельно-угольную кошечку с плывущей походкой?»

Но слова снова застряли в горле. Я мог только тупо пялиться в её золотистые глаза. Я хотел предложить погулять (пойти на свидание!) и попытаться наверстать упущенные годы, проведённые в бесплодных попытках обрести любовь с другими, пока она была в Хаддерсфилде. Я хотел скакать рядом с ней по лугам, заросшим лютиками. Хотел боготворить её отныне и во веки веков. Хотел…

Позади в траве раздался шорох. Неужто Тигр подкрался подслушать, негодник? Я не обернулся, потому что Коко заговорила своим мелодичным, нежным голоском:

– Ну, здравствуй! Давненько не виделись. Но ты, как я погляжу, ничуть не изменился.

Кто бы мог подумать – она заметила мои формы, пока я там притворялся, что играю в «Закинь жука»! Я скромно потупил взгляд.

– Всё такой же красавчик…

Я изобразил «Ах, ну что вы».

– Никогда не забуду, – продолжала Коко, – как ты потрясающе храбро набросился на ту крысу, когда она выскочила из канализации.

Кот, убивший крысу? Так ведь это же не я! Это же…

Ох-х-х-х-х!

Я оглянулся.

Да, это он, собственной персоной. Джаспер! Подошёл и стоял позади меня, ухмыляясь. Коко не со мной разговаривала! Неудивительно, что такому безъязыкому идиоту, который только и умеет, что траву ковырять лапой, она предпочла Джаспера. И теперь подмигивала ему золотистым глазом.

Джаспер просто отодвинул меня с дороги и пошёл навстречу Коко. А я сел в траву и сидел тихо-тихо. Наверно, я должен быть рад, что он, по крайней мере, не плюнул на меня. Я сидел и смотрел, как прекрасный душ из маленьких розовых и серебряных сердечек вокруг головы Коко превращается в месиво жалких серых обрывков. Звон колокольчиков затих. Сладкий запах испарился, и вместо розовых лепестков подушечками лап я ощутил битое стекло и колкие стебли сухой травы.

Кому нужна любовь?

Только не мне. А ежели я когда-нибудь передумаю, то пойду к Элли, которая умеет любить меня правильно.

Когда я поднялся и огляделся, Коко и Джаспера уже не было.

Я валялся в траве, принимая солнечные ванны, пока Элли не позвала меня:

– Таффи! Таффи-и-и-и! Я дома!

Раз она вернулась из школы, значит, уже половина четвёртого. Срок пари истёк. Отличненько! Я подождал, пока она перестанет кричать, и отправился разыскивать всю честную компанию. Нашёл Тигра.

– Привет, старина.

Тигр явно не обрадовался, что я заявился один.

– Где же Коко?

Я пожал плечами:

– Обыщи меня.

Он сузил глаза.

– Ты что, не договорился о следующем свидании?

– Нет, – я выразил искреннее удивление. – С чего бы?

– С того, что ты должен был влюбиться! – рявкнул он. – Потому что ты по ней сох до её отъезда! Ты тогда слетел с катушек! Ныл и распускал нюни! Я был уверен, что у тебя сердце дрогнет при виде неё!

– Я тебя с самого начала предупреждал, что Таффи с любовью завязал, – сказал я. – Навсегда.

– Ты не притворялся?

– Нет. Кому нужна эта любовь? Уж точно не мне.

Он нахмурился. Гляжу – Джаспер с Коко направляются к лужайке с лютиками. Тут я тоже нахмурился.

А потом подумал: «Хватит!» – и толкнул Тигра.

– Брось! – сказал я. – Пошли к нашим, сыграем в «Закинь жука в ворота». (В конце-то концов, какой толк упражняться, если хоть иногда не демонстрировать мастерство?)

Тигр продолжал хмуриться.

– А ещё, – говорю, – раз пари длилось всего три дня, то и для награды мне трёх дней хватит.

– Правда? – он поднял глаза, повеселев. – Значит, хватит?

– Давай считать, что я преподношу другу подарок из натуральной варёной сёмги.

– Таффи, ты прекрасный друг. И ты чертовски прав. Никому эта любовь не нужна.

– Вот именно! – подхватил я. – Пошли, зададим жару этим жукам!

Мы нашли остальных и потопали к решётке для сточных вод.

Ой, да ладно, ладно. Что вы мне теперь, хвост открутите? Ну плюнул я на младенца, подумаешь. Он меня раздражал – лежал в своей колыбельке с оборками, кряхтел и гугукал. Это не-пойми-что надо мной смеялось. Кому понравится, чтобы над ним смеялись, а? Уж точно не мне. Меня не за красивые усы назвали Таффи – Крутышка. И прозвище «Кот-убийца» я получил вовсе не за то, что сидел на расшитой подушке и мурчал.

А потом этот младенец ткнул мне пальцем в глаз. Пальцем! Он же мог меня ослепить, так что мне, в сущности, повезло. Я мог его укусить. Или оцарапать. А я всего лишь плюнул. Слюна никому не может навредить, так чего ж все на меня окрысились?

– Таффи! – сказала Элли. – Сейчас же уйди от ребёнка!

Ринулась к нему и схватила на руки. Ну и зачем? Он даже не захныкал. Младенец не возражал, чтобы на него плевали. Продолжал смеяться, словно всё это такая большая, добрая шутка. Подумаешь, слюна потекла по щеке. Обитатели этого дома напрочь лишены чувства юмора. Чуть что – сразу орать.

– Этому коту нельзя доверять, – сказал отец Элли. – Он самое ревнивое существо на нашей планете.

Как вам это понравится? Ревнивое существо? Это я-то? Я поглядел на этого человека с таким презрением, что другой бы рассыпался в прах, а этот смотрит мне в глаза – хоть бы хны, и говорит Элли:

– Помнишь бедную Пушинку?

Элли побледнела. Конечно, она помнила. Пушинка – маленький котёнок, за которым семейству пришлось приглядывать целых четыре дня. Вы просто не представляете, как они с ней цацкались.

– Красивая, правда? До чего пушистая! Такая милашка!

– Гляди, Элли. Пушинка научилась бить хвостиком!

– Смотри, какой у неё розовый язычок. Иди сюда, мам! Гляди скорей, пока она лакает молоко!

– Она не замёрзла, нет? Если замёрзла, сгони Таффи с коврика, пусть Пушинка погреется перед камином.

– По-моему, она проголодалась. Может, предложить ей сливок?

Предложить сливок? Я вас умоляю! Да она даже не живёт с нами! Нас всего лишь попросили за ней приглядеть. Это я их домашний любимец, а никакая не Пушинка. Я с ними живу уже много лет, с тех пор, как Элли повзрослела настолько, чтобы уговорить своих на кота. Стоит ли удивляться, что я стал раздражаться по пустякам?

И не давал Пушинке спать на моих любимых местечках.

И случайно спихнул её с подоконника.

И съедал её специальный сочный корм для котят – по ошибке, прошу заметить.

И ещё много маленьких глупых недоразумений, которыми они меня попрекали. В результате Пушинка вряд ли лелеет мечту снова пожить в нашем доме.

Впрочем, и возможности такой больше не представится. Потому что они отдали предпочтение глупым розовым младенцам.

И если не уследят, я снова на него плюну.

Ой, ладно, ладно. Ну так обмажьте меня вареньем и суньте в коробку с осами. Сломал я им новый телевизор. Так я ж не нарочно! Я не хотел его ронять. Просто гнался себе за шмелём, и если бы их дурацкий телек не перекрыл мне дорогу, то и я бы в него не врезался. А что, пусть бы этот шмель всех искусал? Они ещё должны быть мне благодарны.

А всё дело в том, что кое-кто плоховато закрепил свой новенький плоский широкоформатный, с высоким разрешением, телевизор на подставке.

Да! Именно так. Отец Элли виноват, а вовсе не я. Видели бы вы, как этот Мистер Наверно-Так-Не-Упадёт ленивенько, вполсилы закручивает шурупы. Да этому плоскому ничего другого не оставалось, кроме как грохнуться. Я мог бы в него и не вреза́ться.

И кто виноват, что мне не удалось перепрыгнуть его в суперпрыжке?

Вот именно. Мама Элли, кто ж ещё. Это она меня кормит. И коли благодаря её кормёжке я слегка превысил идеальный прыжковый вес, то кого, скажите, винить?

Ясное дело, не меня.

Слышали бы вы отца Элли, когда он вошёл и узрел нанесённый урон. И кто из нас дикарь?

– Кранты телевизору! Амба! По всему экрану царапины, верхние углы отбиты! Глядите, что натворил этот здоровый, жирный, тупой, надоедливый, идиотский, неприятный во всех отношениях, злобный, опасный паразит!

Что, простите? Паразит?

Ну, как нехорошо. На случай, если вы не в курсе, паразитами называют неаппетитных созданий вроде вшей, ленточных червей, блох и клещей, которые ничего не делают и живут исключительно за чужой счёт. Я-то не такой. Я позволяю себя гладить. Позволяю себя кормить. Позволяю брать себя на руки. (Только Элли. И нечасто. Но суть вы уловили.)

Я не паразит. Как он посмел? Я не потерплю такой грубости. Клянусь, когда он в следующий раз заглянет в свой бельевой шкаф, там повсюду будет шерсть. На полке с носками. На брюках и пиджаках. Не волнуйтесь, мне хватит шерсти на всё его нижнее бельё.

Я ему отомщу.

Но он оказался гораздо, гораздо коварней, чем я думал. Я вышел прошвырнуться – ну, знаете, помоечный тур с Тигром, Беллой и Снежинкой. А вернувшись, застал то, что он называет «семейным советом», а я – «Всё теми же скучными разговорами о коте», свидетелем которым я бывал тысячу раз.

– Что нам делать с Таффи?

Собрались все, набившись в гостиную: Старый Мистер Ворчун, Королева Котят – и Элли.

Я, как всегда, занял позицию за дверью, удобную для прослушки.

– Я вам так скажу, – начал Мистер Смотрю-Футбол-Слетаю-С-Катушек, – это было последней каплей. Придётся подыскать для Таффи новый дом.

Элли, как всегда, разразилась слезами:

– Нет! Нет! Не имеешь права! Таффи мой!

Её мать обычно принимает мою сторону, но не в этот раз.

– Но он опасен для младенцев, детка. И для котят.

– И для телевизоров, – горько сказал отец Элли, не в силах смириться с утратой.

Но Элли топнула ногой:

– Но он мой!

Вот тут-то её отец показал, сколь безгранично его коварство.

– Элли, я знаю, ты очень любишь Таффи. Но мы можем найти тебе взамен другую зверюшку.

– Да, – поддержала его мать. – И характером поприятней, и вреда чтоб от неё поменьше было.

– Может, котёнка, – сказал папа.

– Похожего на Пушинку, – с надеждой поддержала мама.

– А как же Таффи? – сказала Элли сквозь слёзы. – Что с ним будет?

– Нууу, знаешь, как с котами, – сказал Мистер Добьюсь-Во-Что-Бы-То-Ни-Стало. – Это же не собаки, которые будут любить хозяина до смерти. Дай коту тепло и удобства плюс приличную кормёжку, и он будет счастлив где угодно. А в мире полно других мест, куда Таффи может пойти.

Я заглянул в щель и увидел, как мать Элли качает головой, глядя на выдранные нити из спинки дивана, где я пристроился точить когти, дабы не затупились.

– Да, – согласилась она, – есть дома, гораздо более подходящие для него, чем наш.

– Верно, – сказал папа. – Мы подыщем ему другой дом, где он будет наверняка счастлив.

Настал момент, когда Элли обычно бросается лицом вниз на диван с рыданиями и всхлипами и грозится убежать из дому, если они меня прогонят. Момент, когда она должна закричать: «Если вы не любите Таффи, значит, не любите и меня!»

Но она молчала.

Долго молчала, очень долго.

Дольше, чем когда-либо.

Я снова глянул в щель – и не поверил собственным глазам! Элли вытерла слёзы и смотрела с надеждой.

– Правда? – уточнила она. – Другой дом, где Таффи будет наверняка счастлив?

– Точно, – сказал Мистер Всё-Равно-Мне-Никогда-Не-Нравился-Этот-Кот.

– А мне можно будет завести другое домашнее животное? Красивого котёночка, навроде Пушинки?

– Конечно, можно.

Сказать вам, что я тогда сделал? Сел за дверью и принялся ждать. Но не просто ждать. Я считал. Один, два, три, четыре…

Знаете, сколько я насчитал до тех пор, пока Элли снова заплакала и стала упрашивать оставить меня?

Одиннадцать секунд! Можете поверить? Целых одиннадцать секунд прошло, прежде чем это вероломное дитя наконец вспомнило о Таффи – её чудесном, любимом Таффи. Таффи, которого она собирается в четверг представить на школьном вечере «Мой замечательный домашний любимец». Таффи, которого она «так любит и всегда будет любить – вечно-превечно».

Одиннадцать гигантских, длиннющих секунд!

Вот нахалка!

Тем вечером я сказал своим дружбанам:

– Я собрался сбежать.

Они уставились на меня в шоке.

– Сбежать? Почему?

– Потому что нет мне счастья в этом доме.

– А что такое с твоим домом? – спросил Тигр. – Там же, кажись, тепло.

– И вполне себе удобно, – сказала Белла.

– Да удобно, вполне себе, – с неохотой признал я.

Снежинка добавила:

– И кормёжка у тебя там более чем достойная.

– Да, кормёжка что надо, – говорю, – иначе я бы там не задержался. Но придумайте мне хоть одну уважительную причину, почему я должен там оставаться.

– Кроме того, что там тепло, удобно и хорошо кормят?

– Да, – кивнул я. – Кроме этого.

Все трое надолго задумались. Но ни одной причины (кроме того факта, что там тепло, удобно и хорошо кормят) не нашли.

– Ну вот, видите, – сказал я победоносно. – Не ломайте мозги, всё равно не придумаете. Так что мне ничего не остаётся, кроме как бежать.

Я прошёлся по дому, сердечно прощаясь с любимыми вещами.

– Прощай, дорогое Комнатное Растение. Надеюсь, тебе будет не хватать моего рытья в твоей земле, когда на улице слишком холодно и мокро, чтобы выходить из дому по делам. – Я смахнул слезу. – Мне тоже будет тебя не хватать.

Я заглянул в кухню.

– Адью, моя дорогая Сковорода, – вздохнул я. – Сколько раз я вылизывал с тебя остатки жареного бекона, когда поблизости никого не было! Сколько лет были друзьями, Сковородка-Сковородочка. Но всему приходит конец.

Я поднялся на второй этаж.

– Время расставаться, – сказал я Будильнику. – Сколько раз я прокрадывался сюда при свете луны, когда Мистер Я-Не-Должен-Опаздывать аккуратно заведёт тебя на семь утра. Сколько раз, невзирая на его раскатистый храп, мужественно вспрыгивал на тумбочку и беззвучной лапой нажимал кнопку ВЫКЛ. И как мы оба ликовали, слыша его отчаянный, панический визг, когда он обнаруживал, что проспал. О, я буду скучать по тебе, Будильник.

Я переместился под кровать Мистера Я-Не-Храплю-Просто-Тяжело-Дышу.

– Прощайте, Тапочки. Если бы я мог проронить слезу за каждую мёртвую мышь, уложенную в вас, чтобы напугать Мистера О-Мой-Бог-Что-Тут-Такое, я наплакал бы реку, прощаясь с вами. Прошу вас, не страдайте от тоски и одиночества без моих маленьких даров. Прощайте! Прощайте!

Я спустился в гостиную к Пианино.

– Адьос, мой музыкальный друг! Не ходить мне больше по твоим клавишам, заставляя тебя плимкать и плямкать и сводя с ума домашних. Наши счастливые минуты позади. Ухожу странствовать, и – увы! – никогда не закончить мне произведение под названием «Фортепианный концерт для четырёх лап Таффи».

Я подумал, было бы неплохо уйти под такие прелестные звуки, которые так и звенели у меня в ушах, и прошёлся туда-сюда по клавишам. (Мне нравится наступать на чёрные. Звук получается более плим-плямистый. Всякий раз, как лапа у меня соскакивала на белую, я старался подпрыгнуть.)

– Что за какофония?

Упс! Мистер Ничуть-Не-Музыкальный сунул голову в дверь.

– Ты!? А ну брысь с пианино!

Скинул меня. Ненавижу это. Я перевернулся в полёте и оцарапал его, сильно.

– А-а-а-ай!

Он смотрел на меня пылающим взглядом, я таким же смотрел на него.

Вот домашнее существо, с которым я не стану сердечно прощаться.

Ну так отшлёпайте меня по маленькой пушистой попке, я не попрощался с Элли. Нет, я хотел. За тем и поднялся наверх, в её спальню. За тем и прыгнул к ней на плечо и замурлыкал в ухо.

И тут я увидел, что она рассматривала на экране компьютера.

Котята!

Забавные пушистики. Сладенькие мявкалки с огромными луполками. Не поверите, какие им дают имена. Сладкий-Пирожок. Бинти-Минти. Панси-Ванси. Присси-Мисси. (Пардон, что-то мне поплохело.)

Элли остановилась на фотографии с котёнком по имени Титания. (Я вас умоляю! Титания! Кошка!)

– Смотри, Таффи. Правда, миленькая?

Иногда, знаете, я не жалею о том, что не наделён способностью разговаривать. Поскольку если б умел, непременно выдал бы юной Элли всё, что думаю по поводу идиотских, безмозглых пуховых шариков, которые не могут ни помыться сами, ни поймать какое-нибудь уснувшее крепким полуденным сном в гнезде существо. Да что там, некоторые на десятый день жизни не в состоянии найти дорогу к лотку.

Хорошо, что я не говорящий. В противном случае, боюсь, последние слова, которыми я обменялся бы с Элли, прозвучали бы не слишком любезно.

В общем, так я и не попрощался.

На стене ждала вся честная компания.

– Ну, – нетерпеливо спросила Белла, – ты таки удрал?

– Да, – гордо говорю я. – Раз мне не рады, уйду прочь.

Но тревожные вопросы продолжали поступать.

– Но послушай, Таффи, если никто не наполнит твою миску, что ты будешь есть?

Я подумал, подумал, и наконец выдал ответ:

– Я кот, и если не найду ничего другого, то всегда остаётся старый, надёжный традиционный способ.

Они не поняли.

– Мёртвые мыши и птицы, – подсказал я.

По-моему, никогда ещё я не видел на этих трёх мордах такой степени отвращения.

– Мёртвые мыши и птицы? Фу!

– Шутишь?

– В смысле, содрать с них все эти волосы, мех, перья и прочее и по-настоящему съесть?

– Мерзость!

– Страшно подумать!

– Фильм ужасов!

– Нездоровые идеи! Ты что, с катушек спрыгнул?

– Слушайте, – сказал я. – Мёртвые мыши и птицы – это пища, которой раньше питались коты.

Это их не убедило.

– Ага. В каменном веке!

– До того как изобрели кошачьи консервы.

– Миллион лет назад.

– Не будьте такими слюнтяями, – поморщился я. – Помню, мне маман рассказывала, что мой прадед был знаменитым мышеловом.

– Спорим, он не ел тех, кого ловил.

– Спорим, ел, – напирал я.

Тигр не сдавался.

– Не поверю. Его бы стошнило.

– Меня бы стошнило от одного вида, – добавила Снежинка.

Не было у меня времени на споры. Темнело. Я попросил Беллу и Снежинку покрепче держать мой ошейник, пока от него освобождался. Потом сказал:

– Ну что ж, прощайте, друзья! Ухожу искать счастья. Пожелайте удачи!

Они проводили меня до конца стены. Тигр помахал лапой:

– Не забывай нас, Таффи!

– Да, не забывай нас! И мы тебя не забудем.

– Не забудем.

Лучше всего отправиться туда, где меня никто не знает. Не хочется, чтобы на меня сверху вниз пялились доставучие люди.

– Не тот ли ты кот с Акация-авеню, что выкопал все мои петунии? Верну-ка я тебя хозяевам.

Поэтому я углубился в город дальше, чем обычно захаживаю. Движение было оживлённое. Множество народу стояли на автобусных остановках или торопливо шагали по улицам. Я слонялся туда-сюда, пока не услышал, как за углом кто-то играет на губной гармошке. Эта мелодия мне нравится.

Остановился послушать. Игравший запел:

От мысли о еде у меня заурчало в брюхе. Я повернул за угол. У стены стоял молодой человек. Он положил на асфальт бумажную тарелку, а прохожие ставили на землю свои кошёлки с покупками и лезли в карманы за мелочью.

Уличный певец!

Ему довольно много монет накидали. Каждые несколько минут он собирал их с тарелки и клал в карман. И снова пел.

И я так могу! Буду петь, может, кто-нибудь откроет пакет да и кинет мне кусок-другой курочки или копчёного лосося.

М-м-м-м. Вкусняки-няки-няки!

Я прошёл дальше, завернул за другой угол и нашёл себе местечко у стены, а для подношений, которые, как я ожидал, скоро посыпятся на меня, вытащил из мусорного бака совсем чистую пластиковую тарелку.

И запел.

Я пел искренне, можно сказать, прямо сердцем пел. Сперва попытался растрогать их старинной жалобной песенкой про замерзающего в снегу котёнка.

Потом запел песню, от которой люди мягкотелые непременно прослезятся: про полосатую кошку, скончавшуюся от голода на дереве. (Я вас умоляю! Сколько вам лет? И сколько в своей жизни вы встречали кошачьих скелетов, свисающих с ветки? Ни одного. Вот именно. О том и речь.)

А потом я во весь голос выдал свою любимую: «Хор диких котов».

Ничего не сработало. Ни одна песня. Люди только втягивали голову и спешили пройти мимо. Некоторые бросали сердитые взгляды. Ни одна живая душа не остановилась, чтобы сказать: «Какие чудесные песни! И до чего прелестный голос!»

И вообще, они были крайне невоспитанные. То и дело до меня доносились обрывки фраз:

– …Кошмарный вой…

– …Непозволительно…

– …Совершенно невыносимо…

– …Явно бродячий. Сдать в приют…

Потом один наглец взял и выкинул мою пластиковую тарелку в урну.

Тогда я сдался, прекратил пение и ушёл. Ладно, придумаем что-нибудь другое.

На этот раз я был умнее. Нашёл ухоженную улицу, приглядел себе ухоженный дом и ухоженную леди, выгружающую дивного вида пакеты из ухоженной машины.

Она показалось мне немного знакомой. Но я не придал этому значения. Я встречаю уйму народу. Короче, подумал я, местечко что надо.

Первым делом что? Знакомство. Я стал виться вокруг её ног, дико мурлыча.

Женщина погладила меня и вдруг занервничала:

– Постой-ка. А я не могла тебя где-то видеть? Это не ты ли часом устроил драку с другим котом у нас на школьном дворе на виду у первоклашек?

Ой-ой. Вот теперь и я вспомнил, кто она такая. Это же классный руководитель Элли!

Но я был голоден, а сумки выглядели весьма аппетитно. И я усилил громкость мурлыканья до отметки 8. Сработало!

– Ох, да что это я, – сказала она. – Должно быть, спутала. Ты такой миленький, ласковый котик, а тот был просто ходячим кошмаром. У нашей школьной охранницы до сих пор шрам от его когтей.

Я постарался придать себе сочувствующий вид, проскользнув следом за училкой в дом. Мурлыкал изо всех сил, пока она разгружала покупки. Потом она наклонилась и пощупала мою шею.

– Ошейника нет.

Конечно, нет. На это мне ума хватило!

Она вздохнула.

– Ох, батюшки. Накормить тебя, что ли? Но учти, – она погрозила мне пальцем, – один раз, не больше.

Один раз? Ха, ха и ещё раз ха. Все знают: покормишь кота один раз – и ты у него на крючке пожизненно. Так что она попалась с потрохами. Выдала мне тунца из консервной банки и взяла на руки, чтобы показать дом. Я не вырывался, нет. Терпел с трудом, однако продолжал мурлыкать.

Даже когда она показала попугая.

– Смотри, кто у нас тут, – поднесла она меня к клетке. – Познакомься с Грегори.

Попугай Грегори мигнул, глядя на меня, я мигнул в ответ.

– Надеюсь, вы подружитесь, – сказала она.

– Мур-р-р-р-р, мур-р-р-р-р, – заливался я.

– Грегори у нас умница. Я закрою тебя на кухне. Но если в моё отсутствие услышишь всякие странные шумы и голоса, не пугайся. Это Грегори имитирует звуки, которые слышит.

Я мурлыкал и кивал.

– Хорошо. А теперь, боюсь, мне нужно возвращаться в школу, чтобы подготовить кое-что к вечеру четверга для проекта «Моё чудесное домашнее животное». Завтра найду твоего хозяина. А сегодня – только одну ночь – можешь поспать у меня.

Она взяла сумку и вышла.

А в моём распоряжении, значит, осталась кухня.

Кухня, и больше ничего.

Скучно. Смертельно скучно.

И тут включился Грегори. Сперва изобразил «скрип двери» и «грохот мусорного бака на колёсиках». Затем озвучил «ночь фейерверков». Потом свою хозяйку: «Ох, Грегори! Ты же знаешь, у меня от этих ужасных звуков голова раскалывается. Не мог бы исполнять что-нибудь тихое и милое?»

Ой, ладно, ладно! Ну так сварите из меня кроличье рагу! Я научил его песне «Хор диких котов». Я провыл её из кухни, и попугай Грегори запомнил её с полпинка. Вскоре мы выли её вместе, и получалось вдвое громче, потом Грегори и за двоих петь научился. И к моменту, когда мне надоело с ним выть, Грегори сам уже звучал как четыре кота, а не один.

Звезда!

Проблема в том, что он настолько проникся новой темой, что не мог с неё соскочить целых два часа после возвращения домой классной руководительницы Элли.

Ну и меня вышвырнули, естессно.

Ночевал я в сарае с инструментами, а наутро отправился искать дом получше. Проскочила, конечно, мыслишка: не вернуться ли к Элли. Наверняка она уже осознала свою ошибку, и лежит лицом вниз на кровати, и выкликает моё имя в небеса, выплакивая слезами по капле своё бедное разбитое сердце.

Но бреду я по улице и что вы думали, замечаю? Листок, прилепленный к фонарному столбу.

И ещё один на следующем.

И ещё. И ещё много, много листков, все одинаковые.

Подошёл посмотреть. Это оказалось объявление «Потерялся кот» с фотографией противнейшего, упрямейшего, угрюмейшего, капризнейшего на вид четвероногого.

Я не удержался от мысли: кому захочется такого искать?

Потом пригляделся внимательней.

Ба, да это же мой портрет!

Посмотрел вперёд, и точно: вдалеке мелькает мама Элли, останавливаясь у каждого фонаря, чтобы прилепить очередной оскорбительный постер.

Вот же ёлки-моталки! Во-первых, я не потерялся. Я ушёл искать лучшей жизни! И во-вторых, они выбрали самый дрянной снимок. Он не отражает мои лучшие стороны. В смысле, я не так выгляжу. По крайней мере, не всегда. Не каждый день. Изредка, возможно, когда не в настроении. Но не всегда же! Почти никогда!

Никто не опознает меня по этой фотографии. Ни один человек. Никогда-преникогда!

Так что я пошёл дальше вполне довольный, хотя многие, вот странное дело, бросив взгляд на объявление и затем заметив меня, пытались меня поймать. Я только успевал отплёвываться.

А потом я нашёл то, что искал.

Идеальный дом.

Широкие подоконники для лежбищ. Сад – джунгли (ох, и поохочусь!) На некоторых окнах нет сетки. Крышка с мусорного бака снята. И самое шикарное – пруд с беспечно плавающей милейшей золотой рыбкой.

Рай! Чистейшей воды райские кущи! Если и есть у меня любимое занятие, так это возлежать на бережке пруда с рыбками и полоскать лапку в водичке, пытаясь…

Нет. Сейчас не до мечтаний! Надо обаять хозяина. Он стирал. Мы разговорились. Вот как проходила беседа.

Он: Привет, котейка. Ты откуда такой?

Я: Мр-р, мр-р. (Вьюсь вокруг ног, намекая на пустой желудок.)

Он: Голоден? Любишь рыбьи головы?

Я: Мр-р-р-р-р!

Он (ставя передо мной тарелку): Ну-кась отведай. Тебе станет намного веселей жить.

Я: Чав, чав, чав.

Я на небесах, несомненно. Я наелся рыбы. (Чуть многовато укропа, на мой притязательный вкус, но, побойтесь Бога, не каждый же родится шеф-поваром.) Я подремал на подоконнике. Но подул ветерок, и я проскользнул в дом через открытое окно, а когда время, по моим ощущениям, подошло к обеду, направил стопы к пруду.

Обидно. Он маячил поблизости, развешивал бельё.

Ну да ладно. Свежая рыбка подождёт. Я обогнул дом и как следует порылся в мусорных баках.

Половинка рыбной палочки. Вкусняки-няки-няки, как в той песенке. О да, я нашёл Идеальный Дом.

Так я подумал. Но в три тридцать мой сказочный мир рухнул. По тропинке затопали шаги. Куча вопящих и верещащих рыжих хулиганов.

– Гляньте! На окне! Котяра!

– Папка достал нам настоящее домашнее животное! Не просто тупую золотую рыбку, а натурального живого кота!

– Чур я первый его глажу.

– Не-е-ет! Я первый увидел, мне и гладить первому.

– А потом я.

– А потом я.

– А потом я!

– Ага, раз я последний, чур я его в школу понесу на вечер «Моё чудесное домашнее животное».

Хорошо, конечно, быть востребованным. Но честно, шум они подняли страшенный! Пока они спорили, я их сосчитал. Пять рыжих пацанов! Пять кошмарных горлопанов одновременно тянули ко мне цепкие ручонки. И уж пришлось мне как следует пошипеть и поплеваться, чтобы слинять с этого подоконника.

Но после этого запели они совсем по-другому, уверяю вас!

– Плохой кот!

– Он меня поцарапал! Гляньте! До крови!

– Наверно, он дикий.

– Кто захочет такого в школу нести? Я лучше возьму красивую золотую рыбку.

– Нам вообще-то никто другой и не нужен.

– Ну, этот нам точно не нужен.

Ага, Идеальный Дом, как же!

Я подремал в соседском гараже. (Ой, ладно, ладно! Открутите мне хвост! Да, я оставил приличную вмятину в новой модной шляпке, которую хозяин прятал до дня рождения своей жёнушки. Но любой, кто вздумал бы вздремнуть там, лёг бы именно на неё. До того уютная шляпа, слов нет. И вовсе не виноват я, что лента вокруг тульи спуталась и порвалась. Я просто пытался смести с неё кошачью шерсть. Да, я крутился, надо же было устроиться поудобней.)

Проснулся, чувствую – помираю с голоду. Раньше, в прежнем доме, проголодавшись, я мог просто развалиться где-нибудь на самом проходе и смотреть в глаза маме Элли, пока она не вспомнит о своих обязанностях кормилицы.

Увы, это не срабатывало с незнакомыми. Я крутился под ногами, тёрся и мурлыкал, но чужие так неуклюжи! На меня наступали, об меня несколько раз спотыкались. И ругали, представляете? Есть такие грубияны! Наконец я сдался и пошёл проведать, что выбрасывают в ближайшей пиццерии. (Вы тоже неравнодушны к пеперони?)

Завернув за угол, кого, по-вашему, я увидел? Кто, как не сам Мистер Меня-Послали-Искать-Нашего-Кота, вышагивал в раздражении и обиде?

Меня не радовала перспектива вернуться домой, вися у него подмышкой, и я поспешно скрылся.

– Кис-кис! – орал он, сотрясая воздух. – Таф! Таффи-и-и-и, где ты-ы-ы? Вернись, чтобы я мог тебя придушить! Вернись, чтобы я мог сварить тебя в кипящем масле! Таф-фи-и-и! Знаешь, что сейчас идёт по телику? Да! Лучшие пенальти сезона! И что же, я сижу смотрю? Нет, не смотрю. Не сижу. Отчасти из-за того, что телевизор сломан. А отчасти потому, что меня послали тебя искать! Так что возвращайся, Таффи! Кис-кис-кис! Вернись, чтобы я мог испортить тебе жизнь так же, как ты испортил мне!

Я простой вопрос вам задам, ладно? Услышь вы такое, вышли бы вы к нему?

Нет, не вышли бы.

Вот и я не вышел. Промелькнувшая было мысль податься домой исчезла, испарилась без следа, и я сделал ноги.

(Предупреждение. Слабонервным эту главу лучше пропустить. Настоятельно рекомендую: нехорошая она.)

Я брёл по улицам. Шли часы. Я становился всё голоднее.

И голоднее.

И голоднее.

Все крышки на мусорных баках были плотно закрыты. Я осматривал дворы один за другим в поисках добычи, в надежде, что какая-нибудь добрая душа оставит для ежей хоть блюдце с молоком.

Но тщетно.

Дошёл до конца улицы.

Ничего.

Вздыхая, потащился назад. Вот тогда-то я и увидел его в траве под ногами.

Птенец.

Я его не убивал! Понимаете? Наверно, он выпал из гнезда после того, как я прошёл в первый раз. (Вероятно, от испуга.)

Но он был мёртв. (Притом свеженький.)

А я хотел есть.

Я потрогал его лапой.

– Ну давай же, – подбодрил я себя, – не будь такой мямлей. Это же мясо. Свежее мясо. Вкусная, традиционная пища. А ты очень голоден.

Увы! Голоден, но не настолько. Нет, не настолько.

Белла, и Тигр, и Снежинка оказались правы.

Гадость! Фу!

И вот стою я и пытаюсь убедить себя, что птенец на вкус не хуже пепперони, как вдруг на меня падает тень.

Из дома показалась женщина.

Я смотрю на неё. Она на меня. Я-то на неё смотрю, потому что она соорудила себе причёску наподобие мягкого мороженого в стаканчике. А она смотрела, потому что, видать, приняла меня за подарок с небес.

– Кот! – Она заметила несчастного заморыша у меня в лапах. – И явно охотник! Ты и мышей ловишь? А то у меня на кухне под дверью какое-то шебуршание. Боюсь, уж не грызун ли!

По тому, как она произнесла слово «грызун», было видно, что особа весьма требовательная. Но я устал и проголодался, и подумал: а что, собственно? Некоторые коты вынуждены зарабатывать на пропитание. Можно попробовать.

И я оказался прав, что решился. Ибо жизнь порой бывает верхом блаженства! Мисс Уиппи посчитала, что я стану ловить мышей, если меня не кормить, но она не знала, что я ас среди асов в обращении с помойными вёдрами. Всякий раз, как она выходила, я наступал на педаль и выуживал то недоеденный кусочек мяса, то остатки цыплёнка. Насытившись, я унёс добычу в сад и зарыл позади клумбы с люпинами.

Она ничего не заподозрила, поскольку шуршание прекратилось. (Это оказался всего-навсего сухой листок, застрявший в щели под дверью. Я его выковырял, и – оп-ля! – грызунов как не бывало.)

Три ночи подряд она возносила мне хвалу:

– Ты просто чудо, Кискинс. Ты мне очень пригодишься на вилле в Испании.

Вилла в Испании? Она что, миллионерша?

Похоже на то. Сперва купила мне красивый ошейник, отделанный драгоценными камнями, и корзину для сна в форме лебедя. (Мрррр!) Потом принесла стильную мисочку для воды. На следующий день даже повезла в город фотографировать. Да! Это вам не какая-нибудь дешёвка типа «Стой спокойно, на моём мобильнике медленная камера», как в доме Элли. Мисс Уиппи заказала мне студийный портрет! Фотограф усадил меня на подушку и вежливо – вежливей не придумаешь – попросил не отворачиваться от камеры.

– Кискинс! Посмотри, пожалуйста, сюда. Да! Так гораздо лучше.

Он нащёлкал дюжину разных снимков, и, должен сказать, весьма недурных. Куда лучше, чем на тех ужасных объявлениях «Потерялся кот». Так они мне глянулись, что захотелось показать моей бывшей неблагодарной семье, чего они лишились. Я взял один снимок за уголок (только бы слюнями не закапать) и медленно, аккуратно понёс к своему бывшему дому через весь город.

Элли сидела на крыльце и лила горькие слёзы.

Я спрятался за кустом.

– Ох, Таффи! – плакала она. – Ох, Таффи! Тебя так долго нет! Я так соскучилась! Ох, Таффи, когда же ты вернёшься домой?

Домой? Ха! Пардон, конечно, но теперь у меня новый дом. Гораздо, гораздо лучше прежнего. Дом, где я отлично питаюсь и люди ценят мою красоту.

Я выплюнул фотографию. Ветер подхватил её и мягко опустил на дорожку прямо перед Элли.

Она подобрала её и вытерла слёзы, чтобы лучше рассмотреть. И взвыла:

– Не-е-ет! Это же Таффи! И я этой фотографии раньше не видела!

Вот именно, детка. Эта фотография гораздо круче и красивее, чем вы делали.

Элли ринулась в дом. Скрываясь за кустом, я подглядывал в окно. Элли мотала фоткой перед лицами родителей.

– Мам! Пап! Глядите! Таффи, наверно, похитили! Видите? В доказательство котокрады подкинули снимок.

Должен признать, мама Элли встревожилась. Но Мистер Не-Ждите-Что-Я-Раскошелюсь лишь пробурчал что-то неприятное вроде «Если этот дрянной кот стоит хоть горсти мелочи, то я банан». Не будь я в бегах, я бы на него сейчас плюнул. Прямо в лицо.

Элли снова разревелась, и я спрыгнул. Не жалейте её! Не смейте! Она сама виновата! Пусть теперь страдает по любимому Таффи. Надо было раньше думать – вместо того чтобы грезить о слащавых котятах.

И нечего беспокоиться за эту девчонку, говорю вам.

Побеспокойтесь лучше обо мне.

Я лично так и сделал. Вдруг сообразил, что, если быстро не вернусь, строгая мисс Уиппи может выбросить мусор, прежде чем я добуду себе ужин.

И я поторопился.

Мисс Уиппи много говорила с подругами по телефону о своей вилле в Испании, и, судя по разговорам, вилла эта была сущим кошмаром. Насколько я понял, там круглый год стоит нестерпимая жара, это раз, я не поклонник чеснока – это два, и я ненавижу ходить по плиточному полу, стуча когтями, – это три.

Да и какой мне прок от её любимого бассейна? Я не водоплавающий кот. Всякий раз заслышав, как она хвастается виллой, я вздрагивал и радовался, что живу здесь, а не там.

Вот почему испытал такой шок, найдя бумаги.

Я не шпионил, как можно. Всем известно, что, если на столе лежит хотя бы обрывок бумаги, кот на неё усядется.

Даже если размером он не больше трамвайного билета – всё равно сядем.

А это была полноценная такая бумажища. Я долго на ней сидел. (Ой, да ладно, ладно! Ну так намойте мне лапы в мыльной воде! Я прятал остатки добытого ужина за клумбой с люпинами, и лапы у меня были ещё в цыплячьей подливке. Попачкал я ей эту бумагу, сильно.)

Потому-то и поглядел на бумагу – посмотреть, не подсохла ли подливка, нельзя ли её уже стряхнуть на пол.

И тут я увидел слово «паспорт».

Пригляделся внимательней – и прочитал слово «домашнее животное».

Тогда я подвинул попу и прочитал фразу целиком. ЗАЯВЛЕНИЕ НА ВЫДАЧУ ПАСПОРТА ДЛЯ ДОМАШНЕГО ЖИВОТНОГО СРОКОМ ДЕЙСТВИЯ 24 ЧАСА.

Вот, значит, в чём дело. Мисс Уиппи носила меня фотографироваться вовсе не за красоту. Фотография нужна была ей для паспорта, чтобы я ловил мышей на вилле в Испании!

Я прочитал написанное мелкими буквами. Вот что я называю Кошмар Кошмарычем! Во-первых, требовалась справка от ветеринара о дате последних прививок. Прививок! На тот случай, если вы с Марса, напомню, что это означает иголки! А я их как-то не особо. И врачей. Их я тоже как-то не особо.

Потом шли правила о размере проволочной клетки. Заметьте: «клетки», а не «удобной корзинки» или «кошачьей перевозки». Проволочной!

Потом фраза о том, сколько времени ваше животное проведёт в багажном отсеке. В багажном! Я же не какой-нибудь старый чемодан.

Ещё было правило о том, что фотография должна быть крупным планом. Вот к чему были все эти вежливые разговоры: «Кискинс, посмотри, пожалуйста, сюда. Да! Так гораздо лучше». Теперь это воспринимается несколько иначе, правда?

И потом я прочёл последнюю строку, под которой красовалась вычурная подпись мисс Уиппи.

Дата отлёта.

5 мая, написала она.

Пятого? Я глянул на календарь.

Сегодня четвёртое!

Видели когда-нибудь торнадо?

Даже если ваш ответ «да», я всё равно двигался быстрее, улепётывая из этого дома. Быстрее ракеты. Вжик – и катапультировался через окно в сад, вы бы не успели моргнуть наполовину, а меня уже и след простыл. Я мчался с такой скоростью, что, оглянувшись, на миг увидел самого себя.

Это оказалось большой ошибкой. Надо было вперёд смотреть, потому что меня схватили, и я услышал мужской голос:

– Ага! Задумал побег, да, Кискинс? Не свезло! Попался!

Я повернул голову посмотреть. Ой-ой! Человек в белом халате, наша ветеринарша облачается в такой перед тем, как делать процедуры.

Я бешено извивался, но он крепко держал меня за шкирку.

– Не борись со мной, Кискинс. Я не для того ехал на приём, чтобы дать пациенту сбежать.

Пациент? Скорее, жертва! Мне уже делали прививки! Мне больше не надо. Я продолжал вырываться, как сумасшедший. Я царапался. Я шипел. Я выл. Я развернул полномасштабные боевые действия. Но этот парень был настоящим профи в общении с сопротивляющимися животными, принёс меня во внутренний двор мисс Уиппи, зубами стянул с вращающейся сушилки для белья большое полотенце и крепко-накрепко спеленал меня.

Меня! Закатал в махровый розовый рулет! Я напоминал теперь очень воинственную сосиску.

Что же удивительного в том, что я ненавижу ветеринаров? Они всегда побеждают. Небось, проходят спецкурс о том, как завернуть безобидных маленьких котиков в старое полотенце, чтобы напичкать пилюлями или истыкать иглой.

Он обошёл дом и позвонил с парадного входа. Наверное, оторвал мисс Привереду от укладывания в чемоданы красивых нарядов.

Мой тюремщик улыбался во весь рот.

– А котик у вас умный. Пытался сбежать.

Мисс Уиппи всплеснула руками.

– Ну надо же! Огромное спасибо, что поймали. Без прививок его не пустят в самолёт, а рейс уже завтра.

– Нет проблем, – ухмыльнулся пренеприятнейший гость. – Я вам его вечером верну со всеми надлежащими бумагами.

Я пытался объяснить им, что уколы мне в этом году сделали. Все до единого. В марте. Но получился только громкий вой.

А потом случилось ужасное.

Мисс Уиппи вдруг наклонилась и поцеловала меня в нос.

Меня! Таффи! В нос! Слюнявыми губами!

Только одно могу на это сказать: «Фу!»

Весело насвистывая, ветеринар отнёс меня к машине и вытряс, иного слова не подберёшь, из полотенца в клетку. Клетку поставил на переднее сиденье.

Ну так сварите из меня кроличье рагу. Я шипел и плевался.

– Спокойно, спокойно, – это ему не нравилось.

Мы проехали милю или две, и тут зазвонил телефон. Он съехал на обочину и перезвонил. Мне была слышна только его часть диалога.

– Привет, Ариф. Что стряслось?

Ариф, должно быть, объяснил, на что ветеринар сказал:

– Тебе нужен кот?

Что, простите? Он что, с каким-то психом разговаривает? Кому ни с того ни с сего может понадобиться кот? Мы же, коты, вроде не делаем ничего полезного. Кормить нас – серьёзные затраты. Мы портим мебель. Делаем что хотим.

Я ещё раз вас спрошу. Кому может понадобиться кот?

Однако Арифу явно понадобился, потому что дальше я услышал, как ветеринар звонит мисс Уиппи спросить, не возражает ли она, чтобы он одолжил меня другому ветеринару, его знакомому.

– Всего на полчаса, и должен вам сказать, ваш Кискинс идеально подойдёт.

Слыхали? Идеально подойдёт, так-то.

Очевидно, мисс Уиппи дала согласие. Должен признаться, когда спустя пять минут мы встретились в парке с Арифом, я уже весь раздувался от важности.

– Смотри за ним в оба! – предупредил ветеринар, вручая Арифу клетку. – Настроение у него буйное. Но сегодня я обязательно должен нашпиговать его уколами, он завтра летит в Испанию.

– Улетит, если самолёт оторвётся от земли!

Шутки я не понял, но они посмеялись, после чего ветеринар вернулся в машину.

– Поаккуратней с ним, – предупредил он Арифа, заводя двигатель. – Кот ужасно агрессивный, так что ни при каких обстоятельствах не вздумай открывать клетку!

Ну спасибо! А где же твоё «идеально подойдёт», интересно знать?

Ариф оказался совершенно бестолковым носителем. В смысле, клетку он нёс ужасно, меня качало и кидало от стенки к стенке, как в бурю на корабле. Я отплатил чем мог: плевался, и высовывал сквозь прутья лапу с когтями, и вытянул столько нитей из его свитера, что меня было почти не видать за шерстяной паутиной на клетке.

Но делал я всё это без огонька. Ибо сердце моё печалилось. Вы меня знаете. Я не из тех, кто готов погрузиться в пучину отчаяния и бояться всего неизвестного. Но признаюсь, я был крепко огорчён. Ведь я уже строил надежды: о лучшей жизни, о доме посимпатичней и более приятной компании. О людях, которые оценят меня по достоинству. Которые увидят во мне того красивого, храброго, изобретательного кота, каким я и являюсь.

А поглядите на меня теперь. Застрял в клетке. Скоро в меня всадят ужасные, бесполезные, бессмысленные уколы. И вообще одалживают кому попало, будто я какая-то ржавая стремянка или моток проводов для подзарядки аккумулятора в машине.

Это не считая оскорблений. Элли никогда в жизни не называла меня «ужасно агрессивным» или «буйным». Вместо этого она использовала такие слова, как «энергичный», «живенький». Она никогда меня не одалживала, не мотала в клетке, не заворачивала, как сосиску, в розовое махровое полотенце. И не грозила навсегда увезти в Испанию, за тридевять земель от старых друзей.

Друзья! Дорогой мой Тигр! Весёлая Белла! Милая Снежинка! Где они сейчас, мои товарищи?

Дурачатся, небось, как всегда, на Акация-авеню.

Веселятся на полную катушку.

Без меня.

Ох, зачем только я так разобиделся и удрал! Зачем позволил прогнать себя какому-то ворчуну, Мистеру Рад-Видеть-Удаляющийся-Хвост-Этого-Кота? Как глупо было с моей стороны ревновать к пушистому комочку-котёнку и даже к человеческому детёнышу!

А детёныш-то, детёныш! Ведь эта малявка, скорей всего, смеялась не надо мной. Просто ей было весело со мной, вот и смеялась.

А это две большие разницы.

Как же я ошибался! И винить в этом некого, кроме самого себя и собственной глупости. А теперь надежд на спасение нет. Ни одной.

И вдруг сквозь путаницу шерстяных ниток на клетке я увидел снаружи что-то знакомое.

Да! Продуктовая лавка миссис Пэтл. (Она ненавидит, когда я дрыхну на её овощах.) А вот, кажется, и пиццерия. (Нет нужды спрашивать. Мой заказ – пепперони.) Потом я сообразил, что мы, наверное, около школы Элли, потому что увидел охранницу. (После той битвы на школьном дворе, когда шерсть летела по всей округе, она при виде меня всякий раз шикает: кыш, мол.)

Сзади раздались голоса. Это дети весело болтали на переходе.

– Что у тебя в коробке?

– Это Генри, палочник. А у тебя в банке?

– Берта, пчела.

– Я видел, Джордж несёт кролика.

– А Сурина – мышку.

У меня подскочило сердце. Четверг! Вечернее шоу «Моё замечательное домашнее животное». Так может, Элли здесь пройдёт? Я бы громко заорал, вдруг она узнает мой голос. Вдруг меня спасут!

Но мои надежды тут же испарились. Я услышал:

– Жалко бедную Элли, правда?

– Нашу Элли? Почему бедную? Разве она сегодня не придёт?

– Нет. Разве ты не слышала? Её домашнего любимца похитили.

– Кого, Таффи? Замечательного котика, о котором она болтала не переставая?

– Да. Его.

– Она говорила, он такой красивый.

– И сильный.

– И умный.

– Она по нему так скучает! Потратила все свои сбережения на листовку «Потерялся кот» и раздаёт её по всему городу.

– Может, она сегодня всё-таки придёт, чтобы раздать листовки собравшимся?

– Может. Но вряд ли. Представь, каково ей будет смотреть на наших зверят и нас, таких счастливых. Нет, не пойдёт она. Даже ради своего любимого Таффи.

– Ох, Элли. Бедняжка!

У меня сердце упало. Если Элли не отважится прийти, то и Таффи несдобровать!

Дети побежали в школу. Потом сквозь шерстяную завесу я увидел классную руководительницу Элли. Она вышла навстречу Арифу.

– А вот и вы! Я уже начала беспокоиться. Все уже собрались. Я даже принесла своего попугая Грегори, пусть тоже поучаствует. Детям не терпится услышать вашу лекцию о том, как правильно заботиться о животных.

Да уж, горько подумал я. Вот уж кто заботливый сверх всякой меры. Как он раскачивал мою клетку, страшно вспомнить.

Ариф широко улыбался.

– Простите, – сказал он. – Не так легко было дотащить этого толстомясого от парка до школы.

Нет, вы это слышали? «Толстомясого». Мило!

Учительница взглянула на клетку, но за нитками меня не увидела, и мы вошли в школу втроём: Ариф Бесчувственный, любительница попугаев и я.

Ариф взгромоздил клетку на стол рядом с другими животными. Я огляделся. Жалкое зрелище! Парочка трусливых мышей, жмущихся к дальнему концу клетки. (Да я на них всего лишь взглянул. Я не притворялся, что сейчас поймаю.) Аквариум с безмозглой рыбой, выловленной из пруда банды рыжеволосых грубиянов. (Мальчишка, которого я оцарапал, до сих пор то и дело тянул в рот саднящую царапину, к моему удовольствию.) Кролик, такой старый, что еле-еле душа в теле. Попугай Грегори. (Думаю, он, но не скажу наверняка: клетка была накрыта платком.) Морская свинка. Змея. Семейство хомяков. Глупая собачонка, вполовину меньше меня. Две писклявые песчанки.

Короче, обычный набор.

Что ж, утешил я себя, по крайней мере, стану звездой этого шоу. Ведь это Ариф читает лекцию, и принёс он меня. Наверное, считает котов особенными зверями.

Тут Ариф начал говорить, беря по очереди со стола клетки, банки и коробки. Рыбку похвалил:

– Её не перекармливают, поэтому она в хорошей форме.

Посюсюкал с песчанками:

– Какие симпатяги. Но играйте с ними поаккуратнее.

Про собак:

– Их важно правильно дрессировать.

И так далее и тому подобное про то, как ухаживать за животными. (Как тебе такой совет, Ариф? Не раскачивайте их в клетке!) Вот скукота. Тыщу раз слышанное – мол, клетки нужно содержать в чистоте и следить, чтобы у этих смехотворных бедолаг, которые сами за собой ухаживать не в состоянии, была свежая вода. (Дополнительный совет от меня: не парьтесь, заведите кота!)

Щас взвою. Но мне дали понять, чтоб я не смел издавать никаких мявов, иначе получу пинок под столом, куда он до срока припрятал клетку.

Понимаете, я надеялся, что, несмотря на отсутствие Элли, когда Ариф наконец перейдёт к рассказу обо мне и снимет с прутьев завесь из ниток, кто-нибудь с Акация-авеню непременно меня узнает и закричит:

– Котокрад! Это же кот Элли! Верни его немедленно!

И будет мне спасение.

Ну, наконец-то настал мой черёд. Ариф сорвал нитки, чтобы меня было хорошо видно. И поднял меня на стол.

– Видите? – сказал он, печально качая головой. – Видите, что бывает, если не следовать правилам содержания животных?

Я мигнул. Чё-то не понял.

Он продолжал:

– Возьмите этого кота. Он явно из хорошей семьи. Шёрстка у него густая и блестящая. Взгляд ясный. Лапы в отличном состоянии.

Ну, спасибо тебе, добрый человек. Спасибо, что указал на очевидное. Я отличный образчик семейства кошачьих.

– Но, – сказал Ариф.

Что, простите? «Но»?

Я повернул голову и уставился ему в глаза. Верите, нет? У него хватило наглости продолжать.

– Но этот кот – идеальный образчик того, чего все мы хотим избежать, заводя домашнее животное. Этому коту позволили разъесться. В недавнем времени его ужасно, ужасно перекармливали, и это видно невооружённым глазом, не правда ли?

Он поднял клетку над столом и покачал, как бы приглашая всех пялиться без стеснения. Какая наглость! Согласен: мусорное ведро мисс Уиппи – рог изобилия, полный великолепных отбросов, но вряд ли на них можно так уж сильно разжиреть за несколько дней…

Враньё.

Хотя, слушая Арифа, вы бы поверили. Он продолжал выставлять меня на посмешище.

– Поглядите, каков размер этого кота. Нет сомнений, что эта особь мужского пола всегда была склонна к полноте. Но вглядитесь внимательней. Данный кот – печальная иллюстрация того, что может случиться с вашим домашним любимцем, если не придерживаться строгой диеты. С грустью констатирую, что этот кот слишком толст.

Ой, да ладно, ладно вам! Ну так состройте грозную физиономию и погрозите мне пальчиком. Да, я его поцарапал. Сильно поцарапал, глубоко. Пока он распространялся о том, как я распустился и разжирел и как скоро мне грозит инфаркт, если я не похудею до прежнего нормального размера, я просунул лапу сквозь прутья и впился ему в запястье.

Умора! Как он завопит:

– Ай-й-й-яай-й-й-яай-й-й-й!

Клетку выронил. Неприятненько. Я ударился головой о прутья. Так что, понятное дело, я сделал то же, что и вы сделали бы, окажись на моём месте.

Поцарапал ещё раз. За лодыжку.

Он заорал ещё громче.

– Ой-й-й-ёй-й-й-й-ёй-й-й!

Угадайте, что дальше. Он разбудил попугая Грегори! Не надо винить меня. Разве виноват я, что Грегори спросонок не понял, где находится, и решил, что мы снова репетируем нашу распрекрасную песню «Хор диких котов».

Так что Грегори исполнил партию сразу четырёх голосов.

Громко. Очень громко. Так громко, что некоторые критично немузыкальные люди, побросав печенье и сок, заткнули руками уши. Хомяки по соседству со мной принялись вкапываться в опилки. Пёс завыл. Даже змея как будто поморщилась.

Я подумал – не выступить ли за компанию, это же моя любимая песня.

И вот тогда зрители один за другим стали выскакивать из зала. (Я считаю, это очень грубо.) Грегори продолжал петь. На самом деле он был в ударе и пел уже за восьмерых. Тут сломались и те, чьи звери стояли на сцене. Зажав пальцами уши, они подскакивали к столу и хватали свои коробки-клетки-банки. У дверей возник небольшой затор, потому что в проходе два человека пытались замедлить исход остальных, вручая им листовки.

И одной из них была Элли! Да! Элли! Я слышал, как она кричала бегущим мимо:

– Пожалуйста, прошу вас! Возьмите фотографию моего любимого котика и, если увидите, позвоните мне.

Можно было не выворачивать шею, я и так знал, что там моё изображение, а не какого-нибудь нового пушистого котёнка, которого она назвала Сладкий Пирожок или Пенси-Венси. Я ей просто поверил и взвыл что есть мочи.

– ЙИ-ОУ-У, ЙИ-ОУ-У, ЙИ-ОУ-У, ЙИ-ОУ-У, ИЙ-ОУ-У, ЙИ-ОУ-У. ЙОУ-У-У-У-УЛ, ЙОУ-У-У-У-УЛ.

Элли знала эту песню! Она часто слышала её лунными ночами. Она узнала мой голос. Народ бежал в обратном направлении, но Элли, роняя на ходу объявления, прорвалась ко мне.

И бросилась к клетке.

– Таффи! О, Таффи! Наконец-то я тебя нашла! Спасибо небесам!

Я мурлыкал, как бешеный.

Она потянулась открыть дверцу, но Ариф, перестав сосать царапину на руке, остановил её.

– Стой! Не выпускай этого кота! Он опасен.

Элли вытаращилась на него.

– Ничего он не опасен! Я знаю. Это мой кот.

Ариф затряс головой.

– Нет, нет. Ты ошибаешься. Многие коты похожи, а этот не может быть твой, его зовут Кискинс, и я везу его на уколы, потому что он едет в Испанию.

Элли положила руку на клетку.

– Нет, не едет, – сказала она. – Его зовут Таффи, и уколы ему уже сделали. И хозяйка его – я. Видите, какой умница – нарочно запел свою любимую песню, чтобы я его узнала.

– Не твой он!

– Нет, мой. Могу доказать.

Быстрее молнии она подняла щеколду и распахнула дверцу.

Я не ласкун вообще-то. Но когда речь о спасении, тут уж не до гордости. Я не стал медлить. Я бросился прямо в руки Элли, и мурлыкал, мурлыкал, и тёрся, тёрся головой о её подбородок, и делал все те глупые, постыдные вещи, что демонстрируют голодные коты, если у них кишка тонка просто глянуть на хозяина холодным взглядом, означающим:

– Давай корми.

– Видите? – сказала Элли. – Таффи совсем не опасный. Он замечательный, добрый, умный котик. И я вам его не отдам.

Ариф собирался заспорить, но тут к нам пробилась мама Элли и сказала:

– Да! Это явно наш кот. Его украли около недели назад. Мы по всему городу его портрет развесили, можете любого спросить.

Элли сжала меня ещё крепче.

– Теперь верите? – сказала она Арифу. Потом сняла с меня покрытый драгоценными камушками ошейник и положила на стол. – Клетку и ошейник можете оставить себе.

Я был ей обязан спасением, и потому не стал спорить. Арифу я подарил такой примерно взгляд:

– А вы со своим дружком ветеринаром остались с носом!

После того как мисс Уиппи призналась по телефону, что и в самом деле похитила меня несколько дней назад, Ариф прекратил спорить, и Элли с мамой по очереди несли меня домой. Полный триумф!

Когда мы подошли к двери нашего дома, я вывернулся из рук Элли. (Хватит баловать ребёнка.)

Затем с видом более чем хладнокровным переступил порог. Проходя под новыми, блестящими, отросшими за неделю листьями, я дружественно кивнул:

– Славно выглядишь, Комнатное Растение!

Я помахал Сковороде и Пианино:

– Привет, дружбаны! Я вернулся! – и отправился наверх поздороваться с Будильником и Тапочками. Элли шла за мной со старым ошейником в руке.

– Ох, Таффи! Как я рада, что ты дома!

Она надела мне ошейник. Он был ещё влажным от её слёз, но я, наверное, должен быть за это только благодарен. В конце концов, девочка спасла меня от худшей участи.

Я разрешил ей обнять меня нежно-нежно. Она зарылась лицом в мою шёрстку.

– Ох, Таффи! Мой любимый, чудесный, удивительный Таффи! Таффи, которого я так люблю и всегда буду любить, вечно-превечно!

Я позволил ей ещё одно объятие, а потом вырвался и отправился вниз к Сковороде. (Ведь Элли и её мама не слышали, как этот противный ветеринар распинался о моей толщине. А я проголодался.)

Тигр, Снежинка и Белла развлекались, качаясь на косо лежащем водопроводном люке.

– Привет, – говорю, вскакивая на люк рядом с Беллой. – Это я. Я вернулся.

– Кто это? – спросил Тигр.

– Мы его знаем? – спросила Белла.

– Я что-то не припоминаю, – сказала Снежинка.

– Ой, да ладно, вы чего! Обещали ведь не забыть меня.

Они прекратили дразниться и давай расспрашивать. Я рассказал о своих опасных приключениях и случайном спасении. Они помогли мне снять ошейник.

– Только поглядите на этот ошейник, – сказал Тигр. – Мокрый! Заметь, я не удивлён. Последние дни Элли рыдала почти не переставая.

– Это правда, – сказала Снежинка. – Мама пыталась её отвлечь, предлагала взять котёнка, похожего на Пушинку.

– А она только громче ревела, – вздохнул Тигр.

Приятно слышать.

Полчаса мы играли в «метание кольца» с ошейником, пока он не высох. Потом они помогли мне снова натянуть его. Думаю, безопасности ради надо его немного поносить, пока всё не утихнет и мисс Уиппи не найдёт себе другого мышелова и не отчалит в Испанию.

Да. Здесь пока безопасней всего.

Да и приятней.

В родном-то доме. С Элли.