Промокнув лоб рукавом своей посконной рубахи, Фока взял клещи и вынул из пылающего горна поковку. Красный и полупрозрачный, словно обрывок вечерней зари, кусок металла протяжно стонал от жара. Кузнец аккуратно положил заготовку на наковальню и занес над ней свой молот. Но скрип двери и чей-то голос бесцеремонно оторвали его от работы.

— Ты Фока? — громко спросил незнакомец. — Можно, или не ко времени пришел?

Растекаясь по полу и прокопченным бревенчатым стенам, из дверного проема в кузницу хлынул свет солнца. В ярких лучах вычерчивался, будто угольком, четкий силуэт.

— Раз пришел, так заходи! — ответил кузнец.

Наконец незнакомец подошел ближе. Гиганту Фоке он был по подбородок, но все равно высок и широкоплеч, особенно для своего юного возраста. Его карие глаза под маховыми перьями бровей отражали мерцание горна, а темно-русые волосы ниспадали чуть выше плеч, небрежно пушась на лбу поверх серебряного обруча с яхонтом. Горбинка на переносице, явно полученная в драке, и небольшой шрам на щеке лишь оттеняли почти ангельские черты мальчишеского лица.

— Чем обязан, боярин? — спросил Фока.

Хотя аксамитами, золотом и каменьями юнец вполне сошел бы за княжича. Бирюзовый шелк его роскошной, подпоясанной кушаком рытого бархата свитки[1] капризно морщился складками по бокам. На правом плече пылала золотая фибула в виде лука со стрелой на тетиве, что застегивала алый плащ корзно[2].

— Не боярин я. Называй меня просто, Владимир. Слыхал я про тебя много. Говорят, мастер ты на все руки, лучший во всем Сеяжске. Хоть меч, хоть топор, а хоть и драгоценность какую выковать можешь.

— Выковать могу. А мастер, или нет…. Людям виднее, да только знавал мастеров и искуснее. Здесь, в Панцирной слободе много кудесников…

— Но пришел я к тебе, кузнец, — в голосе его промелькнула начальственная нотка. Однако он быстро одернул себя, снова мило улыбнулся и продолжил: — Мне тебя рекомендовали, Фока. Есть девица одна, глаз от нее не отвести. Щеки солнышка румянее, кожа — луны белее, брови — ночи чернее. Голос ее — точно ангелов пение. Медом уста ее смазаны, а в глазах бездонных — мироздания смысл… Понимаешь кузнец?

— Понимаю, влюбился ты, кажись, боярин, без оглядки, — ответил Фока, почесывая свой косматый затылок огромной пятерней, что, сожми ее в кулак, будет размером с булыжник.

— Да не боярин я, сказал же, Владимиром зови! Так вот, хочу ей брошь подарить — золотую да с жемчугом и самоцветами. Выкуешь?

Молодец вытащил откуда-то из-за пазухи желтоватый обрывок харатьи[3], протянул его кузнецу. Фока взял клочок и, нахмурив брови, рассмотрел изображение.

— Искусно! Сам начертил? — спросил кузнец.

Владимир ничего не ответил — лишь сорвал со своего кушака набитую мошну, висевшую рядом с красными сафьяновыми ножнами.

— На вот! Если мало, еще заплачу.

Он кинул мошну кузнецу — тот ловко ее поймал, и увесистые серебряники звякнули в его руке задорнее бубенцов.

— Три дня хватит тебе? Сделаешь раньше, еще столько же дам.

— Постой, боярин! — поймав недовольный взгляд, он исправился: — Владимир… Эк ты скор! Я ведь со златом и серебром уж давно не работаю. Все оружие да доспех кую. Глянь!

Фока указал в сторону почерневшей бревенчатой стены, на которой распластались, точно шкуры трофейного стального зверя, несколько кольчуг. На незамысловатых дощатых столах лежали, переливаясь сиянием новизны, лезвия мечей, кинжалов, топоров, наконечники копий, грозные навершия шестоперов и булав. Кое-где валялись, как осенняя листва под ногами, стальные чешуйки для панцирей и набедренников.

— Да, знаю, Бог даст, потом и меч мне выкуешь славный. Но ведь это же ты для самой княжны Алены по поручению великого князя гривны и браслеты чудные ковал? Говорят, тем украшениям равных нет, а тебе ни один златокузнец неровня. Не скромничай, или обидеть меня хочешь?

От такого напора Фока не сразу нашелся, что ответить. Снова почесав затылок, он кинул мошну с монетами обратно Владимиру.

— Ладно, сделаю, только золотники мне для работы нужны, да побольше. А серебра раньше сроку не надобно. Не за что платить пока что.

Возвращаясь с шумного Ладнорского торжища, Лебедь с удивлением обнаружила у своих ворот огненную тройку отборных жеребцов, запряженную в расписную колымагу[4]. Окованные бронзой ворота отворились, и со двора, сверкнув золотом и шелками, вышел гость Фоки. Он ловко запрыгнул в повозку, откинулся на обшитую синим сафьяном спинку, и челядин на облучке дернул поводья. Копыта златогривых красавцев гулко забарабанили по бревенчатым, гладко стесанным плахам мостовой. Весело зазвенели бубенцы, усыпавшие гроздьями серебряных ягод тонкие красные хомуты. Тройка с ветерком пронеслась мимо нее по широкой улице, туда, где над обширным посадом парил детинец, венчавший гряду из трех высоких холмов. Оберегая городской покой, они замерли в ратном построении плечом к плечу.

Красавица Лебедь встретила мужа на дворе возле крыльца избы: подпирая резной столб, он продолжал с интересом разглядывать клочок пергамента.

— Горлица моя ясноглазая, воротилась уже.

Она ласково обняла его за талию, прижалась покрытой зеленым платом головой к широченной груди мужа.

— Милый, все трудишься, как пчелка?

Лебедь провела ладонью по его влажной от пота посконной рубахе, подвязанной грубым пеньковым шнуром.

— Что это за знатный боярин к нам приходил? Никак дружинник ближний князя нашего? Больно тройка у него хороша, да и одеждами своими за версту сияет. Поди хочет, чтобы ты ему меч выковал?

— Да нет, говорит, не боярин он. Велел просто Владимиром звать. Хочет, чтобы я для его зазнобы брошь золотую выковал, вот, глянь, голубка…

Кузнец показал рисунок жене, и ее зеленые глаза загорелись.

— Красиво… Сильно, видать, любит ее. А мне такую выкуешь?

— Еще лучше тебе сделаю, солнышко мое ненаглядное, — сказал он и нежно поцеловал Лебедь.

Фока вернулся в темную жаркую кузницу, чтобы закончить работу, но мысли его путались. Жуткое любопытство, обычно совершенно ему несвойственное, почему-то терзало все новыми вопросами. «Кто же этот Владимир, если не боярин? Почему именно сюда пришел? Все, наверное, и забыли уже, что когда-то я был златокузнецом? Зеленый, как трава на лугу, а, кажись, уже кровь в битвах проливал».

— Вот стервец! Сказал же, раньше сроку серебра не надобно! — воскликнул он, когда увидел прямо на своей наковальне ту самую распухшую от монет мошну. Под ней была зажата какая-то записка, тщательно выведенная стройным уставом[5], какому мог позавидовать даже летописец.

«Через три дня по полудню жду тебя в роще за Струпными вратами, с брошью. Поспеешь в срок и сделаешь ладно — еще серебра получишь. А не по нраву мне твоя работа будет, головы не сносить тебе… Шутка!».

— Экий шутник, дошутится когда-нибудь, — с ухмылкой сказал Фока.

Раскатом грома хриплый басистый крик огласил княжий двор, потонувший в зелени каштанов, яблонь и смородины. Казалось, даже кроны деревьев всколыхнулись, а пичужки умолкли и замерли на ветвях.

Бедный конюх великого князя стоял, потупив глаза в землю, и боялся пошевелиться. На недавней соколиной охоте княжич наследник Яромир превзошел в озорстве даже самого себя: едва не убился в чистом поле, каким-то чудом удержавшись на необузданном Буяне.

— Да я тебя в кипятке сварю, бездарь проклятый! Да на кой такие, как ты, вообще землю-матушку топчут? Из-под носа твоего мальчишка сопливый жеребца самого резвого умыкнул! Если бы шею дурень сломал — ты бы виновен был!

Как никогда, князь Невер походил на разъяренного быка: приземистый, тяжеловесный, с наклоненной вперед головой и налитыми кровью выпуклыми глазами. Его пушистые совьи брови топорщились, а борода с легкой проседью трепетала, как трава под дуновением ветра.

— Княже! — вдруг раздался знакомый голос. По аллее цветущих каштанов стремительно приближался дворский воевода Дмитрий. На стальной черепице его полированного панциря, туго переплетенного красными ремнями, леденели солнечные блики. Из-под короткой пластинчатой брони Дмитрия струились зернистый подол кольчуги и край поддоспешной рубахи, окаймленный ярким орнаментом.

— Государь, разговор есть!

По выражению лица воеводы Невер сразу понял, что это не для посторонних ушей. Он хмуро кивнул другу головой.

— С тобой, аспид, я еще разберусь! Пока судьбу твою не решил, но мало не покажется! — бросил князь напоследок конюху.

Небрежным жестом он позвал за собой Дмитрия, и они отправились по аллее в сторону дворца, сияющего, будто ларь резной кости. Между двумя белокаменными палатами в три яруса протянулись длинные сени, над которыми вырастал бревенчатый теремной этаж. Раздвоенные окна улыбались расписной слюдой, а тесовые шатры[6], венчавшие терем, вонзались в небо пестрыми наконечниками копий. Над резным дубовым крыльцом взгромоздилась толстобокая кровля — бочка, похожая на нос перевернутой кверху килем ладьи.

Не дойдя до палат, они свернули к затаившейся в тени раскидистых дубов запруде. В этой части двора было тихо и укромно, ведь все хозяйственные постройки — кузни, мыльни, конюшни, медовуши — находились в другом конце.

— Ну, Дмитрий, чем порадуешь меня?

Князь уже немного пришел в себя; кровь отхлынула от головы, и глаза его снова стали синими, как небо.

— Княже, людишки мои верные из посадских нашептали, что по полудню Ладимúра, княжича гривноградского, в Панцирной слободе видали и на Ладнорском торгу. Говорят, бахвалился он, что Гривноград теперь над Сеяжском главенствовать будет, а тебя, государь, ослом трусливым бранил.

— Как? Брешут, гады! Княжич с отцом вместе на рассвете отбыл, ты же сам их до ворот градских провожал! Кто эти людишки твои? Почто брешут и смуту сеют?

— Не думаю, княже, что брешут. Люди проверенные, да и стали бы они? Ведь знают, что вскройся обман, головы им не сносить.

Прищурившись, воевода наморщил удлиненный залысинами лоб. Лицо его поблескивало капельками пота.

— Государь, тут нечисто что-то, как пить дать. Мы с дружинниками выведали, что потом тройка его через Солнечные врата в сторону Златолесска укатила. Поехали по следу. В двух деревнях его еще видали, а после Ловья его и след простыл. Но соглядатаи божатся, что сам княжич это был.

— Ты что, думаешь, не уехали они, хотят предать наш союз?

Воевода присел на дерновую скамью, положил рядом с собой высокий конический шлем с кольчужной бармицей[7].

— Бог его знает, государь. Кому же можно в наше время верить? Хотя, не похоже. Гривнограду союз этот как никогда нужен. Праденский рыцарь с запада опять попер, оправился от поражения у Ястребиного холма, раны зализал. Сам знаешь, княже, как Гривноград на помощь твою уповает.

— Да как же не помочь? Ведь они подсобили нам иго степняков поганых сбросить. Если бы не их подмога, до сих пор бы кархарну дань платили. Не верю, вчера только рукобитие заключили. Да моя Аленушка — лучшая партия княжичу гривноградскому!

— Твоя правда, государь. Кстати, кузнец Фока с Панцирной слободы ведь знаком тебе, княже?

— Отчего же не знаком? Искусный мастер. Таких по пальцам перечесть. Да и честен он, цену не задирает. За гривну золотую для княгини я ему еще сверху серебра дал, так ладно получилось. А причем тут Фока?

— Да говорят, к нему Ладимир, княжич, сегодня в Панцирную слободку наведывался. Самого его заприметили, как со двора кузнеца выходил, да и тройка его у ворот стояла.

— Так чего же ты ворон считаешь? Надобно его под микитки взять, да в темницу приволочь. На дыбе соловушкой запоет!

Князь нервно провел ладонью по волнам своих каштановых волос, раздвоенных на массивном лбу.

— Государь, стоит ли? Коли он в чем худом замешан, надобно его постеречь, может статься, кузнец нас на остальных смутьянов и выведет.

— Ну смотри, дело это тебе лично поручаю. Не подведи!

— Хоть раз подвел? Кровь в сечах за тебя проливал, живота не жалел…

— Ну, будет, будет! Знаю все, на тебя лишь и уповаю!

Невер хлопнул воеводу по стальному наплечнику, пристегнутому к пластинкам панциря сыромятными ремешками, и отправился во дворец.

Диву давался каждый, кто видел, как колдует Фока над золотом или серебром. Так ловко его огромные загрубевшие руки управлялись с крошечными молоточками и резцами златокузнеца. Но еще чудеснее оказывался результат: изящество и тонкость работы никак не вязались с внушительным, почти лихим обликом мастера. Возможно, именно поэтому, где-то в глубине стесняясь своего таланта, он и решил посвятить себя грозному оружию и доспеху. Однако навыков не растерял — брошь вышла на славу и была достойна самой взыскательной госпожи, хоть вирейской императрицы.

Кузнец неспеша шел туда, куда наказал ему Владимир в оставленной записке. Людная улица шумела бурной рекой, а вместо набережных с обеих сторон вставали заостренные частоколы и дощатые заплоты. Кое-где над ними игриво выглядывали своими резными косящатыми окнами терема; в беспорядочном танце поднимались шатры, толстобокие бочки и разномастные кровли богатых дубовых хором на подклетах[8]. По соседству едва заметно серели верхушки скромных изб, украшенные лишь фигурными коньками и незамысловатыми полотенцами[9]. Над острыми грядами крыш светились маяками купола многоглавых каменных соборов — шлемы, луковицы, полусферы.

То и дело Фока настороженно оглядывался — люди брели по своим делам. Пронзая толпу, повозки с товарами продолжали тянуться к торгу, раскинувшемуся на берегу могучего Ладнора. Ничего необычного. Но кузнеца не покидало странное, тревожное чувство преследования.

«Не ходи туда, Фокушка! Зачем ему тебя у черта на куличках ждать, в укромном местечке? Никак худое что-то замышляет», — он снова вспомнил предостережение своей жены, но все же не отступился.

— Здрав будь, кузнец! Принес? — раздался откуда-то сверху веселый голос, стоило только Фоке прийти в назначенное место. В небольшом ольховнике неподалеку от посадских ворот было тихо — окольные валы и стены приглушали городской шум.

— Принес, боярин, — ответил кузнец. За спиной он услышал шлепок и почувствовал порыв ветра, будто кто-то спрыгнул с дерева.

— Сказал же, не боярин я! Ну да ладно, показывай…

Фока развернулся. Перед ним стоял Владимир, но выглядел он совсем не так, как в прошлый раз. Вместо роскошных шелков на нем висела мешком серая суконная накидка, вотола, из которой торчали рукава и подол грубой бедняцкой сорочицы. На лбу уже не сияло серебро, а уныло чернел потрепанный ремешок.

— Ну, показывай, что сотворил!

Фока развязал кожаный кошель, достал оттуда золотую брошь и протянул ее Владимиру. На мозолистой громадной ладони кузнеца переплетались в танце, сливаясь воедино, две великолепные птицы — аист, раскинувший в стороны крылья, и длинношеяя степная дрофа с распушенным, словно у павлина, хвостом. Взяв украшение, юнец поднес его к лицу и стал пристально разглядывать каждую мелочь, каждое золотое перышко, хохолок, лапку. Все выглядело живым и объемным, казалось, подкинь брошь в воздух — птицы оживут и полетят.

— Если хочешь ее самоцветами изукрасить, могу алмазника посоветовать, в Ладнорском конце живет. Равных нет ему, — сказал кузнец.

— Не брешут про тебя, и впрямь кудесник ты, Фока! Ну, как и договорились, вот, бери остальное, заслужил.

Владимир потянулся к поясу, но вдруг замер и насторожился. Где-то совсем рядом тихонько треснула ветка, зашелестела листва.

— Ты кого с собой привел?

— Стоять, собаки!

Из густых кустов выскочили двое, одетые как простые посадские, но стать и косая сажень в плечах выдавали в них ратников. Один из них метнулся коршуном к Фоке, приставил к его горлу изогнутый кинжал с посеребренной рукояткой. Кузнец опешил, однако сразу узнал нападавшего: его рыжая курчавая борода и высокий валяный колпак с отворотами постоянно маячили в толпе, когда Фока оборачивался, почуяв что-то неладное.

Второй налетел на Владимира, замахиваясь легким боевым топориком, но встретил неожиданный отпор. С ловкостью рыси юноша пригнулся, нырнул под свистящим лезвием и ударил противника ногой под колено. Завершая контратаку, он засветил пошатнувшемуся воину кулаком промеж глаз с такой силой, что тот рухнул без чувств. Юнец подпрыгнул, зацепился за ветку ольхи и вскарабкался наверх, казалось, опережая даже собственные мысли.

Оттолкнув кузнеца, рыжебородый ринулся за Владимиром, но беглец уже перепрыгнул на соседнее дерево. Послышались шелест и треск, после чего он растворился в ветвях и кронах, как призрак.

— Все равно тебя достану! Не жить тебе, крысёныш! — выругался преследователь, поняв, что упустил мальчишку.

Вернувшись после мимолетной и безрезультатной погони, ратник замер на месте. Фока медленно, но решительно шел на него со здоровенной корягой в руках. Без малого три аршина ростом, могучий и косматый, кузнец был точно бурый медведь, вставший на задние лапы.

— Охолонь! Мы князя сеяжского, Невера, дружинники. Худого тебе не сделаем. Не тебя, а крысеныша этого плаха дожидается. Но государь с тобой потолковать хочет. Не дури, я должен тебя к нему на двор отвести, — процедил он сквозь рыжую бороду, жадно глотая воздух.

Снизу, с улиц равнинного посада, высокий детинец напоминал княжью шапку. Подобно собольей опушке, тянулись темные дубовые стены-городни[10]; чуть выше замысловатым убором пестрили золото, медь, свинец и кровельный тес. Поднявшись по извилистому спуску и миновав одну из шести квадратных воротных башен, что щетинилась грубой известняковой кладкой, кузнец с дружинником направились прямиком на двор к великому князю Неверу.

За весь долгий путь через огромный град Фока так и не решился спросить спутника, ни как его зовут, ни о странном заказчике злосчастной броши. Наконец, зачем пожелал его вдруг видеть сам государь? Рыжебородый ратник тоже был немногословен.

— Пшел отседова! — рявкнул он на нищего мальчугана, приставшего к ним у паперти Святой Варвары, и кинул к его босым грязным ногам пару медяков. Древний собор истово простер к небу свои девять глав — свинцовые, как тучи, полусферы на массивных световых барабанах. Не побеленный, он застыл серой горой, у подножья расползаясь полукруглыми алтарными выступами — апсидами, крытыми галереями, мощным притвором.

— Второй где? — процедил Невер, когда стража впустила в переднюю его покоев Фоку с дружинником. Поклонившись как можно ниже и чиркнув пальцами по ворсу богатого первенского ковра, воин виновато взглянул на князя. Кузнец так и замер в поклоне, не смея распрямиться.

— Ушел, княже! Точно белка, по деревьям упрыгал и как в воздухе растворился.

— Белка, говоришь?

Глаза князя начали стекленеть, а на воловьем лбу надулась вена.

— Сейчас ты у меня белкой поскачешь! И колесо для тебя есть, в пыточной тебя дожидается! А Протас где?

— Государь, сопляк хитер и быстр оказался. Его не так просто грубой силой взять. Протас прыти такой от него не ожидал… В общем, головой зашибся, мы его к лекарю по дороге отволокли, а то мало ли, окочурится…

— Да лучше бы ему самому окочуриться, и тебе вместе с ним! Два лба с мальчишкой совладать не смогли. Вам не мечи носить, а за прялкой сидеть! Я ноги вам отрежу и посажу вас в муравейник!

Подойдя к косящатому окошку, рябившему разноцветными ромбами слюды, несколько мгновений князь стоял неподвижно. Низкие полукруглые своды и оштукатуренные стены заволокла чудная роспись — завитки, цветы, листья, ветви, сказочные птицы Сирин и Алконост. По углам громоздились окованные медью и серебром сундуки. На разложенных аналоях, резных лавках, устланных рытым бархатом, пылились книги и фолианты — многие были открыты. Несмотря на взрывной нрав, нечеловеческую силу и воинскую доблесть, разум Невера еще с отрочества был заточен не хуже меча.

— Драгомир, сгинь с глаз моих долой! Позже с тобой потолкуем!

Дружинник удалился, и князь с Фокой остались одни.

— Ну, кузнец, что скажешь?

Подойдя почти вплотную к Фоке, Невер впился в него своим ледяным взглядом.

— Государь, скажи, каков грех на мне? Чем тебя прогневал? Живу по закону, честным ремеслом кусок хлеба добываю, подати плачу. Ей богу, в толк не возьму, что худого на мне.

— Отчего же сразу худого? — Невер ухмыльнулся. — Ведомо мне, что своим умением и честностью ты на весь Сеяжск славен, кузнец. Вот только умение свое негоже на смутьянов тратить.

— Да на каких смутьянов, княже? В чем вина моя?

— Кто тот юнец, что три дня назад к тебе захаживал? И сегодня с ним ты виделся, когда мои бездари вас накрыли. Говори кузнец, и не вздумай брехать. Я ведь пока по-хорошему спрашиваю, но могу и по-другому, Фока. Сам ведь щипцы и гвозди куешь, знаешь, поди, как ими можно языки развязывать.

— Так сам ни сном, ни духом, кто он таков, государь. Сам тогда его в первый раз и увидел. Сказал, кто-то ему меня рекомендовал. Назвался Владимиром. Сказал только, что не боярин он, и все.

Выслушав рассказ кузнеца и пристально рассмотрев рисунок броши, который очень кстати оказался у него с собой, князь сумрачно сдвинул пушистые брови и вздохнул.

— Похоже, кузнец, не брошь ты выковал, а постыдного предательства знак, — после небольшой паузы сказал он Фоке.

— И в чем же предательство мое, государь? Где же справедливость твоя, княже, что на весь свет славна?

Невер пропустил эту дерзость мимо ушей.

— Не твое предательство, кузнец. Выходит, и впрямь нет за тобой вины. Верю я тебе. Но если он снова к тебе явится, или ты прознаешь про него что, сразу ко мне идти, понял?

Казалось, кислый запах кумыса разлился на целые версты вокруг. От бесчисленных костров, тянувших свои змеиные языки даже выше юрт и курганов, вокруг было светлее, чем днем. Сотни грубых, словно вороний хрип, голосов сливались с лукавым свистом курая[11], барабанной дробью и лошадиным ржанием. На войлочных стеганых покрывалах, звериных шкурах и подкладных подушках, разложенных прямо на влажной траве, пировали степные воины и вельможи — батыри[12], найоны[13]. Вытирая сальные руки о полы шелковых, богато затканных золотом и серебром халатов, они поглощали жаренную и завяленную конину, засушенный творог, сласти, пили свой прокисший хмельной напиток и заморское вино.

Были здесь и те, кто еще полвека назад вел за собой смертоносные конные орды по славным княжествам Сеяжи, обращая города и деревни в пепелища, сея смерть и ужас и уводя тысячи людей в полон. И хотя безжалостное время давно лишило их былой силы, молодые смотрели с восхищением и страхом на этих почтенных старцев, укутанных в волчьи накидки.

Владимиру все еще было не по себе после прохождения между огнями. Пока двое кудесников, с головы до пят увешанных вороньими клювами, костями и медными подвесками, прыгали вокруг него, рычали и улюлюкали, ударяя в свои разукрашенные бубны, он чуть не растаял от жара горящих по обе стороны столбов. Когда он, наконец, очистился от злых духов и помыслов, крепкий таргаут[14] проводил его на место почетного гостя — как раз напротив властелина вселенной, хана Тюхтяя.

Упав на колени и сделав земной поклон, Владимир обратился к хану:

— О пресветлый властелин! Каан Черной Орды и всего мира! Да продлит небо дни твои и твоего славного рода!

Дождавшись властного взмаха ханской руки, он встал и устроился на войлочном покрывале, закиданном подушками. Тем временем его дружинники все еще разоружались и проходили очистительный обряд. Здесь и там мерцали красным глаза огромных степных волков, прикованных цепями к толстым столбам. Задыхаясь в страшном хрипе и брызгая слюной, они скалили свои клыки-кинжалы, щетинились черной, как ночь, густой шерстью. Выше доброго скакуна в холке, эти безжалостные твари умели хорониться не хуже крохотных полевок в высокой смерть-траве, карауля свою несчастную жертву. Около каждого зверя на земле белели обглоданные кости, похожие на человеческие.

Отечное лицо Тюхтяя расплылось в самодовольной улыбке, а раскосые глаза утонули в прищуре, стоило ему заметить смятение Владимира. Старый хан лишь потеребил свою вислую жидкую бороду и продолжил смотреть за поединком двух бравых батырей, схлестнувшихся на опоясках. Когда после долгого препирательства один, наконец, поднял второго в воздух, будто вырвал с корнем из земли кряжистое дерево, и повалил на обе лопатки, хан хлопнул в ладоши и подал жест, чтобы все умолкли.

— Вижу, княжич, тебя напугали наши маленькие друзья, степные волки. Не пугайся, ведь теперь и ты наш друг, а друзей наших не смеет ни волк, ни мошка обидеть, — прохрипел он своим гортанным голосом.

— Великий каан, волкам не напугать барса!

Тюхтяй снова расплылся в масляной улыбке.

— Ты смел и дерзок, княжич гривноградский. Скоро мы поглядим, так ли ты хорош в бою, чтобы называть себя барсом. Ведь стать мужем моей драгоценной дочери, Жаргал хатунь, достоин столько самый доблестный батырь.

Хатунь расположилась рядом с отцом, на высокой подушке, у подножия его приземистого, наподобие топчана, трона. Бледная и круглолицая, в пестрых одеждах, она была совсем еще ребенком, но уже держалась как императрица. Ее точеную фигуру облепил цветастый халатик тонкого шелка с запахнутыми крест-накрест полами, отделанными бахромой. Поверх была наброшена пятнистая накидка из шкуры заморского зверя.

Про себя Владимир отметил, что хатунь и впрямь была так изящна и хороша собой, как о ней говорили. На ее халатике он сразу приметил свой подарок — золотую брошь, сделанную Фокой. Только теперь украшение стало еще прекраснее, засияв инкрустацией из красных яхонтов и изумрудов.

— Взгляни, Владимир, — продолжил хан, указывая пальцем в черное бархатное небо, богато усыпанное жемчужинами звезд. — Одно небо покрывает все страны, горы, степи и моря. Один месяц царит там ночью, и одно солнце — днем. Так и правитель должен быть на земле один — сильный и справедливый, являющий милость и правосудие. Лишь тогда воцарится мир на всей земле. Не находишь, друг?

Хан не дождался ответа и продолжил:

— Но признаешь ли ты меня единственным правителем? Ведь твои предки и даже отец твой воевали против нас. А дядя твой и вовсе сумел изгнать наши войска с Сеяжских земель. Возможно, тогда ему помог ваш бог, а может и дьявол. Но пришло время расплаты.

— Великий каан! Больше всего на свете я желаю смерти своему дяде — этому гнусному предателю, из-за которого мои отец и матушка умерли в изгнании. Гривноградский престол не принадлежит ему и его выродку по праву. Не сомневайся, я не предам тебя. Ты — сильнейший властелин, под тобой весь мир от восточного Ко-Хуна до Праденских гор. Я не настолько глуп, чтобы выступить против тебя, каан.

— Честный ответ, княжич! Не каждый осмеливается говорить со мной так, как ты.

К тому времени спутники Владимира уже заняли свои места на пиршественной поляне. Хан вдруг вопрошающе взглянул на одного из них, тихо сидевшего между двумя бравыми дружинниками в многослойных кольчугах и островерхих шлемах. Тот утвердительно кивнул головой, тряхнув высокой боярской шапкой.

— Значит, наши друзья в Гривнограде готовы выступить с нами на Сеяжск, когда потребуется? Но как же союз Невера и твоего дяди, князя Всеволода? Ведь, насколько нам известно, он так и не распался. Ты должен был рассорить князей, разъединить их. Но помолвка их детей в силе, торговые и военные грамоты не разорваны.

— Каан! Мы зародили сомнения в их сердцах. Да и сеяжский народ и добрая часть боярства воспротивились дружбе с Гривноградом, — ответил Владмимир. — Глашатаи на стогнах открыто бранят князя Невера за дружбу с врагом. Недавно дружинники жестоко разогнали вече, что собралось в Струпном конце. Недовольных все больше — так и до бунта недалеко. И когда мы ударим, бунт нам окажется как нельзя кстати.

— Что же, в твоих словах есть здравый смысл, княжич, — улыбаясь, протяжно сказал Тюхтяй. — Сколько воинов готовы кинуть в бой наши гривноградские друзья?

— Двадцать тысяч конников и пешцов, великий каан, — ответил Владимир.

— Пресветлый властелин, — продолжил он. — Для меня великая честь стать мужем вашей дочери, чья красота затмевает даже звезды и солнце. Если позволите, я бы хотел сделать ей еще один дар. Конечно, он недостоин столь удивительного создания…

Один из дружинников в глубоком поклоне приблизился к хатуни, встал на колени и протянул ей небольшой, украшенный жемчугом ларчик. Под открытой крышкой на синем бархате пылал золотой перстень, усыпанный самоцветами, — знак помолвки. Улыбка еле заметно скользнула по ее кукольным алым губкам, черные глаза игриво выстрелили в сторону Владимира. Она медленно и как бы нерешительно взяла подарок.

— Твои дары, как всегда, прекрасны княжич! — сказал хан с хитростью в голосе. — И нам есть чем на них ответить. Тебя, наверное, интересует приданное?

— Как можно, великий властелин? Ведь это такая честь….

— Оно уже дожидается тебя, дорогой зятек, — перебил его хан. — Скоро ты все получишь. А пока ешь, пей, отдыхай. Этот праздник в честь тебя и моей несравненной дочери.

Владимир старался пить поменьше хмельных напитков, но это было непросто, ведь сами сыновья Тюхтяя, царевичи Герреде и Белту, пригласили его к себе и поднимали кубок за кубком.

— Да будет ваш союз богат потомством, словно цветущие сады Шерварана богаты душистыми плодами! — провозгласил Герреде очередной тост.

Старший царевич не выглядел крепким воином: тело его казалось изнеженным, выпуклый живот виднелся даже сквозь свободный шелковый халат. Совсем иное впечатление производил Белту — стройный, точно ольховый ствол, стремительный в движениях и хмурый. Его лицо, расчерченное линиями скул и ниточками усов, обветрили степные ветра, а руки загрубели от поводьев, лука и рукояти сабли.

Владимир задумчиво взглянул вдаль, на посеребренное светом звезд и сплошь забрызганное кровавыми каплями маков полотно степи. Волнистая тесьма холмов окаймляла горизонт, отсекая равнину от небесного свода. По другую руку, за яркими шатрами и обозами лениво нес свои черные воды Буллях. Река была настолько широка, что противоположный берег ее и вовсе растворялся в ночной тьме. Всего в паре поприщ[15] отсюда вверх по течению стоял гигантский Усоир — единственный оседлый город и сердце кочевой империи, что расползлась на полмира, как сорная трава.

Только сейчас Владимир осознал, как далеко его занесло от дома (точнее от того места, которое он лишь условно называл своим домом), и что обратной дороги нет. Ее занесли песчаные бури, размыли серые дожди, загородили кархарнские баскаки со своими отрядами, а дальше — сеяжские остроги, заставы и дремучие леса. Лишь жажда мести, желание забрать свое, принадлежащее по праву, точный расчет и бесстрашие могли вернуть его туда, где был его настоящий Дом. Вернуть как победитель, со щитом, а не на щите. От этой мысли Владимир даже немного протрезвел.

Внезапно на своем плече он ощутил тяжелое прикосновение: позвякивая рыбьей чешуей стального панциря, над ним навис рослый таргаут. Грубым жестом ханский страж велел юноше встать. Кровь резко ударила ему в голову, а сердце набатом забилось в горле. Кархарны притихли и с плотоядными улыбками смотрели на жениха — все это явно не предвещало ничего хорошего.

— Что же, мой друг! Ты хочешь руки Жаргал хатунь. Настало время доказать, что ты достоин этого не только своим происхождением, но и силой. Ведь разве пристало дочери властелина мира выходить за слабого мужа? — продекламировал Тюхтяй.

Таргаут толкнул его в спину и вытеснил в центр поляны, где не так давно боролись на опоясках. Вытащив откуда-то меч Владимира, который у него забрали перед обрядом очищения, стражник кинул оружие на землю.

— Брать! — резко сказал кархарн.

Юноша медленно наклонился, взялся за посеребренную рукоять с круглым навершием и поднял клинок. Лицо его сделалось белым, как праздничная начищенная скатерть.

— Великий каан! Я думал, мы договорились!

— Договорились? Я похож на купца, с которым можно торговаться? Я — властелин тридцати стран, сотен народов, хан ханов и хозяин царей! Я не договариваюсь, а повелеваю, мальчишка! Кто ты такой, чтобы с тобой договариваться, если даже императоры трепещут перед одной моей тенью? Ты — всего лишь вошь, изгой, потерявший свою вотчину. Чтобы Гривноград, как ты хочешь, поддержал тебя и выступил с нами на Сеяжск, ты должен быть силен духом и мечом. Иначе никакие сторонники, никакие бояре не спасут твою шкуру. Откуда мне знать, по силам ли тебе столь смелый замысел?

Отечное лицо хана раскраснелось, а пухлые щеки затряслись от гнева. Он продолжил:

— Выстоишь в этой схватке, выйдешь победителем — отдам за тебя хатунь и сделаю князем в Гривнограде, а Сеяжск подчиню твоей власти, посадим туда наместника. А проиграешь, что же, плотью твоей волков не накормить, но хоть косточки обглодают.

Застигнутый врасплох, Владимир стоял в парадном одеянии, даже без самой худой кольчуги. Пурпурный аксамит его плаща корзно, подбитого черным бархатом, трепетал на степном ветру.

Словно по какому-то бесовскому заклинанию вмиг налетел ураган, погасив высоченные костры и огни на просмоленных столбах. Яства, дорогую посуду, подушки и покрывала разметало по поляне, но никто не обратил на это никакого внимания. Огромные хищные твари заскулили, как побитые щенки, и свернулись калачиками на своих привязях. Заунывные камлания кудесников подпевали порывам ветра и шелесту высокой травы. Взоры кочевников обратились в сторону реки, на ближнюю юрту, из которой донесся жуткий протяжный хрип. Войлочные полы входа резко распахнулись и взмыли вверх крыльями птицы. До боли в глазах Владимир всматривался во тьму открывшегося прохода, тщетно пытаясь разглядеть силуэт воина, что выйдет с ним сразиться.

— Чего ты ждешь? Если хочешь сразиться с врагом, сам иди к нему. Вперед, если не струсил! — прорычал Тюхтяй сквозь смех.

Жаргал Хатунь отвернулась и прикрыла глаза, будто вот-вот должно случиться что-то ужасное. Один из дружинников трижды перекрестился и плюнул через левое плечо.

Неожиданно юноша почувствовал, как по всему его телу разливается странное тепло. Все вокруг вдруг начало мутнеть и искажаться, а звуки — плавно сливаться в один, похожий на гулкий шум водопада. Он вытянул перед собой меч, принял боевую стойку и, пошатываясь из стороны в сторону, неуверенно двинулся к юрте.

— Не обольщайся, меч тебе не для схватки! — крикнул великий хан ему вдогонку.

В голове Владимира это прозвучало протяжно и с многократным эхом. Он уставился на хана, но уже был не в состоянии сформулировать вопрос.

— Чтобы избавить себя от страданий. Поверь, если проиграешь, возможность всадить себе в сердце этот меч покажется тебе благословением.

Тюхтяй расхохотался так громко, что, казалось, даже снега Праденских гор в сотнях поприщ отсюда задрожали. Из последних сил доковыляв до юрты, Владимир растворился во мраке.

На вершине пригорка степной царевич остановил своего доброго коня и огляделся. Разрезая яркий ковер летнего разнотравья, вдали полированным булатом сверкнул Ладнор. На том берегу три сеяжских «богатыря» приютили у своих крутых склонов огромный посад. Окольный город[16] расплылся темно-серым чернильным пятном, пестрившим золотыми точками куполов, белоснежными мазками церковных прясел[17], бежевыми штрихами башен-веж. У многолюдного торжища вырос лес мачт и цветных парусов пришвартованных ладей, стругов и шнеков.

Округа драпировалась, совсем как зеленая тафта, складками холмов. Кое-где пушился махровый ворс рощиц, дубрав и перелесков, а низины были затканы узорами иван-чая, цикория и васильков, от которых воздух стал ароматнее медовой сыты. Хмурое предгрозовое небо лишь усиливало все это буйство красок.

«Жаль сжигать такой дивный град, — подумал Белту, — Авось образумятся глупцы, да не придется…».

Царевич искусно замаскировался под пуганда: без малого два столетия этот степной народ в изобилии служил у сеяжских и златолесских князей. На нем была тонкая короткая кольчуга, похожая на блестящую ткань, и свободные суконные порты, заправленные в сапоги юфтевой кожи с высокими голенищами и заостренными носками. Медные стремена задорно позвякивали монистами. На его ремне, справа, из грубого кожаного налучья[18] выглядывал изогнутый рог лука, слева — чернели перья туго уложенных в колчан стрел.

После целого месяца усыпляющего пути из Черных степей Усоира в Сеяжское княжество он хоть сейчас был готов в одиночку скакать к Солнечным вратам, штурмовать стольный град, — кровь кипела в жилах молодого воина. Он пришпорил атласные бока вороного жеребца и повернул направо, на глинистую дорогу, которая змеилась по склону холма. Вслед за ним скакали вереницей еще сотни две добрых конников. Одни походили на сеяжских дружинников — бородатые, вооруженные до зубов и закованные в тяжелую сталь, другие — на «невесомых» пугандских степняков.

— Мммм-мы на месте, ц-царевич! — проблеял Владимир, когда они подъехали к зарослям орешника на краю отвесного обрыва. Окруженный со всех сторон глубокими крутыми оврагами, на самой макушке каменистого холма виднелся Ладнорский острог. Его частокол выстроился, словно плотная шеренга ратников в островерхих шлемах. Это была та самая неприметная на первый взгляд крепостица, о которую когда-то сломали зубы войска молодого Тюхтяя.

— И это та самая Злая твердыня? — с ноткой презрения в голосе спросил царевич, раздвинув ветви и устремив свой взор на крепость. Владимир утвердительно кивнул головой, всего за одну ночь поседевшей, будто за целую жизнь. Да, он прошел страшное испытание в степном шатре, но заплатил за это своей молодостью. На осунувшемся лице шестнадцатилетнего юноши прорезались острые, как лезвия, скулы; карие глаза слегка запали в глазницах, а вокруг них побежали трещинки морщин. Он все еще был не по годам силен и ловок, но рука его немного утратила твердость из-за нервной дрожи, а взор ослабила постоянная тревога, мешавшая сфокусироваться на цели.

— Это не твердыня, а крестьянский двор. Мы возьмем острог хоть сейчас! — воскликнул царевич.

— Нннн-не поспешай так! — ответил Владимир. — Ммм-многие головы буйны сложили, штурмуя осттт-ро-рог… Взгляни внимательнее, ц-ц-царевич.

Он указал трясущимся пальцем вниз, на дно оврага, и как бы обвел его по периметру. Земля была покрыта высокой болотной травой и укутана какой-то странной зеленоватой пеленой. Кочки, камни, безжизненные почерневшие коряги — буквально все внизу трепетало и расплывалось, будто в палящем зное.

— Топь там неп-п-п-ролазная! Один неверный шаг — вмиг утянет, поми-ми-минай, как звали. Лишь дружинные т-т-тропинку ведают. Надобно за-затаиться, да проследить за ними. Т-т-тропу нам укажут, т-т-тогда ночью и нападем.

Белту задумчиво потер свою глянцевую лысую голову, с которой, на пугандский манер, на плечи падали две тощие блестящие косицы, умащенные конским жиром.

— Джайран, Гарадест! — подозвал он двух батырей.

Те тут же предстали перед ним на своих приземистых лошадях и поклонились.

— Останетесь здесь и будете наблюдать! — твердо сказал царевич. — А мы разобьем лагерь у подножья. Все поняли? Глядите зорче кречета, чтоб тропу узнали, каждый шаг врага сквозь топь запоминайте! Подведете, похлебку из вас для волков сварю!

К вечеру погода вконец испортилась. Косой вездесущий дождь шипел в кронах деревьев и траве, разбивался о землю и поднимался мутной взвесью, устилавшей все вокруг. Низины и овраги засверкали зеркалами луж и разливов, расшились ниточками ручьев. Беспросветное серое небо придавило всю округу пудовым гранитным надгробием.

Но зоркий глаз степняка отыскал свою цель даже сквозь непроглядную хмарь. Кархарн наложил стрелу с орлиным оперением на тетиву, прицелился, крепко сжимая костяную накладку посреди изогнутой кибити[19] лука, и выстрелил. Со зловещим свистом стрела молнией устремилась вперед. Дозорный, неспешно бродивший по высокой земляной насыпи между двумя рядами частокола, пошатнулся, перекувырнулся через заостренные концы бревен и мешком рухнул вниз.

— Ворог, ворог напал! Затворить все ворота! Воду да смолу кипятить, живо!

— Лучники, на стены! Воротные башни стеречь, живо!

Множась гулким эхом, крики крепостных сотников и десятников оглашали огромный овраг.

Снова послышался пронзительный свист, но на этот раз воздух рассекла уже не одна стрела. Засев в кустах по краям обрыва, почти пять десятков отборных кархарнских лучников принялись обстреливать острог. Все они были облачены в длинные куяки — стеганые войлочные куртки с множеством металлических пластин спереди и со спины — и высокие острые колпаки с волчьей опушкой.

Владимир взглянул в заволоченное пеленой небо и вознес про себя молитву. Свинцовые капли звонко барабанили по его шлему, хлестали наотмашь по щекам и били по глазам. Сколько ни уговаривал он пылкого царевича дождаться старшего брата Герреде с его войском, Белту и слушать не желал.

— К чему нам брата дожидаться? Ни пороков[20], ни тур[21], ни боевых повозок все равно сквозь болотины во век не протащить. Сами брать острог будем, и Небо нам в том сподвижник! — парировал он все доводы Владимира.

— Ну что, бравые мои батыри, на вас уповаю! Указывайте путь через топи! — сказал Белту Джайрану и Гарадесту, когда отряд штурмующих спустился вниз и засел в густых кустарниках у самой кромки болота.

Сверху не переставая свистели стрелы кархарнских лучников, но острожные дружинники на это никак не отвечали, голоса в крепости затихли.

Батыри бросились вперед рьяно и стремительно; брызги так и летели из-под их юфтевых сапог.

— С нами великое Небо! — прокричал Белту.

Встав в полный рост, с ободряющим криком он вскинул к небу свою саблю. Царевич успел сменить убогую пугандскую кольчугу на свой привычный доспех. Над шлемом с золотыми накладками трепетали черные перья, лоб прикрывал козырек, а лицо Белту рассекал опущенный наносник-стрелка. Стальная чешуя с золотой насечкой покрывала его с головы до пят, словно дракона. На плечах поверх пластинчатых прямоугольных наплечников красовались накладки в виде грозных человеческих лиц. К поясу был пристегнут золоченый шестопер — символ высшей власти.

— Вперед, разнесем этот жалкий погост!

Джайран и Гарадест порхали с кочки на кочку, то и дело уходя по колено в трясину, но тут же из нее высвобождаясь. На их поясах дожидались своего часа осадные крючья.

Весь отряд двинулся следом. Десятка два сеяжских наемников, сверкая сталью тяжелых бехтерцев[22], прикрывали себя и тех, кто за ними, наспех сбитыми из заостренных жердин огромными щитами — своеобразным переносным частоколом. Наконец защитники огрызнулись в ответ, точно пробудившись ото сна. Стрелы полетели из бойниц бревенчатой воротной башни и посыпались со стен. Между острыми зубцами могучего тына мельтешили шлемы, кольчуги и панцири. Не добежав самую малость до подножья холма, Джайран рухнул замертво, пронзенный смертоносным каленым жалом в шею. Его бездыханное тело тут же растворилось в мутной жиже, утянутое тяжелой броней.

— Гори в аду, мразь басурманская! — прокричал со стены убивший его стрелок, размахивая своим самострелом[23], но тут же сам пошатнулся и упал со стрелой в глазнице. Быстрый, как заяц, Гаррадест достиг крутого склона и принялся карабкаться по скользким камням.

— Куды полез, таракан? Раздавлю! — раздалось сверху. Как следует размахнувшись, исполинского телосложения молодец скинул вниз валун, который, казалось, был размером с него самого. Камень попал точно в цель, вдавив кусок стального шлема прямо в мозг степняка. Через мгновенье и один из сеяжских наемников отправился к праотцам, сделав неверный шаг. С истошным ревом он бился и рвался на свободу, будто пойманная в сети рыба, но так и погрузился с головой в трясину — лишь булькнул напоследок парой зеленых пузырей.

Тем временем защитников на стене тоже заметно поубавилось: кархарнские лучники отлично знали свое дело. Подобно горстке муравьев с соломиной на спинах, полдюжины кочевников умудрились не только протащить наверх переносной таран, но и подобраться с ним прямо к воротам — дубовым, на мощных петлях. Держа с двух сторон толстое бревно, на конце которого скалилась бронзовая волчья морда, незваные гости принялись «стучаться в двери». Сверху, из щели между стеной башни и бревенчатым заборолом[24], на них хлынул тягучий водопад раскаленной смолы. Нечеловеческие вопли заглушили на мгновенье шум стрел и все остальные крики.

В пылу Владимир и не заметил, как добрался до крепостного тына, да еще и без единой царапины. Опершись спиной, защищенной кольчугой и круглой зерцальной пластиной, на влажные смолистые бревна, он взглянул вниз. Тела убитых рассыпались между серыми глыбами; их кровь бежала ручейками по камням и растворялась в потоках дождевой воды. Штурмующие продолжали лезть по склону. Скошенные стрелами, арбалетными болтами, камнями из пращей, воины падали, дополняя собой эту страшную тропу мертвецов. Между тем многие уже достигли частокола: одни пытались взобраться на стены по осадным лестницам, другие — зацепиться за верхушки бревен стальными крючьями.

Перекрестившись трижды, Владимир поднял над головой большой миндалевидный щит, расписанный яркими орнаментами, и побежал вдоль тына по хребту крутого вала. Сверху летели камни, лились кипяток и смола, шмякались оземь сорвавшиеся воины. Княжич-изгнанник умело обращался с мечом и метко стрелял. Не раз ему приходилось с оружием в руках защищать себя, свою матушку и сестру от лихих людей на лесных дорогах Иррозеи. Но посреди такого ада он очутился впервые.

Вскоре ему как-то удалось взобраться наверх по одной из лестниц. Там, на высокой земляной насыпи, шла упорная борьба. Владимир едва успел отразить страшный удар: изогнутым клевцом[25] булавы противник пробил его щит, зацепил, словно крюком, и вырвал из рук. Крепкий зрелый вояка в плоской мисюрке[26] с бармицей и толстой кольчуге самодовольно глядел на него, как охотник на угодившего в силки зверя. Недолго думая, Владимир атаковал врага мечом. Но тот умело отбился древком булавы, молниеносно достал из сыромятного голенища сапога засопожный кинжал и всадил его по самую крестовину юнцу в бедро. Взвыв от боли и выронив свой клинок, Владимир опустился на колено.

Неожиданно глаза его застлало что-то теплое и липкое, прямо перед собой он услыхал шлепок, затем — шелест стальных колец. Утерев глаза от крови, он увидел, как вражеский воин распластался на земле, а вокруг его головы медленно растекалось темно-красное пятно.

— Хочешь, чтобы моя драгоценная сестрица так скоро стала вдовой? — с ухмылкой сказал Белту, вытирая саблю о суконную ткань своих шаровар. Носком сапога царевич подкинул Владимиру его меч, после чего снова вонзился в гущу сражения и засверкал, как молнией, своей изогнутой саблей. Однако ранение оказалось настолько тяжелым, что юноша едва сумел подняться. С трудом уложив накинувшегося на него с кистенем[27] молодца, он схватился за острые края частокола и повис на них, будто тряпица. Кровь упорно сочилась из его глубокой раны и стекала в сапог. Через мгновенье на него налетел еще один острожный дружинник — каким-то чудом Владимир увернулся от лезвия его двуручного топора, но, споткнувшись, перекувырнулся через зубцы тына и полетел вниз.

Боль отпустила, а все вокруг словно растворилось в свинцовой дымке грозовых небес. Исчезли воины, шлемы и доспехи, пропали стены, башни и валы. Стальная броня его вдруг стала легче льняной сорочицы.

— Сынок, соколик мой ненаглядный! — родной и теплый голос раздался четко и ясно.

Владимир повернул голову: над ним заботливо склонилась его любимая матушка — княгиня Ярослава. На бледном лице немолодой, но все еще красивой женщины застыла ласковая улыбка. Мягкой рукой она гладила сына по щеке, едва слышно шелестя синим аксамитом своего роскошного летника[28] с агатовыми пуговицами. Над челом ее высился бархатный кокошник[29] с жемчужными отворотами, а свободные кисейные рукава в складках перехватывали золотые витые обручи — запястья.

— Матушка? Откуда ты здесь? — удивленно спросил он.

— Как откуда? Пришла тебя пробудить ото сна. Неужто позабыл, что ты сегодня княжий постриг принимаешь от Владыки нашего пресветлого? А ну поднимайся, а то Царство Небесное проспишь! Иди в крестовую палату, помолись на дорожку, чтобы сил и мужества набраться, отца не посрамить! Ты у меня — богатырь, надежа и опора, во всем белом свете князя лучше не сыскать.

Ярослава нежно прильнула алыми губами ко лбу сына.

Молитва перед святыми образами, приготовления, сенные девицы принесли богатый праздничный наряд. Постельничий Емельян, гордый оттого, что совсем скоро станет ближайшим гриднем[30] новоиспеченного князя, в поясном поклоне протянул ему меч, пожалованный отцом. Все происходило медленно и чинно; обширную, богато обставленную и устланную восточными коврами горницу заливал яркий свет из красных окон.

И вот княжич вышел на двор — прямо перед нижним рундуком крыльца его дожидался роскошный возок[31], украшенный росписью и позолотой. Три жеребца разной масти, все в серебряной сбруе и бубенцах, приветливо фыркали и шевелили острыми ушами.

— Ну что, сын, готов? — послышался твердый голос отца.

Ярополк подошел к возку в сопровождении своего стремянного. Обычно лицо князя оставалось невозмутимым, будто высеченным из камня, — он не слишком любил открыто демонстрировать свои эмоции перед сыном. Но в этот раз, к своему удивлению, Владимир заметил на отцовских устах едва уловимую улыбку радости, а во взгляде его читалась родительская теплота. На Ярополке красовались бархатная княжья шапка с беличьей оторочкой и жемчужным убором, парчовая, затканная золотом свитка в пол, из-под каймы которой украдкой выглядывали носки желтых сафьянных сапог. Корзно лучшего вирейского аксамита торжественно рдел на его левом плече и спине.

Вдали уже во все концы разливался шум торжества. Трезвонили колокола, гудел посадский люд, надрывались гусли, жалейки и сопели[32]. Гулял Господин Великий Гривноград, чествовал княжича Владимира и его постриг. И хотя уже почти два столетия не столько князь, сколько архиепископ да Совет господ правили бал в отложившемся от державного Сеяжска Гривноградском княжестве, народу подавай празднеств и веселья. Как тут пропустить такой повод!

Все даже на время позабыли о многочисленных напастях, чаще и чаще приходивших с Запада. Окреп Гривноград, осмелел, и стало ему тесно в своих лесах да болотах. Потеснил он гордых воинственных соседей — Праденский Орден с Иррозеей. Множество земель отвоевали гривноградцы, обложили данью и поставили там свои крепости, города и становища. А главное — завладели речными торговыми путями.

По задумчивой широкой Гобинке[33], бойкой Лиховодной, другим рекам и притокам сновали туда и обратно северные драккары и шнеки, сеяжские ладьи и струги, гигантские дромоны из далекой восточной империи. Рискуя сгинуть в пучине или пасть от рук кровожадных пиратов, купцы из заморских стран преодолевали полмира, чтобы достичь этих рек, а по ним добраться до шумных торжищ Гривнограда, в самом имени которого слышался задорный звон монет. Первенские шелка и ковры, специи и масла, иррозейсекие клинки, драгоценности, меха, всевозможная утварь, редкие фолианты: чего здесь только не было.

В последнее время не только торговые гости, но и закованные в броню праденские рыцари стали наведываться в княжество на своих шнеках. Прикрываясь намерением объединить церкви — извечной ширмой для грабительских крестовых походов, они уже разорили немало пограничных деревень и монастырей. Пока что гривноградцы достойно держали удар, отстаивая свои территории и совершая ответные походы, но натиск ордена креп с каждым месяцем. Да и проклятые языческие ватаги, засевшие в непроходимых лесах, все чаще устраивали засады на торговые суда. Хитрые, как лисы, язычники умело пользовались родной местностью, знали каждый камень, каждый куст, где можно было затаиться. Но сейчас об этом не вспоминали ни князь, ни купцы, ни весь люд гривноградский.

Княжий поезд медленно тянулся по посадским улицам, вяз в пестрых народных толпах, будто в буйной траве дикого поля. Одни ломали шапки, отвешивали поясные поклоны и слали благословения, иные — неодобрительно глядели на всю эту роскошь и блеск.

— Расступись! Дорогу князю и княжичу! — взрывались дружинники с высоты своих боевых лошадей. Солнце прорастало огненными колосками на их кольчугах, панцирях и бехтерцах. От ярко-красных высоких копий и расписных щитов, что покоились у них за спинами, рябило в глазах.

Наконец над тесной толпой сверкнуло зеркало Гобинки, в котором застыл перевернутый детинец. На квадратных каменных башнях горели золоченые шатры, а белоснежные прясла[34] крепостных стен обрамляли резные кровли из теса. И над всем этим, как на церковной фреске, живописно теснились купола, терема, бочки и яркие крыши. Отовсюду виднелись шесть золотых шлемовидных глав Святой Варвары. Сложенные из плитняка и плинфы[35], ее стены с округлыми апсидами румянились на солнце — издалека собор походил на гигантский свадебный каравай.

К Алмазным вратам детинца вел добротный бревенчатый настил Буселова моста, по бокам которого на многочисленных столбах, поднимавшихся из воды, сидели, раскинув крылья в стороны, резные аисты — символ славного града. Вот только въезд на мост был перекрыт какими-то конными ратниками.

— Это еще что за чертовщина? Кто это так шутить изволил? Живо, скачи вперед, узнай, кто посмел, и гони взашей! Позже разберемся с наглецами! — приказал князь одному из сотников и поднялся в своем возке, вглядываясь вдаль.

Пробравшись сквозь толпу к неожиданной заставе, сотник Евсей узнал самих посадника и владычного воеводу. Остальные воины, все в полном доспехе и на конях в боевой сбруе, по-видимому, тоже были из дружины светлейшего архиепископа.

— Достопочтенный князь велел узнать, кто посмел встать на пути у него и княжича? — спросил сотник громким, но неуверенным голосом. Евсей слегка опешил при виде высоких господ.

— Разве не видишь, дружинный, кто перед тобой? Кажись, не стар, а очи уже подводят. Может, на покой уже пора, помахал мечом и будет? — издевательски ответил посадник Гаврила Фомич, щуря свои и без того крошечные глазки.

Сотник не знал, что ответить. Ситуация накалялась.

Князь Ярополк потерял самообладание, выскочил из возка и, позабыв об осторожности, сам направился к мосту, расталкивая зевак.

— Как смеешь ты, собака, стоять на пути у князя? — заорал он на посадника, и лицо его побагровело.

— Не серчай так, государь надежа! Далеко ли путь держишь? — все с тем же сарказмом отвечал Гаврила Фомич. — Ах да, в дом премудрости Святой Варвары, княжичу постриг принимать пора. А зятька своего, короля иррозейского, позвал на чествование? Вы же с ним в последнее время не разлей вода!

— Что ты такое несешь, окаянный? По какому праву не даешь мне проехать? Иль ты думаешь, что раз ты посадник, так тебе закон не писан? Князь все равно тебя выше, даже в Гривнограде!

— Твоя правда, вот только выше всех — народ гривноградский. Вече честное — вот кто над всеми нами голова. А вече не только князь, но и Совет господ созвать вправе. И нынче самая пора! — сказал Гаврила Фомич с плотоядной улыбкой, обнажая свои редкие зубы.

Несмотря на то что на дворе стоял июль, на его плечи был накинут нараспашку желтый бобровый кожух; сытое брюхо посадника не мог скрыть даже мешковатый опашень.

— Что ты несешь? Какая такая пора? В княжий постриг Вече собирать! Неужто до завтра не терпит, по какому праву святой обычай хулишь, пес?

— Все понимаю, княже, ты уж не обессудь, надежа! Да дело дюже важное для всей земли Гривноградской и отлагательств не терпит, никак… Об измене дело, стало быть, — продолжал он после небольшой паузы, — о твоей измене, княже, Господину Гривнограду Великому! Да, да, все нам ведомо — про то, как в Иррозею, к тестюшке своему за подмогой наведывался, войска просил, чтобы боярские дружины извести. Как купцам иррозейским сулил мыты все с них снять. И, самое-то прекаверзное …. язык бы не отсох у меня, такое вымолвить… Сулил веру их принять и весь люд гривноградский перекрестить, а кто не захочет — того мечу придать до огню!

Посадник нарочно говорил медленно и громко, чтобы его услышало как можно больше людей. Толпа тут же взволновалась, восклицания и шепот прокатились по ней, как первые барашки по морю перед сильным штормом.

Один из владычных дружинников выдвинулся вперед на своем пегом коне, развернул свиток харатьи и начал почти нараспев читать указ пресветлого архиепископа Феодора и Совета господ о немедленном созыве Веча. В это время те же самые слова горланили глашатаи во всех девяти концах славного града, на каждой улице. Грянул вечевой колокол.

Веки Белту задрожали и приоткрылись. Призрачные силуэты предметов, обведенные ореолами, прорывались сквозь хмарь забытья, кружась и перемешиваясь, словно в танце. Не то в реальности, не то в его угасавших видениях гулко раздавались отрывистые голоса. Наконец контуры и блики стали плавно вставать на свои места, рисуя взору степняка картину того места, где он очутился.

Бледный свет едва пробивался сквозь небольшое окошко — кругляшки мутной слюды в деревянных затворенных ставнях. Воздух был сперт и напоен пылью. Низкие округлые своды мрачно нависали над помещением и, если долго на них смотреть, казалось, начинали еле заметно опускаться. В ноздри бросалась смесь запахов полыни, маков, мяун-травы и едкого дыма от воткнутой в деревянный напольный светец[36] лучины.

Вдоль каменных стен, сплошь увешанных пучками сушеных трав, в полумраке таились сундуки и грубо срубленные лавки. На деревянных полицах пылились бесчисленные горшки, кувшины, колбочки, ступицы и склянки, наполненные всевозможными жидкостями и порошками.

— Уххх-ти тухх-ти, хто енто у нас очами мыргает? Никак в себя пришел, басурманин окаянный! Лягай ты, лягай, куды дергаесся? Уж думали, не окалемаесся, Богу душу отдашь! Хотя, на что ты ему сдался, душегуб? К рогатому тебе прямиком, с-с-с-с-с, — старик издал беззубым ртом шипящий звук, лишь отдаленно напоминающий смех. — Князю лишь ты жизнью своей скаредной обязан. Всю жизнь он вас, нехристей, бил, а вот тебя пожалел покуда…

Старик Чурило сидел на небольшой скамье сбоку от ложа раненного Белту и перебирал деревянные четки. Сморщенный, cогбенный, с жидкой седой бородой, он выглядел как сушеный гриб или леший из сказки.

— Афооооня! Аааась, Афооня! — заорал он.

Стон дверных петель ответил в такт его скрипучему голосу. Стрельчатая дубовая дверь отворилась, и в комнату зашел дюжий детина в кольчуге, с булавой на поясе.

— Очнулси, пёс степной. Зови воеводу!

Кивнув сивой головой, здоровяк вышел. Когда дверь снова распахнулась, на пороге показался другой ратник — намного старше первого и в дорогом доспехе. Красные сыромятные ремешки пронизывали убористой прострочкой его полированный панцирь из сотен пластин, а на латных наплечниках и наручнях переплетались золотые травленые узоры. Между яркой каймой поддоспешной рубахи и створчатыми поножами празднично пылали полоски малинового сукна его свободных шаровар.

— Вот, Дмитр, батюшка, очнулся, черт. Как велели, не дал псу сгинуть, — учтиво сказал старик.

Недвусмысленным жестом дворский воевода велел ему выйти, и Чурило, опираясь на сучковатый осиновый посох, медленно уковылял прочь.

— Это ему ты жизнью обязан, царевич! С полседьмицы[37] от тебя ни на шаг, выхаживал, — обратился он к Белту на чистом кархарнском даже без малейшего акцента. Язык врага он знал, как свой родной.

Соратник князя был в самом расцвете сил. Каждое движение его выражало напор и стремительность, которые он всегда демонстрировал на поле боя. Слава о ратных победах воеводы гремела так, что в народе о нем даже сложили былины. Несокрушимый витязь, голыми руками задушивший степное чудище — устрашающего Волкозмия.

«Слышь, кто это рядом с князем-то едет?» — бывало, переговаривались посадские люди в толпе, когда Невер показывался в городе в сопровождении своей свиты по случаю какого-нибудь праздника или богослужения.

«Как кто? Дмитр это, воевода дворский. Кто же еще то?»

«Иди ты, какой же это Дмитр? Дмитр — ростом с вежу, а в плечах — сажень косая. Аль не слыхивал ты, что он один, без топора просеки валил, когда еще юнцом был. Да кархарнов сотнями в одиночку клал. А этот — глянь на него — этот только и горазд, что приказы раздавать, небось».

В жизни Дмитрий и вправду больше смахивал на тиуна^[38] в богатой броне, чем на могучего витязя. Невысокий, но крепко сбитый, он выделялся из толпы разве что своими дорогими одеждами. С каждым годом его ранние залысины поднимались все выше, медленно подступая к макушке; борода же, напротив, на контрасте становилась гуще и курчавее.

Дмитрий уже давно был не просто дворским воеводой, а одним из столпов славного Сеяжского княжества. Поступив на службу к князю еще девятилетним мальчишкой, он прошел долгий и тернистый путь от простого отрока до, по сути, второго человека в государстве. Из всех советников, тиунов, воевод, посадников его одного Невер считал своим закадычным другом. Лишь он мог открыто сказать князю то, за что другие рисковали попасть в поруб или вовсе лишиться головы, — самую колючую правду.

— Я должен быть благодарен? Что есть для воина его жизнь? Что она против победы и чести? — отвечал Белту на своем гортанном языке. — Лучше лишите меня жизни сейчас! Ибо если мои раны затянутся, моя сабля снесет ваши головы, а города поглотят огонь и тучи кархарнских стрел!

Царевич приподнялся на локте, но тут же рухнул назад на перину. Его мертвенно бледное лицо исказилось гримасой боли.

— Но пока что наши буйны головы на месте, а города стоят и процветают, — ответил Дмитрий, ехидно щурясь. — Пока что ты — наш дорогой гость. Так милости просим испытать наше радушие. Будут тебе и хлеб, и соль, и раны твои поврачуем. А там видно будет, что далее…Ты во дворце великого князя сеяжского — Невера Ростиславича, — сообщил он, предвидя скорый вопрос, — у его лучшего лекаря. Кстати, братец твой и батюшка знают, что ты у нас загостился. Ждут тебя, кровинушку.

Царевич был еще очень слаб, и затуманенный рассудок играл с ним злые шутки: голоса отдавались многократным эхом, все расплывалось и дрожало перед глазами. Однако ему хватило сил осознать свое положение — знатный заложник, поплатившийся за свою собственную глупость и нетерпение, приведший своих людей на верную смерть и сам угодивший в лапы к врагу.

— И ты думаешь, это остановит Великого Каана? Небо неумолимо — оно дает жизнь и забирает. Отец окропит горючими слезами мой курган. Но не поставит жизнь сына выше интересов Орды.

— Уверен? А почему же войска твоего брата Герреде уже дня три стоят у Кречетовой дороги и не помышляют на стольный град идти? Почему послов своих уже дважды к Солнечным вратам твои сородичи посылали? Ай-ай-ай, как же ты про своего батюшку думаешь, недооценил любовь ты его безмерную. Он ведь, как мы ему твой оберег да косичку прислали, сам не свой, извелся весь…

На скуластых щеках степняка занялся еле заметный румянец гнева. Губы его сомкнулись, и все лицо заходило желваками. Впервые он, бесстрашный Белту, от одного имени которого содрогались целые народы, был опозорен врагом. Привыкший сам побеждать, убивать людей и уводить в полон, выжигать города и деревни, он лежал полуживой, с отрезанной косой, не в силах прикончить даже самого себя. Ярость захлестнула его с головой, унеся все слова и мысли.

— Ну ладно тебе, не изводись ты понапрасну! Плохого тебе не сделаем, ежели батюшка твой, конечно, каверзы какой не выкинет. Он ведь обещал уже завтра двинуться в путь, отойти со всем своим войском за Буллях широкий. Ну а там и тебя отпустим с миром, да еще и поминки богатые пришлем, — продолжал Дмитрий издевательски дружелюбным тоном.

— И что затем? — взревел царевич. — Думаешь, Орда оставит эту дерзость безнаказанной? Как только я вернусь домой, Каан соберет войска всех десяти улусов и двинется на ваш Сеяжск. У вас был шанс покориться и сохранить свои жалкие жизни. Теперь от вашего княжества не останется и обугленной головешки, глупец! Забыл, как вы были под нашей пятой, как склонили головы перед нашей мощью? Лучше убей меня сейчас, воевода, и дело с концом! Тебя ведь тоже скоро Небо заберет — там и сочтемся!

— Может, ты и дело молвишь. Немало Орда у нас крови выпила за два века, как тут забудешь? Да только ты сам кое о чем запамятовал: как сбросили мы иго ваше поганое, как до Усоира смрадного наши дружины докатились, и уже вы от нас поминками откупались! Вы поодиночке нас сдюжили, когда лилась на Сеяже кровь братская, когда князь на князя войной шел. А как только Сеяжск да Гривноград меж собой сговорились и одним войском выступили — тут и опрокинули мы вас. Да и не так нынче сильна Орда Черная, как встарь. Нынче все наоборот: теперь вы меж собой грызетесь, улус с улусом воюет. И вовек Тюхтяю всех улус-каанов в поход не поднять. А вот мы готовы одним кулаком ударить. Как бы ни пытались нас с Гривноградом рассорить, не выйдет, шиш вам на постном масле!

Воевода отбросил притворную любезность, своим тоном и взглядом выказав всю лютую ненависть к степному племени.

— Дружок-то твой, что воду мутил, княжичем гривноградским прикидывался, похоже, в болоте утоп. Не нашли его у Ладнорского острога ни живого, ни мертвого. Хотели люд посадский взбаламутить, на восстание поднять? Да только Сеяжск — не Гривноград. Здесь князь — всем закон, а не бояре с митрополитом. Сильна длань Невера, а дружина его — обильна. Он здесь суд вершит. И удельные все князья его власти повинуются: прикажет Невер — вмиг как один на врага поднимутся и ополчатся. А вече уж и не припомнить когда собиралось. Так что любым смутьянам быстро хвоста накрутим.

— Неужто ты думаешь, что властелин вселенной нуждается в крамолах? Он просто берет свое огнем и мечом! Нам, потомкам великого Чергеррея, не нужна подлость, чтобы раздавить вас, как мы уже когда сделали! И перед тем, как моя сабля обагрится твоей кровью, ты вспомнишь это день и эти слова, темник Сеяжский! — процедил царевич сквозь зубы, раздувая ноздри от гнева.

Белту говорил искренне: он и вправду осуждал подлые замыслы княжича-изгнанника разжечь восстание в Сеяжске. Царевич все еще свято верил в несокрушимость Орды, которой благоволит само Небо, и не хотел замечать, как смертельная хворь междоусобиц и братоубийств день за днем подтачивает ее мощь. В отличие от Герреде, младший царевич презирал интриги и заговоры, полагаясь лишь на свою саблю и честь.

Стольный град все еще бурлил и клокотал, как громадный ведьмин котел. Люди не верили, что опасность миновала. Многим казалось, будто в воздухе уже повис зловещий запах гари с объятых пламенем полей и деревень. А где-то вдали словно раздавались едва уловимые вопли, мольбы и гулкая дробь копыт тысяч кархарнских скакунов. На воротных башнях и крепостных стенах по-прежнему сверкали сталью бесчисленные ратники. В церквях не переставая служили молебны — священники срослись со своими златоткаными ризами.

Уже второй день достопочтенная княгиня Белослава курсировала со свитой от монастыря к монастырю. По пути она по нескольку раз останавливала весь пышный поезд, чтобы выйти из золоченого возка к встревоженному народу. В это время из крытого сукном обоза, замыкавшего поезд, вылезали челядины и начинали раздавать людям монеты и всякие яства.

Лишь княгиня могла успокоить городской люд. В Сеяжске ее почитали почти как самого князя, а может быть, даже больше. Если Невер был мечом, хранившим государство от врагов, то Белослава своим заступничеством и щедростью смогла стать людям настоящей матерью.

— Благоволит нам Господь! Сохранил нас, люди добрые! Отвратил он беду от нас. Уходят нечестивцы поганые, завидев силу войска нашего. Примите же, люди сеяжские, дары в честь спасения и восхвалите Господа, защитника нашего! — говорила она, стоя в центре обширной стогны, до отказа забитой людьми.

На окружавших площадь частоколах, деревьях, кровлях изб и хором и даже на закомарах[39] небольшой одноглавой церковки, словно голуби перед дождем, теснились мальчишки.

Невер же успокаивал люд по-своему. На Плашной площади он велел поставить несколько десятков высоких острых кольев и посадить на них тех немногих степняков, что выжили у Ладнорского острога. Сперва горожане валили туда валом, чтобы кинуть камень или кусок навоза в обезображенные тела басурман. Но спустя несколько дней невыносимый смрад и тучи жирных золотистых мух обезлюдели не только страшную площадь, но и, казалось, целый городской конец.

— Пора бы уж снять басурман, не то и до железы[40] недалече, или еще до какой моровой язвы, — заметил молодой гридин Вышата, завидев, как вдалеке улица упирается в забор из повисших на шестах мертвецов.

— Пора, не пора! Не твоего ума дела! Когда княже скажет, тогда и будет пора! — буркнул Драгомир сквозь свою рыжую бороду.

Вскоре дружинники добрались до Кузнецких ворот — квадратной башни, увенчанной высоким тесовым шатром с бревенчатой стрельницей наверху. Шероховатые побеленные стены будто покрывала корка запекшегося сыра, а до половины воротной арки спускались тяжелые бронзовые герсы[41]. Ратники пригнули головы, чтобы не удариться о решетки. Цокот подкованных копыт их лошадей звонко отлетал от каменного свода, растянувшегося серым парусом.

За воротами раскинулась Панцирная слобода, где жили и трудились почти все кузнецы столицы: кольчужники, панцирники, оружейники, златокузнецы. На весь мир славился Сеяжск своими искусными мастерами. Легкие клинки, что можно было согнуть в дугу, не сломав, удивительные ларцы, серебряная и золотая утварь — травленая, зерненая и черненая — перстни, мониста и аламы, надежные дощатые брони. За всем этим в столицу стекались гости со всех сторон света, даже из Вирейской империи, которая когда-то считалась непревзойденной в кузнечном ремесле.

— Да разве же по-людски это, по чести? — после долгого молчания, не выдержав, воскликнул Вышата. — Мужа сеяжского, правоверного, что по укладу живет, зла никому не чинит, в жертву поганым отдать! Князь люд свой от кархарна стеречь, оборонять должен, а он им неповинную душу на растерзание отдает! Так выходит, никто не может спать покойно на земле Сеяжской, коли князь такое с людом своим творит!

— Затвори свой рот поганый, покуда я тебе башку не снес! — обрушился на него Драгомир. — Да что ты вообще разумеешь, щенок ты желторотый, чтобы князя хулить и решения его оспаривать? Или не ведаешь ты, что сам каан Тюхтяй кузнеца во служение себе хочет? А коли не отведет он войска, налетит вихрем на град, об этом подумал ты, заступник, человеколюб? Сколько тогда народу поляжет?

— Да откуда же ведомо каану про Фоку-то? Обычно кархарны всех без разбору в полон берут, имен не спрашивают. А уж потом смотрят, кто на что горазд: кого саблей по горлу или волкам на трапезу, кого в ремесло, а кого на копи или еще куды.

— Да говорят, подарили дочери его брошь такую, что глаз не отвесть. Вот и прознал каан, что Фока брошь ту выковал, и захотел его к себе, чтоб векилю его служил, украшения дивные ковал, — смягчив тон, ответил Драгомир.

— Семью жаль кузнеца, — сказал гридин, вздыхая. — На кого останутся?

— Не боись, с глада не издохнут. Княже их довольствием на всю жизнь обеспечит. А срок пройдет — Фоку убитым назовут. Все одно, в Сеяжу ему уже не воротиться. Тогда супружница его себе нового мужа и найдет. Люди говорят, красотой она дюже лепа. Коль так за них трясешься, вот и возьмешь ее в жены. Не пропадать же девке. Или не хочешь порченую?

Юный ратник люто взглянул на старшего товарища, но промолчал.

— Кузнец, здрав будь! — грянул Драгомир, перекрикивая стук молота и шипение горна, когда дружинники вошли в кузницу.

На мгновение Фока замер, затем расправил могучие плечи, отложил в сторону молот и повернулся лицом к незваным гостям.

— Мы по поручению князя Невера пришли за тобой. Государю снова служба твоя надобна, — продолжил рыжебородый.

— Что же, это честь для меня — государю послужить. Моя кузня всегда к его услугам. Что надобно выковать, сколько да к какому сроку? — спросил кузнец, окуная щипцами раскаленную заготовку подковы в кадку с ледяной водой.

— Да нет, Фока, не князю ты теперь будешь мечи да зерцала ковать. Вот уж повезло тебе, впрямь как утопленнику. Каан Орды поганой, Тюхтяй, хочет тебя во служение к себе, в Орду забрать. В грамоте своей требует от князя, чтобы выдал ему сына, Белту-хана царевича, поминки богатые да тебя, Фоку кузнеца. Иначе не пойдет от Сеяжска прочь, город пожжет и разграбит. Уж не ведаю, как прознал про тебя басурманский царь, каким ветром ему в лапы безделицу, тобою выкованную, занесло. Да только не взыщи, кузнец! Князь милостив. Но для спасенья многих одним жертвует. Придется тебе в Орду отправиться.

— Да как же так, дружинные? Как же кровинушки мои, супружница с доченькой? Ведь пропадут без меня! Ладно меня — их-то пожалейте! — взмолился Фока.

— Не страшись, княже им богатое довольствие назначил, нужды им ни в чем не будет! И в обиду тоже не дадим. Ежели кто на них худое замыслит — обороним, не сомневайся.

— Батюшка! — прозвенел тонкий детский голосок.

Худенькая девочка лет семи вихрем ворвалась в закопченную кузницу и мертвой хваткой вцепилась в отца. Она так крепко обняла Фоку за талию тонкими ручками, что у могучего кузнеца перехватило дыхание. От слез ее зеленые глаза искрились изумрудным блеском.

Варя пыталась что-то сказать, но все ее слова разбивались о ком в горле, как волны о скалы, вырываясь невнятными всхлипами.

— Ну что же ты, кровинушка? Ну не плачь, не плачь, никуда твой батька от тебя не денется! Вот службу князю сослужу и вернусь тут же! Вы же у меня — свет в оконце. Все сладится, дочка, вот увидишь, — шептал кузнец, поглаживая огромной мозолистой рукой золотистые кудри дочери, в которых пылали языки алых вкосников.

Фока поднял глаза и увидел молодую жену. Застыв в дверях, она беспомощно наблюдала за тем, как в один миг рушилась вся ее жизнь. Кузнец не проронил ни слова, но во взгляде мужа она прочитала все, что он хотел ей сказать.

«Прощай, жизнь моя, любовь моя! Себя береги и Варечку нашу! Да прибудет с вами милость Божья!»

Изо всех сил стараясь сдержать слезы, чтобы еще больше не смутить и без того напуганную Варю, красавица Лебедь едва заметно кивнула мужу в ответ.

Владимир смирился со своей участью и, тихо нашептывая молитву, ожидал смерти. Идти дальше сил не осталось, да и не было никакого смысла. Позади — враг, впереди на десятки, а возможно, и сотни поприщ зловещим темным морем разросся непроходимый бор. Юноша лежал на влажной, усыпанной хвоей и листьями земле и смотрел наверх. Кроны и ветви деревьев смыкались куполом, усеянным светлыми брешами, словно золотыми звездами.

Он даже не помнил, как ему удалось в таком плачевном состоянии уйти далеко в лес. Последнее, что осталось в памяти, — как земля ушла у него из-под ног, и он камнем полетел вниз с крепостной стены. Упади Владимир не в воду, а чуть правее, на валуны, — и его мучения уже бы закончились. Но судьба решила напоследок еще немного над ним поглумиться. Нога нестерпимо ныла; при каждом движении будто в очередной раз кто-то вонзал в его рану острое лезвие. Его пылающим от жара телом овладела дрожь, а зубы упрямо чеканил друг о друга ритмичную дробь.

Неожиданно ближайшие кусты зашуршали, послышались тихие, почти невесомые шаги — это явно был человек.

— Люди доб-доб-доб-рые! — проревел он из последних сил. — Подсобите! Изб-бавьте от мук — убейте м-мменя, а что есть у меня — все б-берите, на том свете не надобно!

Ветви малинника медленно раздвинулись. Но вместо какого-нибудь босяка, лесовика или ватажника из зарослей вышла совсем юная девица.

— Т-ты ведь не человек? Ты ведь ангел, д-да, пришла забрать меня?

Владимир и впрямь принял ее либо за ангела, либо за предсмертный бред. Льняная сорочица, расшитая красными нитями и подпоясанная на осиной талии пенькой, подчеркивала стройность ее стана. Длинные белокурые локоны на языческий лад свободно обтекали лицо и нежную шею; на лбу желтел берестяной обруч.

Подойдя к раненному, она наклонилась так близко, что Владимир смог разглядеть ее во всей красе, несмотря на полумрак. Девичье личико вдруг засияло улыбкой, и на щеках, румяных как наливное яблоко, задорно заиграли ямочки. Глаза цвета васильков смотрели на него весело и приветливо, как на желанного гостя.

— Краса, коли ангел ты, забирай скорей мою несчастную душу. Коли человек, убей, молю! — прохрипел он из последних сил.

Взгляд красавицы скользнул с его бледного влажного лица на стальную броню; брови ее осуждающе сдвинулись.

— Убить, говоришь? — ответила она. — Вам все мало? Смертушки все ищете себе и другим. Почто люди на людей смертным боем идут? Не друг с другом людям биться надо. Есть ворог, что не будет разуметь, какого ты роду-племени.

Девица потянулась к его поясу и достала из сафьянных ножен острый кинжал. Ловким движением она рассекла окровавленные перевязки у него на бедре и суконную ткань портов. Страшная рана уже давно загноилась, а кожа вокруг зловеще почернела.

Она приложила свою мягкую ладонь прямо к его ране, но вместо боли Владимир вдруг почувствовал облегчение. Красавица тихо шептала какие-то странные, неведомые слова, и с каждым мгновением ему становилось все лучше. Владимир заметил, как деревянный оберег у нее на шее — квадрат с множеством ломаных линий внутри — вдруг задымился, а вскоре и вовсе раскалился и покраснел, словно горячий уголь.

Резко отдернув руку, она повалилась на землю без чувств.

— Краса, краса! Что ты, девица? — окликнул ее Владимир без малейшего намека на заикание.

Он вскочил на ноги — рана все еще ныла. Однако от начавшейся гангрены и жара не осталось и следа. Юнец аккуратно взял незнакомку на руки, но, взглянув на нее вблизи, ужаснулся. Только что юное лицо было изрыто глубокими старческими морщинами, а белокурые локоны стали белее снега. Она открыла глаза, и кожа ее вмиг разгладилась и зарумянилась, точно от молодильных яблок, волосы тут же вернули золотой блеск.

Уронив свою спасительницу, что есть прыти он бросился наутек. Пробежав всего пару аршин, Владимир споткнулся о корни деревьев, вздувшиеся на земле, точно вены на жилистой руке, и рухнул.

— Я гляжу, совсем твоя ноженька прошла, молодец. Быстрее косого деру дал. Вот только под ноги смотреть надобно, а то придется еще буйну головушку тебе врачевать.

Он поднял голову. Девица стояла прямо перед ним, свежая и прекрасная.

— Чур меня! Ты, верно, ведьма! Сгинь! — заорал он и перекрестился.

— А ежели и так, что с того? — спросила она и усмехнулась. — Хоть бы спасибо сказал, невежа, что тебя у костлявой Мары из рук выцарапала. А ты что? Ни слова доброго, да еще и оземь шмякнул. Если я ведьма, так вот возьму сейчас и превращу тебя в жабу с головой ежа! Будешь знать. Ладно, не робей! Коли была бы я злая, стала бы тебя врачевать? Деваться тебе некуда, княжич, один ты здесь остался. Не хочешь сгинуть в этом сыром бору, пошли со мной!

— Как ты назвала меня? Откуда ведомо тебе, что…? — ошарашенный Владимир даже не смог закончить свой вопрос.

— Дюже много вопросом задаешь, как дитя малое, — ответила она. — Не все сразу, молодец. Ну, тебе решать: хочешь оставайся, глядишь седьмицу-другую на грибочках да ягодках протянешь. Только вот не похож ты на сведущего в лесных дарах. Как пить дать, поганкой или волчьим лыком потравишься. Мое дело — предложить, княжич.

Девица загадочно улыбнулась, отвесила Владимиру поясной поклон и грациозно поплыла прочь по узкой тропинке между могучими осиновыми стволами.

— Девица, краса! Постой! Постой! Спасибо тебе, что от смерти спасла! Век тебе добра твоего не забуду! Ну, постой же! — опомнившись, закричал он ей вдогонку.

— Догоняй, молодец! Только под ноги смотри, — ответила она, не оборачиваясь, и сбавила шаг.

Поднявшись, Владимир побрел следом, одновременно очарованный и напуганный.

— Сгинь, упырь! Пропади, сволота! — промычал Ладимир сквозь сон и отвесил себе звонкую оплеуху. Его бедная голова зазвенела, а собственная рука показалась тяжелее богатырской палицы. С заунывным писком разбухший от крови комар взмыл к потолку, где, выжидая, затаился.

Нехотя приоткрыв глаза, княжич взглянул в сторону вытянутого волокового окошка. Задвижка была открыта. Вонзаясь в полумрак, из щели окна сочился утренний свет, в котором кружились пылинки и надоедливые кровопийцы.

— Пёс с ними! — подумал он, снова погружаясь в грезы. Но прикосновение Любавы тут же вернуло его в похмельную реальность: красавица-челядинка страстно прильнула к шее мóлодца сочными губами. По ее нежным плечам и упругой груди вольно струились рыжие локоны, обычно скованные узами тугой косы. Каждый изгиб обнаженного тела, будто волна, завораживал плавностью и красотой.

— Доброго солнца, сколол! — сладко потягиваясь, пропела белокурая Василиса, лежавшая по другую руку от него. Кровь с молоком, молодая крестьянка была румяна и аппетитна, как свежеиспеченный пирог.

Но этим злосчастным утром Ладимир уже не желал плотских утех. В висках его колола иглой пульсирующая боль, а во рту пересохло настолько, что он мог выпить весь Ладнор и маленькое озерцо в придачу.

— Нет, девоньки, не сейчас! Ступайте! — промычал он.

— Как скажешь, сокол, — смиренно ответила челядинка. Встав с постели, Любава направилась к огромному сундуку, на котором еще вечером аккуратно разложила свою одежонку. Василиса хихикнула и тоже побежала одеваться, потряхивая необъятным бюстом.

Ладимир по-медвежьи слез с ложа, нацепил порты и мятую сорочицу, валявшуюся на полу. С трудом отыскав пару сапог в разных углах и обувшись, он вышел из летнего сенника в обширные, богато убранные сени. Преломляясь сквозь пеструю слюду стрельчатых окошек, лучи солнца разлили цветные узоры на полу, крученых столбах и дубовых стенах. С высокого тесового потолка смотрели мастерски прописанные жар-птицы на ветвях сказочных деревьев.

Стук чеботов обрушился сотней ослопов[42] на больную голову княжича. В сени резво ворвался Гаян, молодой рябой челядин в атласной рубахе. Зная наперед, что нужно господину, он уверенно нес расписную чарку с рассолом.

— Доброго тебе здоровица, княжич! На вот, испей, вмиг полегчает, — радостно сказал он, сияя рыжими веснушками и широкой улыбкой.

Ладимир выхватил из рук слуги чарку, плюхнулся на крытую медвежьей шкурой лавку и с жадностью упыря, добравшегося до шеи своей жертвы, присосался к рассолу.

— Княжич, к тебе гости, — сообщил челядин, не дожидаясь, пока хозяин допьет свое спасительное зелье. — Тысяцкий Борислав пожаловал, на дворе дожидается.

— Так зови его в хоромы. Чего он на дворе позабыл?

— Так звал, хозяин. Не идет. Говорит, погода дюже хороша, и тебе свежий воздух надобен.

Предвидя очередные упреки и наставления, молодец закатил глаза, но все же поднялся и обреченно побрел к выходу. Вскоре он оказался на высоком крыльце. Осень выдалась дивная — все вокруг было залито теплом и ярким солнцем. Но на крыльце, под замысловатой кровлей, объятой резьбой полотенец и причелин[43], царили тень и приятная прохлада. Воздух пропитался яблочным ароматом, словно домашнее вино.

В том, что многие в Сеяжске приняли самозванца Владимира за сына гривноградского князя, не было ничего удивительного: издалека двоюродные братья походили друг на друга, как две капли воды. Только Ладимир выглядел более растрепанным и грубым. Копна его пушистых темных волос, казалось, не знала гребня, зато улыбка светилась, точно начищенное зерцало[44].

Тысяцкий поджидал княжича внизу, у крыльца. По обыкновению, Борислав был одет сдержанно. На плечах у него серел походный плащ — мятль, застегнутый на бронзовую фибулу. Лишь длинные, убранные жемчугом ножны красного сафьяна выделялись ярким пятном роскоши из его скромного образа.

При виде Ладимира он сдвинул белесые брови, покачал коротко стриженной светлой головой, окольцованной ремешком.

— Прогуляемся? Погутарим о том о сем? — тихо предложил Борислав.

— Ведомо мне все, что сказать хочешь. И как не истомишься-то одно и то же твердить? Пойдем лучше в хоромы, выпьем медов добрых, а опосля …

— Да, твоя правда! — бесцеремонно перебил его тысяцкий. — Разговоры тут, что об стену горох!

Подойдя вплотную к княжичу, он лихо наклонился, схватил молодца под колени и с легкостью взвалил его себе на плечо, будто вязанку хвороста.

— Ты что творишь, окаянный? А ну отпусти! Я отцу скажу, он тебе…. — орал Ладимир, извиваясь ужом и стуча кулаком в спину тысяцкого. Дойдя до конюшни, Борислав с размаху бросил его прямо в глубокое корыто, приготовленное для лошадей. Брызги хлынули во все стороны; княжич с головой погрузился в студеную воду, затем выскочил из корыта, словно лягушка, и распластался на траве.

— Пожалуйся, пожалуйся батюшке! Он мне лишь спасибо скажет! Всеволод сам меня с тобой отправил, чтобы я тебя стерег и не давал безрассудства творить? А ты что делаешь? Забыл, где ты находишься? А ежели кто прознает про твои бесстыдства да князю Неверу донесет? Думаешь, частоколы дворовые от глаз да ушей худых оберегут? А ежели помолвку расторгнут? Ты судьбу княжества под угрозу ставишь, охальник ты этакий!

Ладимир лишь дрожал и таращился на Борислава.

— Ну что, отрезвел? Теперь иди в хоромы и проспись! Пара часов у тебя есть. Или забыл, что мы сегодня на соколиную охоту с великим князем едем? Молю, не посрами Гривноград да отцовские седины. Как же так? На ратном поле не спасовал, живота своего не жалел, праденца бил, как ястреб. А здесь, в роскоши хором, безобразничаешь, — смягчив голос, сказал Борислав, не в силах сдержать улыбку.

Разменявший всего третий десяток, тысяцкий давно подружился с княжичем. Бывало, он и сам пропускал с Ладимиром чарочку-другую, да и до девичьих ласк был, признаться, еще тот охотник. Но сейчас от него зависело слишком многое, поэтому он усердно играл роль строгого и благочестивого наставника.

Полуденное солнце позолотило седину осеннего поля, стелившегося между бойкой рекой и желто-зелеными всполохами рощиц. Издалека Ладимир с Бориславом завидели целую армию ловчих сокольников. Их ярко-красные свитки с золотыми нашивками и синие мятли мерцали, словно россыпи самоцветов. Люди сокольничего пути, кто верхом на лошадях в сверкающей сбруе, кто на своих двоих, суетились в ожидании охотников. У многих из них на парчовых рукавицах восседали хищные пернатые государевы слуги — соколы, кречеты и челиги.

— Княжич, ты уж не взыщи, прости дружка своего. Вспылил я утром, лишку дал. Но ты же сам разумеешь, как нам сейчас надобно не дать петуха, — наконец решился объясниться тысяцкий.

— В кой-то веки ты, Борислав, прощения просишь? Видать, и впрямь испужался, что я батюшке скажу. Не робей, захочу тебя осадить, сам поколочу. Похмельного-то кого угодно легко в корыто бросить, в другой раз с трезвым попробуй сладь, — ответил княжич с остатком обиды в голосе.

Борислав ухмыльнулся и ехидно прищурил свои болотные глаза, как бы говоря: «поглядим, поглядим еще».

Великий князь с сыном в сопровождении старших дружинников прибыли с небольшим опозданием. Конь под Невером был под стать седоку: белоснежный исполин, под копытом которого содрогалась земля за версту. Голову боевого скакуна опоясали красные ремни оголовья, скрепленные золотыми бляшками; лоб и нос животного украшали бронзовые решмы[45] в виде листьев лавра.

Сняв шапки, Ладимир и тысяцкий поклонились сеяжскому князю.

— Здрав будь, Всеволодович! — приветливо прогремел Невер. — Как живется тебе в гостевых хоромах? Всем ли доволен ты?

— Благодарствую, государь! — отвечал Ладимир. — Хоромы воистину царские. Радушию твоему, княже, нет предела.

Через мгновение и сын Невера подъехал к ним на своем молодом гнедом жеребце. Лишь сейчас строгий отец простил ему летнюю выходку с Буяном и начал снова брать с собой на охоту. Худощавый, с вытянутым лицом и удлиненной тонкой шеей, двенадцатилетний Яромир все еще напоминал несуразного олененка. От Невера ему достались волнистые каштановые волосы и небесная синева глаз, но главным сходством сына с отцом был нрав, непокорный, как тот самый Буян, которого опасались даже бывалые конюхи. Княжичи учтиво поприветствовали друг друга.

— Государь, в пору ли зачинать веселье? — спросил главный ловчий, подойдя с огромным соколом на рукавице.

Получив в ответ утвердительный кивок, он чинно посадил гордую птицу на руку великому князю.

Старинная забава началась.

Армия ловчих, пеших и конных, разлетелась по полю, будто осколки цветного витража. Вскоре всю округу наполнили их дикие крики, невыносимый скрежет трещоток и лай борзых. Подобно бесноватым, сокольники и охотничьи собаки будоражили природу, возмущали поросшие камышом берега реки, окрестные березняки и рощи.

Тучи диких уток повсюду судорожно взмывали ввысь, взрываясь скрипучим гвалтом. Охотники пустили хищных птиц. Соколы, кречеты и челиги пронзали небесную синеву и серыми вихрями разили свою добычу. Как искусные дружинники меньшим числом обращают в бегство тысячи плохо обученных ополченцев, так и пернатые убийцы рассеивали обильные стаи.

— Давааааай, родимый, ээээээээээйй! — задорно прокричал Невер, снова вскинув вверх руку в парчовой рукавице и отправив в небо своего любимца Кургана. Могучий сапсан взмыл к облакам, описал широкий круг и по крикам сокольников начал преследовать свою жертву. Как ни старалась утка, петляя, запутать хищника, Курган в который раз обрушился на добычу, и очередная бездыханная тушка полетела на землю.

Седла охотников и ловчих уже были увешаны, как бахромой, тороками с дичью. Вдруг у Ладимира все пошло наперекосяк. Его кречет Ререг, войдя во вкус, продолжал кружить под облаками, не реагируя ни на зов княжича с ловчими, ни на приманку — голубиные крылья на алом бархате. Кречет перестал различать добычу и хищных «братьев»; первым под предательский удар попал пролетавший мимо ястребок Килей. Сцепившиеся птицы зависли серым клубком, потом ястреб обмяк и рухнул вниз, беспомощно кувыркаясь в потоках ветра. Он с такой силой ударился оземь, что с его головы даже слетел клобучок[46].

— Ты это нарочно! — раздался визгливый возглас Яромира. — Ты, ты, я видел!

Мальчик стремительно подъехал к Ладимиру, вперил в него свои синие глаза, в которых блестели слезы обиды. Щеки его пылали горячим румянцем, а губы дрожали.

— Кем ты себя возомнил, что изволишь со мной такие шутки шутить? Думаешь это смешно? По что Килеюшку моего погубил? Думаешь, тебе все дозволено, коли ты Аленушки жених?

— Окстись, друже! О чем толкуешь? Кречет мой белены объелся, своих кромсать вздумал. Только я тут причем? Сдался мне больно твой ястреб, — с усмешкой ответил Ладимир.

— Врешь, врешь собака! Видел я, как ты кречета на Килея натравил!

— Осторожней, княжич! С равным говоришь! Я не посмотрю, чей ты сын. Уймись, не то придется ответ за наговор свой нести! Ты мал еще и глуп, посему на этот раз прощу тебя, но впредь думай, прежде чем говорить! — предостерег Ладимир, с трудом сдерживая гнев.

— Ты еще пугать меня будешь? Да я, да я ….

— Что, ТЫ? — боевым рогом протрубил голос Невера.

Оглядевшись по сторонам, Яромир увидел, что охота остановилась; ссора привлекла всеобщее внимание и привела всех в замешательство.

Под веселый звон колокольцев на конской сбруе Невер степенно приблизился к сыну. Солнце лениво перекатывалось в складках его фиолетовой шелковой свитки, воспламеняло золотое круглое оплечье у него на груди и витые обручи-запястья на рукавах. Нахмуренные брови великого князя сливались с собольей опушкой его шапки.

— Ежели ты грозишь кому, так изволь свою угрозу выполнять, — сказал он с недоброй ухмылкой. — А то ни враги, ни друзья тебя бояться не будут. А каков князь, ежели его никто не боится? То не князь — то пугало огородное. А ну ка, слезайте оба с коней!

— Государь, к чему … — начал было Ладимир. Но Невер резко прервал его взмахом руки.

— Не противься! Как иначе решить, кто прав, кто виноват? Яромир одно твердит, ты — другое. Иного пути нет — только поединок!

Оба спешились и уставились на князя: сын — со страхом и ожиданием, а будущий зять — с явным недовольством.

— Ну что стоите-то? Вперед, кто верх возьмет — того и правда.

— Государь сеяжский, не гневайся! Но не буду я с княжичем биться. Мал он еще, пострадать может, — снова возразил Ладимир.

Слова эти хватили топором прямо по самолюбию Яромира. Наклонившись вперед, словно молодой бычок, и вытащив из ножен меч, пока что испытанный лишь на тренировках, с диким воплем он ринулся на обидчика. Гривноградский княжич искусно увернулся от широкого взмаха, затем — от еще и еще одного. Ловко уйдя от очередной атаки, он поймал и вывернул разящую руку Яромира ему за спину; клинок плашмя шлепнулся на траву. Вполсилы Ладимир оттолкнул обезоруженного противника — тот упал на землю.

— Довольно! — снова протрубил голос Невера. — Ну, Яромир, посему выходит, не твоя правда. Проси прощения за наговор свой и оскорбление!

Вскочив на ноги, мальчишка умоляющим взором вцепился в отца, попытался возразить, но слова иссохли и превратились в пыль у него во рту. Он здорово запыхался от гнева и хаотичной рубки воздуха. Его парчовое, убранное жемчугом одеяние помялось и замаралось пятнами травы, шапка осталась валяться где-то под ногами, а волны волос захлестнули половину лица.

— Не смей отцу перечить, маленький наглец! Мало тебе досталось? Еще желаешь? Сказал — проси прощения! — заорал Невер.

— П-п-прости, Ладимир! Виновен пред тобой, каюсь! — выдавил из себя Яромир, осознав безысходность своего жалкого положения.

— Ну, ежели тебя и это ничему не научит, уже и не знаю, что с тобой делать, — с досадой сказал великий князь, возвышаясь на своем боевом скакуне, подобно громадному изваянию. — Драгомир, Протас! — позвал он своих дружинников. — Проводите княжича во дворец, пусть сидит в своих покоях и никуда не выходит, покуда я не позволю!

Пыхтя и ероша свои волосы, Яромир выцарапывал костяным писалом на вощеной дощечке корявые буквы, напоминавшие покосившийся частокол. Мысли княжича путались. Чем старательнее он копался в памяти, тем сильнее сгущалась дымка в его сознании. Все, о чем он мог сейчас думать, — это недавнее унижение на охоте. И как тут было сосредоточиться на житии очередного седобородого праведника, что задал ему вызубрить строгий учитель, дьякон Феофан?

Оторвавшись от письма, он обреченно взглянул в распахнутое резное окно. Отсюда, из высокой светлицы дворцового терема, весь княжий двор стелился как на ладони, и даже вдалеке виднелись улицы посада, ползущие к берегу Ладнора.

Но отрывистый стук резко прервал его задумчивость. Спрятанным за темно-синим сукном подрясника кулачком Феофан продолжал колотить по дубовому столу, обильно закапанному воском.

— Ты рот не разевай, а ученье познавай! Опять леность свою лелеешь, опять не готов, невежда? — заблеял диакон. Невер строго-настрого наказал ему ни в чем не давать княжичу спуску, и учитель муштровал наследника жестче, чем простого мальчишку-послушника.

Яромир нехотя вернулся к невыученному заданию, то и дело украдкой поглядывая на Феофана в ожидании момента, когда тот даст слабину. Диакон был еще молод, но тщедушен, как птенец. Когда усталость брала верх над его худосочным телом, он начинал клевать носом, словно древний старец. И сейчас как раз наступал такой момент. Полдня — заутреня и всякие хлопоты — остались позади, солнце наполняло светлицу теплом и уютом, а птицы ласково щебетали за окном свои колыбельные.

Действительно, долго ждать Яромиру не пришлось. Развалившись на резной лавке, убранной бархатным налавочником, Феофан растекся по стене и сладко засопел. Княжич встал, тихо скользнул по пестрым восточным коврам, что устилали пол светлицы. Могучая дубовая дверь отворилась с предательским скрипом, но диакон лишь причмокнул и тряхнул козлиной бородкой. Сафьяновые сапожки мальчика бодро забарабанили по лестнице.

«Слава Богу! Батюшки нет во дворце, кажись! Пронесло», — подумал он, выйдя на крыльцо. Лучи солнца сквозили между резными Сиринами, Алконостами, единорогами и русалками под перилами крыльца, и казалось, что сказочные существа то резко снимаются с места, то вновь застывают как вкопанные. Кроны деревьев и кустов только начали переодеваться в золото и охру, но летний дух сена и медвяного цветения уже сменился прелыми осенними нотками. Вдалеке Яромир услышал заунывные бабьи причитания и устремился сквозь сад на голоса.

Причитания становились все громче. Наконец княжич увидел стайку сенных девиц, рассевшихся на длинной дерновой скамье вдоль высокой зубчатой ограды сада. А среди этих шумных голубок томилась настоящая жар-птица, которой вскоре предстояло перепорхнуть из одной драгоценной клетки в другую.

— Братец! Неужто отец смилостивился уже над тобой? Он же вроде как велел тебе из дворца не выходить и лишь книжным ученьем заниматься? — спросила Алена, прервав стенания девиц.

— Ладно, Бог с тобой, я не скажу, и девицы — могилы, правда?

— Да, что ты, чтобы мы, да княжича заложить? Да не в жизни!

— Ладно, попричитали и будет, — сказала княжна. — Теперь, девоньки, ступайте по своим делам. Хочу с братцем по душам потолковать, покуда батюшка не воротился.

Лебединой поступью подойдя к брату, княжна взяла его под руку.

Алена была всего на год старше Яромира. Хотя под всеми румянами и белилами по-прежнему скрывалась круглощекая девчонка, стать матушки уже отчетливо читалась в ее облике. Лазурь игривых глаз спорила с блеском синего яхонта в серебряной диадеме у нее на голове, а тугая русая коса едва не заметала за ней след. Ее бледно-голубое, отороченное жемчугом муаровое платье прямого покроя словно было соткано из лепестков незабудок и ландышей.

— Слыхала я, что обидел тебя давеча женишок мой, — начала она подначивать брата.

— Что? Да я ему обижу! Ежели бы батюшка нас не остановил…, — завелся Яромир, как боевой петушок.

— Да, да, Ярик, ты у меня тот еще воин, кого угодно сразишь! — она мило улыбнулась. — Но только пристало ли мне выходить за того, кто на любимого братца руку поднял?

Алена резко остановилась посреди дорожки, пролегавшей между рядами вековых лип, и топнула каблуком своего сапожка.

— Не хочу за него замуж! Не хочу в Гривноград, чтобы провалиться ему под землю сырую! — капризно воскликнула княжна. — Ярик, ну как же так? Мне ведь матушка всегда говорила, что выдаст за сына императора вирейского, что буду я жить у моря-окияна теплого, в палатах мраморных да златоверхих.

— Да, сестрица, не позавидуешь тебе — за такого чурбана под венец пойти! — согласился Яромир. — Вот только пустое это все, знаешь же: коли батюшка наш что замыслил, так по сему и быть. Да и к венчанию уже готово все, так что не трави себе душу, смирись, сестра. Но коли он, не приведи Господь, тебя обидеть вздумает, ты сразу мне весточку шли! Уж я его…

— Эх, братец, на тебя надёжа вся. Но, может, есть еще способ спасти меня от этой напасти! Ты должен сестрице подсобить, Ярик, миленький.

— Но что я могу, Алёнушка? Отец и так на меня гневается, запер во дворце, того гляди стражу приставит. Рад бы помочь, да не в силах я, да и никто, даже матушка наша. Смирись, не грызи себя!

— Ну подумаешь, гневается! Он на то и отец нам. Ты же говорил, что он того и гляди тебе удел даст во княжение, — Яромир недовольно поджал губы, и Алена сама поняла, что перестаралась и наступила ему на больную мозоль.

— Слушай, братец! — продолжила она как ни в чем не бывало. — Говорят в бору, недалече от Ладнорского острога где-то, живет ведунья одна, Далемирой звать ее. И прабабка, и бабка, и матушка ее ведуньями были. Моя мамка[47] Никифоровна сказывала, что к ней ходила как-то, и та … Уж не скажу, что та сделала, негоже такие секреты выдавать. Но многие про нее ведают, все говорят: мертвеца поднимет, слепцу взор воротит, клинок так заговорит, что сам врагов сечь будет, кого хочешь приворожит, аль наоборот — отворотит.

— Сестра, брось это! Все эти ведуны, ведуньи, ворожеи — сказки дедушкины! — возмущенно воскликнул Яромир. — А ежели и нет, это же слуги идолов языческих, и ходить к ним — дело скаредное, богомерзкое!

— Ничего не сказки! Я Никифоровне верю, как себе, не обманет та, кто выкормила! И нет ничего богомерзкого в том, чтобы несчастную душу от погубления спасти. Братец, миленький, не оставь в беде, подсоби! А я вовек тебе не забуду, долг сполна отплачу, как черед придет.

— Ну, пускай ведунья и впрямь твоя так всесильна, пускай — дело не богомерзкое, во благо. Но я-то тут причем, как тебе подсобить могу? — удивленно спросил княжич.

— Как причем? Эти ведуны да ведуньи, как псы, страх за версту чуют. А я, ты же знаешь, та еще трусиха. Самой мне к ней идти никак нельзя. Да и кто меня отпустит? А дело важное, да не приведи Господь, кто проведает! — она сложила бархатные ручки на подбородке и покачала головой. — Ну сам рассуди: кому, кроме тебя, братец мой, соколик, могу я душу свою несчастную доверить? Ты храбр, будто барс, честен и сестру во век никому не сдашь.

Она взяла Яромира за руку так пылко, что по его телу прокатилась странная дрожь, и прошептала на ухо:

— Помоги, молю, Яромир!

Отпрянув от брата, княжна поймала его взгляд, и тут Яромир дрогнул.

— Ладно, так и быть, твоя взяла. Схожу я к твоей ведунье, ежели батюшка с меня опалу и заточение снимет…

— За это не переживай, — перебила сестра. — Забыл, кто в прошлый раз за тебя упросил? Батюшку беру на себя. Завтра же с тебя наказание снимут. А как к ведунье пойдешь, бери наставника своего по ратному делу, пестуна Богдана. Попроси его тебе Ладнорский острог показать. А опосля, как бы невзначай, скажи, что я просила к знахарке зайти за травами целебными, что только одна она готовит. Мол, все равно по пути. Ежели что, я все подтвержу. Хотя Богдан вроде человек не худой и супротив тебя говорить не будет. Но в избу к ведунье ратника не пускай — пущай снаружи дожидается.

— Ну сестрица! Да ты хитрее лисы Патрикеевны! — усмехнулся княжич.

— Только вот что, для отворота нужны будут вещицы две — его и моя. Вот, держи, — она протянула брату шелковый плат, расшитый серебром. — А потом еще дам тебе его перстень, что он мне в дар прислал. И еще: я лишь хочу Ладимира от себя отворотить, чтобы стала я ему противнее жабы, да отца его, князя гривноградского, чтобы разорвал он помолвку эту злосчастную. Ничего худого ни Ладимиру, ни Всеволоду желать не надобно! Грех на душу брать не будем. Пущай живут и здравствуют, но поодаль от нас. Правда, братец?

— Как твоей душеньке угодно, — ответил Яромир. Но недобрая мысль украдкой проскользнула к нему в голову, словно подлая кикимора, тихонько засевшая под половицами в ожидании своего часа.

Вышло именно так, как сказала Алена. Невер все еще не разговаривал с сыном, даже не интересовался его успехами в книжном учении или ратном деле. Однако, когда сотник Богдан передал великому князю просьбу Яромира показать ему Ладнорский острог, противиться не стал. Сперва наморщил свой бычий лоб и сдвинул брови, но, подумав немного, одобрительно кивнул.

— Княжич, а ты уверен, что ведунья твоя именно тут живет? Да здесь, кажись, и леший ногу сломит, — пробасил сотник, поправляя кожаную перевязь, надетую поверх стальных пластинок панциря. Яромир снова достал небольшую карту, кое-как нацарапанную им на харатьевом куске со слов мамки Никифоровны.

— Все верно, Богдан, — ответил няжич. — Мы почитай на месте уже.

В лесу было темно, сыро и жутко. Ветви деревьев переплелись в спутанную рыболовную сеть, поеденную брешами, которая, того и гляди, упадет на землю и накроет все вокруг. Запахи сырого мха, хвои и прелых листьев бодрили своей резкостью не хуже ледяного кваса. Влажный воздух застилал глаза густым туманом. Где-то вдалеке упрямо талдычила свой отсчет кукушка, возмущенно ухала сова.

— Кажись, пришли, — с сомнением сказал Богдан, поглаживая бороду.

Едва заметная тропинка упиралась в перекошенную дверь полуземлянки, крытой дерновым настилом. Толстые венцы бревен поросли мхом и казались мягкими, как ковер. На коньке кровли желтел конский череп, злорадно улыбающийся каждому встречному, предвещая недоброе. Внезапный треск веток и шелест заставили вздрогнуть даже бесстрашного богатыря Богдана: огромный филин, хлопая крыльями, выскочил из темных облаков хвои и уселся на охлупень лесного жилища. Сверкая круглыми и желтыми, как бронзовые бляшки, глазищами, птица бодро пробурчала: уху-ху, уху-ху.

— Княжич, может, пойдем отсюда? Неужто дворцовые лекари отвар этот для княжны не сделают? Не нравится мне здесь. Гиблое место, богопротивное! И ведунья эта, видать, обычная ведьма, язычница проклятущая! — сказал Богдан.

Яромир неуверенно огляделся, вдохнул поглубже и, натянув притворную улыбку, ответил наставнику:

— Ну что же ты, Богданушка, в порты наклал? Карахарна с его стрелами да острыми саблями на страшишься, а перед Бабкой Ежкой, как лист осиновый, дрожишь? Никакая не ведьма она — обычная ведунья. Травами лечит, снадобьями. А наши лекари такого не делают.

— Что же за хворь такая у княжны Алены? Неужто все плохо так, что наши лекари бессильны? — недоверчиво уточнил дружинник.

— Не боись, все нормально. Хворь не смертная, но отвар нужен, и хорош об этом! — отрезал мальчик. — Ты жди меня здесь, а то говорят, старушка пугливая, ратных боится дюже.

— Как же так, княжич? Случись что, я головы лишусь. Я же в ответе за жизнь твою. А ежели эта ведунья…

— Довольно, сказал! Ведунья — божий одуванчик, зла никому не творит. А ежели что, я и сам за себя постоять могу!

Он все же убедил сотника остаться стеречь вход: мало ли кого могла принести нелегкая.

Наконец Яромир зашел. На деле полуземлянка оказалась куда просторнее, чем смотрелась снаружи. Вместо зловещего пристанища ведьмы, где с потолка свисают нетопыри, а в огромном чугунном котле бурлит колдовское зелье, он очутился в аккуратном девичьем пристанище.

По бокам чадили две лучины; в их свете все очертания словно приплясывали. На небольшой глинобитной печи ютились горшочки и крынки, лавочки были уютно застланы звериными шкурами. Домотканые цветные полотенца и пучки душистых трав занимали все пространство невысоких бревенчатых стен. В углу стояла резная прялка, обмотанная льняной пряжей. Впрочем, Яромира немного смутила клетка на столе, в которой испуганно метался из стороны в сторону горностай, и странные костяные обереги, развешанные буквально повсюду. Часть комнаты была отгорожена серой суконной занавесью: судя по звукам, за ней хлопотала сама хозяйка.

— Проходи, гость дорогой, не робей! Садись, где душе твоей угодно, будь как дома! — донеслось оттуда.

«Видать, молодка у колдуньи не подхвате. А где же сама ведунья?» — подумал он, услышав приятный юный голосок.

Занавесь раздвинулась, и девица вышла и поклонилась в пояс. Яромир застыл столбом. Наверное, предстань сейчас перед ним сам черт рогатый, княжич опешил бы меньше. Блестящие светлые волосы, васильковые глаза, ямочки на румяных щеках и стан, какому позавидует сама лебединая царевна. Ни одна боярыня или принцесса не могла сравниться с ней красотой. Во всяком случае, так показалось княжичу. «Вот тебе и Бабка Ежка! — выпалил про себя Яромир.

— Ты, верно, служишь Далемире? А где сама ведунья, — наконец отважился спросить он.

— А чем я тебе не нравлюсь? Кто еще тебе надобен? Я и есть Далемира. Меня ты искал, меня и нашел. Так молви, что привело тебя, молодец. А я, чем смогу, подсоблю тебе.

Яромир раскрыл рот, пытаясь перейти к сути дела, но все мысли разбежались от него, как напуганные овцы от незадачливого пастуха.

— Ты, кажись, притомился с дороги, молодец. Присядь, отдохни чуток, — ласково сказала она. Ведунья взяла гостя за руку, подвела к лавке. Они присели рядом друг с другом, и княжич ощутил дурманящий аромат цветения, исходивший от ее волос.

Немного опомнившись, он вытащил из сыромятной калиты на поясе шелковый плат своей сестры и золотой перстень с рубином, подаренный ей Ладимиром.

— Молвит люд, что чудеса творишь ты дивные, — начал мальчик, приняв серьезный вид. — Развести их надобно, навсегда, чтобы никогда им вместе не быть.

Девица медленно и бережно взяла оба предмета, точно опасаясь их сломать. Немного покрутив перстень в руке, она отложила его в сторону, как товар, что не пришелся по вкусу. Плат же, напротив, заинтересовал ее куда сильнее. Ведунья поднесла клочок ткани к своему прекрасному лицу, прижала к губам и что-то прошептала. Странный свет прокатился по деревянному оберегу, черневшему у нее на груди. «Видать, почудилось», — убедил Яромир сам себя.

— Ты ведь любишь ее, так? — спросила она, придвинувшись так близко, будто собралась поцеловать в губы.

Яромира затрясло словно от лихорадки, его сердце пустилось в галоп, а ноги закостенели.

— Любишь, желаешь и сам себя клянешь, — продолжала она шепотом. — Ведь страсть эта грешна и скаредна, так, молодец? Хочешь, я тебя избавлю от этой грешной любви?

Он ощутил ее дыхание у себя на шее и закрыл глаза, не в силах что-либо сделать или ответить.

— Ну да ладно, к делу! Так зачем пожаловал? Говоришь, развести их хочешь? — голос Далемиры прозвучал уже на небольшом отдалении. Яромир понял, что она отстранилась. Он открыл глаза, смахнул испарину со лба и попытался собраться с мыслями.

— Да, чтобы никогда и ни за что вместе им не бывать, чтобы судьбы их, как две стороны луны, никогда в одну не сложились! И чтобы батюшки их и руки друг другу не подали!

— И все?

— Все! — неуверенно ответил княжич.

— Разве? — переспросила девица с чарующей улыбкой. Мерцающий свет пробегал по ее лицу, искрясь в васильковых глазах и колеблясь в бесконечных ресницах.

— Нет, не все! Хочу….хочу, чтобы он…. никогда счастья не видал! Чтобы ни одна девица с ним не была, чтобы не знать ему ни радости, ни потомства!

— Что же, будет по-твоему, молодец!

— И что же еще от меня надобно для этого? — уточнил княжич.

— Что надобно? Жить, не тужить, да добра наживать. Да ждать, когда воля твоя исполнится, — спокойно ответила она.

— И сколько же ты хочешь за труд свой колдовской? — спросил Яромир, потянувшись за мошной с монетами.

— Не спеши, молодец! Ведь колдовство пока не свершено. А ежели не выйдет?

— А может?

— О том лишь Боги едины ведают. Покуда всегда выходило. Но деньги убери! Монеты, что каменья — тяжело на душу ложатся. Вот свершится отворот, тогда и потолкуем о награде. А нынче не кручинься и иди с миром.

— А ежели я обману, не приду боле, чтобы отплатить за службу? Не боишься, ведунья? — княжич немного осмелел, голос его стал жестче.

— Ты воротишься, молодец, даже не сомневайся в этом! А от любви своей запретной, считай, ты уже излечился.

Колдунья загадочно улыбнулась и снова поклонилась на прощание, растревожив свои великолепные локоны.

Дни пролетали быстрее, чем пожелтевшие листья срывались с деревьев. Время пришло: Святая Варвара готовилась принять под своими сводами очередных знатных молодоженов.

Грозовой тучей, что рухнула с небес на землю, громада хмурилась посреди детинца. Храм словно держал в узде веселье белоснежных церквей, резных теремов и хором, рассыпанных вокруг. Лишь безбожники голуби не питали трепета перед вековой святыней. Облепив полукруглые закомары, на которых покоились своды, бровки[48] над вытянутыми окнами и выпуклые пояса орнаментов, они нахохлились с важностью бояр.

Горе той сеяжской княжне, что дерзнет повенчаться в любом другом соборе: вовек не видать ей здорового потомства. Во всяком случае, так гласило древнее поверье, и никто не смел в этом усомниться. Поэтому свадьба растягивалась не на неделю, а почти на целый месяц. Венчание перед господом, потом — долгий изнурительный путь через лысые леса, отсыревшие седые поля, морщины холмов и рытвины оврагов, деревушки, становища. И все это по каше распутицы, заваренной осенними дождями. Наконец, Господин Великий Гривноград, свадебный пир во дворце жениха. Не многие могли отважиться на такой путь дождливой осенью, но оба князя — и Невер, и Всеволод — сочли промедление непозволительным.

— Расступись! Молодые едут! Молодым дорогу! — раздались крики Борислава, едва слышные в гуле толпы. Как дружка[49] Ладимира, он должен был скакать вперед и предупреждать всех о приближении свадебного поезда. В красной рубахе с жемчужным косым воротом и белом развевающемся плаще, он пролетал над волнами голов, подобно комете.

Вдалеке уже было слышно, как взрывалась толпа, приветствуя многоцветную реку свадебной процессии. Рев подкатывал все ближе, будто наступало многотысячное войско. Сперва показался возок невесты, шедший впереди на небольшом отдалении. Сбруя каурой лошади и дуга над ней были сплошь увешаны лисьими хвостиками и колокольцами. Княжна сидела неподвижно и обреченно. С ее зубчатого, словно верх частокола, серебряного налобника на плечи падали нити крупного жемчуга, а белое атласное платье с «аршинными» рукавами индевело разводами серебра. Рядом с ней расположилась почтенная сваха.

Яромир понуро плелся верхом вслед за женихом вместе с друзьями и дружинниками. Колдовство не сработало, но ему уже не было до этого никакого дела. В одном не обманула ведунья: все запретные мысли о сестрице растаяли, как утренний туман. Зато на смену им пришло новое, куда более сильное наваждение — сама Далемира. Лишь о ней думал княжич с того момента, как покинул ее скромное жилище.

Уже которую ночь он видел один и тот же сон, а после пробуждения сердце его било набатом, испарина жгла лицо. Он пробирается сквозь темный мрачный лес, тот самый, где живет ведунья. Под ногами — жилы корней и шерстистый мох. Отсыревшие лысые деревья, все в морщинах и наростах, тихо стонут, точно жалуются друг другу на тяжелую жизнь и хвори, как старики на завалинке. Вдруг впереди сквозь поволоку лесного мрака сверкает начищенным медным зеркалом водная гладь. Бор ступеньками спускается к озерцу, деревья сменяются корявыми кустами, и Яромир выходит на заболоченный бережок. За высокими камышами слышны всплески и звонкий смех.

— Здравствуй, княжич, ясный сокол! Говорила же, что ты воротишься, от судьбы ведь не убежишь, как ни пытайся.

Далемира показывается из-за камышей, неспешно плывет к берегу и, в чем мать родила, выходит из воды — на ней лишь неразлучный оберег. С каждым шагом ее упругая грудь, усаженная хрусталинками воды, заискивающе вздрагивает, локоны струятся водопадом до самых бедер, крутых и манящих. Словно языческая богиня Лада спустилась на землю. И вот она совсем близко, осталось лишь протянуть руку и… Безжалостная явь, чертово утро вновь крадут у Яромира его зазнобу. За это он готов был своими руками свернуть шеи всем петухам на свете.

В громадном соборе негде было упасть и слезинке. Бояре, великие и удельные князья со своими семьями, бесчисленные тиуны, старшие и младшие дружинники, гридни, иностранные послы — кого здесь только не было. Все изнемогали от жары и духоты; вместо воздуха курилась клубами густая пелена благовоний и дыма от жженого воска.

С могучих столпов, деливших пространство на пять нефов, и высоких сводов-парусов укоризненно глядели лики фресковых и мозаичных святых. Между ними немного игриво скользили белокрылые ангелы. Повсюду мерцали языками пламени напольные свещники, словно золотые деревца с огненными плодами. Из недоступной выси на цепях спускались гигантские паникадила, похожие на императорские короны с каменьями. Стены безжалостно обжигали взор золотой росписью: орнаменты, лики, строчки из писания теснили и поджимали друг друга. Весь этот жар слегка остужали серебром и хрусталем окладов многочисленные иконы.

Молодые стояли у алтарной перегородки на куске красной тафты, а над их головами попы и диаконы держали святые образа. Венчал их сам митрополит сеяжский, владыка Феодор. От беспробудной тоски, духоты и тугого налобника, сдавившего голову пыточными тисками, Алена увяла, как былинка. Она украдкой подняла глаза вверх, на хоры, чтобы хоть на мгновенье увидеть матушку, ощутить ее поддержку, пусть издалека. Но резная аркада высоких хоров растаяла в слепящем сиянии паникадил — не разобрать было даже силуэтов.

Большая часть венчания осталась позади: прочитаны все псалмы, на головы Алены и Ладимира руками митрополита возложены свадебные венцы, даны клятвы.

— Так и падут под ноги наши и будут растоптаны все те, кто пожелает вызвать между нами вражду и ненависть! — отчеканил жених, топча своим желтым сафьянным сапогом осколки разбитой им хрустальной рюмки, из которой молодые только что отпили вина. Такова была древняя традиция.

Белослава пристально наблюдала с высоты за тем, как ее драгоценная дочь вместе с новоиспеченным супругом пробираются по узкому ущелью между двумя рядами женщин, щедро осыпающих их льняным и конопляным семенем. Когда они добрались до выхода и покинули собор, княгиня с упреком покосилась на мужа.

— Ради Господа, только не сейчас, не в храме божьем! — раздраженно буркнул Невер вполголоса.

— Да разве же я что-то молвила, княже? Я молчала. Ты попутал: видать, это совесть твоя с тобой говорить изволит, — ответила великая княгиня и в знак смирения, показательно прикрыв свои большие янтарные глаза, поклонилась.

— Эээх, бабы! Бесовские вы создания, прости Боже! — взмолился Невер. — О чем только мысли ваши? Где Вирея твоя, где император твой? За морем, за окияном теплым! В бой с нами вирейцы не пойдут, надобно им это больно! А Гривноград здесь, под боком! Гривноград богат и силен, вместе всех врагов пересилим! Что там пересилим — в порошок сотрем!

— Врагов-то сотрете, вот только наших ли? — ответила княгиня, и по ее лицу с правильными, как у мраморной вирейской скульптуры, чертами пробежал холодок. — Люди молвят, что на себя Всеволод поволоку тянет. Что хочет он с тобой праденского рыцаря бить, а степняку поганому и слова бранного страшится вымолвить.

Невер начал терять самообладание, и глаза его облачились в мутно-голубое стекло.

— А ты вот мне покажи, что за люди такую ересь несут! — прохрипел князь. — Я этим людям перво-наперво язык отрежу и заставлю сожрать, опосля велю их в Ладноре утопить! И не вздумай повторять, что не люб ей Ладимир! Наследник вирейский, которого она знать не знает и видать на видывала, люб почему-то, а Ладимир не люб! Спасибо скажите, что в монастырь не отправил!

Выдвигаться в Гривноград решили на следующий день, а пока свадебный пир бурлил в гостевых хоромах, где уже месяц жил Ладимир. Впрочем, весь город превратился в огромный пиршественный зал. До самого рассвета улицы детинца и посада румянились и трепетали в масляном свете березовых светочей, воткнутых в столбы, за которыми следили специально отряженные челядины. Пять бесконечных обозов телег проползли, как гусеницы, по городу, извергая из себя на радость люду бочонки и жбаны с вином, медами, пивом и брагой.

В гостевом дворце было немало роскошных горниц, одрин и опочивален, но свадебное ложе, как заведено, устроили в скромном холодном сеннике.

— Ах ты лебедушка, ягодка ты наливная, что же так дрожишь, ненаглядная? Скоро придет твой сокол удалой, согреет тебя дитятко, — приговаривала мамка Никифоровна, раздевая продрогшую Алену до исподней сорочицы.

Вокруг копошились сенные девицы, что-то расставляя и чем-то шелестя, периодически подавая Никифоровне гребень и другие предметы.

— Ты, главное, помни, что я тебе молвила, — продолжала мамка. — Ладимира не страшись — худого он тебе ничего не сделает. И слушайся его, делай все, что скажет! Поняла, голубка?

Девицы закончили все приготовления, накрыли на стол, и мамка усадила Алену на пуховую перину. Еще за день до свадьбы обычное ложе заменили на брачное, сложенное из сорока туго переплетенных снопов ржи. Вдоль стен расставили бочки и сосуды с пшеницей, овсом и ячменем — все это должно было «помогать тому, чтобы у брачащихся в супружеской жизни было изобилие пищи и жизненных припасов»[50].

Княжна сама не заметила, как все вышли вон. Сидя на краю ложа и ежась под пудовой, подбитой соболями шубой, она прожигала взглядом дыру в дубовой двери и слушала отголоски торжества, лившиеся из гридницы. Гулкий стук шагов прорезался сквозь отдаленный гомон и музыку, начал нарастать и приближаться. Вскоре дверь распахнулась. Ярким полумесяцем во мрак сенника вплыл Ладимир, мерцая жемчужными запонами, серебряной и золотой вышивкой на одеянии. Вместе с ним впорхнули шесть мальчуганов в синих кафтанах с горящими факелами в руках. Мальчики быстро воткнули факелы в бочки с зерном, схватили приготовленных для них соболей и растворились, захлопнув за собой дверь.

— Ты плачешь, краса? — удивленно спросил Ладимир. — Ужель я — причина твоих слез? Неужто так я плох, так не люб тебе?

«Она же совсем дитя, с такой возлежать-то грех», — скользнуло в голове у Ладимира, когда княжна подняла к нему свое заплаканное личико.

Он заботливо утер слезы с ее пылающих щек и улыбнулся. Алена и раньше мельком видела княжича из окошка своего высокого терема, но лишь сейчас смогла разглядеть его как следует. Карие глаза глядели на нее прямо и бесхитростно, а маховые перья бровей взмыли в какой-то странной, беззлобной усмешке. Приветливый вид и молодецкая стать мужа немного успокоили горемычную княжну. Громко всхлипнув и обуздав слезы, она робко улыбнулась в ответ.

— Другое дело, царица моя! — довольно воскликнул Ладимир. — Словно луна пробилась сквозь беспробудный мрак! Как райская птица, освещая все вокруг, твоя улыбка озаряет этот мир!

«Она и впрямь мила. Отец, ты не обманул. Но до Любавы ей далеко. Эх отче, на какие жертвы заставляешь идти ради отечества, чем не годится челядинка тебе в невестки? Впрочем, поглядим на княжну, когда она расцветет окончательно. А Любавка к тому времени как раз завянет, пока же она останется отрадой», — думал он, и улыбочка натягивалась тугой тетивой на его устах.

Вдруг княжич замялся, принялся шарить где-то за поясом и вытащил деревянную, ярко расписанную фигурку — молодец с девицей верхом на златогривом коне.

— Ты достойна жемчугов и самоцветов, коих будет у тебя с лихвой в Гривнограде, — начал он, словно немного стесняясь. — А это хоть и безделица, но я сам вырезал для тебя. Люблю постругать на досуге. Глянь: это мы с тобой, краса. Похожи?

— Похожи, — обрадованно ответила Алена. — Неужто и впрямь сам вырезал? А я думала, ты лишь …. — она смутилась и замолчала.

— Что я? Вижу, дурные языки, чтоб они усохли к чертям, и до твоих ушек дотянулись.

Ладимир бережно приобнял ее за плечи. Они уселись за накрытый стол, на котором раскорячилась румяная жареная кура на золотом блюде и сияли кубки с вином. На серебряных подносах покоились ломти хлеба, головки сыра, россыпи яблок и грозди заморского винограда. Супругам полагалось вместе преломить хлеб, и Алена с детской непринужденностью накинулась на фрукты. Ладимир же лихо, будто одним глотком, осушил целый кубок доброго вирейского, затем налил себе еще из мутной зеленой бутыли.

— Прости, княжич, негоже жене такое про мужа говорить. Но люд много скаредного о тебе молвит. Скажи мне, правда ли все это? Ежели нет — побожись, что клевета и навет все, и пусть типун им на язык! Развей девичий страх, разгони тучи сомнений! — взмолилась княжна.

— Вот как! Так, чтобы божиться, сперва я должен услышать, в чем наговор. Авось, и не наговор вовсе, а правда все, — усмехнулся княжич.

— Безбожником тебя называют, — нерешительно начала девица, и стыдливый румянец прогнал с ее лица горемычный жар. — Молвят, что однажды во храме Божьем ты …. хмельной, нужду малую справил. Что держишь ты по городам и весям пять сотен холопок наложницами. Молвят, что, когда ты по граду идешь, мужья прячут своих жен, дабы, не приведи Господь, не положил ты на них свой глаз бесстыдный, — княжна вошла во вкус и говорила уже безо всякого стыда. Казалось, ей это даже понравилось. — Еще молвят, что в церковь ты ходишь, лишь чтобы над людом правоверным да над попами поглумиться, а сам ночью молишься идолам поганым на тайном лесном капище. А наложниц, что наскучили тебе, и деток своих незаконных в жертву Мору и Стоглаву приносишь своими руками.

Ладимир прекрасно знал, что в народе о нем ходит немало слухов, а многие из них недалеки от истины. Но на этот раз он услышал про себя много нового и не смог сдержаться. Прокатившись по бревенчатым стенам, громкий хохот гулко отлетел от тесового потолка.

— Ну, люд сеяжский, язык без костей! Ничего-то от вас не скроешь! — выпалил он сквозь смех. — Жаль только, не рассказали тебе еще, как рыцаря праденского у Ястребиного холма бил, как отечество от врага оборонил. Ну да ладно, всему свое время, скоро и об этом узнаешь.

Он успокоился, принял серьезный, почти суровый вид и перекрестился.

— Вот тебе крест, краса…. Все правда, до единого слова! Разве люд-то обманешь?

Лицо княжны вытянулось — такого ответа она явно не ожидала. Улучив момент, Ладимир нежно поцеловал Алену в губы; рука его скользнула под ее сорочицу и, опустившись на внутреннюю сторону бедра, начала плавно подниматься вверх, пока не достигла своей главной цели. Сладкие мурашки побежали по всему телу девицы, разогнав сомнения и страхи.

Подъезжали к Гривнограду уже на санном ходу. Зима налетела стремительно и люто, как орда кочевников, берущая город изгоном[51]. Еще только начинался грудень[52], а непроходимая снежная перина уже укрыла все вокруг. Летящие россыпи снега вихрились в свете закатного солнца золотой пылью. Слепя белыми поволоками и алмазными искрами, стройные сосны и ели вставали по обе стороны от дороги, как девицы на выданье. Очертания посада время от времени маячили за пологими холмами, покрытыми иглами леса, словно спины гигантских ежей. Но вновь город заливали вездесущие белила, стоило миновать очередной поворот.

Бедная Алена никогда не выезжала дальше сеяжских предместий. Она смертельно устала от тяжелой дороги. Шум, гам, непогода, тряска такая, что ломило все тело, смены лошадей, постои на мрачных подворьях, а иной раз — в убогой деревушке. И так целый месяц. Зато она успела лучше узнать мужа и смириться со своей долей. Девица поняла, что не так и плох этот «безбожник», и даже начала в него влюбляться. Бóльшую часть пути Ладимир гарцевал на своем вороном Благовесте. Но то и дело он садился в возок к жене, и они болтали обо всем подряд в мягком полумраке под кожаным тентом, обитым изнутри вирейским ковром.

— Каюсь, краса, хмельное и впрямь люблю, — говорил Ладимир, пожимая плечами. — Но кто же его не любит-то? Недаром гласит молва: лучше дубинное битье, чем бесхмельное питье! Хотя не так и много позволяю, как люд судачит. Да и не вредит мне, а, наоборот, думать да творить сподвигает. Вот смотри, краса, как тебе?

Он развернул желтоватый свиток, который давно держал в руке, шелестя им в ожидании лучшего момента, чтобы показать княжне. На харатье густыми чернилами было искусно выведено изображение каких-то хором с высоким каменным теремом, увенчанным пухлой бочкой и опоясанным резными гульбищами.

— Нравится?

— Да, лепо, дюже лепо. А что это?

— Это хоромы, где мы с тобой жить будем, — отвечал Ладимир с серьезным видом. — Батюшка пожаловал их мне, когда меня к тебе посватал. Но терема вот этого еще нет, его построят скоро для тебя. Смотри, я сам начертил. Как тебе, только честно?

Алена недоуменно уставилась на княжича.

— Как же так, неужто зодчих да градоделов в Гривнограде нет, раз княжич должен сам дворцы измышлять? — спросила она с удивлением.

Ладимир снисходительно покачал головой и улыбнулся.

— Полно у нас зодчих, Аленушка. И свои, и заморские есть. Вот одного из них, Орсентия из Притта, и подрядил батюшка меня наукам математическим обучать. А потом он меня и этому обучил. Теперь я уже три церквы измыслил. Скоро поедем в город, и все сама увидишь!

— Да разве же положено княжичу таким заниматься, неужто батюшка не бранит? Да и что тебе с того? Сам же сказал: зодчих хватает у вас.

— Эх, ничего-то ты не понимаешь, краса. Ведь когда сам измыслил — это же любо-дорого посмотреть — глаз радуется. Это ведь как детей творить, разве что каменных да деревянных — один краше и любимее другого.

— Никак в толк не возьму, что ты за человек, княжич, — призналась Алена. — Ведь ты, говорят, воин бесстрашный. Как же так можно: и в ратном деле преуспеть, и церкви измышлять?

— Ох, Аленушка, — отвечал он. — Не от веселой жизни берусь за меч. Будь моя воля — не лил бы кровь. Да только ворог заедает со всех сторон. Видишь же, что батюшка даже не смог на свадьбу нашу приехать, хоть очень печалился из-за этого. В лесах — языцы треклятые, дикари, безобразничают. За бугром — стальные пауки, праденцы, только и выжидают, когда напасть. Во граде бояре нет-нет да замутят крамольную воду. Да еще и князья соседние войной друг на друга идут. Уж лучше бы все они тоже дворцы да храмы измышляли. Грады были бы краше, а жизнь — веселее.

В какой-то момент Ладимир и сам поймал себя на мысли, что прикипел к княжне душой. Да, она еще ничего не понимала в «венериной игре», а прелестям ее лишь предстояло по-настоящему расцвести. Но он разглядел в ней тонкую, благородную красоту ее матушки, и, самое главное, наивность и прямоту, которые просто не могли не умилять. Конечно, это были лишь первые ласточки настоящего чувства: любовь и верность пока оставались для него слишком тяжелой ношей. Но кто знает, во что прорастет это зерно, когда он услышит плач первенца, когда они проживут вместе несколько лет?

— Эх, Ладимирушка, а скоро приедем уже? Нет сил больше в возке сидеть. Все болит, все ноет, тесно здесь, хладно, — пожаловалась княжна и положила голову на плечо Ладимиру.

Он немного подумал, и глаза его вдруг вспыхнули.

— Ты права, Аленушка. Нечего больше тебе здесь делать. До Гривнограда уже рукой подать, но поезд плетется так, что и к вечерне не приедем.

Высунувшись из возка, он крикнул вознице, чтобы тот тормозил лошадь. Колокольчик под расписной дугой натужно взвизгнул и затих; снег зычно треснул под копытами — остановились. Выскочив наружу, княжич протянул руку жене и помог ей выйти.

Многоголосой лавиной прокатились крики возниц и конников: «прррррр, стой; стоять, родимая!». Весь поезд за ними замер.

Опьяненная морозным хвойным воздухом, Алена взяла Ладимира под руку, чтобы тверже стоять на скользком насте зимней дороги. Княжич сдвинул на затылок соболью шапку, расстегнул жемчужные застежки своего желтого кожуха с тучным меховым воротником и свистнул стремянному. Тот быстро подвел к Ладимиру его доброго коня, снаряженного и готового пронзать пространство.

Призывно фыркнув, Благовест выкатил на хозяина свой круглый красноватый глаз. Скакун был загляденье — массивный и одновременно изящный, точно высечен из черного мрамора.

— Ну что, краса, прокатимся? Осталось всего ничего, домчим вмиг. А остальные пущай догоняют. Ты хоть развеешься да повеселеешь, — сказал он, широко и солнечно улыбаясь.

— Всеволодович! — раздался громкий оклик Борислава.

Ловко спешившись, тысяцкий с вопрошающим видом подошел к княжичу. Снег хрустел под его сапогами из оленьей кожи, словно с каждым шагом кто-то звонко надкусывал яблоко.

— Ты чего это удумал, княжич? Княжна, прости мою дерзость, но сам князь-батюшка вверил мне твоего ясна сокола, — тысяцкий отвлекся на Алену и продолжил. — Куда собрались? Разве не знаешь, что дороги здесь коварны?

— Ну ты даешь, ты еще скажи — косых тут много, сожрут! — Ладимир усмехнулся. — Некого здесь нам страшиться, друже! И потом, здесь же рукой подать до градских ворот. Княжна вся истомилась уже в своей коробченке. А вы следом езжайте.

Тысяцкий привел еще несколько разумных доводов, но Ладимир не желал ничего слушать. В результате друзья разругались, и Борислав в сердцах кинул в снег свою бобровую шапку, правда, тут же ее поднял и отряхнул.

— Не обращай внимания, Аленушка! Борислав — друже, каких днем с огнем не сыщешь. Но порой нудит страшнее бабки, что осталась старой девой, — сказал княжич жене, когда они уселись на коня. Алена улыбнулась и крепче прижалась к Ладимиру.

— Но, пошеееел, родной!

Выдувая из своих широких ноздрей струйки пара, Благовест рванул вперед. Сперва у Алены перехватило дыхание, потом по телу пробежала холодная дрожь — словно неудержимый вихрь оторвал ее от земли и понес вдаль. Она изо всех сил вцепилась в мужа, но вскоре успокоилась, ощутив, как ловко княжич управляется с этим вороным дьяволом. Ладимир не оборачивался, но прекрасно знал, что Борислав с дружинниками скачут вслед за ними. Чтобы позлить дружка, он как следует пришпорил Благовеста и начал отрываться от эскорта.

— Держись крепче, Аленушка! Сам ветер нас с тобой несет! Ээээээхээээээээээй! Гривноград, Господин, принимай княжну, люби и жалуй!

Опустились сумерки; скорость и метель смазали очертания. Деревья, сугробы, холмы, дорога — все хаотично перемешалось в темноте. Лишь лицо Ладимира оставалось ясным, будто светилось. Быстрые копыта вспахивали и крошили замерзший наст, резво звенели бубенцы на хомутах.

Неожиданно впереди раздался оглушающий треск, словно протяжный стон тяжелобольного гиганта. Высоченная разлапистая ель, звонко шлепая своих безмолвных соседей ветвями, рухнула поперек дороги — фонтаны снега взвились из-под могучего ствола. Ладимир едва успел дернуть на себя поводья; с истошным ржанием Благовест рванул на дыбы, и оба супруга сорвались с коня.

— Эй, робяты! Вы только гляньте! Какая у ней шубейка и кокошник! Это же нам хватит всю ватагу в приличные панцири и зипуны снарядить, — радостно воскликнул атаман и потер промерзшие волосатые руки, распухшие, как полные воздуха мехá.

Его одинокий заплывший глаз хищно скользил по княжичу с княжной, лежавшим без чувств на снегу. На месте второго глаза у разбойника бугрились отвратительные наросты, следы давней раны.

Из-под кустов, деревьев и сугробов, как черви и личинки из-под колоды, начали выползать остальные ватажники — в драных грязных зипунах, ржавых кольчугах, поеденных молью тулупах.

— Эээ, а как же брага да меды хмельные, атаман? Зипуны — зипунами, панцири — панцирями. А без хмелю рука врага не размелит!

— Да, да, твоя правда! Дюже холода люты! Согреть нутро надобно! — залаяли разбойники.

— Да охолоньте вы, братушки! Тут и на зипуны, и на брагу всем хватит. Вы на молодца взгляните. Тот тоже — что ларец самоцветный. Вишь — сапожки какие, а меха на кожухе, соболиные. А ножны, ты на ножны глянь — сафьянные, да самоцветами усеяны. Тут на целый питейный дом добра будет.

Ватага радостно загудела и захрипела.

— Знакома мне харя его, дюже знакома, — настороженно просипел атаман, склонившись над Ладимиром и перевернув его на спину.

— Руки прочь от княжича, собака! — голос Борислава пронзил метель.

Как будто шаровая молния сверкнула в темноте — острое лезвие кинжала воткнулось прямо в лоб «циклопу», сразив его наповал.

— Атаман, атамана убили! Да он один, ребятушки, разложим его по косточкам, кромсай его!

Борислав на мгновение обернулся и понял, что действительно остался один-одинешенек. Он так рьяно горячил коня, что порядочно оторвался от дружинников, которые еще даже не замаячили на горизонте. Лиходеев же навскидку было человек пятнадцать. Одни щетинились рогатинами, другие — махали ослопами, самопальными булавами и топорами. «Господи, спаси и сохрани!» — беззвучно пробормотал тысяцкий и вынул свой меч из ножен.

— Но, вперед!

Он пошел напролом: поскакал прямо на толпу ватажников, намереваясь рассеять их клином, чтобы выиграть хоть немного драгоценного времени. Задумка удалась. Борислав отправил к праотцам сразу двух разбойников. Первому — снес половину черепа искусным ударом меча, а второго — насмерть зашиб конь тысяцкого. Следующая попытка оказалась уже не столь удачной. Хватив еще одного оборванца клинком, Борислав распорол ему шею. Густая алая кровь побежала из смертельной раны, точно вино из порванного бурдюка. Однако скакуна под тысяцким пронзили сразу две рогатины. Бедное животное захрипело и понесло, проскакало совсем немного и начало падать. Успев спрыгнуть, Борислав кубарем прокатился по снегу.

Наконец раздался спасительный конский топот. Молниеносно просвистели каленые стрелы, скосив сразу трех душегубов. Когда пятеро ратников — все в булатной броне и высоких шишаках[53] — приблизились, оставшиеся в живых лиходеи кинулись обратно в лес стайкой побитых собак.

— Где вас носило, бездари? Будто не скакуны под вами боевые, а хромые клячи! — заорал тысяцкий, хватаясь за свою ушибленную лодыжку. — Да не меня подымайте, я сам справлюсь, дубины вы стоеросовые! Вон княжич с княжной лежат! К ним, живо, помогите им, шибче!

— Княжич жив! — сухо констатировал воин, прощупав слабый пульс Ладимира.

— Что княжна, жива? — нервно спросил Борислав.

Другой ратник, склонившийся над девицей, лишь покачал головой в ответ.

Штормовое море жалобно стонало, будто кого-то оплакивало. Словно кипящее варево, оно бурлило и исходило на пену. Серые стены волн разбивались об отмели и подводные валы, рассыпаясь у берега на бесчисленные горбатые буруны. Свинцовая дымка слизала горизонт, и казалось, что небо с морем слились воедино и кипят в общем гигантском котле.

Белослава стояла на берегу. Острая галька впивалась в босые ноги княгини, а тонкая сорочица насквозь промокла и облепила ее тело. Бесстыдно распущенные волосы яростно трепал ветер; соленые брызги наотмашь хлестали ее по щекам. Но она продолжала стоять неподвижно и упрямо, как сама земная твердь.

— тихо, почти шепотом, пела она, сама не зная зачем.

Тот, кто впервые приближался к Ладнорскому торжищу, мог подумать, что в городе восстал мятежный люд и началось самоуправство. Тысячи орущих голосов наслаивались друг на друга многоязычным пирогом, гулко отлетали от рубленых лавок и далеко раскатывались по могучей реке. Звенел металл, шелестели ткани и меха, бухали о землю и бревенчатые мостовые мешки, тюки и связки всевозможного добра.

Но сейчас даже здесь все было относительно тихо и спокойно. Конечно, торговцы по обыкновению горланили в своих лавках — на сеяжском, иррозейском, вирейском, праденском и, Бог знает, каких еще языках, зазывая покупателей и воспевая товар. Как всегда, скрежетали тележные колеса, и цокали по гладко стесанным сосновым плахам копыта тягловых лошадок. Но все это совершалось вполсилы. Точно огромное торжище, как вдоволь нарезвившееся дитя, притомилось и стало клониться ко сну. Никаких кулачных боев, скоморохов, музыкантов и танцующих у шеста медведей. Расталкивая толпу, княжьи гридни с хмурыми физиономиями рыскали здесь и там, поблескивая кольчужными рукавами и подолами, что выглядывали из-под их грубых меховых тулупов.

Совсем недавно в Святой Варваре отслужили панихиду по великому князю Неверу. Весть о его скоропостижной кончине мгновенно замутила столицу и все княжество, будто брошенный в воду булыжник. Долгое время колокола надрывались буквально повсюду; их тревожный звон проникал в каждый дом и уголок, и даже в погребе от него было не укрыться.

А потом город затаился, скорбя и одновременно ожидая другую, на этот раз радостную церемонию — вокняжение Яромира Неверовича. Вот уже несколько дней княжич находился в родовой вотчине Куницын Бор неподалеку от города. Оттуда ему вскоре предстояло отправиться вместе со своей охранной дружиной обратно в столицу, чтобы торжественно занять престол. До того самого момента вся власть находилась в руках княгини-регента Белославы. Но, вне себя от горя, она потеряла всяческий интерес к мирской жизни. Ушлый городской люд сразу заподозрил что-то неладное. Сплетни и домыслы рождались быстрее, чем множились во время мора крысы.

— Да нет уже и княгини в живых, спаси Господь душу ее! Сперва дочь ее, княжну Алену, разбойники умертвили. Потом сам княже великий почил. А теперь и Белослава. Ясно дело, проклятие на них, на всем роде княжьем, проклятье лютое.

— Иди ты! Белены объелся? Побойся Бога, такую ересь про род княжий нести!

— Да говорю тебе, даром что ли уж с седьмицу о Белославе никто ни сном, ни духом? Да как же так, в такую пору она и носа из дворца не кажет? Нету ее уже средь нас. Да и княжича скоро не будет, если уже не сгинул! Проклятье, ясно дело! Мало у них врагов смертных что ли?

— Нет никакого проклятья, — говорили третьи. — Видать, княгинюшка сама и отправила благоверного своего к праотцам! А сама упорхнула к дядюшке. Ведомо, что она императора вирейского племяшка! А Вирея давно над нами длань свою загребущую занесла — только и ждет случая удобного! Скоро под их ярмом ходить будем! Уж и не знаешь, что хуже — эти или кархарны.

— Да чтобы языки ваши скаредные отсохли! На княгиню великую такую напраслину злую возводить! Забыли, сколько она добра сотворила — и монастырям, и люду простому? Сколько раз закрома княжьи для люда в годы голода открывала, сколько учебищ книжных при церквах открыла. Да провалитесь вы к дьяволу на вилы!

Каких только речей не наслушался Вышата, слоняясь по торгу без дела, как неприкаянная душа. Ему «посчастливилось» попасть в те три десятка младших дружинников, что отрядил Дмитрий для охраны порядка на городских улицах и торжищах в этот короткий, но, казалось, бесконечный период безвластия.

Правда, мòлодца совсем не интересовала суетливая возня, липкой паутиной опутавшая его со всех сторон. Он был рассеян, то и дело сшибал своими могучими плечами идущих навстречу людей, будто смотрел сквозь них и никого не замечал.

Чтобы ненадолго занять себя хоть чем-то, он подошел к столу одного из оружейников, схватил первый попавшийся одноручный меч и сделал легкий замах. Затем положил клинок на вытянутый указательный палец ровно посередине лезвия. Меч слегка качнулся в сторону отделанной медью рукояти, потом — обратно, но не соскользнул. Значит, был выкован на славу. В полированной стали широкого, разделенного бороздкой дола лезвия отразился золотой блеск купола.

Затянутое ворсистое небо словно поросло серым мхом, и вместо светила над торгом повис пылающий шлем церкви Пробуждения Ангела. Ее световой барабан расширялся книзу, как богатырская шея. Белоснежный фасад, украшенный рельефными крестами и бровками, недоверчиво поглядывал своими узкими окошками на базарную суету.

— Бери, ратный, не думай! Меч добрый, кладенец! — заверил оружейник.

Не обращая внимания на торговца, Вышата небрежно кинул клинок обратно на стол и резко куда-то устремился, рассекая густой и пестрый людской поток. Гридин знал, что она всегда приходит примерно в это время к лавке одного пряничника на самой окраине торжища. Он уже давно наблюдал за ней, причем так неумело, что бедная женщина стала чаще оглядываться и, вздрагивая, смотреть по сторонам.

Вышата добрался до нужной лавки. Пузатый и румяный, в мягкой, круто заломленной шапке с беличьей оторочкой, торговец мельтешил между горами пряников, душистых пирожков левашников, медовой пастилы. Гирлянды сдобных баранок тянулись под резными причелинами. Народ толпился повсюду, но Лебедь либо еще не появилась, либо уже ушла.

В голове гридня вновь промелькнули слова, которые издевательски бросил его старший товарищ Драгомир в тот летний день, когда они вдвоем явились в дом кузнеца Фоки с горестной вестью. «Коль так за них трясешься, вот и возьмешь ее в жены. Не пропадать же девке. Или не хочешь порченую?»

Наконец ее силуэт промелькнул в толпе. Вышата шмыгнул за боковую стенку одной из лавок, высунул голову и прищурился. Сердце гридня колотилось так, будто удары его доставали до самой кольчуги. Колпак съехал набок, обнажив темную корщетку его короткостриженых волос. Полубезумный взгляд и приплюснутый нос, точно перевернутый вниз шляпкой боровик, придавали ему лихой вид.

Лебедь купила сласти для Варечки, положила их в поясную суму и опасливо огляделась. Румянами, белилами, угольком и соком малины она не пользовалась с того самого момента, как ее разлучили с мужем. Тени обвели ее большие изумрудные глаза, лицо сильно исхудало, и скулы будто норовили распороть бледную кожу. Несмотря на холод, шапки на ней не было. Лишь полотняный серый убрус, расшитый красными нитями, обволакивал ее голову, скрывая волосы и падая своими концами на плечи. Но сейчас она показалась Вышате еще прекрасней, чем когда-либо раньше.

Он достал из-за пазухи изящный серебряный перстенек с яшмой, покрутил его перед глазами.

«Для такой прелестницы — не ахти какой дар! Но авось понравится, ведь от всего сердца», — подумал Вышата. Сегодня он твердо вознамерился заговорить с ней, и не лишь бы о чем, а рассказать о своих чувствах, которые давно не давали ему покоя. Впрочем, это была уже шестая попытка: трижды он приходил к ней домой под нелепым предлогом: «воевода велел узнать, все ли ладно, не обижает ли кто»; дважды — поджидал на торгу, как и сейчас. Но каждый раз вспоминал ее взгляд в то мгновение, когда Драгомир огласил кузнецу страшный, подобный смерти приговор. «Нет, никогда она мужа не забудет и не разлюбит! А ежели она когда-нибудь примет меня, то дочка — ни в жизнь», — снова думал он, и молча уходил ни с чем. Но сегодня Вышата просто не имел права спасовать, ведь утром он целовал крест. Хоть и без свидетелей, но все же поклялся именем Господа! «Была не была! Да, отвергнет, как пить дать. Но разве грех — признаться? Пущай просто знает, что нет мне никого милее, что жизнь за нее отдам. А там будь что будет!».

Гладко стесанные, заиндевевшие плахи мостовой позвякивали под ногами, а в сливных желобках по бокам настила блестели полоски льда. Широкая улица, одетая в высокие берега частоколов, текла и пульсировала. С обеих сторон к изгородям кое-где налипли, словно морские полипы к обломкам кораблей, крытые войлочными тентами торговые лавки, не уместившиеся на торгу.

Вышата следовал за Лебедью, даже не стараясь раствориться в толпе, но так и не решался поравняться с ней и заговорить. Впереди уже разинула свою квадратную проездную арку, будто сладко зевая, башня Кузнецких врат. Сверху, на побеленной, точно сырной стене застыл грубый барельеф — молот, бьющий по наковальне. Запахи углей и раскаленного льняного масла пропитали холодный воздух. Со всех сторон в своей металлической перекличке приглушенно бухали молоты.

«Тьфу-ты, пропасть!» — подумал Вышата. — «Вон уже ее двор, сейчас нырнет к себе! Ну что же ты, дурень, крест ведь целовал!»

Вдруг прямо у дубовых ворот, украшенных фигурными бронзовыми петлями и львиными мордами на вирейский манер, он увидел знакомый силуэт. «Вот те раз! Да это же…».

Тот слегка поклонился Лебеди, что-то ей сказал, и она открыла засов, впустив его на свой двор. «Что он то у нее позабыл?» — подумал Вышата.

— Да вот, мимо прохаживал, дай, думаю, загляну, проведаю, как живете вы, не обижает ли кто, ни надобно ли чего, — за высокой оградой гридин услышал знакомый хриплый голос. В избу Лебедь гостя не пригласила; они говорили на дворе, и все было отлично слышно с улицы.

— Благодарю, дружинный, все ладно, — отвечала она. — Так ведь уже много раз твой соратник приходил, тоже о наших делах справлялся. Я и ему сказала, что никто не обижает, слава Господу.

— Соратник? Какой еще соратник? — удивился хриплый.

— Вышата, кажись, звать его. Тот, с которым вы тогда Фокушку забирать пришли, — голос ее дрогнул.

— Хм…, — он задумался и немного помолчал, после чего продолжил. — Да, Вышата. Ты не обращай внимания на него. Зеленый он и дурень еще тот, непутевый. Я тут вот еще что хотел сказать. Ты ведь понимаешь, что кузнец твой уже не воротится? А может, его и в живых-то больше нет. Слыхала небось, как кархарны рабов и пленных содержат — как скот, а то и того хуже.

— Дружинный, помилуй, — взмолилась Лебедь. — Зачем мне рану тревожишь? Неужто не видишь, что и меня уже от тоски лютой не осталось, лишь тень одна?

— Вот и я про то же, лебедушка! Слезы полила и будет, и хорош убиваться! Молви, ты так и собираешься одна-одинешенька дочку растить? Нельзя тебе одной. Должен быть защитник да добытчик.

— Говорю же, дружинный, не трави мне душу! Не нужен мне никто окромя Фокушки моего! Да и тебе-то какое вообще дело до меня, до жизни моей, до дочери? Неужто тебе заняться больше нечем?

— Вот упрямица какая! Не понимаешь, какое мне дело? А такое, что полюбил я тебя! — заорал гость. — Да, полюбил вот, и все! Пойми ты, не прожить вам без мужика. Случись что, от лихих людишек ты свою кровинушку оборонишь? Нет! А перестань новый князь вам довольствие, что батюшка его назначил, платить, ты дочь да себя прокормишь? Нет! Подумай, неужто не разумеешь? А я и мечом силен, и мошною звонок, и у князя Невера, упокой Господь душу его, в почете был. Бог даст, и у Яромира в почете буду. Выходи за меня, молю! А про Фоку скажем всем, что убит он, что не пожелал перед погаными выю гнуть. Да кто знает — поди, так оно и взаправду сталось!

— Ты, никак, рассудка лишился, дружинный? Жив Фока, не для того хан его к себе требовал, чтобы умертвить. Такие мастера всем нужны, везде они на вес злата. И будь даже он мертв, никто мне не надобен! Я клятве не изменю! А тебе как не совестно? Предлагаешь на обман пойти, такое бесстыдство учинить! Уходи прочь с моего двора и больше не появляйся, а то еще Варечку бедную до смерти перепугаешь своим ором!

— Ну постой, постой, охолонь, голубка! Ну подумай ты хорошенько…

— Пусти меня, не трожь, окаянный! Я закричу, я на помощь буду звать! Уходи прочь!

— Матушка! Не трожь матушку, дяденька! — раздался голос девочки, и на мгновенье повисла напряженная пауза.

— Варвара, лапочка, не страшись меня! Я вам зла не сделаю, клянусь! Все ладно! Видишь, уже отпустил, — тихо, почти шепотом, сказал он, успокаивая девочку.

Неожиданно по крепким воротам будто ударила глыба, пущенная кархарнским камнеметом. Раздался грохот, сухо крякнуло дерево, звякнули массивные бронзовые кольца. С возмущенным скрипом тяжелые створки распахнулись, и в проеме встала грозная фигура, больше похожая на разбойника, чем на младшего дружинника. Со свистом разрезав воздух, Вышата ловко прокрутил в правой руке легкий боевой топор и оскалился. Сам того не желая, своим видом и неожиданным появлением он напугал Лебедь и Варечку еще пуще первого незваного гостя. Все уставились на него, проглотив языки.

— Ах ты, плешивый рыжий пес! — зарычал гридин. — Я покажу тебе, как обижать женщин! Твоей поганой бородой я буду мести хлев, а башку насажу на шест вместо пугала!

— Что? Тебя каким ветром занесло, молокосос? Аааа, понятно все! Сам на чужую жену позарился, проходу ей не даешь, — Драгомир сипло усмехнулся, и его рыжая борода затряслась. — И что же ты мне сделаешь, малец? Неужто убьешь меня? Не смеши, иди отсюда, пока цел! А узнаю, что ты опять здесь ошивался — пеняй на себя!

— Да я тебя! — воскликнул Вышата и ринулся на Драгомира.

Лебедь с трудом успела отскочить назад. Кое-как она добежала до крыльца: ее туго повязанная на бедрах шерстяная понёва[61] порядком сковывала движения. Резко схватив за руку окаменевшую от страха Варю, она буквально забросила дочь в открытую избу, точно выстрелила из пращи, забежала сама и затворила дверь на засов.

Тем временем, увернувшись от атаки Вышаты, Драгомир вытащил из ножен свой меч.

— Ну держись, мальчишка! Твои кости будут грызть собаки! — взревел он.

Сталь взвизгнула от ударов. Вышата яростно теснил противника, пытаясь найти брешь в его обороне, но тот с легкостью парировал все выпады клинком и пятился назад. Наконец Драгомир уперся спиной в частокол — отступать дальше было некуда. Не растерявшись, он отпрыгнул в сторону, и Вышата с гулким шлепком вонзил свой топор в смолистое бревно по самое топорище. Гридин попытался высвободить оружие, но тут же получил сильнейший удар ногой по ребрам, отлетел на несколько аршин и распластался на заснеженной земле. Корчась и задыхаясь от боли, он схватился обеими руками за бок.

— Неужто ты, собачий сын, молокосос, и впрямь думал меня одолеть? Ну все, молись, гнида, конец твой настал!

Драгомир навис над поверженным Вышатой, наступил ему на горло и зверски ухмыльнулся, решая, куда же нанести смертельный удар: в глаз или сердце. А можно и вовсе распороть парню живот, чтобы тот умирал долго и в страшных муках. Выбрав последний вариант расправы, он наклонился над гриднем и для верности огрел его по лицу рукоятью меча. Кровь брызнула из рассеченной брови, захлестнув все лицо Вышаты.

Старший дружинник уже занес клинок над бедным молодцем, чтобы выпотрошить его, как свинью. Но громкий топот и писклявый детский крик приостановили зверство.

— Нет, не убивай! Грех, грех это, оставь его! — истерично завопила Варвара, которой удалось проскочить мимо матушки и вырваться на крыльцо. Следом за ней из избы тут же выскочила Лебедь, опять схватила дочку и затолкала внутрь, не то ругаясь, не то молясь. Дверь снова захлопнулась.

Драгомир застыл, уставившись в сторону избы. В голове его словно что-то щелкнуло, а рука, в которой был меч, вмиг обмякла. Только что гнев и жажда крови пылали в нем, будто костер на капище Перуна, алчущего человеческой жертвы. Но тонкий мышиный голосок Варвары в одно мгновенье потушил это страшное пламя, и опытный ратник замешкался, как зеленый отрок.

— Получай, собака! — простонал Вышата.

Улучив момент, гридин выхватил из ножен на своем поясе кинжал и наугад, поскольку кровь застелила его глаза липкой пеленой, ткнул им вверх. К своему удивлению Вышата ощутил, как острозаточенное лезвие погрузилось в человеческую плоть, точно в масло. Ярость овладела молодцем, и он надавил еще сильнее на обмотанную пенькой рукоять; раздался хруст костей и сдавленный хрип. Теплые вязкие капли упали на лицо гридню, смешавшись с его собственной кровью. Затем он услышал, как Драгомир рухнул рядом с ним на землю, и звякнула сталь его кольчуги, спрятанной под бараньим тулупом. Набрав в руку горстку рассыпчатого снега, Вышата протер им свои глаза. Драгомир неподвижно лежал лицом вниз; кровь на снегу вокруг его головы походила на густое клюквенное варенье.

— Да что же это такое, Господь Всемогущий, за что? Неужто вам, изуверам, места другого нет, окромя моего жилища, где друг друга на куски порубать? Боже, да за что вы на мою голову свалились? Господи, да этот мертв! — кричала Лебедь, выбежав на двор. Слезы катились из ее глаз, а губы дрожали. В отчаянье она упала на колени и перекрестилась.

— Что же мне делать теперь? Ведь из-за вас, окаянных, нам житья не дадут, заклюют, — продолжала она, рыдая. — Мало того, что без мужа, так еще и вы, сыроядцы. И так уже на меня косятся, шепчутся соседи, что дружинные ко мне повадились. А тут еще и смертоубийство на моем дворе! Да нас камнями забьют. Скажут: ведьма, волшбитка, приворожила ратных и стравила меж собою!

— Прости, Лебедь! Не желал я дурного никому, а тебе и подавно, — сказал Вышата, с трудом поднявшись и кряхтя. — Не хотел я убивать никого, но тут уж либо ты, либо тебя … Понимаешь, знаю я его хорошо. Он хоть и дружиный, а человек худой, злобный. Всем ведомо, как он в походах на пугандов не хуже степняков зверства чинил: девиц молодых бесчестил, а потом груди им отсекал да горло резал. Да и приговаривал: «им можно, а нам нет?». Коли на тебя он глаз свой поганый положил, не дал бы он тебе более прохода. Не лаской, так силою бы заполучил!

— А ты что, лучше? — проговорила она сдавленным голосом. — Ты такой же убойца, изувер, как и он! Тебе-то что от меня надобно? Сам ведь меня преследуешь. Неужто баб других в Сеяжске нет, окромя меня, несчастной? Да и краше и моложе есть, хоть отбавляй!

— Нету краше и милее! — твердо возразил Вышата, выдав свои чувства. — Послушай меня, я тебя и пальцем не трону. Клянусь светлой памятью моей матушки, вот тебе крест! Сейчас, погоди маленько, охолонь! Сейчас ….

Хромая, гридин доковылял до ворот, приоткрыл створку и высунул голову. Уже стемнело, и на улице не было ни души. Вышата затворил ворота и повернулся к Лебеди.

— Телега есть у тебя? — спросил он.

Лебедь удивленно уставилась на гридня, не сразу поняв его вопрос.

— Что? Какая телега? Зачем? Ну есть… За кузней стоит. Но что толку от нее, коня ведь нету.

— Конь — моя забота! — перебил он. — Тащи самый большой мешок, аль сукна кусок побольше! А ледник у вас есть?

— Есть, в подкетье. Да о чем ты все толкуешь? Какое тебе дело?

— Будем молиться, чтобы никто с улицы не подглядел и не подслушал. Авось пронесет. А мертвяка на себя беру. Обставлю так, что я его не у тебя, а где-нибудь подальше отсюда прирезал, ну а тебе и рядом не было.

— Брось, дружиный! Негоже над мертвыми глумиться, грех это смертный! — возразила Лебедь.

— Сама же сказала, что житья вам не дадут, ежели люд прознает. О дочке подумай, ей ведь тоже достанется. А грех весь на себя беру. Я один виновный в этом, мне и разгребать.

Укрытый могучим тыном не хуже небольшого острога, дом Дмитрия дремал неподалеку от детинца. Жилище было просторно и основательно. Каменная одноэтажная подклеть, ломившаяся от снеди и скарба, походила на замок Кощея — серая грубая кладка, не окон, не дверей. Сверху на нее уселась дубовая изба в два жилья[62], а тесовая двускатная кровля завершалась дощатым теремком. Точно молодая поросль у подножья могучего дуба, вокруг ютились хозяйственные срубы: амбары, мыльни, кузни, конюшни, людские избы.

Признаться, назвать дом красивым язык не поворачивался. Подобно своему хозяину, он был крепок, невзрачен и плешив. Никаких крылец и гульбищ; вместо резных наличников косящатые окна обрамляли простые доски. Почти все пространство между зданиями занимали яблони, но и они украшали двор разве что в весеннем цвету. Сейчас же лысые деревья сучили на ветру своими тонкими прутьями, словно какие-то гигантские опрокинутые пауки.

— Господи ты Боже! Кого это ни свет ни заря принесло? Никак кархарны у городских стен, раз в такой час по его душу явился кто-то! — заворчала Марфа Тимофеевна, продирая глаза спросонья и поднимаясь с ложа.

Подобрав подол исподней сорочицы, она подошла к окошку и приподняла ставни. Охальник холодок тут же забрался в сумрачную ложницу, ущипнул воеводскую жену за пухлые щеки и ляжки, окончательно прогнав ее сон. Она увидела, как старый ключник, в тулупе прямо поверх ночной рубахи, выполз из людской и нехотя поплелся к воротам. Снова раздался настойчивый стук, от которого старик невольно вздрогнул.

— Хтоо тамаааа? Воевооода спит еще! — отозвался ключник сквозь глухие ворота.

— Я Вышата, гридин княжий, — послышалось с улицы. — Передай хозяину, что преступление свершилось лютое, и он немедля должен о нем узнать.

— Преступление, говоришь? А до рассвета преступление твое не подождет?

— Да как же оно подождет, ежели уже свершилось?

— Что за преступление?

— Душегубство!

Ключник задумчиво пощипал жидкую мочалку своей бороды и прищурился.

— А чью душу загубили? Хорошего человека аль худого? Ежели душонка черная, так может оно до утра потерпит? А то больно воеводу будить не хочется, — ехидно ответил старик.

— Одному воеводе скажу лично. Впусти, отец! Ей богу, не было бы важно, не тревожил бы Дмитрия так рано.

— Ладно, так и быть. Пойду будить хозяина, но смотри, осерчает поди…

— Конечно, осерчаю. Вы не только меня, а всю улицу небось своими воплями пробудили. И что не спится людям? Больше спишь — меньше грешишь, — вмешался дворский воевода, уже несколько минут стоявший за спиной ключника, одетый и при оружии.

На самом деле Дмитрий кривил душой. В этот раз он даже не ложился в постель: всю ночь так и просидел в передней на мужской половине хором, разбирая донесения и грамоты с юго-восточных рубежей. Ведь днем заниматься своими прямыми обязанностями у воеводы совсем не оставалось времени. Именно на него легло бремя управления княжеством до тех пор, пока наследник не займет свое место на престоле или его матушка, княгиня-регент, не вернется от духовных дел к мирским.

— Ну что же ты, Степан, впускай гостя, пусть нам о душегубстве расскажет, — велел Дмитрий.

— Как скажешь, воевода, — послушно ответил ключник и отворил засов.

— Оооооох ты, красавец-то какой писаный! А ну скорее заходи на двор, а не то сейчас на такую красоту все девки сеяжские слетятся, как орлицы на добычу! — издевательски посмеиваясь, сказал Дмитрий.

Гридин в ответ лишь шмыгнул своим многострадальным носом, который, распухнув на половину лица, еще больше стал похож на белый гриб. Правый глаз молодца потонул в огромной фиолетовой бляхе, вздувшейся от побоев. Бровь его была рассечена до кости, а присохшие ошметки грязи и крови покрывали все лицо — вернее то, что от него осталось.

— Кто же это тебя отделал так? Много их было? Ты вроде богатырь не промах, — продолжил Дмитрий уже с сочувствием в голосе.

Вышата медленно зашел, снял свой засаленный колпак и поклонился.

— Это неважно, воевода, что со мной. Чай, не девица красная, до свадьбы заживет. Хотя, не бывать мне в мужьях уже, ведь я закон преступил и должен быть казнен. Каюсь, воевода, я — душегуб и лиходей. На мне кровь не кого-нибудь — самого гридничего старшего, Драгомира. Суди меня, как честь и закон сеяжский того требуют.

— Так, так, так! О как! Драгомира, говоришь, убил? Сам убил, или помогал кто?

— Сам, воевода. Один лишь повинен.

— Смотри-ка! А ты силен… Это он, знать, тебя так отделать успел?

— Ну а кто же? Конечно, он.

— А тело-то где? — спросил Дмитрий с какой-то странной насмешкой, будто не верил гридню.

— У Струпного вала, в канаве валяется. Пойдем — покажу! — ответил Вышата.

— Покажешь, покажешь, не волнуйся! Но сперва тебе умыться надобно, да подорожник сушеный к брови приложить. Степан! — воевода громко окликнул ключника, который, казалось, задремал прямо стоя. Старик вздрогнул и уставился на Дмитрия.

— Отведи Вышату в людскую, дай ему умыться. Помоги ему раны промыть, да какого-нибудь отвара дай от боли, и подорожник к ранам приложи.

— Ну что, боец-удалец? — воевода снова переключился на гридня. — Приводи себя в порядок, и пойдем на результат твоего подвига ратного смотреть. Драгомира в одиночку убить — это тебе не хухры-мухры! Правда, лучше бы ты, дурень, кархарна так бил, а не старшего своего товарища! Ну да ладно, об этом потом потолкуем.

Когда они добрались до «места преступления», повсюду уже горланили петухи, но тьма еще даже не думала отступать. Невысокий земляной вал тянулся темно-синей лентой, прикрывая Струпный конец — самый бедный и лихой из всех десяти.

Приличный люд обходил это место за версту, ведь если тебе здесь всего лишь пересчитают ребра и оберут до нитки — еще легко отделался. Дружинники, и те старались появляться тут только по крайней необходимости и ни в кроем случае не в одиночку.

В грязной вонючей канаве, вторящей изгибам вала, чуть ли не каждую седьмицу находили очередного покойника. Кто допился до беспамятства и околел, а кого забили в пьяном угаре в одном из питейных домов или прирезали где-нибудь в закоулке, обчистили и уложили «отдыхать».

— Вон он, воевода, внизу, — сказал Вышата, указывая пальцем на дно рва, где действительно лежало что-то похожее на тело.

— Ну что же, пойдем вниз, глянем. А вы здесь постойте, братцы! — скомандовал воевода трем бравым ратникам. Сунуться в эту часть города без охраны не рискнул бы даже Дмитрий.

— Эх, Драгомир, Драгомир! Отвоевался, дружище, — вздохнул воевода и перекрестился.

Покойный лежал на спине. Лицо его застыло в жуткой гримасе, подобной драконьим мордам на кохунских лаках: мутные глаза навыкате, открытый рот и высунутый язык. Рыжая борода и тулуп убитого были обильно перепачканы кровью.

Наклонившись над трупом, Дмитрий взглянул на него пристально и недоверчиво. Затем взялся за длинную густую бороду Драгомира и слегка ее приподнял. Между подбородком и кадыком зияла ужасающая рана.

Дмитрий внимательно обшарил глазами каждую пядь земли вокруг убитого, обернулся и взглянул на склон рва, по которому они с Вышатой только что спустились.

— А меч Драгомиров где? — вдруг спросил он. — Поди, себе забрал? Клинок у него что надо был, добрый. Не пропадать же добру!

— Да как-то не до того мне было, — смущенно ответил Вышата. — Я ведь не хотел убивать, защищался. А когда понял, что убил, все как в тумане.

Дмитрий встал и, поправив ворот своей бобровой шубы, подошел к гридню. По выражению блеклого лица воеводы было видно, как много вопросов повисло у него в голове.

— Ну ка еще раз расскажи мне: как так вышло, что вы здесь очутились, почему поцапались? — строго спросил он.

— Да говорю же, были в дозоре вдвоем, в Струпном конце. Обошли пару улиц, зашли в корчму. Там выпили браги. Драгомир лишку принял и озверел. Уж и не помню, что его взбесило. Но всем известно: он, когда во хмелю, дикого вепря страшнее…

— Ясно, ясно, и дальше все по порядку, — усмехнулся Дмитрий. — Ну да ладно. Где дрались-то? Место покажи мне.

— Да я точно и не упомнил. Говорю же, после того, как… Словом, струхнул я порядком, не знал, что делать. Как будто не я был, а кто-то меня направлял.

— Думаешь, бес в тебя вселился? Тогда чего же ко мне пришел? Тогда тебе к пресветлому митрополиту, к нему на суд. Он из тебя бесов выколотит: как кадилом по башке огорошит — они и выскочат все, словно косточка из горла. Ну а ежели не выскочат, уж не взыщи — пощекочет тебе пятки на костерке. Сам ты, ясно дело, в уголек превратишься, зато душу свою спасешь. Ну так что, хочешь, чтобы тебя как ратника судили или как бесноватого, друже?

— Нет, воевода, постой! Не бесноватый я, вот тебе крест! — гридин перекрестился и указал наверх, — Вон там, там дрались, у моста.

— Ну пойдем!

Они кое-как вскарабкались по скользкому насту. Позвякивая стальными кольцами, один из дружинников протянул дворскому воеводе руку, когда тот чуть не поскользнулся на самом верху. Но Дмитрий лишь стукнул своим красным остроносым сапогом оземь, будто решил пуститься в пляс, и сам удержал равновесие.

— Что я тебе, баба или дитё, чтобы за ручку меня водить? — недовольно сказал он. — Нашли что-нибудь? Следы, оружье, кровь?

— Да, воевода, — ответил дружинник, угрюмо глядя из-под высокой остроконечной тульи стального шлема. — Вот, смотри!

Сделав пару шагов в сторону, воин указал Дмитрию на оголившийся от снежной каши клочок земли, к которому вели следы копыт и тележных колес.

— Здесь явно телега подкатила, — продолжил ратник. — Но конь, видать, запряжен был боевой. Тягловых так не подковывают. И еще, глянь вон, кусок овечьего меху, видать, в крови перепачкан.

Опустившись на корточки, воевода поднял меховой клочок и пристально его изучил.

— И к бабке не ходи, обрывок этот от драгомирова тулупа, — сказал он и покосился на Вышату. — Выходит, сюда ты его уже покойного привез, а когда его сгружал, об грядку тележную кусок тулупа и ободрал. Так ведь?

Вышата ничего не ответил, лишь тупо уставился в землю.

— Ну, может, уже скажешь правду? Никак ты давно его убить замыслил, а сейчас под дурачка рядишься? Мол, в драке, защищался… Что же тогда так обставил все нелепо? Или и вправду ты дурень такой, а не прикидываешься? Ты молодец вроде неплохой. Скажи, как было все, может, я помочь тебе смогу.

Взглянув одним не заплывшим глазом на Дмитрия, Вышата робко улыбнулся.

— Спасибо тебе, Дмитр! Да только не нужна мне подмога твоя. Да и что тут поделаешь? Я убил старшего товарища, командира своего, соратника. Наказание за такое известно. Вот он я — каюсь и отдаюсь закону. Суди меня, как знаешь, и дело с концом!

— Да ты прям агнец божий… Так за справедливость радеешь, кару стремишься принять. Где же святость твоя была, когда товарища убивал? А может, не ты убил? Странно это все, как-то криво и косо все получается. Может статься, прикрываешь кого?

Вышата вытянулся в струну, стянул со своей косматой головы перепачканный валяный колпак и снова перекрестился.

— Клянусь душой своей любимой матушки, могилами отца и брата! Я убил, я и никто другой! — прокричал он. Голос его срывался и дрожал, как у капризного ребенка.

— Ну положим, что так. Почему же врешь, не говоришь, как дело было? Где ты убил его?

— Здесь, сказал же.

— Врешь! — грозно перебил Дмитрий. — Глеб, Абаш! Обойдите все ближайшие дворы, что воротами на ров выходят, да опросите хозяев! Глядишь, кто-нибудь что-то заприметил. А мы втроем в питейный дом пойдем, там люд честной расспросим.

Дмитрий решил судить Вышату сам, не дожидаясь Яромира Неверовича. Воевода прекрасно понимал, что не до того будет новоиспеченному князю. Признаться, он и «князем» то назвать мальчишку не мог без усмешки.

Четырнадцать лет: в его годы Невер уже испытал все тяготы походной жизни, окропил свой клинок кровью степняков и сам трижды чуть не был убит. Успел побывать на многих княжьих советах и судилищах, объездить с тиунами и воеводами весь удел в сборах дани — полюдья. И когда его батюшка отдал Богу душу, Невер уже стал настоящим, сильным государем. Почему же не последовал он примеру своего отца, не передал опыт, и вместо наследника оставил «красну девицу»? Вопрос этот занимал многих, включая Дмитрия.

«Эх, друг! Столько всего ты не доделал, кто же, ежели не ты?» — подумал воевода, и к его горлу подкатил комок какой-то кисло-сладкой тоски.

Дмитрий прошел по узкому, слегка наклоненному вверх переходу. На белой неровной штукатурке стены сложились цветной мозаикой обрывки солнца, окрашенные расписной слюдой широких полукруглых окон напротив. Мягкий ворс первенского ковра, такого пестрого, что при взгляде на него могло помутиться в голове, поглощал звук шагов. Палаты вообще были скованны мертвой тишиной. Дойдя до дубовой двери, над которой расположилась большая икона Богородицы, взмахом руки он велел двум сопровождавшим его дружинникам остаться в переходе.

Дмитрий зашел в переднюю один. Со смерти князя здесь ничего не трогали — лишь протирали пыль. Он приблизился к громоздкому столу, который, казалось, вот-вот рванет с места на своих резных оленьих ногах, с грохотом сотрясая выложенный дубовым кирпичом пол. На столе все было так, будто князь только что за ним сидел. Несколько пудовых фолиантов хмурились потемневшими переплетами. Костяное писало с засохшей каплей чернил на острие лежало на недописанной грамоте, а кипы других документов валялись по всей горнице. Собственно, за некоторыми из них и пришел Дмитрий, оставшийся за правящего регента. Неожиданно воевода ощутил непреодолимую усталость, ноги его словно стянуло путами, а веки налились свинцом. Не в силах противиться соблазну, он присел в массивное кресло Невера и откинул голову на высокую спинку.

— Ну как, удобно на месте княжеском? — протрубил до боли знакомый голос, заставив воеводу встрепенуться. Дмитрий резко вскочил, повернулся на голос и оторопел.

— Княже! Ты откуда здесь?

— Да ладно тебе! Сиди, сиди! По правде, ты один этого места и достоин. Но чертов устой, престолонаследие! Знаешь, раньше бы никогда такое вслух сказать не осмелился, но теперь могу — нечего мне боятся. Не по рождению — по делам да по уму преемника назначать надобно.

Невер подошел к воеводе, улыбнулся и дружески хлопнул его по плечу.

— Рад снова видеть тебя, друг! — сказал он.

— Да как же, ведь…

— Давай не будем о грустном! Времени у нас и так совсем в обрез. Выглядишь ты, брат, неважно. Когда спал-то в последний раз? — поинтересовался Невер, по обыкновению поглаживая свою короткую, подернутую сединой бороду.

— Да уж не до сна, князь. Княгиня Белослава горем раздавлена, затворилась в Ладноро-Печерской обители. Княжича еще в столице нет, церемония только готовится. Должен же кто-то порядок блюсти, а то, не приведи Господь, найдутся паразиты — замутят бунт. Или враг вдруг нагрянет, а оборонить княжество некому. Как тут спать-то спокойно? Ты, князь, лишил меня сна, оставил нас. На кого оставил-то?

— И ты решил вслед за мной пойти, себя уморить? — с досадой спросил Невер. — Не повторяй моих ошибок, ведь плоть — не сталь. А кого ты немощный оборонишь? Иди домой, жену приголубь, выспись как следует. И не смей перечить! Это последний мой тебе княжеский приказ. И нос не вешай. Ты еще никогда ни меня, ни землю родную не подвел. И сейчас не подведешь.

— Да как не печалиться? Всю жизнь, князь, с тобой рука об руку шли. Били врагов, строили державу, горе и радость делили. А теперь вот раз — и нет тебя.

— Так тем паче будь тверд! На тебя надежа вся, как всегда. А помнишь, помнишь тот день, как встретились с тобой, мальчишками?

— Да как уж тут забудешь, князь?

— Брось ты, хватит «князькать». Друг я тебе, брат, а ты мне. Да, славное время было. Как ты того вепря с двадцати шагов в глаз стрелой сразил! Тебе ведь всего девять годков тогда было. Я жизнью тебе с малолетства обязан! Ежели бы не оказалось вас с батюшкой в том лесу, распорол бы мне зверюга живот, и лежал бы я с кишками наружу. И что толку, спрашивается, от всех ловчих до дружинников? Лишь ты, девятилетний молокосос, самим Господом мне тогда послан был.

— Да ну тебя, князь… Брат, — исправился Дмитрий. — Долг этот ты сполна заплатил на поле ратном, когда спину своему слуге верному прикрывал.

— Кстати, как батюшка твой, жив-здоров?

— Слава Богу, жив. Так и живет в Ловье, зверя бьет. Хвор, взор подводит. Но сколько к себе ни звал, не хочет. Говорит: «сам живи в своем вонючем гадюшнике, а мне средь охотников да лесов место».

— Ну, его воля. Небось гневается на меня, что забрал тебя к себе во служение?

— Сперва гневался, а потом … А черт его знает. Мы видимся редко, до и болтать старик не мастак.

— Слушай, я вот зачем пришел-то, — князь на мгновенье смутился, потупил глаза. — Яромир… Ты, наверное, и сам понимаешь, что не готов он… Мальчишка еще. Боюсь, дров наломает, и сам сгинет, и княжество загубит. Но его я не виню. Моя в том вина. Что уж говорить, отец из меня никудышный был. Все думал: вот завтра начнем сначала, с чистого листа. Скажу ему, что люблю его, что горжусь им, начну учить землей управлять. Но каждый раз то одно, то другое. То он опять проказу выкинет, то в княжестве что стрясется, и не до того. В общем, главного я так и не сделал — наследника себе не подготовил. И сына не воспитал. Брат, стань отцом ему и учителем, во имя нашей дружбы. Своих ведь детей у тебя нет. Прошу, научи его, как быть князем и человеком чести! Стань опорой ему, наставником! Защити от бояр, а главное — от князьков удельных. Ведь все они старше Яромира. Не умри мои братья раньше меня, кто-то из них сейчас на стол великокняжеский сел бы.[63] Ясно дело, сыновья их сами править Сеяжском захотят.

Дмитрий утвердительно кивнул.

— Даю тебе слово друга и брата. Я позабочусь о Яромире, в обиду его не дам, а ежели надо, костями за него лягу.

— Ну вот, опять за свое! Костями он ляжет. Сказал же, не повторяй моих ошибок! О себе тоже помни, себя тоже любить надобно. Иначе никому ты уже добра не сотворишь, как я. Ну, разве что червей накормишь — ежели подумать, они ведь тоже твари божьи. Но умоляю, иди выспись. Ну все, увы, друг, пора мне. Молись за мою грешную душу!

Дмитрий ринулся, было, к Неверу, чтобы обнять друга на прощание, но вдруг все горница затряслась и заходила ходуном, предметы начали падать со стола и лавок. Массивный разложенный аналой с грохотом рухнул на дубовый пол, словно срубленное дерево. Воевода с трудом удержал равновесие, остановившись посреди комнаты.

— Не бойся, Дмитрий, это за мной, — с улыбкой сказал Невер. — Прощай! А Бог даст — еще свидимся, лет так через сто.

— Да что же это с ним? Никак не очнется! Видать, худо ему? — выпалил дружинник, устав тормошить воеводу, который развалился в резном кресле и почти не подавал признаков жизни.

— Раз худо, лекаря надо искать, — ответил другой ратник.

Наконец Дмитрий резко открыл глаза и с хрипом глотнул воздух, точно его только что спасли от утопления и откачали.

— Слава Господу! Мы уж подумали грешным делом, что худо тебе, хотели лекаря звать. Уж прости, что приказа ослушались и зашли, но больно долго не выходил ты. Решили проведать, а ты тут без чувств…

— Ну уж нет, ребятушки, не дождетесь! Все со мной в порядке. Только притомился, не спал две ночи. Вот и задремал. Пойду я, пожалуй, домой. А завтра снова в бой.

На утро весь княжий двор заполонил народ. Прямо у нижнего рундука крыльца сколотили дощатый помост, на котором терпеливо дожидалась своего часа неприметная дубовая плаха. Вдоль стены палаты, слегка подрумяненной скупым зимним солнцем, выстроились дружинники, указывая в небо наконечниками своих красных копий и верхушками шлемов. Городские старейшины и бóльшие бояре, все в роскошных шубах и шапках с собольей оторочкой, толпились около помоста небольшими группами и о чем-то беседовали друг с другом. Но больше всего на дворе было простых зевак.

Дверь распахнулась, и на крыльцо вышел Дмитрий, а вслед за ним — два бравых отрока, отборных, совсем как богатырские скакуны. Воевода прибыл во дворец еще затемно и все это время о чем-то размышлял, затворившись в княжеских покоях.

— От имени великого князя, Яромира Неверовича, и властью, данной мне народом сеяжским, я, воевода дворский и регент княжества, Дмитрий, сын Василия, зачинаю суд. Приведите обвиняемого!

Сквозь тесную толпу с большим трудом протиснулись трое: два ратника вели под руки Вышату. На «душегуба» нельзя было взглянуть без жалости. Ужасные синяки на его лице пошли желто-сизыми разводами, а правый глаз прорезался узкой кроваво-красной чертой сквозь немного спавший отек. Проведя обвиняемого в центр помоста, воины расположились по краям.

— Итак, Вышата, сын Никиты, коль обвинителей нет, и сам ты сознался, рассказывай о своем злодействе честнóму народу, — продекламировал Дмитрий с высокого крыльца, опираясь на красные деревянные перила, под которыми тянулась цепь резных сказочных существ.

Полной грудью вдохнув морозный воздух, Вышата в очередной раз отчебучил свою версию событий так четко и монотонно, словно это был отчет какого-нибудь дьячка.

— Душегуб проклятый! — крикнул кто-то из толпы.

— Тот, кто боевого товарища и командира убил, и отца с материю не пожалеет! — подхватил второй.

— Башку с плеч, и на копье насадить!

— Воевода, ты уряд наш знаешь. Что Правда Сеяжская говорит об убийстве однополчанина? А уж старшего — тем паче. Голову отсечь или утопить! Тут и думать нечего, — с плотоядной радостью вымолвил один из больших бояр, оскалив свои острые хищные зубы.

Его роскошная лиловая шуба с тучным отложным воротником и жемчужными застежками лоснилась на утреннем солнце, как и сытая боярская физиономия.

— Да, правду говоришь! Казнить его надобно, и дело с концом!

Воевода нахмурился и пожевал губами.

— Спорить не буду, преступление гридня велико, — наконец заключил Дмитрий и поднял вверх руку, требуя тишины. — Да только сам он с повинной пришел, на суд себя отдал. Да и оборонялся он…

— А это еще бабка надвое сказала, что оборонялся! — перебил воеводу все тот же неистовый боярин. — История-то мутная какая-то получается, белыми нитками все это шито! Видать, Драгомир его за что-то отделал, а гридин злобу затаил, решил отомстить, да и напал на него украдкой. Неужто бы он в открытом бою с Драгомиром совладал? Всем известно, как тот силен в бою был. А этот хоть и здоровая детина, но мальчишка еще, куда ему?

— Да, да, брешет, собака, как пить дать, брешет!

— Хватит лясы точить, палачу его отдать, и пес с ним!

Воевода снова поднял руку, и ненадолго на двор опустилось подобие тишины.

— Вот только свидетелей нет. Ни доказать, ни опровергнуть слова Вышаты мы не можем. А коль человек сам покаялся, в убийстве признался, даже если и скрыл что — всяко не совсем пропащая душа. Да и Правда говорит, что по соглашению с сородичами убиенного казнь может быть заменена вирой[64]. А ежели платить нечем, так в холопы или закупы можно пойти к сородичам.

Сам не зная почему, воевода не желал Вышате смерти. Хотя он и сразу смекнул, что истины в рассказе гридня было, пожалуй, меньше, чем в песнях скоморохов. Даже сама вина Вышаты вызывала у него серьезные сомнения. Пытливый воевода все больше убеждался в том, что младший дружинник кого-то покрывает.

— К кому в холопы-то идти? Не к кому! Один был Драгомир, как перст, — крикнул кто-то.

— Какая вира, какие закупы? Смерти придать!

— Не повинен он ни в чем, я в том свидетель! — вдруг раздался откуда-то уверенный женский голос, и крики тут же затихли, повисло тяжелое, выжидающее всеобщее молчание.

Толпа зевак дала трещину, из которой вперед вышла Лебедь. Она кинула свой изможденный взор на Вышату, мотавшего головой из стороны в сторону, безмолвно умоляя ее одуматься и ничего не говорить. Потом посмотрела наверх, на крыльцо, и учтиво поклонилась Дмитрию.

— Воевода, разреши мне слово молвить! Я была там и все видела …

— Что же, говори, дочка! — ответил Дмитрий. — Но помни: ложь княжьему суду — страшный грех. Ежели соврешь, и твой обман вскроется — на этом свете с тебя спросят, ежели нет — на том ответ понесешь.

— Не виновен он ни в чем. Разве можно человека винить за то, что он защищает слабых? Драгомир тот… В общем, он пришел ко мне домой, уговаривал меня стать его женой. Когда отказала я, он захотел меня силой взять. Тут Вышата пришел и вступился за меня.

— И ты готова крест на том целовать? — спросил воевода.

— Готова, видит Бог, это чистая правда!

Змеиный шепоток прокатился по обширному двору.

— Я знаю ее! Это жена одного кузнеца. Чего это к тебе ратники, как к себе домой ходят? Муж за порог — заходи мой милок? — выкрикнул кто-то.

— Да еще и смертным боем зам нее бьются! Видать, она ведьма, приворожила бедных ратников. Надобно ее схватить и митрополиту на суд за волосы притащить!

— Блудница, как тебе не стыдно? Куда муж твой смотрит?

— Не сметь на нее наговаривать! — Вышата вдруг заорал так яростно, что даже Дмитрий и дружинники замерли и уставились на него. — Никого она не бесчестит. Мужа ее, Фоку, забрали в Черную Орду, во служение Тюхтяю хану. А потом весточка пришла, что погиб он. Не захотел перед погаными шею склонять, они его и укоротили на голову. А я…. — гридин на мгновенье замялся, раздувая ноздри. Наконец он родил: — Жених я ее! Обручились мы. А этот аспид хотел мою невесту обесчестить. Ну вот я и проучил его. Теперь не будет к девицам приставать!

Вышата виновато покосился на Лебедь — та лишь хлопала крыльями своих длинных ресниц и шевелила губами, но не могла вымолвить ни словечка. Гридин снова помотал головой. «Ради Бога, молчи, не то жизни вам никакой не будет, ради Бога, не губи себя и свою дочь!» — мысленно обращался он к ней.

— Что же, дочка, ты побелела, как призрака увидела? Правду он говорит или брешет? — строго спросил Дмитрий.

— Правду, воевода, — обреченно ответила она.

Заснеженная дорога вывела всадников к молодой еловой поросли — предместьям дремучего бора. Растрепанные и подернутые сединой снега елочки хаотично поднимались по пологому склону, таявшему в синеватом тумане. Размытыми пятнами, штрихами и пиками едва проявлялись, будто мерещились, образы леса.

Подъехав к дереву, пригодному, чтобы заменить коновязь, все трое спешились и начали привязывать своих скакунов. Дальше нужно было идти пешком. Один из них остался стеречь коней, а двое устремились прямо в лесную муть, безжалостно полосуя девственно гладкий снег шрамами следов. Зимой знакомая дорога изменилась до неузнаваемости, и они едва не сбились с пути.

— Говорил я, княжич, что плохая это затея, — заворчал Богдан. — Надо назад поворачивать, а то вконец заплутаем, солнце уж скоро сядет. Не хватало только в этой чащобе околеть!

— Если ты так боишься, можешь улепетывать. Я и сам справлюсь! — раздраженно ответил Яромир.

— Что ты такое говоришь, Неверович? — возмутился сотник. — Не за себя, за тебя боюсь.

— А ты не бойся. Ты-то здесь на что? — справедливо заметил Яромир, и они продолжили молча пробираться сквозь высокий снежный покров и невод корявых ветвей.

Какие-то крохотные юркие фигурки (Яромир принял их за зайцев) появлялись ниоткуда, проносились между деревьями и растворялись в дымке, будто мимолетные тени. Высоко в ветвях истерично вопила, точно сердитая на мужа-пропойцу жена, неведомая птица.

Стало быстро темнеть. И без того неприветливый вековой бор все больше наполнялся тревогой и мраком. Деревья жались друг к другу своими старческими морщинистыми телами. Каждый пень, каждая коряга или муравейник, вздувшийся на заснеженной земле белым жировиком, казался чем-то живым, лишь затаившимся, чтобы встрепенуться в самый неожиданный момент.

Наконец они пришли. Полуземлянку так занесло снегом, что она походила на гигантский сугроб. Только конский череп на коньке, который снова приветствовал гостей ехидным оскалом, словно старый, но не слишком дружелюбный знакомый, и кривая дверь выдавали жилище. Все тот же филин — не узнать его было невозможно — выскочил из еловых лап и уселся на крыше, сверкая своими медными блюдцами глаз. Но на сей раз ни Яромир, ни Богдан не обратили на него внимания, будто ожидали его появления.

Яромир переглянулся с наставником — тот кивнул и начал шарить в своей поясной суме, куда, собираясь в путь, осмотрительно положил сухой трут, кремень, кресало и пару пеньковых факелов. Кто знает, сколько придется ждать на морозе, а княжич снова уперся, что войдет в дом колдуньи один. Поэтому воин сразу же приметил удобное местечко для костра. Тьма уже сгустилась, и вся надежда была на факелы, зарубки на деревьях и колышки, оставленные по дороге Богданом.

Только сейчас, ступив на подгнивший порог, аккуратно очищенный от снега, Яромир ощутил, как бешено стучит его сердце. Как страх, разбавленный каким-то другим, непонятным ему чувством, наполняет все его тело, поднимается к самой макушке, отчего кожа натягивается на скулах, а из глаз выступают слезы. Все это время он сохранял хладнокровие, которого так ему не доставало ранее. Он похоронил отца и любимую сестру, видел обессилевшую от горя мать, поникшую над их могилами в Ладноро-Печерской обители, но ни разу не обронил ни слезники — до этого самого момента.

Во сне и наяву он представлял, как посмотрит в лживые васильковые глаза волшбитки и вонзит кинжал прямо ей в сердце. Или же обернет пеньковый шнур вокруг ее тоненькой шейки. Рождались в его голове и более жестокие варианты расправы. Жажда отмщения заглушала в нем скорбь и печаль, придавала ему силы.

«Как я мог желать эту язычницу, эту ведьму? Господи, прости мне грех великий! Но разве будет грехом убить эту мразь? Ведь не на то ли суждено мне князем стать, чтобы властью, тобою данной, карать преступников и миловать праведников? Разве грех это — спасти несчастные души, которые может еще загубить эта злодейка? Нет, не бывать по-другому: убью собственными руками. Я эту кашу заварил, мне и расхлебывать», — размышлял он.

И вот, после мучительных панихид и похорон, переезда в родовую вотчину, приготовлений к церемонии, до которой оставались считанные дни, настал долгожданный сладкий момент мести.

Княжич замешкался на пороге — одна мысль промелькнула в его голове: «ведь я ни разу не убивал… Вдруг не смогу! Нет, с чего? Это просто… Все равно что убить лисицу, все равно что застрелить косулю на охоте. Это же я делал много раз, и рука не дрогнула. А косулю — и ту сложней убить, она ведь зла никому не делает. Я смогу, назад дороги нет».

Набравшись смелости, Яромир резко распахнул дверь. Движение воздуха на миг взъерошило пламя лучин, освещавших комнатушку. Тени на стенах вздрогнули, будто от испуга, и снова принялись плавно покачиваться в такт трепету огоньков. Яромир замер в дверях, сжимая рукоять своего кинжала на поясе и впуская в натопленное помещение колкий мороз.

— Здравствуй, княжич, ясный сокол! Говорила же, что ты воротишься, от судьбы ведь не убежишь, как ни пытайся, — раздалось из-за суконной занавеси.

Слова и интонация были точь-в-точь как в том сне, что преследовал его перед свадьбой сестры. От этой фразы ему сделалось жутко, пот выступил мелкой росой у него на лбу, несмотря на холод, что настырно хватал за спину.

— Может быть, уже зайдешь? Или хочешь, чтобы мы тут в ледышки обратились?

Он тихо затворил дверь, перекрестился и ступил вниз, на утопленный в земле пол, простеленный соломой. Плавно отклоняя голову от пучков сушеного зверобоя и пижмы, свисавших с прокопченных кровельных балок, Яромир прошел в центр помещения и остановился на заменявшей ковер волчьей шкуре. Он нелепо дернулся в сторону занавеси, за которой, как и в прошлый раз, чем-то шуршала и бряцала Далемира. Но тут же понял, что почему-то не хочет туда заглядывать, и остался на месте. Кровь пульсировала у него в висках с напором горной реки, в ушах звенело.

Грубая тряпка зашелестела и приподнялась — из-под нее изящно вынырнула Далемира.

— Здрав будь, государь великий князь! Так ведь теперь тебя следует величать? — с пленительной улыбкой сказала она и поклонилась в пол.

На этот раз ведунья нарядилась, будто на праздник. Своеобразным доспехом до самого ее пояса спускалось медное монисто; на запястьях сгрудились посеребренные браслеты. Под всеми украшениями виднелся голубой лен ее длинной рубахи, а понева пестрила яркой росписью. Лицо и распущенные волосы девицы остались без прикрас и, как всегда, были великолепны.

— А я знала, что ты сегодня пожалуешь, князь, — продолжила она. — Ждала тебя. Вот, нарядилась… Так ведь столичные красавицы на праздники наряжаются? Если что не так, не обессудь, я ведь в городах-то и не бываю совсем… А я и стол накрыла, князь. Садись, гость благородный, поешь, отведай сбитню горячего. Поди, замерз, оголодал с дороги долгой?

Шумя браслетами, ведунья учтиво указала на накрытый стол, уютно притаившийся в полумраке у стены. Княжич тут же уловил приятный медово-пряный аромат горячего напитка, перебивавший даже резкие запахи квашенной капусты, солений и висевших повсюду сушеных трав.

— Не князь я еще, а только княжич, — резко сказал Яромир, наконец немного придя в себя. Мокрый соболий воротник его теплого кожуха ощетинился меховыми иглами, и на волчью шкуру на полу с него упорно капала талая вода.

— Не пировать я сюда пришел, Далемира, — тихо продолжил он, тщательно стараясь скрывать эмоции. — Может, ты не знаешь, что горе у меня и у всей моей семьи случилось? Что сестра моя и отец недавно перед Господом предстали?

— Да, конечно, слыхала. Я хоть и в лесу, но не в тридевятом царстве живу, и ко мне люди добрые заходят, весточки приносят. Соболезную тебе, Яромир, от всей души! Говорят, ежели не батюшка твой — давно бы вместо княжества здесь был кархарнский улус, а нас бы всех вырезали или в рабство продали. Да будет им доволен ваш Бог… И сестрой твоей милой — о красоте ее бояны песни поют.

— Ваш Бог? — визгливо переспросил княжич. — Ваш бог? Он не наш и не ваш! Он един, и это мы все — его! Все мы под его милостью ходим, все мы Отцу и Сыну и Святому духу молимся за спасение душ наших. А вот ты свою гнилую душонку уже не спасешь! Но сперва ты передо мной ответишь за свои злодейства. Я не дам тебе больше никого погубить, проклятая ведьма!

Он метнулся к ведунье и грубо схватил ее за руку. Со звоном вытащив из ножен кинжал, княжич приставил его прямо к горлу Далемиры. Наклонившись вперед, Яромир заглянул в ее большие васильковые глаза и остолбенел: в них не было и намека на страх. Казалось, его действия не только не напугали, но даже не удивили девицу — разве что немного позабавили. Пот стекал ручейками из-под мехового околыша его круглой шапки; рука, в которой был кинжал, дрожала, но вторая сжимала предплечье ведуньи твердо, словно стальные оковы.

— Ты — князь, — сказала она тихо и спокойно. — Твой долг — судить и карать преступников. Ежели я в чем повинна, накажи меня! Но сперва скажи, каков грех на мне? Чем приступила закон, кого обидела? Ведь без приговора это не правосудие получается, а произвол, душегубство. Да и кому, как не тебе, знать, что нет в Сеяже смертной кары — лишь уплата виры.

— И ты еще смеешь спрашивать? Кто бы говорил о душегубстве? Твое гнусное колдовство погубило мою сестру! А из-за этого и батюшка умер — не снес горя! Ты не кого-нибудь убила, сатанинское отродье, а великого князя и княжну сеяжскую! Смерть — вот мой тебе приговор! Довольна теперь моим правосудием? Да только вот правосудие — не для таких, как ты. У тебя даже могилы не будет, твой труп сожрут собаки!

В ответ она широко и загадочно улыбнулась, обескуражив Яромира настолько, что он сам не заметил, как освободил ее предплечье и опустил кинжал. Однако Далемира даже не подумала отпрянуть, напротив — прижалась вплотную к разгоряченному княжичу. Точно опий, цветочный аромат ее волос снова затуманил ему рассудок. Блики пламени задорно искрились на сочных губах Далемиры, слегка приоткрытых, будто в ожидании поцелуя.

— Ты гневаешься на меня, княжич, клеймишь меня ведьмой, — начала она полушепотом. — Винишь в смерти своих сородичей. Но разве же я всему виной? Разве же я твоих близких погубила? Я ровно что ты просил, то и наколдовала. Вспомни свои слова: «чтобы век ему счастья не видать, чтобы не встретить ему супруги и потомства не иметь!». Как ты хотел, так я и сделала. Ну а батюшке да сестрице твоей я зла не желала и худого им не делала. Соболезную тебе всей душой.

Но, княжич, что в ваших писаниях святых сказано: не возжелай того, не возжелай сего! А как молва народная гласит? Бойся желаний своих, ибо они сбываются! Воистину. Благо для одних — горе для других. То, что ты хотел, сбылось, но Боги все одно — свое возьмут! Цена уплачена. А может, и еще не до конца уплачена. То лишь время покажет.

Рука Яромира разжалась, и кинжал глухо шлепнулся на мягкий соломенный пол. Вмиг позабыв обо всем, княжич с силой схватил ведунью за бедра и припал к ее губам, как отравленный к противоядию.

Тяжелый кожух рухнул с его плеч на пол, а шапка слетела с головы, и он ощутил такую легкость, будто за спиной выросли крылья. Он нещадно дернул за ее поневу — кусок шерстяной ткани крякнул и соскользнул вниз. Тогда она сама подобрала вверх подол своей рубахи, обнажив округлые бедра, на которых рдели следы его недавнего жаркого прикосновения. Сжав руку Яромира, девица приложила ее прямо к тому самому запретному месту. У юнца перехватило дыхание, а сердце сделало в груди какой-то странный рывок.

— Не робей, сокол! — прошептала она. — Ты более не мальчишка, ты князь, и никто не стоит над тобой. Возьми то, что ты так желаешь. Я твоя!

— Неверович! — раздался из-за двери взволнованный голос Богдана. — Все с тобой в порядке? Уж больно долго ты не выходишь. Не взыщи, но я волнуюсь за тебя! Да и я тут задрыг вконец.

Яромир тут же опомнился, отдернул руку и отскочил на пару шагов назад. Жадно отдышавшись, он наклонился и поднял с пола свой кинжал, белевший резной костью рукояти, — подарок отца. Убрав клинок обратно в ножны, княжич посмотрел на колдунью сквозь испарину.

— Ответить все равно придется, ведунья, — просипел он. — А сейчас одевайся, ты пойдешь с нами.

— Как тебе угодно, мой княже, — ответила она в поклоне. — Сказала же: я твоя!

Артистично встав на задние лапы, златотканые медведи под княжьими венцами глуповато скалились на метель. Над блистающей металлом дружиной трепетали стяги дома Родиславичей, княживших в Сеяжске.

Сквозь вьюгу вдали зажглись маяком Солнечные врата. Над приземистой и серой, словно гигантская печь каменка, воротной башней белела изящная надвратная церковь Вознесения. Пылая золотым жаром, семь куполов-шлемов выстроились пирамидой на тонких «лебединых» барабанах.

Дружина приближалась. Наверху, между зубцами боевого хода перед церковью, крохотными металлическими бусинками показались дозорные. Над квадрантной аркой щурились бойницы, перемежаясь круглыми медальонами с изображениями святых заступников. По обе стороны от ворот на высоком заснеженном валу змеился бесконечный пояс дубовых стен — городниц, усиленных островерхими вежами.

Яромир ехал впереди дружины — в парадных одеждах и золоченом шлеме, на белом коне в красно-серебряной сбруе. Даже в этот торжественный миг слова Далемиры никак не выходили у него из головы. «Бойся желаний своих, ибо они сбываются…». Не принес облегчения и недавний визит к духовнику, преподобному игумену Николо-Лиховодской обители Макарию.

Пожурив Яромира за то, что давно не захаживал, и внимательно выслушав его рассказ, преподобный нахмурился и пожевал губами, спрятанными под белым шелком бороды. Его полуприкрытые глаза потонули в тени, что отбрасывала округлая скуфейка, а морщинистое лицо казалось восковым в мертвенном свете кельи.

— То не волшбитка была, княжич, то сам дьявол тебя искусил! Все мы слабы и грешны, наги как пред Господом, так и пред нечистым! Любой человек несовершенен. Но уныние — грех великий. Так что кайся, Яромир, кайся всей душой. Отче Наш читай с утра и перед сном. А главное — добро твори. Будь милостив, помогай людям, слабых защищай. А отца своего и сестру — в церкви поминай. Будь добрым князем, каким отец твой был. И грех твой искупится.

Но самого главного сказать своему духовнику он так и не отважился. Как ни пытался Яромир оплакивать отца и сестрицу, на самом деле в душе его не было ничего похожего на скорбь. Сначала ожидание мести и гнев душили в нем всё остальное, а потом остались лишь тяжкое чувство вины, бессилья что-либо изменить и все тот же гнев — но уже на самого себя. И больше ничего.

Богато облаченная в меха, парчу и аксамиты толпа высунулась пестрым языком из разинутой пасти воротного проезда. Бóльшие бояре, градские старосты, старшие дружинники, митрополит, дворский воевода Дмитрий и, разумеется, княгиня мать — все они по традиции вышли приветствовать нового князя на въезде в город.

Яромир остановил коня, и стальная река дружины за его спиной тоже застыла. Лишь колыхались на ветру княжьи стяги, а плоские медведи на них будто приплясывали. Митрополит вышел вперед с золотым, усыпанным жемчугом и самоцветами массивным крестом в руках.

— Да благословит тебя Господь! Да будут твои дни и княжение долгими! — торжественно произнес Феодор и медленно вычертил крестом знамение.

«Матушка, слава Богу, ты здесь», — подумал Яромир, встретившись взглядом с Белославой. Княгиня казалась потерянной: целый месяц, проведенный в душной монашеской келье, наложил на нее тяжелый отпечаток. Даже в расписных соболях и высоком кокошнике она все еще смахивала на монастырскую затворницу, пропахшую жженым воском и ладаном. Однако, увидев сына, княгиня впервые за долгое время улыбнулась, а глаза ее заиграли прежним янтарем.

Толпа встречающих раскололась надвое, встав по обе стороны от дороги и освободив путь в город. Вслед за княжичем в высокую «топку» Солнечных врат с гулким шипением и стуком копыт потек ручей ратников, отроков и знаменосцев — всего четыре десятка человек. Наконец в полумрак проезда начал медленно погружаться длинный обоз телег с добром и прислугой.

Вдруг сердце Белославы замерло, а потом — забилось, как бешенное; холодные мурашки быстро пробежали по ее спине. Заметив, что княгиня пожирает ее изумленным взглядом, молодая челядинка, сидевшая на последней телеге, скромно склонила голову и потупила васильковые глаза.

«Где же я ее видела? Откуда знаю? Господи, что же это со мной?» — с тревогой думала Белослава.

После церемонии в соборе Святой Варвары, пышной и невероятно утомительной, все действо переместилось в княжий дворец. В просторных двусветных сенях между мужской и женской половинами палат устроили пир, какого давно не было в Сеяжске. Одновременно гудел весь город. На улицы высыпало столько народа, что по дороге из собора десятку дружинников даже пришлось спешиться и расчищать путь процессии. Ведь в такой давке могли кого-нибудь ненароком сбить или затоптать.

— Матушка, рад видеть тебя в добром здравии! Я молился за тебя непрестанно, — сказал Яромир княгине, расположившейся рядом с ним за особым пиршественным столом в конце палаты.

— Сынок мой, за меня не волнуйся! Все со мной будет хорошо, пока у меня ты есть. Вместе — все напасти переживем. И знай, матушка гордится тобой…

Кулебяки, ватрушки и вареники в сметане, корчаги с вином, брагой, медами и разными узварами, молочные поросята с хреном, судак с брусникой, жареные перепела и лебеди, цветочный мед, пирамиды из сочных фруктов, медовая пастила и восточная пахлава. Словно сошедшая с гор лавина, все это съедобное изобилие погребло под собой бесконечные цепи столов, протянувшихся между двумя рядами узорчатых витых столбов. Серебряная и золотая посуда — тазы, кувшины, братины, кубки — громоздилась так, будто того и гляди проломит дубовые столешницы. Вдоль оштукатуренной стены, расписанной сказочными цветами, русалками и прочей «нечистью», под сдвоенными окнами с гирьками[65] на лавках расположились музыканты. Вооруженные гуслями, бубнами и сопелями, они усердно тянули зычные звуки и слова песни.

Точно колокольни над городом, княжеские стольники в серебристых свитках с золотым шнуром и белых сапожках неподвижно высились над пирующими. То и дело они попарно куда-то исчезали, но тут же снова появлялись, как по мановению волшебной палочки, с очередными подносами, блюдами, кувшинами и корчагами в руках.

На пиру собралось еще больше знатных гостей, чем на злосчастной свадьбе Ладимира и покойной Алены. Прибыл даже хан дружественной Пугандской Орды Урьюн со всеми своими пятью хатунями. Был здесь и вице-магистр Праденского Ордена, сир Райвель Ронстрен, и правители всех девяти княжеств, некогда объединенных под щитом Сеяжска, и десятки удельных князьков.

Лишь гривноградский князь Всеволод не приехал из-за «хвори во чреве». Вместо него присутствовал тысяцкий Борислав, и то, скорее, как глава «Загобинского Ста» — самой крупной купеческой гильдии славного города.

— Коназ Ярмр! Небу угоден союз наших народов. Два столетия пуганды и сеяжцы сражаются с общими врагами плечом к плечу, — начал хан Урьюн свой тост, подняв над головой громадный серебряный кубок.

С каждым словом его вислые седые усы, снизу перехваченные золотыми кольцами, лениво колыхались из стороны в сторону. Золотые узоры на малиновом шелке его халата резали глаз чрезмерной пестротой и яркостью.

— Немало славных побед одержали мы вместе с твоим покойным отцом — да прибудет он вечно в Солнечном шатре! — продолжил пожилой хан. — Даст Небо, и с тобой, Ярмр Неверович, будем бить врагов, приумножать нашу славу и собирать богатую дань с побежденных. А пока прями в знак любви и дружбы наш дар — прямиком из солнечной Горской Боравии!

Хан несколько раз звонко хлопнул в ладоши, и где-то под каменными сводами отозвалось многократное эхо, словно по воздуху хлестнула невидимая плеть. Высокие тяжелые двери распахнулись, и в сени неспешно зашла пара пугандских евнухов, служителей ханского гарема. Их гладко выбритые головы сверкали, как начищенные медные кувшины, а раскосые глаза были щедро обведены углем. Вслед за ними в палату на цыпочках вбежали десять юных прелестниц и выстроились в ряд, приняв изящные танцевальные позы. Вся их «одежда» ограничивалась коротенькими обрывками шелковой ткани на бедрах, под массивными поясами из золотых медальонов, и едва заметными накидками прозрачной бирюзовой материи. Смуглую нежную кожу красавиц драгоценной паутиной заволокли цепочки, браслеты и монисты.

Зазвучала восточная музыка, и они принялись танцевать, извиваясь и звеня украшениями. Внушительные бюсты танцовщиц, видные всему честному народу, то резко вздымались, то плавно ныряли из стороны в сторону, то зазывно потряхивались, буквально гипнотизируя всех присутствующих мужчин.

«И этот туда же, хрен козлоногий!» — подумала Марфа Тимофеевна, глядя на своего супруга, воеводу Дмитрия, сидевшего за противоположным столом вместе со знатными дружинниками. Наверное, так внимательно воевода не наблюдал даже за перемещениями вражеской конницы с верхушки какого-нибудь холма. Облокотившись на стол и положив подбородок на кулаки, взглядом истинного полководца он провожал каждый маневр, каждый бросок девичьих прелестей под бирюзовой дымкой их «одеяний».

«Ну, погоди у меня! Вот я тебе устрою, пес плешивый!» — продолжала безмолвно негодовать Марфа Тимофеевна.

— Эти прекрасные газели — из гарема самого боравского хана, — продолжил Урьюн, когда затихла музыка. — Трусливый шакал заплатил щедрые поминки, узнав о том, что мы готовимся идти на него в поход. Прислал кречетов, скакунов, семь сундуков золота и каменьев. Но эти жемчужины — все меркнет рядом с ними! Теперь они твои, коназ. Пусть они усладят твой взор и скрасят твои дни и …. ночи, — старый развратник жеманно улыбнулся.

— Благодарю тебя, благородный хан! — ответил Яромир, слегка смутившись. — Они прекрасны, о таком подарке можно лишь мечтать. В моем дворце они будут обласканы и ни в чем не будут знать нужды. Но ведь ты знаешь, что у нас не принято иметь наложниц и гаремы. У нас это грех.

— Разве твой прославленный предок, великий князь Белогор, который и привел твой народ к вашей нынешней вере, не имел семь жен и триста наложниц по городам и весям? Разве это помешало ему прослыть благородным и справедливым правителем? — все с той же ехидной улыбкой парировал Урьюн.

— Семь жен Белогор Святой взял еще до того, как впустил в свое сердце Бога! — вдруг резко вмешалась в разговор княгиня Белослава. — А наложницы — это вздор. То были холопки на продажу в Вирею.

Хан едва заметно склонил голову и ничего не ответил.

— В любом случае, как я сказал, такие красавицы займут достойное место при моем дворе и станут его украшением, — перебил Яромир, кинув недовольный взгляд на мать. — Благодарю тебя, славный хан. Ешь, пей, мой дом — твой дом!

Пир тянулся до самой ночи; крепкие напитки и приторный мед поздравительных речей текли рекой. Многие распоясались и зарумянились, а некоторые и вовсе давно сползли без чувств под столы или растянулись на лавках, поверженные хмелем наповал.

Гости продолжали преподносить новому великому князю дары — один пышнее и дороже другого. Пожалуй, больше остальных Яромиру угодил Сир Райвель Ронстрен, подаривший меч удивительной работы.

— Княжество твое на протяжении веков служит для всего цивилизованного мира щитом от темных орд, — проговорил он на южном сеяжском наречии лишь с легким акцентом. — Орден благодарен Сеяжску за это и готов при необходимости оказать помощь в борьбе со степным злом.

Райвель якобы невзначай взглянул на Урьюна — старый хан был спокоен, лицо его покрывала все та же хитро-насмешливая маска.

— Этот меч символизирует доблесть сеяжских воинов, твердо стоящих за правду, за Бога и людей. Уверен, в твоих сильных руках он станет самым грозным оружием в мире. Он выкован специально для тебя, князь, лучшими праденскими оружейниками из иррозейской стали.

Ронстрен говорил в своей обычной манере, спокойной и завораживающей. Что-то в его улыбке и обволакивающем голосе действовало, словно флейта заклинателя. Наверное, именно это и делало его самым лучшим дипломатом Праденского Ордена. Трудно было сказать, каким оружием он пользовался с бóльшим мастерством: мечом или своим необъяснимым обаянием.

Под конец пиршества Яромир устал настолько, будто в одиночку вспахал огромное поле. Резной высокий престол красного дерева уже казался каким-то пыточным креслом. От духоты, бесчисленных голосов и звуков, громких и резких, нестерпимо давило в затылке и висках. Он уже почти не различал слова тостов, которые сыпались один за другим, и даже несколько раз ответил что-то странное невпопад. Хмель лишь на время придал ему сил и уверенности, но давно выветрился, оставив одну головную боль, так что больше на вино и глядеть не хотелось.

Когда все наконец закончилось, по крайней мере на сегодня, Яромир поспешил в свои покои и даже не дал постельничим отрокам помочь себе раздеться — приказал оставить его одного. Зайдя в обширную ложницу, где раньше почивал Невер, он глубоко вздохнул, и плечи его беспомощно опустились. Яромир подошел к огромному медному зеркалу, похожему на сверкающий блин или светило, и начал лениво расстёгивать пуговицы своего аксамитного круглого оплечья, усаженного жемчугом и яхонтами. Одна пуговица никак не поддавалась, руки не хотели слушаться, а голова хоть и немного успокоилась в тишине, но все же продолжала гудеть.

Вдруг кто-то настойчиво постучался в дверь.

«Ну что еще, смерти моей хотите? Пошли все вон!» — раздраженно подумал Яромир, закатив глаза. Оставив в покое нерадивую пуговицу, он повернулся к двери лицом и твердо спросил:

— Кто и зачем?

— Князь, к тебе княгиня матушка. Хочет тебя повидать, — ответил стражник через дверь.

— Зови, пусть войдет!

Белослава зашла нерешительно и даже с опаской, словно здесь ее ждал не собственный сын, а кто-то абсолютно неизвестный. Княгиня как-то странно обвела взглядом ложницу, хорошо знакомую, но давно ставшую ей чужой. Она украдкой посмотрела на вздутое пуховое ложе, покоившееся в темном углу под аксамитной зеленой сенью. Взор ее на секунду притупился и обернулся внутрь себя.

Яромир это приметил и сразу понял, в чем дело. От усталости и хмеля он и позабыл, что не так давно именно здесь, на этом самом одре, умирал его отец. «Ну, спасибо! На сон грядущий о грустном напомнила, матушка», — с досадой подумал он.

— Сынок мой, ничего, что я тебя побеспокоила? Хотела тебе просто доброго сна пожелать, поцеловать и благословить, — тихо и ласково сказала она.

— Матушка, да как же ты можешь побеспокоить? Я всегда тебе рад, — ответил Яромир.

— Знаешь, сынок! — она медленно подошла ближе и посмотрела прямо ему в глаза. В своем вытянутом бархатном венце Белослава казалась выше сына, немного сгорбившегося, будто бы в руках у него были тяжелые ведра с водой.

— Я ведь виновата кругом перед тобой … Да, да, Яромир, не нужно меня разубеждать! Княгиня-регент…, — она зло усмехнулась. — Хороша регент, ничего не скажешь! Затворились от народа своего, от княжества, просто сбежала, скрылась. Трусиха я, а не регент.

— Ну ты ведь не на чужбину сбежала, а в святую обитель. Всем нам иногда не помешает наедине с Богом побыть, — возразил Яромир.

— Бог не в обителях и не в церквях — там мы просто ему честь и хвалу возносим. В сердцах он, всегда с нами. А затворничество — для монахов, но не для княгинь. Одно спасло: воевода наш верный Дмитрий, чтоб сто лет ему здоровье крепкое было, порядок в державе сохранил. Ты теперь князь, и нет тебя никого на нашей земле выше. Но ты прислушивайся к нему. Он твоего батюшку столько раз выручал, что и не сосчитать. Но что это я? Пес с ним со всем — с регентством… Я ведь прежде всего как мать перед тобой повинна. Сама раскисла, даже слова доброго тебе не сказала. А ведь тебе-то самому каково было: одним махом сестру и отца потерять, — на глазах ее выступили слезы. — Ради Бога, прости матушку свою! Ты не подумай, я никогда Аленушку больше тебя не любила, я вас всегда одинаково… сильно-сильно обоих, ты не сомневайся.

— Матушка, — сказал Яромир, взяв мать за руку. — Ей богу, ни в чем передо мной ты неповинна. Ежели кто и виноват, то лишь я сам…

Он осекся и уставился себе под ноги, на темно-красный вирейский ковер с пестрыми узорами, поняв, что сказал лишнее. Пытаясь задушить на корню только нарождающийся у княгини вопрос, Яромир поцеловал руку матери и тихо сказал:

— Не грызи себя, забудем о прошлом! Все это неважно. Давай о грядущем думать!

— Сынок, ежели хочешь сказать мне что, ежели наболело на душе….

— Нет, матушка, хватит. Отскорбили, отрыдали — помнить и любить их всегда будем, но пора и дальше жить, не то в конец раскиснем.

Белослава снова опасливо осмотрелась по сторонам, будто почувствовала чье-то тревожное незримое присутствие. Встрепенувшись, она мягко, едва касаясь, положила кончики пальцев сыну на виски, поцеловала его в лоб и прошептала слова благословения.

— Я вижу, как тебе тяжело, сын. Не бойся, отцу твоему тоже поначалу нелегко было, ой как нелегко. Все у тебя получится… А пока отдохни как следует. Ты ведь помнишь: завтра челобитчиков и старост чуть свет принимать, потом — послов заморских, потом — службы две. Тот еще денек.

Княгиня вышла и оставила его одного. В раскрытой двери мельком блеснул круглый стальной наплечник стражника, одетый прямо на синюю рубаху. Дверь захлопнулась, подняв с ковра небольшое облачко пыльной взвеси, бликующей в мягком свете свечей.

— А ведь она правду говорит, все у тебя получится, — раздался задорный девичий голос.

— Что? Как…как ты сюда попала? Тебя же… Я ведь велел тебе оставаться в людской вместе с челядью! Ты почему ослушалась? Как стражу проскочила? — промямлил Яромир.

На секунду он изрядно перепугался. Далемира лишь наполовину показалась из-за кохунской створчатой ширмы, украшенной темными лаками, за которой пряталась все это время. Дрожащий приглушенный свет судорожно скакал по ее лицу, каждое мгновение выхватывая из мрака все новые его части. Глаза ведуньи словно мерцали, а улыбка казалась зловещей. Нет, от этого она не стала менее привлекательной, но сколько смертельно опасной нечисти сокрыто под личинами ослепительных дев!

«Ну хватит, хорош князь! Трус! Никаких русалок и самодив не существует. Сказки это все!» — пристыдил он мысленно сам себя.

— Ну что ты молчишь? Кажется, я задал тебе вопрос. Или хочешь, чтобы я пожалел о своем решении? — снова обратился он к Далемире так твердо, каким только мог.

Выйдя наконец из-за ширмы, она беззвучно, будто не касаясь пола, подбежала к Яромиру и обняла его за шею. Князь сразу обмяк, как подтопленное масло, и вся его твердость моментально испарилась.

— Не серчай, мой князь. Я просто соскучилась по тебе, вот и все, — начала она шепотом. — И потом, разве должен князь от кого-то прятаться, кого-то бояться? Ты волен быть с тем, с кем пожелаешь. И никто тебе не указ. Или же ты меня стыдишься, потому что я язычница и дикарка?

— Разве ты не поняла, царица моя? Я ведь все объяснил…

— Да, да, помню, — перебила она. — Обычаи, дворцовые порядки… Не переживай, пока сам не захочешь, чтобы обо мне все узнали, никто не проведает. Обещаю. Но об этом позже. Я чувствую, как ты устал. Здесь давит? — она медленно и осторожно положила руку ему на затылок.

— Еще как, — простонал он.

— Еще бы. Столько глаз на тебя глядело, столько лжи тебе говорили медоточивыми голосами. Бойся чужих глаз — дурных и добрых. Дурные — сам понимаешь, но добрые страшней. Зло частично, а то и полностью назад отлетает, а вот добро — нет. Все оно тебе достается, а добром задушить человека — дело не хитрое.

— Что?

— Тссссссссссс, не мешай! — шептала она. — С гор вода, с тебя худоба, глаз дурной и добрый глаз ….

Не убирая ладонь с затылка Яромира, она дотронулась второй рукой до его лба и продолжила бормотать свое странное заклинание. Сквозь голубоватую конопляную ткань ее скромного платья челядинки, лишь по вороту и кайме обрамленного орнаментом, на груди пробилось красное свечение оберега. Но Яромир этого не увидел: глаза его были закрыты, а мысли унеслись куда-то далеко.

Вдруг князя встряхнуло так, словно его окатили ледяной водой, по телу пробежала дрожь, а зрачки на мгновенье стали больше серебряника. В голове резко прояснилось, сдавленность в затылке и висках ушла, будто с него сняли невидимые вериги. Как тепло от доброго хмельного растекается по утробе, так по всему его телу, от груди до кончиков пальцев, засочилась какая-то неведомая, слегка обжигающая, но приятная энергия.

— Ну как? Легче тебе, сокол мой?

Яромир не нашел слов и лишь кивнул.

— Ты еще меня не знаешь, — сказала она с улыбкой. — Со мной ты не то что Сеяжском, всем миром править будешь. А пока не будем терять время.

Неприметное платье с шелестом упало на пол к ее ногам.

Свитка — верхняя накладная свободная одежда (разновидность кафтана), популярная на Руси в X–XIV веках. Свитки были длиной либо до середины бедра, либо в пол. Как правило, подпоясывались кушаком или поясом. Представители княжеских и боярских родов носили свитки из дорогих тканей, богато украшенные золотыми или серебряными нитями, жемчугом и т. д.

Корзно — плащ или мантия князей м знати Киевской Руси.

Харатья — др. рус. пергамент.

Колымага — повозка на летнем (колесном) ходу.

Устав — старинный шрифт. Древнейшая форма кириллицы.

Шатер — крыша в виде многогранной пирамиды или конуса. Шатры венчали храмы, башни, крыльца, терема.

Бармица — элемент кольчужной или пластинчатой брони, прикрепленный к шлему и защищающий шею воина.

Подклет — нижний нежилой этаж дома, хором или палат, имеющий хозяйственное назначение.

Полотенце — резная деревянная доска, которую прикрепляют вертикально под вершиной треугольного фронтона.

Городня — часть бревенчатой крепостной стены. Отдельный высокий сруб, поверх которого шел боевой ход, крытый кровлей и защищенный стеной заборолом с бойницами для стрелков. Городни ставились вплотную друг к другу, образовывая сплошную мощную стену, изнутри частично заполнялись грунтом, глиной и камнями, частично — использовались как складские помещения. Чаще всего располагались на земляных валах.

Курай — восточный музыкальный инструмент, разновидность флейты.

Батырь — тюрк. храбрый молодец, удалец.

Найон — князь у татаро-монгол.

Таргаут — телохранитель хана.

Поприще — около десяти верст.

Окольный город — то же, что и посад.

Прясло — у церкви, часть фасада между двумя выступами лопатками.

Налучье — чехол для лука.

Кибить — изогнутая основа лука.

Порок — камнемет.

Тура — осадная башня.

Бехтерец — броня, сочетающая в себе элементы кольчуги и пластинчатого доспеха.

Самострел — арбалет.

Заборол — бревенчатый бруствер с бойницами, прикрывавший боевой ход наверху крепостной стены или башни.

Клевец — клювовидный отросток с одной стороны булавы.

Мисюрка — небольшой шлем, к которому крепилась кольчужная сетка, защищающая шею, плечи, боковые части лица (бармица).

Кистень — гибко-суставчатое холодное оружие: гиря (било), прикрепленное цепью или ремнем к деревянной рукояти.

Летник — верхняя старинная женская одежда, расширявшаяся к низу. Застегивалась на пуговицы или застежки сверху донизу.

Кокошник — старинный женский головной убор в виде гребня.

Гридин — воин младшей княжеской дружины, телохранитель князя.

Возок — повозка на санном ходу, которая в особо торжественных случаях на Руси использовалась и летом.

Гусли, жалейки, сопели — древнерусские музыкальные инструменты.

Гобина — др. рус. обилие, достаток, богатство.

Прясло — у крепости, отрезок оборонительной стены между двумя башнями.

Плинфа — тонкий обожженный кирпич, широко применявшийся в архитектуре Киевской Руси и Византии

Светец — приспособление для укрепления лучины.

Седьмица — неделя.

Тиун — княжеский и боярский управляющий, должностное лицо княжеского аппарата на Руси.

Закомара — в древнерусской архитектуре полукруглое или килевидное завершение наружного участка стены (прясла), повторяющее форму свода.

Железа — на Руси так называли чуму.

Герсы — подъемная решетка крепостных ворот.

Ослоп — на Руси грубая деревянная дубина с расширенным концом, окованным металлом или покрытым железными шипами.

Причелина — наклонная доска, наложенная на торцы подкровельных слег.

Зерцало — разновидность доспеха

Решма — привесное украшение конской сбруи.

Клобучок — специальный колпачок, который надевают на голову ловчей птицы.

Мамка — кормилица, нянька.

Бровка — декоративный элемент в древнерусской церковной архитектуре.

Дружка — представитель жениха и главный распорядитель на свадьбе

Адам Олеарий, Описание путешествия в Московию

Изгон — тактика молниеносного, неожиданного нападения на город или крепость.

Грудень — др. рус. ноябрь

Шишак — высокий островерхий шлем.

Ложница — устар. спальня

Поставец — устар. невысокий шкаф с полками для посуды и утвари

Мыт — торговая или проезжая пошлина на Руси.

Отрок — младший член дружины в Древней Руси, в большинстве — дворовые слуги князя. О. Могли быть как свободные люди, так и холопы. В числе их обязанностей была служба за княжеским столом, на пирах, уборка вещей и выполнение самых разных поручений князя.

Панагия — небольшой образ богоматери (реже — Спасителя и Святой Троицы), чаще всего круглой формы, который носится на груди церковными иерархами.

Схима — монашеское облачение. Перед самой смертью большинство древнерусских князей принимали монашеский постриг.

Рясны — древнерусское украшение в виде подвесок, крепившихся с двух сторон к женскому головному убору.

Понёва — элемент женского древнерусского костюма, шерстяная юбка из нескольких кусков ткани с богато украшенным подолом.

Жилье — жилой этаж здания на Руси.

После смерти Ярослава Мудрого на Руси действовало лествичное право наследования княжеского престола. Была установлена иерархия княжеских столиц, соотносившаяся с генеалогическим старшинством представителей правящего рода Рюриковичей. Первый по старшинству правил в Киеве, второй — в Чернигове, третий — в Переславле и т. д. Со смертью старшего князя следующий в цепочке перемещался на его стол. Позже, в период феодальной раздробленности, такая схема установилась отдельно в каждом русском княжестве. Лествичное право нередко оспаривалось и приводило к межкняжеским распрям.

Вира — в древней Руси и Скандинавии денежная плата за убийство или другие тяжкие преступления.

Гирька — фигурная архитектурная деталь, чаще всего в виде опрокинутой пирамидки, помещенная на стыке двух оконных, дверных или воротных арок