Ночное небо озарилось сиянием. Под волнами жара двор Хэйвена рябил от спасающихся бегством крыс и змей.

Солнце светило… ночью… выжигая людям глаза, пока они не начинали заплывать гноем, изменяя их тела, разлагая мозги и превращая их в зомбиподобных кровопийц — Бэгменов с кожей, похожей на мятую бумагу, сочащейся гадкой слизью.

Конечно же, её символ исчезнет последним. Изображение розы.

Стоя в душе, я разглядываю тыльную сторону руки. Всё, что осталось от двадцати одного знака, что так долго отмечали мою кожу — это очертания цветка, символизирующего жизнь великой Императрицы.

Я получил этот знак, обезглавив её, и веками смотрел на него со смесью гнева, вины и тоски.

Он связывал меня с ней. С моей женой.

В преддверии новой смертельной игры символы на теле победителя исчезают. Начинают звучать ментальные позывные Арканов. Мы на рубеже.

Ожидание изводит даже меня с моим безграничным терпением. Я доберусь до нового воплощения Императрицы и заставлю её заплатить.

Наконец-то.

Я ждал этого 677 лет 3 месяца и 13 дней.

Другие Арканы завидовали моему бессмертию. Но я охотно завязал бы со всем этим, если бы не она — моя мечта и ночной кошмар в одном лице.

Выбора не было — только победить. Если бы я умер, то переродившись, потерял бы все воспоминания о ней и о нашем прошлом. Моя душа вселилась бы в новое тело, не покрытое предостерегающими татуировками.

В будущей игре возможны были бы три варианта развития событий…

Я бы и вовсе её не нашёл.

Я бы нашёл её и убил, так и не узнав, что могу к ней прикоснуться.

Или, самое худшее, я нашёл бы её, прикоснулся и поверил бы ей.

Сжав кулаки, я подставляю голову под струи воды. Теперь же с багажом накопленных воспоминаний я в силах обнаружить местонахождение и её, и остальных Арканов. У них, как правило, есть отличительные черты, а в этом веке информации я обладаю всеми преимуществами.

Чтобы выследить Императрицу, я по всему миру разыскивал ферму с названием, что всегда носило её жилище: Хэйвен. Хроники многих Арканов содержат предостережение: «Никогда не нападай на Императрицу в Хэйвене».

Но только в одной ферме, именующейся так, живёт девушка нужного возраста. Подросток из Луизианы Эванджелин Грин.

Живёт и даже не подозревает, что у неё есть муж, вознамерившийся её уничтожить.

В социальных сетях я нашёл её страницу с фотографиями друзей (неожиданно много), её парня (футболиста, на вид настолько же тупого, насколько и смазливого) и её дома.

Поместье Хэйвен окружают двенадцать дубов, точно двенадцать звёзд в короне Императрицы, и плантации сахарного тростника со всех сторон. Гениально со стратегической точки зрения.

Ещё я видел фотографии её, той самой Эванджелин Грин. Моей жены. Она… великолепна. Золотистые локоны. Весёлые глаза. Красивый изгиб губ, розовые щёчки, пышущие здоровьем.

В прошлых играх она была грозной и властной, больше похожей на Деметру, чем на Афродиту. В этой же игре она Афродита во плоти. Никого милее я в жизни не встречал.

Какие мысли таятся за этими веселыми глазами — вот что не даёт мне покоя. И возможность выяснить это есть. Но что рассудительный Дурак захочет в обмен на такую услугу?

Даже сейчас я слышу зов Императрицы:

— Подойди… прикоснись… но заплатишь свою цену. —

Всё внутри сжимается от вожделения. При мысли о ней закипает кровь. Я прикоснулся, и, всеми богами клянусь, заплатил по полной.

И вот в единственной игре, в которой я дал зарок не поддаться соблазну, она оказалась такой умопомрачительно красивой. Но не только её красота меня привлекает. Она полна жизни; как и всегда, она притягивает меня. Притягивает Смерть. Удар кулака, и кафель в душевой разлетается вдребезги.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _Начало есть _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ тьма _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ ___ _ _ _ __ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ конец_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ __ __ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ ___ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ два _ _ _ _ _ _ _ _ __ __ _

_ _ _ _ __ _ __ _ __ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ Ему больно _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ ХУЖЕ! _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

_ _ _ __ Кто _ __ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ ___ __ _ _ _ __ __ _ _ _ _ __ _ ___ охотник _ _ _ __ _ __ __ _ __ Старший Аркан _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ такой сильный _ _ _ _ _ __ _ __ _ __ _ _ _ __ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

_ _ _ _ _ _ _ _ __ Почему _ _ _ __ _ __ _ _ _ _ _ _ _ __ __ будет _ _ _ __ _ _ _ _

_ _ _ _ _ она _ _ __ _ _ не _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ __ _ _ __ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ ___ __ слушать_ _ _ _ _ _ _ ___ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ __ _ __ __ _

_ _ Берегись! _ _ Лиса _ _ _ __ _ __ так, как кажется __

_ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ ___ _

_ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _Враги __ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ надежда на ад _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ __ _ _ __ _ __ ужас _ _ _ _ __ _ _ _ __ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ и ты умрешь _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ __ _ _ _

_ ___ _ _ __ Сумасшедший как __ __ __ _ _ ___ _ _ _ рыцарь _ _ _ ___ _ _ __ ___ _ несёт _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ __ _ _ __ _ _ _ _ __ _ _ _ ___ воспоминания о_ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ цветок _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

_ _ _ _ _ _ _ _ _ ____ _ я дам _ _ _ __ __ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _

__ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ __ _ _ _ _ _ _ мой единственный друг _ _ __ _ __ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ __ ещё _ _ _ _ _ _ __ _ _ __ _ __ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ Мэтью_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ ___ _ _ _ __

_ _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ Будущее течёт как_ _ _ __ _ __ _ ___ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ __ __ _ __ старые _ _ __ _ _ _ __ __ __ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ _ _ __ боги _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ __ _ _

_ _ _ _ _ __ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ __ __ _ __ Будем ли мы _ _ _ __ _ _ __ _ _ _ _ _ _ __ _ ___ _ _ уснуть на веки вечные _ _ _ _ _ _ _ __ _ _ _ _ на _ _ _ __ _ _ __ ___ _ _ _ _ __ _ _ __ _ _ ___ _ _ ____ Конец _ _ _ __ _ _ _ _

__ __ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ ___ _ _

— Слышала, раньше ты жил в особняке в Малибу, — спросила девушка.

Как же зовут эту цыпочку? Я пытаюсь напрячь захмелевшие мозги. Двойное имя. Тэмми-как-то-там. Что она вообще делает рядом со мной на диване? Она же встречается с Рогачом.

— Ага. Жил.

Пока родители меня не спровадили.

Только на лето — как они сказали. И вот срок моей ссылки в этой глухомани истёк.

А родаки взяли и записали меня здесь в школу. Они меня обставили.

Меня!

Сегодня я выхлестал ведро «Natty Light»*, но мне ничуть не полегчало. На самом деле мне стало ещё хуже.

(*«Natty Light», сокр. от «Natural Light» — американское низкокалорийное легкое пиво.)

Усаживаясь поудобнее, Тэмми-как-то-там вытянула из-под себя загорелые ноги.

— Тебе, наверное, так непривычно. Переехать из Калифорнии в нашу деревню.

Когда я спросил у тёти, не генномодифицированная ли овсянка, всё семейство умирало со смеху.

— Типа того, — сказал я.

Дома я каждое утро до уроков занимался серфингом с лучшим другом. Но нет же, родители отправили меня в эту дыру, где друзей у меня нет, а серфинга вообще не существует.

Нет. Грёбаных. Волн.

Кажется, предки меня ненавидят. И это дерьмово. Потому что я чертовски по ним соскучился.

Как будто бы я могу контролировать всю ту хрень, что со мной происходит. Иллюзии, галлюцинации…

Тэмми-как-то-там накручивает на палец блестящий каштановый локон.

— Рогач скоро вернётся?

Моего старшего двоюродного брата все называют Рогачом*, потому что он убил очень много оленей. Их головы висят на стене подвального этажа и укоряющим взглядом стеклянных глаз вгоняют меня в дрожь.

(*Рогач — так охотники называют самца лося, оленя или другого копытного, с мощными и хорошо развитыми рогами.)

Он возит в багажнике своей громадной прожорливой тачки целый стеллаж с ружьями. Да, в вопросе экономии ресурсов, мы с ним расходимся во мнениях. Как, впрочем, и во всём остальном.

— Вряд ли, — ответил я.

Они с братьями выперли меня в окрестные леса с поручением подстрелить маму Бэмби, и это вконец вывело меня из себя. Я создал иллюзию самого большого оленя, какого только можно представить — настоящего трофейного рогача. И они бросились за ним вдогонку как угорелые.

— Значит, я подожду здесь с тобой, — Тэмми подошла к холодильнику и достала ещё два пива.

Маечка на бретельках, обрезанные шорты — знойная девчонка, но для меня под запретом.

Она вернулась на диван и села до неприличия близко. А ведь мне совсем не хотелось бы, чтобы Рогач повесил на стену ещё и мою голову.

Она протянула мне банку пива. (Неужели я уже осушил свою?) И я взял, хотя «Natty Light», конечно, далеко до фирменных напитков, к которым я привык в Малибу.

— Благодарю.

У меня что язык заплетается? И комната как-то странно накренилась.

— Как тебе здешняя школа?

Ненавижу Реднек Хай — это пристанище Задиристых Провинциалов. Ненавижу учителей, один из которых на прошлой неделе подмигнул мне на фразе: «Думаю, нынешнюю засуху можно объяснить… кхе-кхе… глобальным потеплением». Ненавижу их доисторический кафетерий, в котором не то что продуктов без глютена, вообще ничего натурального нет. Нет даже соковыжималки.

— Нормально, кажется.

Мама ещё в восемнадцать лет сбежала из этого места куда подальше и не собиралась возвращаться… но всё же меня сюда отправила. И всего-то из-за парочки шалостей. Или, может, родители почувствовали, что со мной действительно что-то не так?

Одно дело, когда иллюзии видел только я. Но потом я начал с их помощью вроде как разыгрывать остальных. И типа не смог остановиться. Даже с предками.

После развода они мало в чём сходились во мнениях, зато выбросить меня из своих жизней решили с завидным единодушием.

— О чём ты думаешь? — спросила Тэмми-как-то-там.

О том, о чём думаю всегда.

— О доме.

— У такого парня, как ты, там наверняка была девушка?

— Неа.

Несмотря на принятые меры. Я был просто бесшабашным чуваком, своим, как для пацанов, так и для девчонок.

Она подвинулась поближе и, стреляя голубыми глазками по мне, как по мишени, тихо сказала:

— Может, возьмёшь меня с собой? До смерти хочу увидеть Калифорнию.

Тяжело сглатываю. Я, конечно, уже изрядно окосел, но, готов поспорить, она меня клеит. Ещё и «Natty Light» подначивает её поцеловать. Я уже наклоняюсь, но она сама хватает меня и притягивает к своим губам. Губы у неё мягкие. Со вкусом клубники и пива. Когда она коснулась меня своим языком, мои веки отяжелели.

Она притянула меня ещё ближе, начала целовать ещё сильнее. Да, эта цыпочка работает языком так, словно это олимпийский вид спорта, а она идёт на золотую медаль. Мы вертелись, пока я не оказался сверху.

В перерыве между поцелуями она стянула с себя майку, открывая передо мной врата рая.

Я приподнялся на вытянутых руках и вытаращил глаза:

— Ух ты!

Она ухмыльнулась и вытащила из кармана презерватив. Чем дальше, тем интересней!

И хотя я всегда корчил из себя парня, у которого всё уже было, но… на самом деле нет. Так неужели это наконец произойдёт?

Я наблюдаю, как Тэмми избавляется от шортиков и белья.

И, хлопая глазами, начинаю неуклюже возиться с ширинкой. Мы действительно сделаем это! Пока она распечатывала упаковку, я спустил штаны. Она потянулась ко мне, и я застонал.

Мама дорогая, сейчас всё случится! У меня наконец-то будет секс.

Меня охватило волнение. Продержусь ли я достаточно долго? Вдруг я опозорюсь? Пиво шептало: «Прорвёмся, чувак». Думай о математике, думай об окружающей обстановке…

Стоп, что если нас с Тэмми застукает Рогач? Плевать, я всё равно скоро уезжаю.

И тут я вспомнил. Нет. Никуда я не уеду. Торчать мне здесь до самого выпуска. Неужели меня и правда ждёт ещё целых два года без волн? Неужели я и правда никому не нужен?

Хватит об этом думать! Тэмми хочет перепихнуться. Я дико хочу перепихнуться…

Может, я даже на праздники домой не попаду.

Эта мысль вывернула меня наизнанку. Горло как будто бы сжали цепкие пальцы тоски. О, боже, у меня на глазах выступили слёзы! Эх, Финн, никчёмный ты слюнтяй.

В шаге от… я чуть всё не испортил! Думать о другом; думать о чём угодно другом.

Я шмыгнул носом.

— В чём дело? — спросила Тэмми.

— Н… ни в чём.

Она в ужасе разинула рот.

— Что с тобой, мальчик-серфер? Ты плачешь?

Какой позор. Покраснев до кончиков ушей, я натянул штаны. А ведь Рогач всегда говорил, что я жалкий чокнутый безнадёжный неудачник.

И был прав.

Собирая свои шмотки, Тэмми ползает и корячится вокруг меня, как в Матрице, словно я какой-то заразный.

Ей уже, наверное, не терпится пойти в школу и растрезвонить обо всём.

Одевшись за рекордное время, она бросила на меня последний взгляд, несомненно теперь разделяя мнение Рогача, и убежала вверх по ступенькам.

Оставив меня одного. В гнетущем оленьем могильнике.

Я схватил очередную банку пива, и, кивнув оленьей голове, залпом осушил. Жалкий чокнутый безнадёжный неудачник уснул в слезах…

— Ты что, выпил? — спрашиваю я у будущего мужа. Я сижу, прижавшись щекой к двери. Он находится по ту сторону. Уже далеко за полночь, и нам нельзя друг друга видеть.

— Я пьян тобой, милая, — говорит он своим обычным игривым тоном.

Никто никогда не веселил меня так, как Нед.

— Иначе и быть не может. Вон, мои родственники нарадоваться не могут. Они считают, что я крут, раз отхватил такую красавицу, как ты, — его выраженный британский акцент после рюмки-второй всегда смягчается, — сестра говорит, что если бы о нас сняли фильм, он назывался бы «Сирена и Ботан».

Сирена. В памяти всплыло какое-то воспоминание. Песня океанической сирены…

Почувствовав головокружение, я приложила руку к виску.

Подготовка к свадьбе шла просто замечательно, пока за неделю до торжества я не получила загадочную продолговатую деревянную коробку со странной сопроводительной запиской:

Надеюсь, я сломал Номеру Восемь его грёбаную шею. Я падаю на скамью штрафников, пока его погружают на каталку.

Только что я применил против Восьмого силовой приём и наши клюшки «случайно» скрестились. Теперь он стонет, выплёвывая зубы на лёд, как жвачки «Chiclets».

Я старался не ради игры. Я старался ради будущего.

Скауты* такое дерьмо любят; вон они стоят на трибунах с телефонами в руках.

(*хоккейные скауты — «кадровики» в хоккее, отслеживающие игры молодых игроков, отбирая наиболее перспективных из них и определяя их будущее.)

Прозвище Рихтер я получил за то, что выталкиваю игроков за борт с силой землетрясения. Нормально, а что? Как ещё показать скаутам, на что способен? Когда я с криком «Чего-то хотел?» снимаю перчатки, большинство игроков предпочитают обойти меня стороной. Восьмой приехал из США и, видимо, не слышал, что на меня лучше не нарываться. Остальные меня знают. Вон, с сестрой Двадцатого я, кажется, даже встречался.

Да, вспомнил. Такая крикливая оказалась.

Я бросаю взгляд на старшего брата. Броуди стоит у самой арены, тяжело опираясь на трость. Он по-прежнему тот ещё чертяка, хотя и не может больше кататься на коньках. Он и ходить-то почти не может.

Из-за меня.

В четырнадцать меня загребли на допрос (та сучка думала, что сможет подразнить меня и «передумать»?) и он приехал, чтобы за меня поручиться. А по пути домой… бац!

Авария.

В одно мгновение он превратился из звёздного игрока в калеку. Потом стал мне и агентом, и тренером. Через несколько недель после аварии он сказал: «Ты быстрый, жёсткий и ты ещё растешь. Когда за тебя возьмусь я, ты будешь летать по льду. Не будет никого свирепей. Ты станешь огромным, как танк. Совершенной дробильной машиной».

Его тренерская техника? Боль. Много боли. Каждый раз, когда я косячу.

Поначалу я был таким медленным и тугим, что ему приходилось лупить меня своей тростью каждый день. Теперь лишь несколько раз в неделю…

Номер Восемь не шелохнулся, когда его увозили на каталке, даже не махнул рукой в толпу, чтобы его провели аплодисментами.

Мы с Броуди обмениваемся взглядами, без намёка на улыбку. Его грубое лицо, совсем как моё, улыбка только безобразит. Он тоже заметил, что скауты заинтересовались. Всё идёт по его плану: «Ред Уингс» до восемнадцати лет, Кубок Стэнли до двадцати.

Я беззвучно произношу одними губами: «Я же говорил». Он думал, дурная слава потянется за мной в Ванкувер, но беспокоился напрасно.

Меня ничем не возьмешь!

Я посмотрел на табло и ощутил всплеск адреналина: Три… два… один…

Обратно на лёд. Шайбу в игру.

Номер Двадцать смотрит на меня с вызовом. От этого у меня закипает кровь, тело пылает. Вот это мне нравится! Он идёт прямо на меня. Ну-ка, сучёнок!

Краем глаза я замечаю Номер Тридцать, но слишком поздно. Меня атаковали сразу двое…

БАЦ.

Столкновение мощное, как при автомобильной аварии.

Открыв глаза, я вижу крышу стадиона. Я не могу дышать! Я лежу на льду, скользя по нему, как шайба. Не хватает воздуха! Никогда ещё я не валялся на арене.

Они смеются. Двадцатый подкатывает поближе и, притормозив лишь в сантиметре от моей головы, осыпает мое лицо ледяной стружкой.

— Это за мою сестру, больной ублюдок.

Как же мне хочется начистить ему рыло! В мясо разодрать! Дыши, Рихтер! Почему я не могу пошевелиться? Перед глазами всё плывет, тело бросает в жар. Кулаки словно горят огнём!

Возникает странное ощущение, словно я опускаюсь. Неужели каток… тает? Видимо, я потерял сознание, и всё это мне снится.

Люди начинают кричать. Игроки пытаются убежать с тающего катка. Гладкой ледяной поверхности как не бывало, вокруг только жидкая грязь и песок. Я поворачиваю голову и смотрю на правую руку. Перчатка превратилась в вязкую массу, похожую на суп, пролитый между пальцами. Тоже растаяла? Не может быть.

Вдруг над крышей стадиона вспыхнул свет. Ночь стала… днём. Я что умираю? Иду на свет? Хотя я так часто видел во сне адское пламя, что чёрта с два вознесусь на небеса.

Крики нарастают. Значит, остальные тоже видят это. Где Броуди?

Сверху обрушивается огонь, падает вокруг меня, на меня. Но не обжигает. Мне даже… приятно. Веки тяжелеют.

Нет! Я должен подняться. Добраться до брата! Я изо всех сил стараюсь встать на ноги. Мир вокруг вращается.

Глаза закатываются, я теряю сознание.

Придя в себя, я не вижу ни хрена. Как долго я был в отключке? Я протираю глаза. Стоп, где мой шлем и перчатки? Щитки и свитер? Я медленно сажусь. Зрение проясняется, я вижу, что сижу в чем мать родила, и все мое тело покрыто копотью, но ожогов нет. Оглядываюсь вокруг. Мозг отказывается переваривать окружающую действительность.

Стадион исчез; остались только металлический каркас бывших трибун и стальные брусья по кругу. Дальше видна стоянка, полная обгорелых машин с дымящимися покрышками.

Повсюду разбросаны странные груды пепла. Я встаю на ноги. Босой. Где чёрт возьми, мои коньки? Опускаю взгляд на пару лезвий. Коньки… сгорели.

И где, чёрт возьми, Броуди?

Я ковыляю к трибунам. Всё болит, как после нескольких дней без тренировок. Чёрт, на сколько же меня вырубило?

Я подхожу к куче пепла. Под ним виднеются лезвия коньков. Неужели это… кто-то из игроков? Еще одна куча, и ещё, и все с лезвиями. Тела необъяснимым образом сгорели дотла. Наверно, на нас сбросили бомбу террористы, или что-то в этом роде!

Как я выжил? И почему удары пламени были мне приятны?

— Броуди! — крикнул я. Тишина.

Я подбегаю к месту, где он стоял, в надежде увидеть на пепелище следы. Но вместо этого обнаруживаю золотой наконечник его деревянной трости и хирургический коленный имплантат. Разгребаю пепел и нахожу титановый штырь, что был вставлен в его позвоночник.

Это мой брат. Броуди погиб.

Меня разрывает ярость, которой я еще не знал, потребность убивать…

Земля под ногами раскалывается, и я с криком отскакиваю. Расщелина разверзается всё шире, я бросаюсь в сторону стоянки и во весь дух мчусь мимо обугленных машин. Но трещина идёт всё дальше за мной по пятам, словно преследуя! Машины опрокидываются, пепел взметается в воздух, и вот я уже почти ничего не вижу и не слышу.

Она меня догонит, и я упаду в самое пекло!

Дорога уходит из-под ног, и я падаю, но зацепляюсь за край расщелины, впившись пальцами в крошащийся асфальт.

Задыхаюсь от золы. Сердце громыхает, ноги болтаются в поисках опоры. Я карабкаюсь вверх, пытаясь уцепиться получше. Оборачиваюсь. Расщелина такая глубокая, что, кажется, дна я не достигну никогда. Буду падать вечно.

Снизу поднимается облако пара, обдавая кожу влагой. Пальцы слабеют. Держись, Рихтер! Держись, сукин ты сын!

Один палец соскользнул… ещё два… целая рука.

Мне конец. Из горла вырывается крик. Я вишу на трёх пальцах, снизу поднимается ещё одно облако пара.

Игра окончена.

Я падаю.

Но нет? Что за?? Я опускаю взгляд вниз. Моё тело… поднимается? Вокруг кипит лава, окутывая меня, словно мягким одеялом.

Я не горю, нет, лава просто несёт меня вверх.

Как дар из преисподней.

(*Гора Кения (англ. Mount Kenya) — самая высокая гора Кении. Для защиты территории вокруг неё был основан национальный парк Маунт-Кения.)

— Мне кранты, — прошептала я, уловив запах крови в зверинце босса, — лучше прибейте меня на месте.

Животные словно взбесились.

Они уже несколько дней вели себя странно, но сейчас и вовсе впали в буйство: грызут прутья вольеров, бьются лбами о стены загонов, нападают друг на друга. Даже спокойные животные.

Кролики сцепились в смертельной схватке. Что за нахрен?

Если так будет продолжаться, мы лишимся большей части поголовья. Если ещё не лишились. От запаха крови становится дурно.

Я достала из кармана джинсов телефон и набрала номер папы. Гудок. Гудок. Голосовая почта.

Нахмурилась. Папа всегда берёт трубку, ведь знает, как я могу распсиховаться.

Четыре года назад от нас ушла мама. Моя первая мысль? Она не отвечала, когда я звонила ей по пути домой из школы. Никогда не отвечала.

Я оставила ему голосовое сообщение: «Животные взбесились. Много травм, мне нужна твоя помощь. Пожалуйста, возвращайся. Люблю тебя». И написала sms:

«ВЫРУЧАЙ! Животные изранены. Где ты?»

Питомник размером со спортивную арену вмещает сотни животных. Как их всех утихомирить? Я начинаю оглядываться по кругу. Чтобы использовать свою «магию» мне нужно поработать с животным один на один. А не один на несколько сотен.

Я могла бы одних напичкать лекарствами, других — окатить водой из шланга*, но не успею ко всем вовремя.

(*Когда в цирке представители семейства кошачьих выходят из-под контроля, их нередко успокаивают с помощью воды из пожарных брандспойтов, так как они воду очень не любят.)

Больше крови, громче рычание, больше увечий. Я быстро оборачиваюсь и кричу:

— А НУ БЫСТРО ВСЕ УГОМОНИЛИСЬ, МАТЬ ВАШУ!

Тишина. Я останавливаюсь и оглядываюсь вокруг. Со всех сторон на меня большими глазами смотрят застывшие без движения животные.

Чёрт возьми, да я молодец.

Теперь надо разобраться со всем этим бардаком. Заглядывая вперёд по пути к ближайшему ряду клеток, я чуть не свернула шею — даже при беглом осмотре понятно, что травмированные на каждом шагу.

Может, босс не заметит, что мы лишились нескольких десятков животных…

Я обследую северную часть питомника, дрожа от страха. Что же скажет на всё это мистер Смерт? Он не то чтобы жестокий, или что-то в этом роде, но пугающий прямо до жути. Частично потому, что богат донельзя (как Риччи Рич), даром что ему едва перевалило за двадцать. Частично из-за того, что безбожно красив. Светлые волосы, загорелое лицо и яркие янтарные глаза — ну прямо-до-смерти прекрасен. И частично из-за того, что он сумасшедший…

В северной части питомника угрожающих жизни ранений не обнаружилось. Я поспешила в западную часть. Там мы потеряли одного из троих сумчатых барсуков, и у кенгуру хвост сломан…

Вдруг я замираю как вкопанная. Из клетки вырвались кугуары! Четвёрка та ещё! Зверюшки дружелюбные, как велоцирапторы*.

(*Велоцираптор — род хищных двуногих динозавров, существовавший в позднем меловом периоде 83–70 млн лет назад.)

Где же они?

Услышав рёв у южной стены, я со всех ног бросаюсь туда и останавливаюсь у волчьего вольера:

— Чёрт, чёрт!

В куче древесных опилок лежат растерзанные тела двух взрослых особей. Они погибли, защищая своих щенков.

Троих волчат кугуары загнали в угол. Скулящие малыши, измазанные в крови, вжимаются в стену. О боже, один из них лишился глаза.

Кугуар, яростно рыча, замахнулся для смертельного удара. Но я, недолго думая, вскочила прямо между ними. Удар пришёлся по ноге.

— Ах ты, засранец! А ну вали отсюда!

Все четверо подняли хвосты. Они явно не намерены отдавать свою добычу. Я тяжело сглотнула от страха.

И вдруг вспомнила: я Ларк Инукаи. Я обезвреживаю убийц. Определяю их слабости и безжалостно использую.

Сосредоточившись на единственной самке, я уставилась ей прямо в глаза. Для самцов это выглядит так, словно я собираюсь на неё напасть. Я оскалила зубы и зарычала.

Три самца ощетинились, вздыбив хвосты. Не очень им хочется лишиться единственной подружки.

— ПОШЛИ ВОН! СЕЙЧАС ЖЕ!

Ловкими прыжками они понеслись прямиком к своей клетке.

— Так то, говнюки!

Переведя дыхание, я присела возле щенков. Их шерсть насквозь пропиталась кровью, тут не помешал бы осмотр ветеринара. Позвони мне, папа!

— Идите сюда, ребятки.

Я обследовала волчат в меру своих возможностей, оценив тяжесть ран. Жить будут, но их тела истерзаны, кожа местами разодрана. У самого хиленького расцарапана морда. Теперь он останется полуслепым.

— Не против, если я назову тебя Циклопом, а?

На глаза навернулись слёзы, и я тяжело повалилась на землю. Двое волков под моим присмотром умерли, а три щенка ранены. Уничтожена целая стая. Не говоря уже об остальных животных.

Щенки начали зализывать кровоточащую рану у меня на ноге, по-своему проявляя заботу.

— Спасибо вам, малыши, но со мной всё хорошо. Ну же, идём отсюда.

Нужно увести их от мёртвых родителей. Я на руках перенесла их в другую клетку.

— Вот мы и на месте, — закрыла, стараясь не поддаваться на испуганные завывания, — я только проверю остальных. И сразу же вернусь.

Я обошла территорию вдоль четвертой стены. Мы потеряли много зверей, но раны остальных могут подождать.

В первую очередь займусь волками. Я промою их раны и введу обезболивающее.

По пути в кладовую я вытянула телефон и снова попыталась дозвониться до папы.

Как же он расстроится. Он ведь привык работать с боссом по принципу: «больше дела — меньше слов».

По-прежнему не отвечает? Нарастает тревога. Нет, нет, он просто вне зоны действия сети. Между вышками.

Не гони, Ларк. Он никогда тебя не бросит.

Я запихнула телефон обратно в карман. Кажется, ночка предстоит длинная.

Чёрт, и как меня угораздило вляпаться в такое? Я ведь до последнего не могла поверить, что папа продаст свою практику и согласится на эту работу. И хотя предложенная зарплата была, прямо скажем, далеко не кот наплакал, но ведь у меня была своя жизнь: школа, друзья, дрессировка животных. Жизнь, которую мне пришлось бросить. И виной всему мистер Смерт.

Хотя отец этому чуваку искренне симпатизирует. Он говорит, что никогда не встречал человека столь умного… и нелюдимого.

Что правда, то правда. Уединенную усадьбу босса никто никогда не посещает. Ему звонят только по поводу доставки продуктов. А сам он никогда не смотрит на номер входящего звонка, и никогда не улыбается, на него отвечая. Собственно говоря, я вообще ни разу не видела, чтобы он улыбался.

Сперва я удивлялась затворническому образу жизни столь богатого и привлекательного мужчины с шикарным телом и прикольным акцентом. Латышским, или вроде того. Который, кстати, объясняет его трындец странную фамилию.

Как-то я сказала ему: «Ваша фамилия звучит, как слово «смерть». На что он абсолютно невозмутимо ответил: «Да ну, правда, что ли?»

Я удивлялась его одиночеству, пока он не намекнул, что грядёт Великое Бедствие. Он укреплял свое горное имение, готовясь к какой-то катастрофе.

Тогда-то всё начало обретать смысл. Он просто шизанутый сурвивалист*. Именно это помешательство и не дает ему обзавестись друзьями, или девушкой. Кажется, он страдает ещё и гермофобией*, так как постоянно носит перчатки.

(*Сурвивалист — человек, занятый всесторонней подготовкой к возможным чрезвычайным ситуациям, будь то стихийные бедствия, техногенные катастрофы, социально-экономические кризисы, войны, эпидемии и т. д.)

(*гермофобия — боязнь микробов.)

Заворачиваю за угол… и чуть на него не наталкиваюсь. Дыхание так и застревает в горле. Поднимаю взгляд:

— Вы меня напугали! — я вся на нервах, извиваюсь, как уж на сковородке — Что происходит, босс?

— Нужно возвращаться в замок. Приближается буря.

Ну и ну.

— Буду через пять сек. У меня тут небольшое, эмм… происшествие (кровавая бойня) с животными.

Как же выкрутиться?

— Я почувствовал запах крови и смерть. Но в данный момент это не важно. Мы возвращаемся. Сейчас же.

Он схватил меня за локоть, чем очень напугал.

— Эмм, но я ещё не заперла кугуаров. Многие животные ранены и нуждаются в уходе.

Мои маленькие волчата…

— Потом, — он повёл меня к выходу.

На улице я почувствовала теплое дуновение, так отличающееся от привычных для здешних мест холодных ветров. Взглянув в небо, я чуть не споткнулась. Его озарили ослепительные потоки света. Даже босс остановился, засмотревшись на это зрелище.

Наблюдая за огнями, я забыла обо всём на свете. Улеглось даже беспокойство о животных.

— Боже, как красиво.

— Красиво? — он потянул меня в сторону замка. — Помни: от красоты нужно бежать со всех ног.

Но я не могу! Не хочу отворачиваться.

— Я хочу полюбоваться ими ещё немножечко. Пожалуйста, босс!

Он втолкнул меня внутрь. Я попыталась прошмыгнуть мимо, чтобы хоть одним глазком ещё раз взглянуть на небо, но он нажал какие-то кнопки на панели.

Всё вокруг заскрежетало. Мне хватило секунды, чтобы понять — он задраивает окна и двери щитками. Как же мне выбраться?

— Что вы делаете? Я должна позаботиться о животных.

— Питомник защищён, что бы ни случилось.

Волосы на затылке встали дыбом:

— А что должно случиться?

— Катастрофа.

Ну вообще охренеть!

— Типа Великое Бедствие? — ситуация вырисовывается предельно чётко: я застряла в горной крепости на пару с психопатом. — Ах, мне правда очень надо связаться с папой.

— Да ради бога, — он махнул рукой в перчатке, — передай, чтобы отвернулся от света и немедленно искал убежище.

Я вытащила телефон и нажала кнопку повторного вызова. Возьми трубку, папа, пожалуйста, возьми трубку! Голосовая почта. Набрала снова.

Спрятав телефон, я почувствовала, что в глазах темнеет… ещё больше темнеет… и вот я уже совсем ничего не вижу.

— О боже, что со мной??

Я начинаю моргать, и взгляд проясняется, но смотрю я как бы изнутри питомника.

— Что происходит?

Передо мной трое волчат. Они вырастают просто на глазах, их раны исцеляются и тут же рубцуются. Они стали просто огромными, больше любых волков, которых я когда-либо видела.

— Я… кажется, я схожу с ума!

— Спокойно, Фауна, — говорит босс, — это нормально.

Я моргнула. Ещё раз. Зрение потихоньку возвращается. Взгляду предстаёт мистер Смерт.

— Кто, чёрт возьми, такая Фауна?

— Ты слилась сознанием с одним из своих зверей. Ты смотрела глазами животного.

— А) Что вы несёте? и Б) То, что я видела… этого не может быть.

— Что ты видела?

— Волчата выросли. Они стали просто… огромными.

Он посмотрел на мою раненную ногу.

— Они пробовали твою кровь?

Я кивнула.

Он вздёрнул бровь.

— А вот это было непредвиденно. Теперь, эта троица прилично подрастёт.

— Почему? Что не так с моей кровью?

— Пойдём со мной, — сказал он, направившись в комнату обеспечения безопасности, и я нерешительно побрела следом, — садись.

Он кивнул на кресло напротив мониторов, транслирующих видео с камер наружного наблюдения.

Я присела на краешек.

— Объясните, что происходит, а то я сейчас свихнусь.

Глядя в экран, он сказал:

— Козырные карты колоды Таро — Старшие Арканы существуют на самом деле. Ты — Карта Сила, также известная как Фауна.

Почему это прозвучало так… похоже на правду?

— А я — Карта Смерть.

— Как в-ваша фамилия? Смерт?

Он покачал головой.

— Как Мрачный Жнец.

В ушах загудело. Его дальнейшие бредовые объяснения доносятся словно издалека:

— … двадцать два игрока в смертельной игре… перерождаются каждые несколько веков… силы, особые у каждой карты… пытаются победить друг друга… беспощадные убийцы, движимые единой целью.

Да он совсем из ума выжил, слетел вконец с катушек. И всё же у меня создаётся впечатление, будто кусочки пазла становятся на свои места.

— … доверься, и я ознакомлю тебя с игрой, как если бы твоя собственная семья вела хроники, и позволю тебе прожить дольше, чем остальным.

— Опаньки. «Позволишь мне прожить?» То есть… ты собираешься меня убить?

Что за дурацкий вопрос; какой убийца тебе в этом признается?

Он ответил тихим низким голосом:

— Да, Фауна. В своё время я заберу твою жизнь, — как спокойно он говорит о том, что собирается меня прикончить, — но у тебя ещё будет несколько лет. Возможно, ты даже до двадцати доживёшь. Я ещё не решил.

Он сказал это так самоуверенно, что от страха по спине пробежал холодок.

Гул становится громче. Неужели только я его слышу?

Смерть помолчал, склоня голову:

— Это начало конца. Отсчёт начался.

— Но там мой отец.

— Да.

Экран озарила вспышка света; замок задрожал. Камеры вышли из строя, и монитор запестрел статическими помехами.

Откинувшись в папином кресле, я наслаждаюсь видом через панорамное окно его офиса и мечтаю о новом огнемёте. Внизу раскинулись городские улицы.

Заседание с делегацией японских инвесторов должно уже подходить к концу. Папа хотел, чтобы я тоже присутствовала, но я его маркетинговые уловки слышала уже тысячу раз: «В Сан-Паулу похищение членов богатых семей уже чуть ли не в порядке вещей. Мы вынуждены жить в защищённых охраняемых особняках и перемещаться на вертолетах. Если до такого дойдёт и в вашем городе, будете ли вы готовы?»

Да, случаи похищения людей здесь были; моя собственная мать погибла при похищении. Да, наши вертолёты распродаются на ура. Но всё же он немного перегибает палку.

В основном на вертолётах передвигаются, чтобы не торчать в пробках.

Но это раздувание паники играет только мне на руку. Никто не извлекает столько выгоды от продаж Dragão, как я. На заработанные деньги я могу позволить себе купить такую штуку как, например, огнемёт.

Боже, люблю огонь.

— О чём задумалась, дочка? — в дверном проёме стоит папа и улыбается. За его спиной ассистент сопровождает инвесторов на вертолётную площадку, размещённую на крыше. Там их уже ждёт один из наших пилотов.

Я встала, уступая папе его место, и тут же уселась на край стола.

— Я думала о поездке. Отправляюсь сегодня ночью.

Он опустился в кресло.

— А могла бы недельку помочь мне на фирме.

Этот разговор он заводит частенько, потому что хочет, чтобы я наконец сосредоточилась на нашем бизнесе. В свои двадцать три я стала опытным пилотом, метким стрелком и вышколенным бойцом, но в табличных вычислениях не разберусь даже под угрозой мачете.

— Сейчас у меня есть превосходство над семейством Оливера.

Обнаружив их убежище, я испепелю его с помощью своей новой игрушки. Когда мне было одиннадцать, они убили мою мать. Я выслеживаю их уже несколько лет с тех пор, как начала получать доход от акций Dragão, за счёт которого могу оплатить дополнительные тренировки, покупку оружия и сбор банды.

Вся моя жизнь вертится вокруг мести, и я обладаю идеальным для такой цели характером. Однажды папа сказал, что я родилась кровожадной; и был прав.

Он вздохнул. Сейчас он выглядит старше своих лет, хотя когда-то был мускулистым и подтянутым. Измотали постоянные стрессы.

— Ну как можно быть настолько одержимой этой вендеттой?

Тут я со своим пресловутым характером и завелась:

— А как можно не быть? — поговаривают, папа в молодости вращался в криминальных кругах и до свадьбы с мамой возглавлял собственную преступную группировку; уж я на его месте подключила бы все старые связи, чтобы за неё отомстить, — они убили твою жену. Но судя по твоей реакции, я уже сомневаюсь, любил ли ты её вообще.

В его глазах вспыхнула ярость.

— Да я её боготворил.

Маму все боготворили. После её смерти бабуля умерла с горя, и дедушка пьянством преждевременно свёл себя в могилу. Последнее, что он мне сказал: «Если хочешь расплаты, добейся её сама». Мне было четырнадцать.

Я заставлю клан Оливера заплатить за каждую из этих трёх смертей.

— Если ты не угомонишься, рано или поздно они нанесут ответный удар, убьют моего единственного ребенка и наследницу. Тогда мстить начну я, и эта война будет длиться вечно, пока мы все друг друга не уничтожим, — сказал папа.

— Жду не дождусь, когда уже они за мной придут, — даже сейчас на мне кобура с пистолетом, а в голенище ботинка спрятан боевой нож.

Мы с моей отборной бандой с двумя сыновьями Оливера уже разобрались. Сейчас я охочусь на остальных членов семейства, в частности на их отца — Бенто Оливера.

Именно он перерезал маме горло… после того, как папа заплатил выкуп.

Рука потянулась к пистолету. Прикосновение к оружию слегка остужает мой гнев, помогает мне взять себя в руки.

— Я не собираюсь это обсуждать. Просто забежала сказать, что уезжаю.

Раздался сигнал пожарной тревоги.

Я настороженно замерла. Ведь мы находимся на пятидесятом этаже. А огонь я люблю, только когда он не угрожает моей безопасности.

— Что происходит?

— Не знаю, — папа вывел на монитор изображение с камер наблюдения. Вот сотрудники спускаются по лестнице. На взлётно-посадочной площадке на борт вертолёта поднимаются инвесторы.

— Никаких следов пожара, — заключил он, — но, пожалуй, нам стоило бы отправиться в комнату безопасности.

— В какую из них?

Таких комнат у нас две: на первом этаже — на случай пожара, или стихийного бедствия, и на этом — на случай нападения врагов.

— Что-то мне подсказывает, что лучше спуститься вниз.

У папы нюх на такие вещи. Он бросил взгляд на книжный шкаф. За ним находится вход в комнату безопасности этого этажа и частный лифт.

— Воспользуемся лифтом.

Я кивнула.

— Давай.

Бах! Что-то врезалось в стеклянную стену. Птица? На стекле отпечаталось месиво из перьев и крови. В окно ударилась ещё одна птица. И ещё. Целая стая.

— Как странно, — сквозь кровавые разводы пробивается яркое сияние, — папа, посмотри!

В ночном небе колеблются невероятной красоты волны света, переливаясь над вершинами гор зелёными и фиолетовыми отблесками.

Папа повернулся к стеклянной стене, и у него перехватило дыхание.

— Невероятно!

Стоя бок о бок, мы вместе наблюдаем за сиянием.

— Так и смотрела бы на это вечно, — пробормотала я.

Вертолёт Dragão с инвесторами на борту уже взлетел. Он завис прямо напротив нас, загораживая мне вид на огни — выводя меня из терпения. Пилота они, видимо, тоже заворожили.

Навстречу ему движется ещё один вертолёт. Если пилоты не опомнятся, они могут столкнуться. Вертолёт подлетает ещё ближе. Пилот Dragão даже не пытается увернуться. Ближе.

— Папа?

Ближе.

Он не отвечает, всецело завороженный сиянием.

Ближе!

— Папа!

Лопасти винтов сталкиваются. Турбины гудят, вертолёты несутся прямо на нас. В стеклянную стену.

Один повернут к нам носом, другой — хвостом.

— Берегись! — я оттолкнула папу в сторону прямо перед тем, как они влетели в окно…

Под ударами лопастей стекла с оглушительным грохотом разлетелись вдребезги,

усеивая стены осколками. Один пролетел в сантиметре от моего горла.

Папа добежал до двери:

— Зара!

Но мне загораживают путь вращающиеся лопасти. Хвостовую балку одного вертолета разворачивает, и она проносится по всему офису, малым винтом кроша все на своём пути. Бумаги и обломки затягивает в воздушный вихрь, волосы хлещут по лицу и глазам. Я ничего не вижу!

Что-то кольнуло в бок.

— Аа!

Сбитая с ног силой потока я плашмя растянулась на полу. Удар вышиб из лёгких весь воздух. Рядом упал острый деревянный кол.

Он меня не проткнул? Видимо, отскочил, ударившись о пистолет. Я поднимаюсь на четвереньки и отползаю назад, пока не упираюсь в стену.

Вдруг в глазах проясняется, воздух очистился от пыли… я вижу перед собой хвостовой винт! Убежать не успею. Я не успею даже на ноги подняться. Попалась.

Словно в замедленной съёмке хвостовая балка несётся прямо на меня.

— Зара, пригнись, — кричит папа из дверного проёма.

Я припадаю к полу и отворачиваю голову за секунду до того, как винт оказывается над моим лицом. Металлические лопасти со свистом проносятся в миллиметре от уха. Из груди вырывается крик, но его поглощает оглушительный рокот.

И… всё. Я потрясенно наблюдаю, как рядом пролетает хвост вертолета.

— Давай, Зара! Беги!

Папа одной рукой придерживает дверь, а второй зажимает бок. Его рубашка пропитана кровью, всё лицо в кровавых разводах. Ранен?

Я с трудом поднялась на ноги. Легкие тут же наполнились дымом. В нос ударил запах авиатоплива. Искорёженные лопасти продолжают вращаться. Я бросаю взгляд на книжный шкаф; путь к спасению заблокирован корпусом вертолёта.

Внутри попали в ловушку выжившие пассажиры. Они вопят, моля о помощи. И им есть чего бояться — если остатки лопастей застрянут в полу, вертолёт может выбросить в окно. Или утечка топлива может привести к возгоранию.

Опираясь о стену, унизанную осколками, как дикобраз иглами, я добираюсь до папы.

И мы вместе ковыляем в дальний конец кабинета подальше от эпицентра аварии.

— Ты ранена? — спросил он.

— Я в порядке, — а он нет, — а с тобой что?

— Щепки стола, — он окинул меня взглядом, — как тебе удалось не получить ни царапины?

Я покачала головой.

— Понятия не имею.

С глухим стуком винты наконец забуксовали и остановились. Люди внутри вертолёта с воплями колотят в двери. Кабина оказалась у края межэтажного перекрытия? А, может, уже и свесилась с края, если нет, то им крупно повезло.

Начались резкие перепады напряжения; замигали аварийные лампы. Сигнал тревоги перешёл в прерывистый гул.

Через разбитое окно в помещение ворвался порыв ветра, обдав нас с папой жаром. Стеклянный потолок и стены кабинета заскрипели.

И хотя воздух вокруг горячий, по моей спине пробегает холодок.

— Ты слышишь? Что это?

— Сирена?

— Нет. Громче.

Я слышу… рёв?

Небо светлеет на глазах. Под натиском ветра соседние небоскрёбы начинают крениться. Пол под ногами содрогается. Мы с папой переглянулись. Мы находимся на верхнем этаже самого высокого здания в городе… в стеклянном атриуме. Вверху красуется новейшей модели вертолёт, гордо выставленный на обозрение.

— Meu Deus*, — прошептал папа, отвлекая моё внимание от вертолёта.

(*Meu Deus — Боже мой (португ.))

Гигантский луч, наподобие лазерного, движется прямо на нас, вынося стёкла во всех зданиях, попадающихся на пути.

— Папа?

— Это, наверное, бомба. Нужно спускаться вниз! Быстрей на лестницу!

Пробегая мимо двери кабинета, я поворачиваю голову. Кабину вертолёта с бьющимися в истерике пассажирами мощным воздушным потоком несёт прямо в дверь.

Впечатавшись в дверной проём, кабина смялась, как консервная банка, по лобовому стеклу разлетелись брызги крови. Сила удара сбила нас с папой с ног.

Стеклянные стены кабинета рассыпались на осколки.

Мы поползли в сторону лестницы.

— За мной! — скомандовал папа. — Не останавливайся! И не оглядывайся на огни.

Здание содрогнулось. Рядом опрокинулась бронзовое изваяние папы. Я поползла быстрее. Не успею. Я уже приготовилась к удару, но противоположная стена покосилась, и статуя упала головой прямо не неё! Словно на крошащуюся подушку. Упершись о стену, бронзовая фигура зависла у меня над головой.

Я рванула вперёд; статуя упала. Бах!

Я потрясённо оглянулась. Она приземлилась в сантиметре от моей ноги.

— Ты это видел? — удивилась я.

Шансы избежать удара были миллион к одному.

— Не останавливайся!

Наконец мы добрались до двери, ведущей на лестничную клетку. Папа встал на ноги и схватил меня за руку, помогая подняться.

Когда наши руки соприкоснулись, мы обменялись изумлёнными взглядами. Потому что оба почувствовали некий электрический импульс.

— Что это было? — спросила я.

Он заморгал, пристально глядя мне в глаза:

— Н-не знаю, — затем помог выйти на лестничную клетку, — нужно двигаться дальше.

— Догоняй, — я начала спуск.

Мы мчимся вниз по ступенькам. Папа держится хорошо, несмотря на ранения не отстаёт от меня. Позади уже три пролёта. Здание опять содрогается. Лестничная клетка словно сжимается, по стенам расходятся трещины.

С потолка откололась плитка, и клубок электрических кабелей свалился прямо на папу… обвив его шею!

— Папа! — ухватившись за искрящиеся провода, я начинаю их распутывать, освобождая его.

Побледневший и растерянный папа потирает шею. Отец потирает шею, побледневший и растерянный. Здание опять содрогается.

— Ну же… беги дальше! Здесь небезопасно, спускайся вниз, — он махнул рукой вперёд, — беги!

Через несколько пролётов нас настигает следующий толчок. Трещины на стенах расходятся ещё больше, словно расширяя пространство площадки.

Рядом с ухом просвистела металлическая труба, свисающая с потолка. Система пожаротушения? Обернувшись, я вижу, что она врезается в шкаф с огнетушителем. Сбитый огнетушитель падает папе на ногу.

Такое чувство, что это здание во что бы то ни стало вознамерилось его убить!

— Porra*, — вскрикнул он от боли.

(*Porra — чёрт (португ.))

— Я тебе помогу!

— Беги, — гаркнул он, стиснул зубы, и, вцепившись в поручень, захромал вниз по лестнице.

Последние несколько пролётов мы преодолели без происшествий и наконец добрались до последнего этажа.

— Мы на месте!

Осталось три ступеньки. Я остановилась в ожидании.

— Я иду следом. Спасайся…

Ни с того ни с сего перила оборвались, сбивая папу с ног. Я не сдержала крика. Они и меня чуть не повалили, но лишь слегка задели куртку.

Он стонет от боли. Перила придавили ему ногу.

Я подползла ближе:

— Папа!

Его лицо окровавлено, глаза остекленели. По ступенькам растекается лужа крови.

— Кажется, я сломал ногу.

Я пытаюсь поднять перила. Слишком тяжёлые. Пробую ещё раз. Но мне едва удаётся лишь чуть их сдвинуть.

— Тебе придётся помочь мне… мы должны тебя освободить.

— Зара, когда нападение закончится, возьми вертолёт. Улетай на север. К моему брату в Техас.

— Я тебя не брошу!

— Здание скоро обрушится. Тебя спасатели найдут, но для меня будет слишком поздно.

— Не говори так, папа!

Он напрягся от боли:

— Я должен тебе признаться… это я лишил тебя матери.

— О чём ты говоришь?

— Клан Оливера. Бенто Оливера узнал об одном моём поступке… я первый причинил ему зло.

— Что ты ему сделал?

Что такого мог натворить папа, чтобы это повлекло за собой убийство мамы? Я присела рядом с ним, нетерпеливо ожидая ответа.

— Он похитил твою мать, потому… что за несколько лет до этого я похитил его жену.

Оливера отомстил папе?

— Но зачем ты это сделал? Ради денег?

Он кивнул и поморщился от боли. Слухи о папином криминальном прошлом оказались правдой.

— Она сопротивлялась… я не хотел… пистолет выстрелил. Пуля вошла в позвоночник.

К горлу подкатил ком. Я думала, Бенто выбрал маму случайно, как одну из тысяч женщин богатого сословия, и никак не могла понять, по какому стечению обстоятельств эта участь выпала именно ей. Будто маме изменило везение, будто её жизнь закончилась тогда, когда от неё отвернулась удача.

Но она изначально и была мишенью.

— Почему ты позволил мне мстить? Почему ничего не сказал?

— Я собирался. Так много раз. Но боялся, что ты меня возненавидишь. Вот обман и затянулся.

Его откровение поразило меня больше, чем всё, что я сегодня видела.

— Я думала, они похитили её, потому что были алчными, как свиньи!

И перерезала сыновей Бенто, как свиней. После долгих пыток.

— Нет. Они хотели отомстить.

Оливера никогда бы не оставили это просто так. Из-за моего отца. Внутри вскипел гнев.

— Ты начал это… из-за жадности. Мама умерла из-за тебя! Её родители умерли из-за тебя!

— И я попаду в ад за свои грехи, — сказал он будто сам себе, — и буду разделён с ней навеки.

Я и дальше буду преследовать членов семейства Оливера, но больше не буду с ними играть. Они просто мстили за близкого человека.

Как и я. Их преступление такое же, как и моё.

— Я хотела наказать виновных в её смерти, — я сжала кулаки, — так почему бы мне не убить тебя?

— Думаю, это и само собой произойдёт, дочка, — прошептал он.

Очередной толчок. Мощнее, громозвучнее… и продолжительней.

— Оставь меня, — приказал папа, — беги в комнату безопасности!

Земля уходит из-под ног. Я добираюсь до входа, но дверь открыть не могу. Стена покосилась, и её заклинило.

Кругом грохот и скрежет. Я подняла взгляд, и тяжело сглотнула. Лестница шатается. Потому что всё здание шатается.

Оно раскачивается из стороны в сторону всё сильнее и сильнее, пока не начинает… рушиться.

О, meu Deus, сейчас всё это грёбаное строение завалится к чертям!

Сверху лавиной посыпались обломки, поднимая клубы пыли. Я съёжилась, прикрывая руками голову.

Полная темнота.

Когда грохот обвала стих, раздался одинокий звук удара. От пыли, повисшей в воздухе, спёрло дыхание.

— Папа? — я закашлялась и натянула футболку на лицо, чтобы дышать через ткань — Папа, ответь.

Ничего. Я вытянула телефон, включила фонарик и похолодела от того, что увидела.

Вокруг меня (и даже надо мной) нагромождённые обломки образовали безупречный кокон.

Сквозь него пробился один единственный камень.

Который проломил моему папе голову.

Я каким-то чудом осталась цела и невредима.

Только взгляните на эти огни! Дикторы новостей лишь о них и говорили, пока все каналы не отключились.

Пурпурные, розовые и зеленые разводы волнами катятся по ночному небу. Красиво просто до слёз.

С улицы доносятся ахи-вздохи соседей. Большинство из них — американские мажоры; все они смотрят на меня, как на пустое место. Но мне не привыкать.

Мои родители так ведут себя всегда.

Но сейчас я не чувствую к ним привычного презрения… потому что сегодня у нас есть кое-что общее.

Мы все упиваемся этими огнями.

Я и не знала, что в это время года можно увидеть полярное сияние. На него можно смотреть вечно. Я поправила очки с толстыми стёклами. Интересно, родители тоже наблюдают за этим зрелищем, отрываясь на крутой корпоративной вечеринке?

Я как всегда сижу с маленькой сестрёнкой Фебе. Мне вспоминаются её серьёзные карие глаза, пухлые щёчки, детская шепелявость, я и решаю вернуться в наш съёмный дом, чтобы вывести её на улицу. Она играет в компьютерные игры на подвальном этаже, и сама никак не увидит, что творится в небе.

Фебе — единственный в мире человек, которого я люблю, единственная, на кого не смотрю с привычным пренебрежением и враждебностью. И она никогда не называет меня прозвищем, что каким-то образом преследует меня из страны в страну: Злоба.

Я вздохнула. И направилась к дому, без конца оборачиваясь через плечо. Но, оказавшись у дерева с широкой кроной, остановилась, потому что не смогла заставить себя выпустить из виду эти огни…

Вдруг верхнюю часть спины пронзила боль. Что это?

Не важно! Всё что мне сейчас хочется — смотреть в небо… По телу пробежала ещё одна волна боли. Ноги подкосились, и я упала на колени.

Мне с трудом удалось крикнуть:

— П-помогите!

Но все ближайшие соседи зачарованы огнями.

Такое ощущение, будто мою кожу что-то прокалывает, только изнутри. Она… разрывается!

Я слышу чавкающий звук, словно что-то проклёвывается наружу.

Накатила тошнота, и меня вырвало чем-то чёрным прямо на тротуар. Одежда затрещала, и в воздухе передо мной забились чёрные липкие окровавленные штуки. Я завопила и попятилась назад.

Они меня преследуют! Я не могу убежать. Я поёжилась — и они остановились. И затрепыхались, когда я попыталась подняться на ноги. Потому что они… прикреплены к моему телу? О боже, они растут у меня из спины!

Я аж рот открыла от потрясения. Эти штуки, разворачивающиеся вокруг меня…

— Крылья.

Огромные, по форме, как у летучей мыши, точно из тех снов, что преследуют меня сколько себя помню.

Но огни в небе… как же хочется ещё на них посмотреть!

Крылья расправились, загораживая вид на единственное, что мне хочется видеть. В ту самую минуту, когда я поняла, что схожу с ума, крылья плотно меня окутали.

Тугой оболочкой.

Я хочу на волю! Эти дурацкие штуки не дают мне полюбоваться огнями! Чтобы освободиться, я вонзила ногти в бархатистую поверхность, и меня снова пронзила боль. Неужели ногти стали острее? Сероватая внутренняя сторона крыльев оказалась чувствительной, словно кончики пальцев.

Я начала брыкаться, толкаться. Кажется, прошла вечность прежде, чем я смирилась и перестала сопротивляться.

Между тем зачарованность огнями начала угасать. Мной овладела потребность добраться до Фебе. Что если она поднялась наверх и поняла, что осталась одна?

Я мысленно приказала своим новым конечностям втянуться обратно… не помогло. Я заточена внутри них, как гусеница в коконе.

И, как гусеница, я начала меняться.

Линять.

Даже в полной темноте я почему-то всё вижу — в сущности, очки теперь не то что не помогают зрению, а, напротив, мешают. Я просто раздавила их в ладонях. Впервые глядя с безупречной чёткостью, я наблюдаю, как мои ногти вытягиваются в длинные острые когти, а кожа покрывается чешуёй.

Но почему-то я этими изменениями не так уж сильно и потрясена.

В сознании всплывает воспоминание восьмилетней давности, когда я была в возрасте Фебе. Я увидела, как парень из соседнего двора уводил в лес девушку, хотя сам встречался с другой.

Я пошла следом, прячась за деревьями. Когда они начали заниматься сексом, я подумала о девушке, которой он изменил, и представила, какую боль причинит ей его предательство.

К горлу подступила желчь. От непреодолимого желания наказать его я заскрежетала зубами, меня начало колотить, и я упала, вывихнув плечо.

Они обозвали меня Злобой и ушли.

Дорога к доктору заняла целую вечность.

Через некоторое время боль в плече прошла, но ощущение, что не всё в порядке, осталось.

И теперь, наблюдая, как моё тело преображается, я понимаю, что приняла правильный облик. Что-то всё наконец-то встало на свои места.

Все эти шестнадцать лет моя жизнь была вывихнута. Сейчас я это понимаю.

Снаружи моего кокона мир тоже терпит изменения. Внешнюю сторону крыльев обдаёт жаром, пахнет дымом и копотью, я чувствую пожары, хаос и разрушения. Когда я наконец освобожусь, останется ли там хоть что-нибудь?

Останется ли Фебе в живых…?

Кажется, линька прекратилась. И хотя я охвачена беспокойством за сестру, но не могу открыть глаза.

Веки слипаются. Я засыпаю. Во сне я вижу, как плююсь кислотой по врагам, паря в небе на своих новых крыльях. Я в состоянии себя защитить; крылья заканчиваются большими крючковидными когтями. Острыми, как бритвы…

Глаза резко распахнулись, и я моментально пришла в себя. Как долго я спала? Наверное, несколько часов. Поблизости что-то движется.

Я чувствую это, как чувствует хищник. Слышу стоны, доносящиеся снаружи кокона. Ощущаю, как к крыльям прикасается что-то влажное.

Стоны и… слизь. Враг — подсказывают мои новые инстинкты. Уничтожить.

Уничтожить всё, что окажется слишком близко в момент моей уязвимости. Я представляю, как буду убивать с помощью своих крыльев. Огромным левым крылом я загоню врагов в ловушку под удар правого.

Это кажется правильным. Так и должно быть.

Тугая хватка ослабилась. Крылья затрепетали, тяжёлые крюкоподобные когти начали скрестись друг о друга, создавая дребезжащий звук.

Словно гремучая змея, я предупреждаю, что готова напасть. Это звук удовольствия, моё собственное урчание. Я никогда раньше не убивала, но знаю наперёд, что мне понравится.

Словно в мире нет ничего естественней, правильней. Я вскинулась и расправила крылья, расталкивая людей вокруг. Стоп… не людей. Больше нет. Они превратились в монстроподобных существ с мутными белесыми глазами. Кто в большей, кто в меньшей степени, однако выглядят они омерзительно. Одежда нормальная, но кожа под ней похожа на мятую пергаментную бумагу, словно они лет сто не выползали из солярия.

Я приготовилась разодрать этих тварей когтями, и меня захлестнуло чувство удовлетворения. Это и есть моё призвание. Не удивительно, что я всегда чувствовала себя белой вороной. Так оно и есть.

Я обезглавила одного, потом другого. Ещё одного.

И осознала две вещи: первое, что я такое же чудовище, как и эти создания, и второе, что я не наслаждаюсь убийством; я от него кайфую.

Окрестный жилой квартал почти полностью уничтожен. Лишь местами уцелели несколько кирпичных домов. Всё остальное обратилось в пепел. У меня перехватило дыхание. Наш дом тоже.

Фебе была в подвале; она могла выжить! Нужно скорее до неё добраться.

Но зомби перекрывают мне путь. Прикончив ещё парочку, я услышала крик Фебе.

Значит, точно жива! Растолкав тварей крыльями, я направилась к руинам нашего дома. Я обнаружила сестру даже в темноте, различив тепло её тела… как если бы обладала темновым видением.

Она убегает от одного из этих жутких созданий, петляя между пылающими деревьями. Глаза расширены от ужаса. Пульсирует красный огонёк ее сердца; я его прямо вижу.

Мы встречаемся взглядами. Мой вид тоже приводит её в ужас. Нужно всё объяснить…

Я подпрыгнула, неуклюже расправила крылья, и они, зачерпнув задымленный воздух, словно паруса, поймавшие ветер, понесли меня ввысь.

Чуть пообвыкнуть. Теперь уже легче. Я лечу! До чего же хорошо!

Где же Фебе? А, вот она!

Я приземлилась напротив, подняв вверх руки. Она резко затормозила в испуге, явно меня не узнав.

Я разомкнула губы. И изо рта брызнула струя прозрачной жидкости; прямо ей в лицо.

Кислота? Как в моих снах. Она тут же обожгла ее кожу, обезобразив черты лица. Ночь разрезал пронзительный крик.

Неправильно.

День 0

_____________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________________

— Ну как ты умудрилась не переспать с этим мальчиком?

Сидя на скамейке, я поёжилась от криков Дии, доносящихся из телефонной трубки. Могу представить, как сестра сейчас меряет шагами комнату, метая взглядом молнии.

— Я думала, что уговорю его остаться, — ответила я.

И всё-таки стойкий непоколебимый Джоуль покинул меня и уехал в аэропорт, чтобы улететь домой.

— Ты не дала ему причин, Каланте, — разочарованно произнесла Дия, — а могла бы заключить союз с самим Башней!

МО* моей карты заключается в том, чтобы в самом начале игры отыскать игрока посильнее и предложить ему знания моих летописцев в обмен на его силу.

(*Модус операнди — латинская фраза, которая обычно переводится как «образ действия».)

До тех пор, пока я не смогу его уничтожить.

Как и у большинства Арканов, мои силы возрастают в течении игры. В основном игроки не хотят причинять друг другу вред, по крайней мере пока над ними не берет верх жар битвы, и потом их всегда терзает чувство вины. И моя сила Бремени Грехов ему прямо пропорциональна.

Как бы там ни было, мне просто необходима помощь Башни, чтобы одолеть Смерть. Пока жив Жнец, мы все лишь ходячие трупы.

— Джоуль сказал, что любит меня, — сказала я. Но своё большое ирландское семейство он любит больше.

— Естественно. Он ведь хотел с тобой переспать.

Да, но только с одной с оговоркой. Если б Дия только знала, что он себе напланировал, умерла бы, наверное, со смеху.

Она вздохнула.

— Что-то вернёт его обратно в игру. Он присоединится к остальным.

Дия знает, что говорит; наша больная мама обучила сестру ремеслу летописца, передав хроники рода в её надёжные руки.

Но как Джоуль вернётся ко мне из-за океана? Тем более, если нам грозит какая-то катастрофа.

— Меня интересует только одно: смогла ли ты произвести на него столь неизгладимое впечатление, чтобы в будущем создать нерушимый союз, — сказала Дия.

Вот и меня тоже…

— Ты книги взял? — спросила мама.

Я хмуро кивнул. Поскорее бы уже закончились эти проводы.

— Деньги на дорогу с тобой? — спросил отец.

Я похлопал по карману джинсов. Ещё раз кивнул.

С виду картина будничная — парня провожают в колледж родители и пятеро младших братьев и сестёр, мечтающих о дне, когда придет и их черёд.

Но поступление в колледж лишь совпадение. На самом деле я отправляюсь в Штаты… бросая друзей, подработку, потенциальную девушку (два незабываемых свидания), чтобы поучаствовать в смертельной игре. Вроде как.

Скорее всего, этот бред про Арканов — просто навязчивая идея моих родителей. Их безумие — наш грязный семейный секрет. Ведь у каждой семьи они есть, правда? Вон у одного моего друга отец мошенничает с налогами, а у другого мать выписывает липовые рецепты.

А мои родители в лучшем случае душевнобольные и совсем меня не любят. В худшем — они психически здоровы и отправляют меня на состязание, выйти живым из которого почти невозможно. И совсем меня не любят…

— Почему Стеллан уезжает в Колорадо? — захныкала Астрид — самая младшая из моих сестер.

Потому что отец «почувствовал» что в этот раз игра развернётся в Штатах. Что ж, могло быть и хуже. Он мог «почувствовать», что она состоится в Сибири.

Я ущипнул Астрид за подбородок:

— Потому что я тут лучше всех.

Я-то пошутил, но родители единодушно кивнули.

— Вашему брату суждено прославиться на века, — сказал отец.

Мать потянулась, чтобы поправить мне очки, и я почувствовал себя неловко.

— Я так горжусь тобой. Годы обучения и тяжёлой работы скоро себя оправдают. С этой минуты твоя жизнь изменится навсегда, — она обхватила меня за плечи и прижала к себе, — помни: первым нужно устранить Смерть.

Затем отпустила меня и кивнула нам с папой, призывая обняться. Мы неохотно подчинились. И он процедил мне на ухо:

— Возвращайся с двадцатью одним символом, или не возвращайся вообще.

Røvhul! Вот гад. Я прикусил язык.

Папа считает себя Таросово — провидцем Таро, а мать вроде как должна быть моим летописцем, но ни он, ни она не могут поехать со мной, чтобы запротоколировать мои гипотетически великие деяния, потому что размножаются, как астероиды. Но при большом количестве детей, с деньгами у них не очень.

И вот мама нашла решение: «Ты ведь можешь быть сам себе летописцем! Будешь в телефонных сообщениях рассказывать нам обо всех новостях. А я буду сохранять эти сообщения и вносить их в книгу».

В ту жуткую старинную книгу: «Хроники Навигатора Арканов».

Её страницы полны отчётов о предательствах и убийствах минувших веков. Я знаю эту книгу вдоль и поперёк. Я читал эти истории сколько себя помню. Теперь в них будет внесена и моя «игра».

Через sms.

— Ну, я пошёл, — сказал я, не теряя надежды, что они ещё образумятся, — если перестанете получать свежие новости, то знайте, что меня подстрелила Луна, или сожрал Дьявол.

Или мне осточертело потакать их больным фантазиям, и я просто перестал писать.

Мама поджала губы.

— Это не смешно, Стеллан. К тому же ты прекрасно знаешь, что не стоит идти против Луны, — пожурила она меня, — только против игроков, способных подобраться слишком близко и представляющих явную угрозу, особенно поначалу.

Я перевёл взгляд на отца:

— Ты, правда, собираешься сделать это? Отправить меня одного?

Они считают, что шансов остаться в живых у меня мало. То есть фактически отправляют меня по воде на горящей погребальной ладье, как в давности викинги отправляли мёртвых в последний путь, только я все ещё жив и борюсь, призывая на помощь.

— А ты хочешь, чтобы я бросил работу? — папа вышел из терпения и побагровел от злости. — Или чтобы мать оставила на произвол судьбы твоих братьев и сестёр?

— Нет, я как раз не хочу ничью жизнь переворачивать вверх дном, — я тоже вышел из терпения. Мы об этом несколько недель спорили. Ну, хватит значит хватит.

Я обнял по очереди братьев и сестёр, приговаривая:

— Смотрите друг за другом.

И, не сказав больше ни слова, с билетом в руке направился в очередь на прохождение контроля безопасности.

Зря я оглянулся. Они как ни в чём ни бывало улыбаются и машут мне руками. Как будто все нормально. Как будто они нормальные. И от этого на душе ещё более паршиво.

Пока я проходил контроль, и пробирался сквозь толпу, посадка уже началась. Бочком протискиваясь между рядами, я нахожу своё место и бросаю на него рюкзак. Затем достаю из кармана телефон. Что, мама, хотела свежих новостей? Будь осторожна со своими желаниями.

Стеллан: «Впервые в самолёте. Жду взлёта. Пытаюсь определиться, кого из родителей ненавижу больше».

Ответа не последовало.

Стеллан: «Взлёт был плавным. Погребальная ладья отплыла».

Самолёт поднялся в небо. Выглядывая из окна, я смотрю на удаляющиеся очертания места, бывшего мне домом. Единственным домом, что я знал. Эмоциональное возбуждение от путешествия по воздуху постепенно отпускает, и я начинаю клевать носом.

Всю дорогу до Атланты я проспал. Проснулся перед самым приземлением по-прежнему злой как чёрт. И продолжил строчить родителям сообщения.

Стеллан: «Весь перелёт проспал, пуская слюни на пассажира с соседнего сидения. Приснилось, что родители свихнулись и отправили меня в Америку на верную смерть».

Мама: «Не смешно. Прекрати немедленно».

Но я не прекратил.

Стеллан: «Подумываю поменять билет в Колорадо на билет Голливуд. Может, родители, говоря о звезде, имели в виду другое».

В аэропорту я спустился по эскалатору, чтобы сесть в поезд, курсирующий между терминалами, но не успел. «Осторожно, — произнёс автоматический голос, — двери закрываются. Пожалуйста, подождите следующего поезда».

Я воспользовался свободной минуткой, чтобы отправить родителям ещё одно сообщение.

Стеллан: «Направляюсь к следующему терминалу. У существительного «терминал» есть производное прилагательное «терминальный». Например: «Стеллан в терминальном* состоянии».

(*терминальные состояния — состояния пограничные между жизнью и смертью.)

Нет ответа.

Когда прибыл следующий поезд, я вошёл вместе с толпой и ухватился за верхний поручень. «Приветствуем вас в авиапоезде», — произнёс ещё один автоматический голос, — следующая остановка на платформе «Э». «Э» как в слове эхо».

Эхо. Одна из моих предполагаемых сил — эхолокация. Если я обладаю сверхъестественными способностями, то теоретически должен уметь их использовать, но пока не замечал ни малейших проявлений.

Хотя это не удивительно. Мне всего лишь восемнадцать, я даже бриться ещё не начал.

Поезд резко тронулся и поехал с поразительной скоростью в подземный туннель. Отец работает машинистом поезда сколько себя помню, но путешествует так же редко, как и я. Интересно, что бы он подумал об этой автоматизированной системе транспортировки?

Вдруг свет погас, и поезд замедлил ход. Я завертел головой, изучая реакцию остальных пассажиров. Это нормально?

Поезд прокатился ещё немного и со скрежетом остановился… между терминалами.

Все в панике схватились за телефоны. Я попытался дозвониться до родителей. Занято.

Свет вспыхнул снова. Загорелся и погас.

Загорелся и погас.

Темнота.

Почему-то несмотря на внеплановую остановку, не включился аварийный режим. Словно машина считала, что поезд всё ещё движется.

Пассажиры нервно переглядываются, освещая вагон телефонами. Вдруг туннель задрожал, завизжала какая-то женщина.

На Джорджию обрушился торнадо? Просто замечательно, родители отправили меня на растерзание урагану.

Тучный вспотевший американец начал оттягивать воротник футболки с надписью «Orgasm Donor».

Он прокряхтел по слогам: «Кла-ус-тро-фо-би-я» и с криком попытался взломать дверь.

Его глаза заметались:

— Не получается!

Мне хотелось сказать: «Да не откроется она, пока работает двигатель».

Но тут подоспел одетый в форму сотрудник аэропорта:

— Сохраняйте спокойствие, сэр. Скоро нам окажут помощь.

— Отойдите все нахрен от меня.

Люди расступились.

Стало тяжело дышать, словно температура воздуха резко подскочила на несколько градусов. Толстый Парень совсем изошёл потом, его футболка пропиталась насквозь.

Одинокие толчки переросли в мощные содрогания. Кажется, откуда-то издалека доносится… рёв.

Толстый парень словно с цепи сорвался, начал колотить ногами в двери. Предохранительное стекло пошло трещинами, но не поддалось.

Конец туннеля озарили огни. По яркости и силе они будто исходят из естественного источника. Я бы сказал, это… пожар. Или даже солнце?

Но такого быть не может. Я посмотрел на экран телефона. Ночь. Небо должно быть тёмным.

Раздался крик. Затем прозвучал взрыв. Следом ещё один. И ещё… Рёв начал стихать.

Все.

— На нас напали! Это, наверное, бомбы! — крикнул какой-то мужчина.

Вряд ли. Будь это бомбы, нам всем уже пришёл бы конец. Какой смысл сбрасывать на аэропорт такие слабые бомбы? Думаю, всё намного хуже: с неба падают самолёты.

— Это самолёты, — пробормотал я.

Несмотря на всеобщую суматоху один парень меня даже услышал.

— Откуда ты знаешь про самолёты? И чего ты постоянно пялишься в телефон?

Я сглотнул.

— Смотрю на время.

И спрятал телефон в карман.

— Эй, мальчик, у тебя странный акцент, — сказал Толстый Парень… со странным акцентом, — с чего ты взял, что самолёты падают?

Как объяснить человеку в футболке с надписью «Orgasm donor», что предположение про бомбу бессмысленное?

Внимание всех пассажиров привлёк скрежет со стороны носовой части поезда. Нам навстречу по параллельной колее движется еще один поезд, словно и не пытается затормозить или ускориться, а катится только по инерции. Неконтролируемый поезд.

Поезд-призрак.

Люди начали освещать вагон фонариками. Снаружи он весь чёрный, обугленный, все окна выбиты. Это брызги крови на торчащих осколках?

Поезд промчался мимо, волоча за собой обломок фюзеляжа. Доказательство тому, что действительно падают самолёты.

Все взгляды обратились ко мне, будто это я во всём виноват. Толстый Парень, кажется, готов прибить меня своим мясистым кулаком. Я поднял руки вверх.

— Я обычный студент. Я-я тут ни при чём!

Но у Толстого Парня появились единомышленники. Когда они начали подбираться поближе, я почувствовал прилив странной внутренней силы.

— Не подходите!

У меня задрожали руки, всё тело начало вибрировать энергией. Что-то происходит.

Неужели я и правда Звезда?

Я мысленно возвращаюсь к своим хроникам. Новая Звезда. Сверхновая звезда. Гиперновая звезда. Чёрная дыра звездной массы. Взрыв звезды. Зарождение звезды. Нуклеосинтез.

Катаклизм.

— Я… я не хочу взрываться. Пожалуйста, не подходите, — энергия внутри меня начинает накапливаться и скоро ей нужно будет выплеснуться, — пожалуйста, я не хочу вам навредить!

Глаза Большого Парня налились кровью.

— Значит, ты точно во всём этом замешан!

— Нееет!

Я чувствую, будто сейчас взорвусь! Поднятые вверх руки вибрируют так быстро, что я едва могу различить их очертания. Вижу лишь два размытых пятна.

Большой Парень схватил меня за край футболки. Напрасно.

Изнутри меня взрывной волной изверглись потоки излучения.

— Аааа!

Я в ужасе наблюдаю, как голубое сияние испаряет всех вокруг, и теряю сознание…

С трудом просыпаюсь. Какой странный сон.

Что-то твёрдое давит в бок. Неужели я уснул с книгой в постели? Я нахмурился. Это что… металл? Открываю глаза.

О боже, я лежу на рельсах. Голый? Я вскочил на ноги и оглянулся по сторонам. От увиденного меня охватил ужас.

Поезд! Дыхание застряло в горле. Точнее то, что от него осталось.

Покорёженный вагон с металлической обивкой, выгнутой наружу, похожий на консервную банку, взорванную динамитом.

При виде этих обломов мне в голову пришел текст следующего сообщения родителям:

«Вы были правы во всём».

Валяясь в парализованном состоянии на кровати участника команды по лакроссу, провонявшей потом и прогорклым пивом, я прислушиваюсь к разговору четырёх игроков, оспаривающих «право первенства».

На меня.

Я пытаюсь напрячь мышцы. Не выходит.

Мысленно приказываю глазам открыться. Без толку.

Всё что я могу — беспомощно лежать здесь и прокручивать в голове события, что привели меня к этому моменту.

— Только мне кажется, что у нас с каждой минутой получается всё лучше? — спросил я у двух своих сексуальных партнёров, пытаясь перевести дух.

Беатрис свернулась вокруг меня, обдавая влажную кожу прохладой учащённого дыхания.

— Не только тебе.

Джо растянулся на кровати в позе морской звезды.

— Не только тебе, — пробормотал он.

Беа выводит пальцем сердечко у меня на груди, вызывая мурашки по телу.

— Если продолжать в том же духе, то ли ещё будет.

— Будет, querida*, — непременно будет, ведь я никогда их от себя не отпущу. Нам с Беа было замечательно и вдвоём (я влюбился в неё с первого взгляда), но Джо стал третьим кусочком пазла.

(*querida — милая, дорогая (исп.))

Сегодня вторая годовщина нашего союза, и я надеюсь еще на сотню.

Беатрис засмеялась, села и потянулась, в удовольствие мне. Мы познакомились ещё до Джо, и вместе уже года три, наверное, но даже самые простые движения её тела до сих пор приводят меня в возбуждение.

— Вижу этот взгляд, — она вздёрнула бровь, — но у нас много работы.

Джо поднялся на локтях.

— Испанцу всё мало? Господи, да он смерти нашей хочет.

— Неужто, cariño*? — я навалился на него и начал мутузить, пока он не стал молить о пощаде.

(*cariño — дорогой (исп.))

Беа соскользнула с кровати и направилась в ванную, бросив через плечо:

— Мы опоздаем. Ну сколько можно повторять: что-то обязательно…

— …пойдёт не так, — в один голос подхватили мы с Джо.

Я насупился, но отпустил его. Все думают, что проведение вечеринок — сплошное веселье, но на самом деле организация таких мероприятий отбирает много сил. Особенно с тех пор как мы начали переносить их с одного заброшенного здания в другое.

Каждый раз всё надо настраивать заново (электронику, свет, звук, декорации и т. д.), и всё за один день, иначе оборудование могут растащить.

Мы пашем как проклятые несколько часов до начала вечеринки, а потом ещё и всю ночь тусим с гостями. Зато уже почти заработали на путешествие, которое планируем во время зимнего отпуска.

Джо встаёт с кровати, и я наблюдаю за ним почти с таким же вожделением, как и за Беа. Кто бы мог подумать?

Поймав в зеркале мой взгляд, этот напыщенный cabrón* самодовольно ухмыльнулся, и я запустил в него подушкой.

(*cabrón — козёл, засранец (исп.))

Он швырнул её обратно:

— Не знаю, чем мы займёмся после работы, но текила в этом будет задействована однозначно.

Из-за двери выглянула Беа:

— Поддерживаю.

Я кивнул.

— Предложение принято.

Если бы не этот напиток, мы вряд ли были бы вместе. Два года назад Джо влюбился в Беа так же сильно, как и я, и пытался отбить её у меня. Это привело к наихудшему (и наилучшему) дню моей жизни.

Почему наихудшему? Беатрис, разрываясь между своим парнем и новым напористым поклонником, была готова вычеркнуть из своей жизни нас обоих. Я хотел набить ему морду, но понял, что Джо — молодой футбольный полузащитник, сам может надрать мне задницу.

Почему наилучшему? После нескольких шотов текилы, я сказал, что она заслуживает нас обоих. Я сболтнул это полушутя, но она поддержала идею, заявив, что, либо мы вместе будем делить с ней постель и всё остальное, либо никогда больше её не увидим!

Нам с Джо предстояло решить, что со всем этим делать. Любовь к Беа (и новая порция текилы) привели нас в постель. И к общему удивлению это оказалось потрясающе.

Это перевернуло нашу жизнь.

Я не могу без них жить и уже купил два кольца. Сегодня после работы я сделаю им предложение.

— Готов ли ты, Возвышенный? — спросил верховный служитель культа, вздернув седые косматые брови.

— Да, — я снял пиджак, положил его на кровать и развязал шейный платок, — готов.

Я соврал. Кто, вообще, в девятнадцатилетнем возрасте будет готов к такому?

Мой голос спокоен, несмотря на страх, переполняющий душу. Я снял жилет, выложил карманные часы, стянул белую батистовую рубашку и неторопливо сложил её, обводя взглядом освещённую фонарём комнату, возможно, в последний раз в жизни.

Мои покои самые роскошные в селении, одна кровать настолько большая, что запросто может вместить человек пять. Здесь несчётное количество книг (единственное, что связывает меня с внешним миром), но все они древние. Над столом висит картина с изображением ангелов, спускающихся с небес.

Скоро и я стану таким же?

Дальше тянуть некуда. Я встал, подошёл к двери и следом за верховным покинул комнату. Мы прошли через коридор в великий пещерный зал.

Много столетий назад наша община, сбежав сначала из Европы, а потом и вовсе с равнинных земель, обосновалась на этой удалённой горе, найдя убежище в недрах её вершины.

В огромной пещере собрались десятки последователей культа, чтобы засвидетельствовать прохождение мною исторического пути. В общей сложности колония насчитывает семьдесят восемь человек по количеству карт в колоде Таро. Половина — женщины, половина — мужчины. Их голоса наполнены волнением. Этого момента община ждала веками.

Когда мы вошли, старейшина сказал:

— Прошу тишины.

Стоя на освещенном свечой алтаре рядом с верховным служителем, я пытаюсь сохранять невозмутимое выражение. Никто не узнает, скольких усилий мне стоило не убежать. И хотя я раздет до пояса, кажется, меня вот-вот прошибёт пот. Еле сдерживаюсь, чтобы не вытереть о брюки влажные ладони.

Звучным голосом старейшина объявляет о начале ритуала, но я почти его не слушаю, прокручивая в голове свою жизнь.

Я, как обычно, думаю о своих родителях. Нас разлучили семнадцать лет назад. Тоскуют ли они по мне, как я по ним тоскую? Им никогда не узнать о значимости своей жертвы, но всё же, как бы они отнеслись к ритуалу, через который я собираюсь пройти?

Смогли ли бы принять мою двойную сущность?

Арендгаст был одновременно и ангелом, и животным — созданием, разрывающимся меж низменными и высокими инстинктами. В двенадцать лет я спросил у верховного, как усмирить животный инстинкт самосохранения во время ритуала. Ответ меня ужаснул.

Наверное, всё-таки стоило бежать…

Хотя наши летописи (Хроники Арендгаста) много лет назад были сожжены напуганными крестьянами, старейшины, чтобы помочь в игре Арканов, делились со мной священными знаниями: преданиями прошлого и предсказаниями будущего.

Я должен остерегаться своих самых злейших врагов: Смерть, Императрицу и Императора. Моим верным союзником всегда был Башня; его нужно отыскать сколь возможно быстро.

Также мне напророчено в этой игре отдать своё сердце другому Аркану — великой воительнице, «Той, что сражает издалека».

А это значит, что ритуал я точно переживу!

Старейшины также сообщили дату предсказанного Великого Бедствия.

Сегодня.

Катастрофа, что нас постигнет, ознаменует начало игры. Но разве я не должен уже слышать позывные Арканов? Что, если старейшины перепутали дату?

Отсутствию позывных может быть два объяснения, одно хуже другого: либо я не Арендгаст, либо игра начнётся не сегодня.

И то и другое сулит мне гибель.

Один роковой поворот судьбы привёл меня на край пропасти в прямом и переносном смысле. Когда мне было два года, один из последователей, как утверждают, младший аркан, решил, что увидел надо мной неясное изображение карты. Той ночью он украл меня у родителей и привёл на Гору.

Я окинул взглядом толпу, отыскав его. Красное лицо, затуманенный взор. Видел ли он на самом деле надо мной изображение карты? Он поклялся, что я седьмое пришествие Габриэля.

Но потом он ушёл в запой.

И сейчас кажется… нервничает.

Вся моя судьба определена пьяницей. Неужели мне предстоит заплатить жизнью за ошибку другого человека?

— Возвышенный…?

Я метнул взгляд на верховного служителя.

— Я готов, — снова соврал. Хоть я и настраивался на это всю свою жизнь, но по-прежнему решительно не готов к свободному полёту с высоты в несколько миль.

Если совершить прыжок в неизвестность, не дождавшись начала игры, то крылья ещё не будут полностью сформированы.

Все расступаются, пропуская меня к краю. И, пытаясь обратить на себя моё внимание для вечернего завершающего ритуала, тянутся к моей груди и спине.

— Выбери меня, — взывают они.

Неужели я один сомневаюсь в том, что выживу? Каждый шаг приближает к вероятной гибели.

Увидев край утёса, я туго сглотнул, но продолжил путь.

Ближе.

Если я, правда, являюсь Архангелом, и сегодня начнётся игра, во время падения я обрету крылья и когти. Обострятся все органы чувств, ускорится заживление.

Впервые покинув Гору, я полечу над землями, которых никогда не знал.

Ближе.

После захода солнца я вернусь с огнём — обрядным пламенем, являющимся частью ритуала. И община будет праздновать всю ночь, распивая крепкие напитки и наполняя великую пещеру ликованием.

Я выберу среди последователей четверых, самых видных и красивых, которые разделят со мной ложе. При том, что я даже не целовался никогда, эта часть пугает меня чуть ли не так же, как и часть с падением.

Боги, я никогда ещё не чувствовал такой жажды жизни.

Ближе.

Я вышел из-под нависающей скалы, прищурившись от солнечного света.

Ближе.

Что, если они ошиблись с датой?

На ясном небе ни единого облачка. Далеко вверху самолёт (один из тех таинственных летательных аппаратов!) рассекает синеву. День едва ли подходящий для конца света.

Ближе… на месте. Я опустил взгляд на остроконечные заснеженные скалы, задыхаясь от страха. И с замиранием сердца вспомнил ответ верховного служителя на вопрос, который я задавал ему много лет подряд: «Наш долг — проследить, чтобы ты стал Архангелом. Если инстинкт самосохранения возобладает над тобой, мы позаботимся, чтобы прыжок состоялся».

Другими словами, меня будут толкать в спину.

Моя судьба предрешена; я в любом случае шагну с этого утёса. Вопрос лишь в том, сделаю я это с достоинством, или с позором. Как только верховный подаст знак, я прыгну немедля. Прежде, чем растеряю всю решимость. Сжав кулаки, я сделал несколько резких вдохов, сдерживая крик ужаса.

Он повернулся ко мне:

— Когда будешь г…

Я сделал шаг в никуда.

Воздух свистит в ушах, длинные волосы хлещут по лицу.

Падаю…

Падаю!

Ничего не происходит! Что значит, я умру…

Больно!

По спине пробегает жгучая волна. Я не могу дышать. Состояние полусознательное. Небось, уже упал и разбился о скалы.

Так почему же я всё ещё лечу?

БОЛЬ.

Я поднёс руки к лицу и заскрипел зубами — на кончиках пальцев показались острые когти! Не веря собственным глазам, я повертел головой по сторонам — рядом затрепыхалось что-то черное и гладкое. Крылья! Я стараюсь их расправить… чтобы спастись.

Земля уже близко.

Я пытаюсь взмахнуть новоприобретёнными крыльями. Взмыть в воздух? Как лететь-то?? Никто из старейшин не давал практических советов по навыкам полёта!

Заработали новые спинные мышцы, и крылья наконец расправились, поразив своими размерами! Я изо всех сил напряг эти новые мышцы…

Крылья затрепетали и начали поднимать меня вверх, но рывками, как если бы я пытался подпрыгнуть с оковами на ногах.

Слишком большая нагрузка!

— Ааааа!

Кажется, сейчас начнут ломаться кости. На грани разрыва сердца я отдался инстинктам и машинально спикировал.

Несясь вниз головой, я почувствовал, что крылья начали работать самостоятельно. Они разгоняют воздушные потоки, словно вёсла волны, выталкивая меня наверх. Раз за разом. Скорость остается неизменной, но сейчас я лечу уже параллельно земле.

Я… лечу.

Боль уступает место эйфории. Я ждал этого всю свою жизнь!

А мои чувства! Я слышу треск далёких ледников, крики торжествующих последователей культа и с лёгкостью различаю белого зайца среди заснеженных просторов. Вид добычи будоражит; когти вытягиваются ещё больше.

Эйфория. Экстаз. Нежные прикосновения воздуха ласкают крылья.

Паря над землёй, я опустил взгляд на тень, скользящую по снегу. Черная на белом. Грозная, размашистая.

Мои губы разомкнулись. Зловещую тень отбрасываю… я сам.

Эта картина навсегда отпечаталась в сознании; как напоминание, для чего мне даны эти крылья.

Чтобы убивать.

Так я и умру, ни разу не поцеловавшись.

Я валяюсь на кровати и от жалости к себе обгрызаю ногти. Вот они мои «сладкие семнадцать» (уже почти восемнадцать), а я до сих пор нецелованная. Печально, не так ли?

Несмотря на все эти новоприобретённые способности, я готова убить ради поцелуя. И однажды это случится. Я нажму кнопку Пуск для начала новой жизни. И что-то обязательно произойдёт… что-то захватывающее.

Зазвонил телефон. Это, наверное, снова из студенческого клуба. Я вздохнула и начала не спеша переворачиваться, чтобы ответить.

Бросила взгляд на номер абонента.

— Т-Тони Тровато?

Звонит мне? Как же он мне нравится. Меня отхватила привычная нервная дрожь, и в этот раз я начала парить, даже не прикоснувшись к своему посоху.

Тони Т. — мальчик из Сицилии и панк-скейтер (супермилое сочетание). Он не из тех парней, по которым сохнут все девчонки.

Только умные.

Я прочистила горло, готовясь ответить, но он сбросил звонок. Нееет! Я медленно откатилась обратно на кровать.

— Зачем он звонил? — спросила в пустоту. Хочет подтянуться по какому-то предмету. Сто процентов.

Как же мне хочется его увидеть. Сидит сейчас, небось, над раскрытыми книгами? Волнуется перед завтрашними уроками?

Я бросила взгляд на посох у кровати. Ведь можно астрально спроектироваться и посмотреть, чем он занимается…

Нет, Тесс. Не делай этого. Подглядывать нехорошо.

Когда я нашла у бабули на чердаке этот старый посох и обнаружила свои способности, то поняла, что являюсь супергероем. Но я решила быть добрым супергероем и поэтому установила правила:

1) Не использовать силы без крайней необходимости. А это трудно, потому что, используя их, я себе нравлюсь. Я чувствую себе крутой и уверенной.

Хотя меня всё равно никто не видит и не слышит.

2) Не подглядывать. Еще труднее.

3) Не рассказывать родителям. Они всё равно не поверят, пока я чего-нибудь не продемонстрирую; а там папу, чего гляди, сердечный удар хватит.

4) Не грабить банки.

Последнее правило пересматривается. Родители еле сводят концы с концами. Им уже скоро на пенсию, но папа до сих пор работает на двух работах. Девятнадцать лет назад они попытали счастья в искусственном оплодотворении, чтобы родить меня (своё маленькое чудо) и по сей день не могут наладить благосостояние.

Они отдали всё, что имели, просто, чтобы привести меня в этот мир.

Я метнула взгляд на телефон. Может, позволить себе немного нарушать правила в случае необходимости… например, чтобы выяснить, зачем звонил Тони? Я ведь только одним глазком взгляну на него и спроектируюсь обратно домой.

Надолго меня всё равно не хватит. Как показывает горький опыт, от каждой астральной проекции и телепортации я очень сильно худею, прямо до костей. Потом, конечно, откармливаюсь назад, но мне как-то не хотелось бы перешагнуть допустимую норму.

Я отложила телефон и взяла в руки посох. И хотя выглядит он не очень, но просто бурлит энергией.

Я тоже выгляжу не очень, но мои силы — это что-то нереальное. На прошлой неделе я представила, как растворяюсь в воздухе, почувствовала себя атомом среди атомов, и, чёрт возьми, на самом деле стала неосязаемой! Я взлетела над кроватью и по воздуху доплыла до самой кухни. Слава богу, родителей там не было.

Закрыв глаза, я представила себя рядом с Тони. И мгновенно перенеслась в комнату. Его комнату? Я остановилась в горизонтальном положении… прямо над кроватью.

Его лицо в шести футах от моего. Он лежит без рубашки, по пояс укрытый стёганым одеялом. Никаких открытых книг рядом нет. Он пишет кому-то сообщение. Или пытается. Печатает, стирает, снова печатает.

Потом бросает телефон в сторону и кладет руку на лицо в отчаянном жесте. Возможно ли, что он так нервничает, набирая сообщение мне?

Ага, конечно, Тесс.

Он потянулся к ноутбуку, нажал клавишу, и тут на экране появилось…

…моё фото.

Я нравлюсь ему! Я, я, я!

Я нахмурилась. Фотография взята из статьи про основанную мной студенческую организацию, и я всегда считала, что получилась на ней адски жирной. После выхода той статьи я не могла смотреть на себе в зеркало, обзывала себя Жирухой. И прекрасно знала, что в школе меня тоже так называют.

Неужели я ошибалась на этот счёт? Потому что Тони смотрит на моё изображение… словно по уши ВЛЮБЛЁН!

Я смотрела бы на это выражение лица бесконечно, но нужно возвращаться, чтобы не сжечь чересчур много калорий. Родители уже заподозрили у меня булимию. Я знаю, потому что подглядывала (подглядывать нехорошо) за ними.

Когда я взлетела первый раз, то была рада скинуть лишний вес. Но потом поняла, что на счету каждый килограмм. Каждая калория. Что-то должно поддерживать мои необыкновенные способности…

Рука Тони потянулась к низу живота.

У меня глаза на лоб полезли. Нет. НЕТ.

Подглядывать нехорошо, подглядывать нехорошо, ПОДГЛЯДЫВАТЬ НЕХОРОШО!

Он опускает руку ниже и ниже. Одеяло сдвигается, открывая пупок. Ну вот как пупок может быть таким красивым? И сексуальным?

Кажется, я люблю Тони.

И хочу.

И сейчас я просто УМИРАЮ от желания его поцеловать. Всё, завтра в школе точно подойду и прижмусь губами к его губам. И наконец начнётся новая жизнь, в которой я буду супергероем и девушкой Тони.

Его губы — кнопка Пуск для начала нового этапа. А, учитывая реакцию на моё фото, возможно, у нас даже… будет секс.

Когда его рука дотянулась до места назначения, я чуть не застонала от волнения и возбуждения, но как-то сумела заставить себя закрыть глаза и попытаться вернуться домой.

Открываю глаза. Не поняла. Я не дома? Место какое-то туманное и неопределённое. Всё вокруг выглядит размытым, как иногда бывает во сне.

Я осмотрелась. В нескольких шагах от меня стоит привлекательный парень в одних джинсах. Ну, привееетик. У него накачанные донельзя мускулы и гладкая тёмная кожа, если не считать нескольких странных шрамов на груди. А на такие скулы вообще лицензию выдавать нужно!

Взглянуть бы ему в глаза, но они зарыты.

— Как дела? — спросила я. Во время пространственных перемещений нет времени на стеснительность.

Он посмотрел мне в лицо.

— Ты кто? Как ты здесь… оказалась?

— Может быть, я сплю. А, может, спроектировалась сюда. Кто знает? Кстати, крутой акцент. Ты откуда?

— Из Африки, — ответил он сквозь сжатые зубы, и мне показалось, что накачанные мускулы дрожат от напряжения, — мы кенийцы.

Мы? Пробираясь сквозь таинственную дымку, я подхожу ближе и присматриваюсь. Он держит за руку молодую женщину с закрытыми глазами, монотонно что-то бубнящую. Конечно, у такого есть девушка. У нее модельно-прекрасное лицо, а коротенькая ночная рубашка подчёркивает шикарную фигуру.

— Я из Брокен-Боу, — как будто они когда-нибудь о нём слышали, — это по пути в Beavers Bend*. Что тоже, наверное, не всемирно известная достопримечательность, разве только для бобров, потому что это их, типа, любимое место…

(Beavers Bend State Park (досл. перев. Национальный парк Бобровая Излучина) — парк активного отдыха в Оклахоме.)

— Разве ты не видишь огней? — нетерпеливо спросил он, устремив взгляд в небо.

— Огней? — прищурившись, я рассмотрела что-то вроде лазерного светового шоу, совмещённого с полярным сиянием. — На самом деле меня здесь нет.

— Ты тоже дух? — он говорит всё тише.

Дух?

— Ты имеешь в виду неосязаемая? Думаю, да.

— Ты можешь нам помочь? Они… нас убивают.

Я широко раскрыла глаза:

— Ч-что ты имеешь в виду?

— Огни! Пламя! Если я не смогу оставаться… духом… мы сгорим.

Не удивительно, что он так напряжён!

— Чем я могу помочь? Ты умеешь телепортироваться? — спрашиваю я. Если мне для телепортации самой себя нужна уйма калорий, боюсь даже представить, что будет с кем-то ещё.

— Телепортироваться? — пробормотал он, словно обдумывая эту идею. — Я не знаю.

— Я хочу вам помочь! — но чувствую, что покидаю это место. — У тебя есть деревянный посох? Можешь съесть что-нибудь?

— Съесть? Съесть? — он мотнул головой. — Берегись огней и рёва, дитя.

Он притянул женщину к себе и сжал в объятиях.

Я очень стараюсь остаться с ними, но не могу. Исчезая, я продолжаю кричать:

— Я хочу помочь!

Я проснулась и заморгала в замешательстве. Какой странный сон! Стоп, где я?

— Фуух.

Я парю в воздухе, упираясь лицом в потолок своей спальни. Прекрасно, я снова его обслюнявила.

Я сосредоточилась, чтобы опустится на пол. Но, перевернув тело из горизонтального положения в вертикальное, поняла, что спортивные штаны совсем спадают.

О, нет. Кажется, я фунтов двадцать* сбросила! На улице уже темно — родители вернуться с минуты на минуту!

(*примерно 9 кг (прим. переводчика))

Все девчонки в школе просто помешаны на потере веса. А мне он ох как нужен. Я натянула спортивки, туго затянула завязки и потащилась вниз по ступенькам в кухню.

Сперва совершила налёт на холодильник, опустошив его содержимое. Выпила бутыль молока, баночку ароматизированных сливок для кофе (мамины любимые, но положение безвыходное), схомячила целую упаковку песочного теста.

Дальше очередь кладовой. Я съела целую банку арахисового масла (на ложку нет времени, так что я просто зачерпываю его пальцами). Открыла банку с орехами макадамия, приложила к губам и отправила в рот ее содержимое.

Картофельные чипсы. Ещё банка арахисового масла. Целый черничный пирог (папин любимый). Лоток мороженого. Упаковка протеиновых коктейлей.

Постепенно моё тело снова набирает вес. Но нужно ещё…

Поставив в микроволновку замороженную лазанью, я взялась за новую порцию мороженого, и тут в кухню вошли родители.

— Что за…? — прошептал папа.

Липкие пальцы так и замерли у рта. Я оглянулась по сторонам, понимая какая картина открылась их взгляду. Дверца шкафа распахнута. Холодильник тоже. По всей кухне разбросаны пустые банки и бутылки. Моя футболка облита молоком, на полу лужа.

Мама тяжело опустилась в кресло у кухонного стола.

— Тесс, тебе нужна помощь.

Она сняла очки, чтобы вытереть набежавшие слёзы.

Отец остановился позади, положив руки ей на плечи.

— Завтра мы отведём тебя в службу, занимающуюся расстройствами пищевого поведения.

Нет, нет. Завтра я должна быть в школе. Завтра должен состояться мой первый поцелуй!

— У меня нет расстройства пищевого поведения, — я вытерла лицо тыльной стороной ладони. На пальцах остались следы шоколада, арахисового масла и черничного варенья.

— Отрицать это абсолютно естественно, солнышко, — сказала мама, — нас об этом предупреждали. Просто доверься нам.

Папины глаза тоже увлажнились.

— Чудо, мы любим тебя. Ты же знаешь, что для нас нет ничего важнее в целом мире. Вместе мы пройдём через всё.

Мое внимание привлекло какое-то мелькание позади родителей. В ночном небе вспыхнули огни.

Я нахмурилась. Неужели это то же сияние, с которым столкнулись кенийцы? Берегись огней. Я бросила на пол лоток с мороженым.

— Мама, папа, нам нужно спрятаться в противоторнадное укрытие. Быстро!

— О чём ты говоришь, Тесс? — спросил папа и обернулся к окну, проследив за моим взглядом, — Эй, смотрите! Полярное сияние.

Он словно зачарованный.

Мама встала и оглянулась:

— Ничего себе!

Будто под гипнозом, они двинулись к вестибюлю.

— Нет! — я бросилась вдогонку, но поскользнулась на липком полу и упала плашмя. — Погодите! Эти огни опасны! Нужно прятаться!

Поднявшись на четвереньки, я услышала скрип входной двери и побежала следом за родителями на улицу. Вон они застыли как вкопанные.

Я смотрю только вниз, опасаясь, как бы тоже не попасть под магнетическое воздействие.

— Пожалуйста, давайте вернёмся в дом!

Донёсся какой-то рёв. Кениец об этом тоже предупреждал. Наверное, надвигается ураган?

Я хватаю родителей за руки и тяну, но сил не хватает, перемещения в пространстве совсем меня ослабили. Мама с папой не двигаются с места.

— Пожалуйста, умоляю, пойдемте со мной!

Становится жарко. Я рискнула поднять глаза… только до линии горизонта. Над самой землёй брезжит свечение иного рода, похожее на утреннюю зарю. Родители этого не видят, потому что слишком очарованы полярным сиянием.

Источником этого свечения оказывается… огромный огненный шар, выжигающий всё на своём пути… и он несется прямо на нас!

Армагеддон. Не иначе.

На глаза навернулись слёзы; я задрожала сильнее обычного.

— Мама! Папа! П-пожалуйста.

Пламя приближается, но родители не сошли ни на шаг.

Я никак не успею увести их в безопасное место.

Смогу ли я телепортироваться вместе с ними? Или сделать нас неосязаемыми, как кениец ту женщину?

Я закрыла глаза (хотя грёбанный шар уже близко!) и постаралась представить свой посох. Потом представила, как мы втроём становимся атомами среди атомов, растворяемся в воздухе.

Открываю глаза. Мы с родителями оказались в том самом туманном месте! Я подняла взгляд — волна пламени вот-вот нас настигнет! Мама кричит. Папа пытается заслонить нас собой.

Я тоже закричала, когда огонь прошёл сквозь нас. Дом мгновенно вспыхнул, стёкла разлетелись вдребезги. Волна очень мощная, всё вокруг охвачено пламенем.

Нужно попасть в подвал, в убежище. Я представила, как телепортирую нас туда. Телепортирую… переправляю… переношу в пространстве…

Ничего.

— Что происходит? — спросила мама, повертев головой.

Папа повернулся ко мне:

— Мы умерли, Чудо?

Я покачала головой.

— Я пытаюсь… спасти вас.

— Спасти нас? Ох, дорогая — перепугано говорит он, — ты такая тощая!

Я посмотрела на свои руки. Они стали тонкими, как прутики. Я почти истощила свой жировой запас.

Мама вздохнула:

— Почему ты теряешь вес? Что бы ты там не делала… прекрати!

— Нееет! — я того и гляди выдохнусь. Если они сгорят, я тоже умру.

Папа перевёл взгляд с моего лица на руку, а потом на свою руку. Он, видимо, ощутил поток силы, понял, что я её источник.

— Я люблю вас обеих, — прошептал он и отдёрнул руку.

И исчез. У наших ног осыпалась лишь грудка пепла. От него не осталось… ничего.

Мы с мамой не сдержали крика. Моё тело дёрнулось, кажется, я практически телепортировалась. Ради мамы я попыталась ещё раз. С ней одной у меня почти получилось… почти…

О, Боже, я не могу.

Она наклонилась и прикоснулась к праху отца. Я сжала руку сильнее.

— Отпусти меня, — сказала мама, — Тесс, живи.

Стиснув зубы, я покачала головой.

— Я очень тебя люблю, — с грустной улыбкой она начала разгибать пальцы. Один за другим…

Так и не получив к полудню никаких вестей ни от Мэл, ни от Брэндона, я начала волноваться. Почему они не отвечают на звонки? Конечно же, их не могли… арестовать.

Тем более, никого из остальных, кажется, не задержали. Оставшись без телефона, я всё утро просидела за ноутбуком, пролистывая ленту студенческой соцсети.

Рассматривала фото с вечеринки и читала посты ребят, хвастающих, что присутствовали на самой крутой гулянке года.

Про полицейских ни слова. Мама, судя по всему, тоже ничего не знает…

Сама я проснулась на рассвете посреди тростникового поля после нескольких часов крепкого сна. Как ни странно, без похмелья — настоящее чудо, если учесть, сколько я приняла на душу, а я была настолько пьяна, что галлюцинировала ещё сильнее обычного.

Несмотря на отчаянную потребность принять душ и почистить зубы, мне не хотелось показываться маме на глаза в своём наряде. Но потом стало уже всё равно.

Она была так обеспокоена засухой, что, разговаривая по телефону с другой фермершей, даже не заметила, что я была одета в майку на бретельках от Versace и старые изъеденные молью бриджи для верховой езды.

К тому времени она уже обязательно услышала бы об облаве, но ничего не сказала, лишь рассеянно чмокнула меня в щёку и убежала на очередное срочное фермерское собрание. Поэтому, приняв душ и переодевшись, я обрела твёрдую уверенность, что мой парень всё уладил.

Как и обещал. Мой пьяный рыцарь в блестящих доспехах победил в сражении.

Я потянулась рукой к бриллиантовому кулону, висящему на шее, понимая, что Брэндон Рэдклифф не просто парень, подходящий мне; он такой, как я всегда хотела — надёжный, весёлый, простой. Никаких тебе заморочек, тайн и непоняток.

Я решила вывести наши отношения на новый уровень и выбросить из головы дурацкие мысли о будущем уголовнике кайджане.

Поэтому снова позвонила Брэндону с домашнего телефона, чтобы оставить голосовое сообщение.

— Привет, Брэнд, надеюсь, всё хорошо? А то я начинаю волноваться, — я прикусила нижнюю губу, обдумывая, с чего начать, — этой ночью… мы не договорили, так как тебе пришлось улаживать ситуацию. Я хотела сказать, что приняла решение.

Я замялась, понимая, что назад пути не будет.

— И моё решение… да, я проведу с тобой ночь в следующие выходные, — готово, — я… я… — почувствовала облегчение? Еще больше разнервничалась? — Мм, позвони мне. На домашний.

Но он не позвонил даже к трём часам дня, когда в мою комнату вошла Мэл.

— Где ты, к чёрту, была? — настроение у меня никудышнее; план поговорить с бабушкой сорвался, потому что я не рискнула позвонить ей с домашнего телефона, чтобы не навлечь на себя мамин гнев. — Куда ты пропала ночью?

— Я всё-таки закадрила Спенсера, и мы пошли к нему в машину. Там я на него набросилась и оторвалась по полной, так что теперь он ходит передо мной на задних лапках, — она щёлкнула пальцами, — чары Мэлли подействовали, Спенсер хочет СО.

Серьёзных отношений? Уже? Я, конечно, рада за неё, но, вообще-то, всё ещё злюсь.

— И как только мы закончили, нагрянули копы, — сказала Мэл, — поэтому пришлось уезжать окольными путями.

— Почему ты меня не искала? — резко спросила я.

Она заморгала.

— Вот, нашла. Так, а что там у тебя, Эв?

— Хмм. Когда Брэндон ушёл улаживать ситуацию с шерифом, я осталась одна в лесу, — где подверглась нападению воображаемых врагов и насмерть перепугалась, — и в итоге отправилась домой в сопровождении этого несносного Джексона Дево, а ночь провела в сарае, — или, точнее сказать, на тростниковом поле, — ты бросила меня, Мэл. Променяла на какого-то парня.

Она вздохнула.

— Я ведь думала, что ты с Брэндоном! Ну, хочешь, я в знак искупления расстанусь со Спенсером?

Мэл может — она такая! И, вообще, как я могу на неё сердиться, если сама постоянно её обманываю.

— Ладно, прощаю, — в конце концов пробормотала я.

— Спасибо, Грин! Мне не хочется лазбивать маленькое селдце Спенсела, — откинувшись на моей кровати, она ехидно добавила, — по крайней мере, пока.

Запищал ноутбук

— Электронное письмо от Брэндона?

Странно. Ведь мы всегда переписываемся через sms. Обычно он пользуется телефоном, а не компьютером.

«С копами всё норм. Осталось выслушать лекцию от папы. Поговорим потом».

— Ничего не поняла. Почему он просто не написал sms? Он ведь не знает, что я осталась без телефона.

И почему он даже словом не обмолвился о моём голосовом сообщении?

— Он не мог написать тебе sms, — сказала Мэл, разглядывая собственные ногти на вытянутой руке, — у нас всех украли телефоны.

— Что? — я вскочила на ноги.

— А почему же, ты думаешь, я не позвонила с самого утра? — она поднялась и нахмурилась. — Нас всех обворовали, украли кошельки и телефоны. Вытащили прямо из машин. Но не беспокойся, твою сумку не тронули.

Я молнией вылетела из комнаты и побежала к машине Мэл. Мой альбом!

— Что случилось, Эви? — спросила она, догоняя.

Добежав до машины, я начала лихорадочно дёргать дверь, пока она её не открыла.

— Боже, Эви, успокойся.

Дрожащими руками я потянулась к сумке. Ну какой вор украдёт альбом, а сумку оставит? Пожалуйста, пусть мои рисунки будут на месте!

У меня подкосились ноги.

Альбом… пропал. Альбом с изображениями крыс и змей под апокалиптическим небом, тел, изувеченных шипами, и жутких кровожадных монстров с кожей, похожей на мятую пергаментную бумагу. С рисунком, на котором эта тварь пьёт кровь из горла своей жертвы. Как животное из корыта. С закапанным слезами листом, на котором я на днях нарисовала Смерть на белом жеребце. Альбом, в который неоднократно пытался заглянуть Джексон.

И тут меня осенило. Тот силуэт, затаившийся среди машин — это был Лайонел, лучший друг Джексона.

Лайонел украл телефоны и альбом — мой личный билет в один конец обратно в психушку ПШР.

Джексон отвлекал меня и чуть не поцеловал… чтобы Лайонел…

О, боже.

— Я знаю, у кого наши телефоны, — сказала я, сдерживая приступ тошноты, — и если ты мне поможешь, я их верну.

«И моё решение… да, я проведу с тобой ночь в следующие выходные».

Перемотка.

«И моё решение… да, я проведу с тобой ночь в следующие выходные».

Перемотка.

«И моё решение…да, я проведу с тобой ночь в следующие выходные».

Перемотка.