Сытые немецкие евреи Мордыхай Леви (К.Маркс) и Энгельс по своему социальному положению далекие от пролетариата, долго сидели в своих кабинетах, озабоченные счастьем человечества, пока Леви не стукнул себя по лбу и не произнес:

— Фридрих, я нашел, нашел. У француза Сен-Симона прекрасная идея осчастливить человечество путем равенства, братства, где все одинаковы, все богаты и все счастливы. Все фабрики и заводы принадлежат рабочим, но ни один рабочий не имеет права вынести болванку с завода без разрешения. Формулировку «принадлежит всем» следует читать: никому конкретно. Тоже касается и земли. Земля принадлежит крестьянам, но ни один крестьянин не имеет права вынесли колосок из общего ЗЕМЕЛЬНОГО участка. Ты понимаешь, что это значит, Фридрих? А не понимаешь, а я пока секрета раскрывать не буду: проболтаешься, и нас закидают камнями. Следующая посылка такая: если богаты, то все богаты, а ежели бедные, то все бедные, все равны, никаких обид, никаких противоречий, никаких гражданских конфликтов. Давай запустим эту идею в массы.

— А поверят ли нам? Впрочем, есть одна страна, куда можно было бы внедрить, точнее, запустить эту идею. Но это дикая, варварская страна, — чесал бороду Энгельс.

— Что это за страна? может быть Россия? Я ненавижу эту страну и ее людей. Не так давно в Париже на одной из конференций принимал участие русский варвар некий Герцен. От него несло на весь зал, он три года не мылся и все чмокал, как голодная лошадь. Я потребовал, чтобы он убрался. Но он упрямился, свинья. Тогда я встал и сказал: если эта свинья не покинет зал, тогда покину его я. — Мордыхай распалился, поднатужился и тихонько стрельнул. — Представляешь, мне пришлось покинуть зал, а этот дикарь остался.

— Да, Россия — это дикая страна, варварская страна, — вздохнул Фридрих и подался немного вперед, чуть выкатив глаза, чтобы продолжить свою мысль. — Но, Леви….

— Да не Леви я, я — Карл Маркс, и зови меня Карл.

— Так вот Карл Мордыхай.

— Да какой я тебе Мордыхай, я — Карл Маркс. И человечество должно знать меня как Карла Маркса. А Мордыхай это… случайное имя, вернее фамилия, чисто еврейская фамилия, а я не хочу быть евреем, я хочу быть немцем равным Канту. Я вот сижу над трудом под названием «Капитал». Такой книги никто в мире еще не создал. И это под силу только немцу, но не еврею.

— Паршивому…

— Фридрих, не расстраивай меня, коль мы друзья, к тому же неразлучные.

— Как неразлучные? у тебя жена, четверо детей в законном браке и трое от прислуги! Эх ты, Мордыхай, жид паршивый!

— Ну, уж лучше еврей, чем жид, но не будем ссориться, только на будущее учти…, впрочем, на чем мы остановились? на варварах?

— Да, на том, что Россия варварская страна, и ее невозможно победить, — произнес Энгельс. — Ей нужно запустить идею, когда они поверят в эту идею, их очень просто можно превратить в рабов, ибо они будут принимать черное за белое, а белое за черное. Даже колючей проволоке будут рады.

— Тут что-то есть, — сказал Мордыхай, повеселев, — но такому обществу нужен свой Бог. Их надо лишить веры в настоящего Бога и заставить поклоняться земному. Тогда Россия станет управляемой страной. Постулат равенства всех и каждого, когда все одинаково материально обеспечены, когда они от внешнего мира ограждены колючей проволокой, прекрасно подходит под понятие «рабство». Это сугубо экономический постулат. Если мне удастся, я это отражу в своем труде «Капитал».

— У меня есть прекрасная строка, она звучит так: призрак бродит по Европе — призрак коммунизма, — произнес Фридрих, щелкнув пальцами.

— Ну вот, давай в этом русле работать, — предложил Мордыхай.

Надо признать: отцы марксистского учения излагали свои мысли четко, ясно, последовательно в отличие от своего верного ученика Ленина. У Ленина слог, как он сам писал: шаг вперед, два шага назад. Излагая свои мысли, он был страшно безалаберным, не аккуратным, слог у него был какой-то топорный и противоречивый. Кроме этого Ленин, не стесняясь, присваивал чужие мысли, как он выражался «экспроприировал экспроприированное», а в советский период ему приписывали чужие произведения, даже в том случае, если он взял чей-то том и прочитал заголовок, то это уже был его труд и в Советском Союзе выходил под его именем. Вот почему у него так много томов. Накануне развала коммунистической империи готовилось издание трехсот томного собрания сочинений Ленина. Да мыльный пузырь, раздутый рабами, лопнул.

Следует также признать, что идеи марксизма получили широкое распространение после смерти их создателей во многих странах мира, где жизненный уровень был ниже допустимого, это в основном касалось колониальных стран.

Россия была только на подъеме, но террористы и их глашатаи типа Чернышевского и Добролюбова, звали Русь к топору, а их последователи, выходцы из низов совершали злодейские убийства царя, губернаторов, министра Столыпина, каждый раз отбрасывали Россию назад и стране, даже будучи на подъеме, пришлось плестись в хвосте.

Бедных людей становилось все больше и поэтому коротконогому еврею, ставшему немецким шпионом и на немецкие деньги удалось путем обмана захватить власть в огромной и непобедимой стране. Как и планировали Мордыхай с Энгельсом, в России коммунизм прижился: варварская страна первая применила идеи марксизма в искаженном азиатском варианте. Ленин всю жизнь копался в произведениях Мордыхая и Энгельса, но так и не разобрался в них до конца.

Надо сказать, что идея равенства, когда все материальные блага принадлежат всем и каждому в равной степени и никому конкретно, очень заманчива и вместе с тем коварна. Ну, какое же может быть равенство между тем, кто весь день лежит на диване и встает трижды к столу и тем, кто трудится в поте лица, создавая материальные блага? Даже в дружной семье нет полного равенства, да и нужно ли оно? Равенство скорее духовная и моральная, но не материальная категория.

Когда коммунисты запустили эту идею, люди просто обалдели. Никто не задавался вопросом, что это такое и с чем его едят. Всем казалось: достаточно свалить царя, поделить добро, нажитое богатыми людьми, и тут же наступит рай.

После захвата власти, после того, как Ленин встал во главе государства, он понял, что теперь он отвечает за этот дармовой, богато накрытый стол. А накрывать-то было нечем. Страна была разрушена войной и его же евреями-революционерами. Он пробовал стереть с лица земли имущих, отобрать у них все и разделить…, но этого богатства хватило только на карателей и убийц. Поневоле пришлось прижать пролетариев, да так, что и сами пролетарии стали задыхаться.

Так, постепенно навешивая ярлыки предателей и врагов народа, ленинская еврейская камарилья загоняла и вчерашних пролетариев в коммунистический рай за колючей проволокой.

Превратив крестьян в послушных крепостных, он развесил в их лачугах свои портреты: молитесь на земного бога. И крепостные молились, а вместо обещанной земли, крестьяне получили землю в цветочных горшках.

Личная жизнь Ильича изменилась, как только он переехал в Москву. Комнаты в Кремле все еще были не готовы, не успела подсохнуть штукатурка в некоторых местах, был сорван заказ на доставку обоев, пришлось временно поселить Ленина и его семью в гостиницу 'Националь'. Это было неожиданно для вождя и его многочисленных родственников. Видя, что Инесса грустит, он чаще стал приходить в ярость. Надежда Фишберг, его законная супруга, стала чаще заходить к мужу: заваривала чай, убирала со стола, смотрела, не пролил ли вождь чай на брюки, поправляла жилетку, а иногда и награждала поцелуем в лысину. Вождь злился, фыркал и грозил пальчиком. − Ты, Фишберг, не заигрывай, мне уже никто не нужен. Ты видишь, что Инесса страдает, я уже не знаю, куда ее девать. − Правда, что ли? Хи…хи, дождалась. Володенька, да мы с тобой, ты еще совсем не старый, это я выгляжу старше своих лет. Жаль, что базедова болезнь меня так изуродовала. − А ты Маркса читай. − Надоел мне твой Мордыхай, хуже горькой редьки. − Читай, читай, пока не понравится. Вот когда понравится, приходи, поговорим. − Вспомним молодость, так? − Приблизительно. А пока уходи, ко мне должен прийти Дзержинский. − Вот слышу стук сапог, бегу, Володя, бегу, пока, родной.

По свидетельству Кацнельсона-Свердлова Москва произвела на ленинских непрошеных гостей тягостное впечатление и, должно быть, на самого вождя тоже. После столицы России Петрограда, Москва показалась незваным благодетелям глухой провинцией с плохо мощеными кривыми и узкими улицами, с облезлыми фасадами обшарпанных домов, выбоинами на стенах от пуль во время переворота и черными пятнами от поджогов. Самые высокие здания в пять этажей соседствовали с одноэтажными, убогими, деревянными строениями с покосившимися крышами, готовыми провалиться от небольшого снега, смоченного дождем во время оттепели.

У самого подъезда гостиницы «Националь», где поселился великий и мудрый Ильич вместе с семьей и многочисленными родственниками, переехавшими из Сибири, торчала какая-то буржуазная часовня, увенчанная большим деревянным крестом. Ленин враждебно посмотрел на нее и приказал Бонч-Бруевичу убрать этот крест и эту часовню, но Бонч-Брунч только развел руками, у него обострился жуткий простатит и он все время бегал за угол. Как всякий человек, он ждал благодарности за организацию переезда, а тут новые невыполнимые требования. Он вроде кивнул головой в знак согласия, но так и ушел, ни с чем. А изможденный переездом вождь не мог заснуть: ему все мерещился этот крест, как знамение. В закрытых глазах мелькали фигуры убитых, среди коих были старухи с костлявыми руками и перстнями на худых длинных пальцах и эти старухи все время ему грозили этими пальцами, а некоторые доходили до того, что клацали зубами. Вождь стал нервничать. Он вспомнил события десятилетней давности, когда, побывав в руках проститутки Джулии, крепко и без всяких проблем заснул, вернувшись домой.

Он хотел произнести: Инесса, где ты, но вспомнил, что он не так давно отослал Инессу, чтоб она заболела холерой.

— Гм, архи скверно. А может к Наде, а? Она обрадуется. Лишь бы не умерла от радости.

Сказав это самому себе, он поднялся и посеменил в другую комнату, где почивала Надя. Маленький светильник едва горел над кроватью, освещая большой живот и отвисший подбородок супруги. Она крепко спала с открытым ртом и храпела, как откормленная на убой свинья, издавая непонятные звуки. Ленин застыл и стал прислушиваться; какие-то звуки стали напоминать ему звуки из симфонии Бетховена, которыми он как-будто восторгался.

Но это был всего лишь самообман. Не чувствуя никаких позывов к клубничке, он плюнул и вернулся к себе в свой шикарный номер.

И вот, слава Ленину, все кончилось благополучно. Он вызвал телохранителя и показал ему на этот крест.

— Чичас, Вл., Ил., понял, — прорычал верзила.

Телохранитель, которому вменялось в обязанность подавать утку в кровать, согласился обмотать этот крест одеялом, новеньким, пролетарским, хранившимся два года у каких-то уже безымянных буржуев.

Когда чучело, простите, гений всех народов, облегчился в утку и вытер секретное место свежим полотенцем, и подошел к открытому окну с железной решеткой, как было согласовано ранее, он увидел нерадостную картину.

От гостиницы в сторону Театральной площади тянулся Охотный ряд — сплошные деревянные одноэтажные дома, торговые лавки, среди которых возвышался Дом союзов — Бывшее дворянское собрание. Узкая Тверская улочка от бывшего дома генерал-губернатора, национализированного и разграбленного московскими большевиками, теперь называется Моссоветом. Правее Красная площадь, отныне цитадель мировой революции, где вождю надлежит жить, творить, советовать непокорным добровольно отправляться на тот свет, а живущим отдавать мозги на перевооружение. Мозги должны забыть все, что было ранее и думать только о светлом будущем и о нем, гении всех народов.

Не доходя до Кремля, стояла Иверская часовня, с которой тоже необходимо покончить. Возле Иверской постоянно, как мухи, лепились пролетарии с протянутой рукой. Это свои люди, это пролетариат, само что ни на есть преданный советской власти: дай им оружие в руки и кусок хлеба, они снесут все на свете даже эту Иверскую часовню, чтоб не дразнила пролетарское око.

Большинство московских улиц, как и в Питере, после Варфоломеевской ночи выглядели пустынными, но в этой пустынности было что-то жуткое, непредвиденное и непредсказуемое.

И, тем не менее, в Москве в то время, в 1918 году насчитывалось около 400 автомобилей, ходили трамваи хоть и довольно редко, без какого-либо графика из-за плохой подачи электроэнергии.

Еще были извозчики, зимой сани на два седока, а летом пролетки. Магазины и лавки, как правило, были закрыты, на дверях висели ржавые замки. В тех лавках, что были открыты, выдавали крупу, пшено пролетариату по карточкам, да по кусочку мыла на месяц.

Зато вовсю преуспели спекулянты, они торговали из-под полы чем угодно, начиная от фунта сахара и кусочка масла до наркотиков. Даже рваные солдатские штаны, да рулоны превосходного сукна да бархата можно было приобрести за деньги, конечно, но не по талонам. Не работали известные московские рестораны, закрылись трактиры и общественные столовые, где раньше наливали жидкий суп бесплатно. Но процветали различные ночные кабаки и притоны. В Охотном ряду, например, невдалеке от «Националя», гудел по ночам пьяным гомоном полулегальный кабак, который так и назывался «Подполье». Сюда стекались дворянчики и купцы, не успевшие удрать из Советской России, выступали поэты декаденты, иностранные дипломаты и кокотки, спекулянты и бандиты. Здесь платили бешеные деньги за бутылку шампанского, за порцию зернистой икры. Тут было все, чего душа пожелает. Вино лилось рекой, истерически взвизгивали проститутки, на небольшой эстраде кривлялся и грассировал какой-то томный, густо напудренный тип, гнусаво напевавший шансонетки. В этих заведениях в последних судорогах корчились обломки старой Москвы. Новая, голодная, оборванная и суровая, пряталась в подвалах и ютилась в лачугах, да на фабриках Прохорова и Цинделя, на заводах Михельсона и Гужона. Там, в рабочих районах на заводах и фабриках, был полновластный хозяин столицы и всей России — русский рабочий класс. Такой была Москва в конце марта 1918 года.

Переселившись в Кремль, Ленин потребовал список нового правительства Москвы.

— Э, нет, — сказал он Бонч-Бруевичу. — Здесь одни русские дураки, а должно быть наоборот. Всякий умный русский — обязательно еврей. Так что давай, исправляй это недоразумение.

— А как, Владимир Ильич? Это же выборы, это демократия. Кто может на них повлиять?

— Иди, собери по списку членов московского правительства, передай Дзержинскому, он знает, что с ними делать. У него подвал есть?

— Есть, Владимир Ильич, — с какой-то дрожью в голосе произнес Бонч-Бруевич. Он всегда боялся этих хлопков и последних предсмертных криков, доносившихся из подвала, поскольку сам он жил на втором этаже.

— Хорошо. Я согласен потерпеть недельку. За это время станет окончательно ясно, как ведут себя московские купцы, насколько они рады советской власти и нашему приезду, в особенности приезду вождя мировой революции в эту проклятую деревню, называемой второй столицей России. Правильно сделал Петр Первый, что сбежал отсюда.

И действительно Москва оказалась более консервативным городом. Вскоре стало ясно, что не все в восторге от приезда еврейской команды. Вдобавок пошли слухи, что всех евреев во главе с Лениным жители Петрограда выдворили из города как немецких шпионов. Усилились грабежи на дорогах, стали открываться магазины и лавки без разрешения новоявленной власти.

Ленин быстро пришел к выводу, что в Москве нужна небольшая Варфоломеевская ночь. И чтобы ее устроить, пришлось вызвать несколько полков латышских стрелков из Петрограда.

Зиновьев, услышав о таком благородном почине Ленина, стал проситься в Москву и пообещал, что сам возглавит латышских стрелков для наведения революционного порядка. Но вождь не согласился.

Эту благородную акцию было поручено возглавить Бронштейну-Троцкому. Троцкий, опираясь на пролетариат, устроил погром в Москве, но не такой силы, как это было в Петрограде.

На удивление Москва, как и Петроград, сдалась легко на милость победителя, пожертвовав лишь частью зданий, откуда как пчелы были выкурены жильцы. Их квартиры быстро заняли чиновники разных министерств, в основном люди еврейской национальности. В будущем коммуняки русской национальности тщательно скрывали еврейскую оккупацию министерских кресел и всех остальных властных структур. Для них махровые евреи, такие как Ленин, Луначарский и многие другие всегда были русскими, хотя, собственно, кто ты: еврей, жид, калмык или немец в Советском союзе было все равно: понятие национальной принадлежности было начисто отвергнуто.

В свете этого толкования выпирает одно противоречие, одна неясность. Почему вождь народов ненавидел русских и страстно любил евреев? Еврей для него — манна небесная, а вот русский… дурак, способный только дрова таскать.

Если меня будут упрекать за то, что я осмелился посадить кровавого монстра, витающего в облаках, на землю и представить его человеком со всеми его, скажем, отрицательными качествами, то я заранее хочу сказать всем зомби: я не против Ленина, не против коммунизма, не против равенства и братства, — я против лжи. Я против зомбирования талантливого народа, я против убийства священников и грабежа церковных храмов. Я против зверского убийства Великой мученицы, благодетельницы Елизаветы Федоровны, построивший храм для бедных. Зачем эту монахиню надо было арестовывать, связывать ей руки и бросать живую в глубокую шахту?

Сбросьте маску с Ленина, и перед вами предстанет обыкновенный убийца и немецкий шпион, волею рока возведенный на русский престол. Ленин мировой лжец, Ленин кровавый вождь, вешатель, шпион, он свалил Россию в пропасть. Признайте это, сделайте шаг в сторону правды, ну хотя бы так, как это сделали китайцы, таинственные, мудрые. У них Мао не более чем икона, а общество они создают совсем не то, какое видел Мао. А наши коммуняки… были, есть и будут тупоголовыми, они не отступят ни от одной запятой, которая не там стоит в безжизненных талмудах Ленина. И в этом их историческое поражение.

Еще до захвата власти большевиками, террор в России стал набирать популярность среди так называемых борцов за свободу. Террорист обычно выбирал жертву заранее, тщательно следил за ней, определял средство, при помощи которого он смог бы совершить террористический акт и терпеливо ждал. Самым ходовым способом теракта было бросить самодельно изготовленную бомбу в карету, где сидел высокий чин, либо купить билет в театр и там бросить взрывное устройство в ложу, либо просто подойти и выстрелить в спину, а то и в грудь без какой-либо предварительной ссоры. Так 1 марта 1881 года был убит русский царь Александр Второй.

В 1887 году брат Ленина Александр попытался убить русского царя Александра Третьего, но не достиг цели. Террориста схватили, посадили за решетку. Там он ждал смерти, гордо как будто без страха, как настоящий террорист. Тем не менее, царь — злодей, не прочь был согласиться простить зомбированного Бланка, решившегося на ничем не мотивированное преступление. По всем гуманным законам того времени и моральном представлении о добре и зле, обвиняемый должен был подать прошение о помиловании, но убийца отказался. Видимо, Александр Бланк читал в тюрьме Тору, где было сказано: всякий не еврей — это не человек. Как же он мог, божий человек, подавать прошение русскому царю не человеку? И он отказался, а какое-то время спустя, был казнен. По заслугам. Держать такого убийцу на свободе, значило благословлять убийство русских царей.

Младший брат Володя Бланк, будущий Ленин кровавый, назвал поступок своего брата подвигом и пообещал отомстить. К сожалению, эта месть распространилась на весь многомиллионный народ России. Мало того. Народ стал обожествлять своего убийцу, а после того как он подох, поместил своего кровопийцу в Мавзолей и со всех концов огромной страны стекался в Москву, и бил поклоны мастеру расстрельных дел, считая его земным богом, поскольку земной бог отобрал у них настоящего Бога, того который был на небесах. Он отобрал еще много чего — свободу, фабрики, заводы, землю у крестьян и взамен подарил им коммунистическое рабство.

Надо заметить, что дед Александра и Владимира Ульяновых по отцовской линии был женат на собственной дочери, имел детей и в результате кровосмешения на свет появился их отец Илья. Это не могло не сказаться на психике внуков Александра и Володи, будущего коммунистического вождя. А история матери Ленина, куда сложнее и запутаннее. Она сменила свою еврейскую фамилию, выйдя замуж, и казалось, на этом был поставлен крест. Правда, никто не копался в ее душе, можно только предположить, что это она привила своим чадам ненависть к русскому мужику, к России в целом, иначе как объяснить лютую ненависть Ленина к России и русскому человеку и наследственную любовь к евреям? Это же он, а не кто-то другой окружил себя евреями, находясь за границей, и перевез их в пломбированном вагоне для совершения государственного переворота в Петрограде, это он отдал пол России немцам по Брестскому мирному договору, это он подарил Украине Малороссию с населением в двадцать миллионов человек. Наконец это он, Ленин, был немецким шпионом, уже находясь на территории России.

С молодых лет Володя относился с почтением к террористам, а когда захватил власть, приказал поставить им памятники в Москве и других городах.

Террор в одиночку существовал до 1905 года, а с появлением Ленина на политической арене появилось понятие — массовый террор, а затем Красный террор. Красный террор — величайшее бедствие для России. Выполнялся завет Троцкого: смести с лица земли русских и на ее развалинах построить еврейское государство.

Все евреи во главе со своим духовным отцом Бланком косили русских, как молодую траву. Это было куда более страшная акция, чем татарское нашествие.

Друг Ленина Максим Горький, который ранее финансировал террористов, как бы вдруг прозрел и написал в газете «Новая жизнь» 20 ноября 1917 года: «Рабочий класс не может не понять, что Ленин на его шкуре, на его крови производит только некий опыт…»

Прочитав эти строки вчерашнего друга, Ленин расхохотался и вызвал секретаря Фотиеву:

— Подготовь указ: все буржуазные газеты, кроме коммунистических, закрыть. Вызови Бронштейна, он на основании этого указа должен разгромить редакции газет. Все разломать, сжечь, редакторов расстрелять, рабочий персонал повесить.

— Не слишком ли? — спросила Фотиева, которая в чем-то стала заменять Инессу Арманд. Ленин снова рассмеялся.

— Можно немного смягчить, я не возражаю. Добавь в тексте указа: после установления порядка, после отсутствия сопротивления, редакции разгромленных газет смогут восстановиться и выпускать свою лживую информацию в массы, но этого никогда не будет, га…га…га!

Подписав этот «демократический» указ, Ленин только проинформировал товарищей из ЦК.

Следующим важным шагом Ленина было создание официальной террористической организации ВЧК 7 декабря 1917 года, она якобы создавалась под контролем партии. На самом деле она сразу стала и над партией, много раз переименовывалась и канула в лету только с развалом коммунистической империи под названием КГБ.

КГБ это было государство в государстве, комитет обладал неограниченными полномочиями. Он следил за мозгами партийных работников, организовывал слежку за простыми гражданами. В каждом учреждении, даже самом крохотном, начиная от бани, был свой человек, который следил за поведением заведующего баней и доносил, доносил, доносил, куда и кому следует.

Вся страна была поделена на партийные низовые организации — райкомы партии с полновластным хозяином — Первым секретарем райкома, но где-то на верхнем этаже в комнате в приличном костюме щелкал семечки работник КГБ. Он бдительно следил не только за сотрудниками райкома, а этих сотрудников было, как муравьев в муравейнике, но и за Первым тоже. И даже информаторы были в самом райкоме. Первый об этом знал, скрипел зубами, но молчал.

Ленинских чекистов справедливо называли сотрудниками Абвера.

Они действительно сыграли основную роль в подавлении народных масс, а потом, когда все превратились в молчаливых рабов, продолжали контролировать, чтобы какой-нибудь раб не наступил на брошенную газету с изображением Ильича или за тем государственным преступником, кто не произнес тост на празднике за любимого вождя, отца и учителя И. В. Сталина.

В мирные дни, когда не было войны, когда не замечалось каких-либо выступлений против коммунистического рабства, КГБ все равно воевал с собственным народом.

Мало кто знал, что эту престижную должность начальника КГБ обычно занимал человек еврейской национальности. Евреи в СССР становились символом жестокости. В более поздние сроки они были изгнаны из всех властных структур. Есть подозрение, что в этом заслуга Сталина. Безусловно, он ненавидел евреев в ленинском Политбюро и самого Ленина тоже, но молчал, не нарушая кредо преданности и покорности. Но как только он стал во главе страны после Ленина, и как только получил кличку «вождь народов», он вырезал всех евреев членов бывшего ленинского Политбюро. Советский союз продолжал строить светлое будущее, но уже самостоятельно, без евреев. Мало того, авторитет евреев стал скатываться с вершины, как снежный ком.

Сталин, как бы его ни критиковали, а ругать его есть за что, русофобом не был. Ленин ненавидел русских, а Сталин любил русских. После образования государства Израиль во времена правления Хрущева и особенно Брежнева, евреи, чувствуя себя лишними в СССР, стали массово покидать страну, которой причинили так много боли и уезжать в Израиль. И это было хорошо для самих евреев, они в Израиле становились нормальными людьми, они как бы заново рождались. Там они не стеснялись брать метлу в руки и подметать городские улицы, не устраивали козни в своих рабочих коллективах…, потому что не жили среди русских баранов, как они считали, а среди своих людей, избранных Богом.

Публично эта тема никогда не поднималась в СССР, может быть, бедные советские люди стыдились, что попали на добровольной основе под еврейское иго, которое было в десять раз хуже татарского, либо уже, будучи зомбированы, бешено строили коммунизм.

Еврейский ленинский анклав показал, что, по сути, горстка евреев в количестве 5-10 тысяч человек согнула матушку Россию в три погибели легко и просто, как силач гнет подкову. Мало того, русские стали обожествлять еврейское чучело, которое, будь оно в Израиле, могло бы подружиться с метлой и мести улицы. Вот где бы гений пригодился!

Не от хорошей жизни евреи разбрелись по всему миру. Какие у них цели, насколько они могут оправдаться, я предсказать не могу и не хочу, но, судя по заповеди Троцкого-Бронштейна в отношении России, у них была конкретная цель: стереть с лица земли русских и поселить на свободной территории евреев.

Здесь очень много причин и каждая из них может быть спорной. Но не будем разводить философию, нагружать свой мозг догадками, поскольку наша задача — констатировать факты и то, далеко не все.

То, что в ленинской правительственной структуре были одни евреи за жалким, даже смехотворным исключением, не подлежит никакому сомнению. Мало того, при помощи евреев Ленин согнул мощную спину русского народа, превратив их в убогих, духовных рабов. Духовное рабство въелось в сознание русского человека настолько глубоко, что оно теперь стало генетически передаваться из поколения в поколение. Нынешние духовные рабы осуждают распад коммунистической империи, выступают против критики кровавых бонз. Самый большой преступник перед русским народом все еще оскверняет его святыню — Красную площадь. Хороший коммунист в то же время есть и хороший чекист, утверждал боженька.

Декрет о национализации банков, автором которого был все тот же Ленин, это был как бы второй удар, прямо таки нож в спину всего населения России. Пожилое население, проживавшее в городах и поселках, все те, кто откладывал возможно всю жизнь по копейке на похороны, лишился этих сбережений, оказавшись ограбленным бандитом с большой дороги. Только бандитом выступило государство во главе с Ильичом, обещавшим золотые горы, пока не дорвался до власти. Под грабеж попали все те, кто раньше доверял государству больше, чем соседям и держал свои сбережения в банке. Банк всегда гарантировал гражданам их сбережения в виде вкладов от копейки до огромных сумм. Любая старушка могла откладывать по рублю в свою копилку на похороны, а потом нести в банк, где государство гарантировало сохранность, да еще выплачивало проценты. А теперь все, у кого находились денежные средства на банковских счетах, — крохотные или огромные, оказались раздеты донага. Как всегда, вождь что-то обещал, он как бы держал пролетария за шею, намереваясь отрубить ему голову, но при этом говорил: потерпи, попадешь в рай. И в этот раз он пообещал, что интересы бедных будут защищены и на их вклады национализация банков не распространится. Но проходили дни, недели, месяцы, годы, а ограбленный народ остался с пустым кошельком.

Поскольку Германия больше не высылала миллионные суммы на содержание террористов, стоявших теперь у власти, то чекисты могли пополнять свои карманы за счет имущих и той же национализации банков.

Следующим шагом, который осчастливил Россию, был шаг, направленный на полное уничтожение крестьянства как класса и возвращение к коммунистическому крепостному укладу жизни. Это — ликвидация частной собственности на землю и введение коллективных хозяйств под одиозным названием колхозы. Но до этого подарка — земля крестьянам в цветочных горшках, вводилась продразверстка или насильственное изъятие выращенного и собранного хлеба крестьянами. Сюда включался и скот, и птица, и свинина в живом и битом виде.

Сугубо по-ленински звучал этот декрет, он подавался в виде борьбы со спекуляцией хлебными запасами в интересах народа, который должен был подвергнуть крестьянство к уничтожению как класса кулаков-эксплуататоров. Практически любой крестьянин, у кого во дворе были две курицы и один петух, мог быть объявлен кулаком. А крестьянская беднота — это деревенские алкаши и воришки, которым приходилось если не попрошайничать, то воровать. Так они и жили, но работать из них никто не хотел. Это были деревенские люмпены из поколения в поколение прятавшиеся под зонтиком нищеты и уже сросшиеся с этим зонтиком, они с одной стороны ничего не могли сделать, а с другой и не желали изменить свою жизнь. А советская власть поставила этих люмпенов над имущими, вооружила их и разрешила грабить.

— Да что вы! — укоряли деревенского мужика чекисты, — у вас корова, у вас две курицы, тощие, правда, но вы все равно вы эксплуататор. Корову сдайте на мясо, курей тоже, пролетариат голодает, пролетарские массы за рубежом, которые вот-вот ринутся в бой с ненавистной буржуазией, тоже нуждаются в продуктах. А зерна у вас, сколько? ведро? Ого, да вы того — кулак! Ваня, арестуй непокорного кулака. А где тут еще кулаки? У кого две коровы и двое телят, и земли больше, чем в цветочном горшке, которую подарил вам Ленин?

Конечно, крестьяне не могли воспринять эти дикие установки на «ура» и прятали хлеб, как могли и где могли, — ведь то количество продуктов, что подлежало грабежу, определяли чекисты. А то количество хлеба, положенного крестьянину, выращенного собственным трудом, хватало на кормежку куриц и петухов, но никак не людей. Людоед Ленин возмутился. Он тут же издал гневный Указ, что и как делать: «…точно определить, что владельцы хлеба, имеющие излишки хлеба и не вывозящие их на станции и в места сбора и ссыпки, объявляются врагами народа и подвергаются заключению в тюрьме на срок не ниже 10 лет, конфискации всего имущества и изгнанию навсегда из его общины».

А изгнание из общины означало принудительное переселение в Сибирь, в лагеря. Крестьяне вместе с семьями погибали прямо в пути. Над ними издевались коммунисты-бронштейны, мечтающие стереть русских с лица земли и заселить эту землю евреями. Эта мечта уроженца западной Украины Лейбы Бронштейна и сейчас леденит душу. Лейба Бронштейн-Троцкий, вообще, не стеснялся говорить вслух о планах и целях государственного переворота 17 года: *«Русский народ нам нужен лишь, как навоз истории. Россия — наш враг. Она населена злыми бесхвостыми обезьянами, которых почему-то называют людьми. Нет ничего бездарней и лицемерней, чем русский мужик.

Захватив власть и получив особые (неограниченные) полномочия, ленинцы отобрали у крестьян 50 миллионов гектаров земли и сделали ее ничейной, а так называемые кулаки были лишены жизни. Жертвами этой дикой акции стали почти четыре миллиона крестьян (3,7). Их вывезли из веками обжитых мест и бросили на произвол судьбы в глухие районы Сибири и Казахстана. Там их ждала трагическая и мученическая смерть. Часть умирала в пути от голода и болезней, которые никто не лечил: они были лишены права на любую помощь.

Россия дорого заплатила за свою наивность, за свою доверчивость, которую свободно можно назвать головотяпством. Этот подарок преподнесли ей три человека — Мордыхай Леви (К.Маркс), Энгельс и Ленин — величайшие злодеи, воспитанные на параграфах древней Торы. Пока в душе любого русского будет гнездиться рабство, рабовладельцы духа будут почитаться гениями, эдакими благодетелями народных масс, без учения коих жизнь была бы мрачной и скудной как ржавая решетка с четырьмя углами.

И все же наш долг — покаяться перед убиенными за злодейское истребление крестьян г'усским вождем Лениным- Бланком. Но, похоже, до покаяния слишком далеко. Нынешний политический бомонд все еще мыслит ленинскими категориями, даже в том случае, когда отрекается от него.

Когда коммунизм в советский период буйно расцвел, Советскому союзу все равно пришлось покупать хлеб у загнивающих капиталистов… миллионами тонн. Разрушенный дом трудно восстановить, легче построить новый, но большевики ничего нового, ничего хорошего, кроме ракет и атомных бомб, и то… построить так и не научились: сам Ленин запрограммировал развал коммунизма.

А пока боженька, у которого уже подросли дьявольские рожки, торжествовал, потому что прежде, чем приступить к ликвидации имущего крестьянства как класса, он вызвал Бронштейна и сказал:

— Лейба, сейчас я скажу тебе очень важную, архи важную вещь. Бросай все и поезжай в губернии, собери всех наших братьев по крови, всех евреев. Именно они, евреи должны возглавлять все экзекуции по уничтожению русского мужика. Я хорошо помню твою установку про бесхвостых обезьян, которых ты собираешься уничтожить, чтоб заселить земли этих дураков евреями. Я не совсем согласен, но иногда думаю: ты — прав. Так вот, если ты хочешь этого добиться, организуй евреев, обеспечь их полномочиями и вместе с нашими представителями, тоже евреями, вырезайте, выжигайте все деревни. Или сейчас, или никогда. Если ты посмотришь на наш управленческий бомонд, то увидишь: у нас все евреи. А в Политбюро только Молотов и Джугашвили инородцы, остальные — наши люди. Давай, Лейба, действуй!

Лейба расцеловал своего наставника и тут же засобирался в Царицын. Собрав около тысячи евреев, выступил перед ними с пламенной речью под бурные овации и тут же каждого наградил неоспоримыми полномочиями, выдав квадратную бумажку с печатью и своей подписью. Евреи разбрелись по губернии, как голодные волки в лесу выходят за добычей.

В результате образовалось своеобразное еврейское лобби с Лениным и Бронштейном во главе. Они становились членами ВЧК, им подчинялись воинские части, брошенные на подавление народных волнений и осуществление расстрельных дел.

Ленин высоко оценил их экзекуцию, открыто высказал мнение, что если бы не евреи на периферии, коммунистам не удалось бы удержать власть в своих руках.

Едва Ленин и его собратья по крови, тщательно подрезавшие пейсы, облачившись в новые костюмы и надев плохо повязанные красные галстуки, переехали из Питера в Москву и оккупировали Кремль, создав довольно солидное еврейское поселение в районе Красной площади, как к Ленину на прием, ринулись братья, не сбрившие пейсы.

Это всякие цуцукальсоны, мосиондзы, кранки, портянки, в основном интернационалисты, откликнувшиеся на призыв Ленина помочь в деле свержения правительства и участвовавшие в перевороте. Они так походили на проходимцев со всей Европы, что Ленин глядя на их рожи, поросшие рыжими кудрями, не мог нарадоваться.

Несмотря на свою занятость государственными делами, в задачу которого входило: и миловать и резать, но больше резать, чем миловать, он добровольно бросал перо в заплёванное ведро, откладывая все на потом на неопределенное время, укладывал подбородок на ладошку согнутой руки и говорил:

— Слушаю вас, батенька, вы должно быть долго торчали у меня в приемной и вас не пускали в мой кабинет. Знаете, дела. Революции враги сопротивляются, саботируют мои решение и представляете, даже берут вилы в руки. Этто, я вас скажу, дело архи серьезно.

Толстопузый и толстозадый Кнейфис Абрам Моисеевич, приглаживая пейсы, тяжело садился в кресло и, убавляя свист воздуха через ноздри, выдавал:

— Золотой ты нас, любимый ты нас, мы так сцасливы, сто ты нас не отталкиваес. Я потерял немало нервов с этими гусскими бесхвостыми обезьянами, когда давал команду закалывать стыками, а в связи с переездом лисился работы. Сделай меня нацальником ВЧК Москвы. Я наведу порядок в тецение пяти дней, увидис, дорогой Ильиц. Я улозу половину этих дураков, этих бесхвостых…, как говорит нас любимец Бонстейн.

— Абрам Моисеевич, голубчик, где ты был раньше? Начальник ВЧК Москвы уже назначен. Он тоже Абрам и тоже Кнейфис. Как же так?

— Это мой двоюродный брат, Владимир Ильиц. Он просто гусская свинья: занял кресло, золотое кресло и нет стобы пригласить, но да не принимает, все с бабами возится. Надо исклюцить его из насей общины.

— Ну, не знаю, не знаю. Иди к нему в замы. Потом я вас поменяю: он будет замом, а ты его начальником. Впрочем, посиди почитай «Капитал» Маркса. Ты Маркса читал?

— Никогда не цитал. Заголовок одназды и то ахнул от слова капитал. Как зе? мы боремся с капитализмом, а тут тебе этот Мордыхай сует свой капитал, да прямо под нос, жид парсывый.

— Так и ты еврей, Абрам, — произнес Ленин и расхохотался.

— Я еврей и ты еврей, и все мы евреи, но мы долзны выкурить гусских дураков и заселить эту территорию евреями. За сто я люблю Бронстейна? за его науцный труд по поводу гусских. Это нелюди, это рабы…бесхвостые и их есцо называют людьми, Это не люди, а зевотные, Ильиц. Нам надо заселить…

— Абрам Моисеевич, пока придет твой брат тоже Абрам, я тебя познакомлю с новой установкой марксизма по этому вопросу. Это ленинская установка, то есть, моя. Эй, Фотиева, вызови мне начальника ВЧК Абрама Кнейфиса.

— Слушаюсь, Владимир Ильич, — произнесла Фотиева с карандашом и блокнотом в руках.

— Абрам, садись ближе и внимательно слушай. Я приведу тебе научную теорию нашего физиолога Павлова, ученого с мировым именем. Слышал о таком?

— Признаться, нет. Если и слысал, то не придал знацения. Для меня любой гусский — обезьяна и больсе ницего.

— Ты законченный русофоб, Абрам.

— Фоб, Фоб, тоцно, ты угадал, Бланк. Ну да ладно, цеси.

— В смысле, чеши. Но ты только внимательно слушай.

Знаменитый физиолог Павлов…

— Ильиц, Павлов не мозет быть знаменитым, он гусский, знаменитым мозет быть только еврей, а это знацит, сто он не Павлов, а Павлус. И так, сто там говорит этот Павлус?

— Павлус говорит, что ему удалось выработать рефлекс свободы у обезьян.

— У гусских обезьян.

— Пусть будет так. Когда он поставил обезьяну на стол с ограничением свободных движений (зажал в тиски…), то она не могла с этим смириться. Обезьяна всё время царапала пол, грызла веревки. Тогда он решил давать еду обезьяне в тех же тисках и только в тисках. Морил ее голодом, а потом кормил в тисках. Что произошло? Обезьяна стала кушать только в тисках. Она отказалась от свободы. Она предпочла неволю и в неволе чувствовала себя прекрасно. Обезьяна сама стала влезать в этот станок и скулила до тех пор, пока ее не зажимали в тисках. Вот что, Абрам! Ты понимаешь это? Нет, ничего ты не понимаешь.

— Ну, давай до конца, мозет и пойму…

— Так вот, дорогой Абрам. Мы русских обезьян зажмем в тиски. Это будут тиски голода. Тиски можно еще назвать рабством. Мы будем их морить голодом. Почему у обезьяны выработался другой рефлекс? Да потому что первоначально ей давали еду только в тисках, что спасало ее от голодной смерти. Это целая наука, она для нас, большевиков, представляет исключительный интерес. Закономерности подсознания и психики эффективно действуют на управление людьми. Когда животному (человеку) стала угрожать потеря жизни от голода, то оно быстро пришло в правильное соотношение с действительностью и задержало прежний рефлекс свободы, развив на него торможение. Мы это применим во внутренней политике, чтобы голодом заставить многочисленных «старорежимных», «царских» специалистов, упорно не желающих сотрудничать с новой властью. Мы их приучим к сотрудничеству за пайку — за продовольственную карточку. Хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность являются в руках пролетарского государства… самым могучим средством учёта и контроля…. Это средство контроля и принуждения к труду сильнее законов конвента и его гильотины. Ты хоть что-то понял, Абрам?

— Ты так уцоно говорис…, а вот и мой брат. Абрам, дорогой. Будем вместе работать.

Начальник ВЧК рассеялся и произнес:

— Я буду плевать в ведро, а ты будешь выносить это ведро на помойку, отмывать и вытирать до блеска носовым платком. Есть у тебя платок?

— Ну вот, это брат, — стал плакаться Абрам.

Ленин нахмурился и неожиданно сказал:

— Выйдите оба в коридор. Постарайтесь договориться. Я, когда освобожусь, приглашу вас. Оба Абрама вышли. Начальник Московского ВЧК широко раскрыл руки и заключил в объятия своего брата.

— Абрам!

— Абрам!

— Абрам, дорогой!

— Абрам, любимый брат.

— Абрам, брат, я буду не только ведро выносить, но и выполнять все, что ты прикажешь, — сказал безработный Абрам.

— Самый дорогой брат! не надо этого делать. Я перед тобой виноват. Мне показалось, что ты не тот, за кого себя выдаешь, но, присмотревшись к тебе, я увидел под правым ухом бородавку. Такая же и у меня, Абрам, посмотри. Поэтому сделаем так. Когда я буду париться с проститутками в бане, ты будешь восседать в моем шикарном кресле и давать распоряжения. В основном это команда — расстрелять! она одна и та же. Потом ты пойдешь париться, я сяду в кресло, и буду отдавать тот же приказ.

— У меня уже не поднимается эта стука, Абрам. Узе давно. Она годится только для слива моци. И то спасибо. А посему баня для меня одно расстройство. Я могу расплакаться прямо там, в бане. Хоцес, могу показать, посмотри, Абрам.

— Не переживай. Я тебе выберу такую, которая тебя оживит.

— Ой, спасибо. Ну, пойдем, доложим Ленину, что у нас все типочки-тапочки.

— Не стоит, Абрам. Ленин о нас уже забыл. Вон, сколько нашего брата толпится у его двери. Все пришли выпрашивать должности для себя и своих чад.

— Абрам, брат, а поцему Ленин отказывается от уничтожения бесхвостых белых обезьян, объясни мне, позалуста.

— А зачем их уничтожать? Ленин планирует превратить их в рабов… послушных, бессловесных, работающих только за еду, одежду, за сапоги, кепку, ленинскую кепку… Им будет разрешено строить коммунизм, славить своего вождя и думать о светлом будущем, но больше ни о чем.

— Так это же здорово, Абрам.

— Ну, вот видишь, а ты мучился. Пойдем.

Но в это время из кабинета Ленина стали выносить худощавого еврея по имени Мордыхай. Он был однофамильцем Маркса. Требовал у Ленина должность председателя Моссовета, и ни на какую другую должность не соглашался.

— Я родственник Маркса, у меня особые привилегии, — громко кричал он и даже грозил кулаком.

— Ну, батенька, что я могу сделать? Должность уже занята… нашим человеком. Это Сруль Моисеевич Карпуцке. Ему 82 года, может он скоро помрет, подожди немного.

Мордыхай схватился за сердце и упал на пол, точнее на ковер, чуть-чуть заплеванный евреями просителями. Его тут же схватили и вынесли в коридор, а там вызвали медицинскую помощь. Но Мордыхай вскоре пришел в себя, сел на стул и расплакался.

Ленин тоже расстроился, а всякий раз, когда он расстраивался, он много кушал, предпочитая черную икру остальным блюдам. А потом приступил к чаепитию. А за чаем его, как правило, посещали великие идеи. И сейчас у него возникла новая идея превратить русских в рабов не только при помощи кормежки в зажатых тисках, но и применять другие методы воспитания масс. К голоду надо присоединить и боль в виде красного террора, специальных концлагерей, пыток и веревок, вымоченных в соляном растворе, лишением сна в сочетании с лишением пищи.

Всем этим можно отбить у русских дураков желание свободы и тогда они вынуждены будут смириться с новой действительностью и постепенно у них выработается новый приобретенный рефлекс — рефлекс торможения свободы или по-другому — рефлекс раба.

Чтобы никто нас не упрекнул в искажении фактов, придется привести несколько скучных цитат из выступлений и сочинений дорогих, любимых некоторыми нашими современниками, вождей.

Как откровенно поведал член Политбюро ЦК КП(б)У (Украины) Мендель Маркович Хатаевич:

Троцкий, принимая делегацию церковно-приходских советов Москвы, в ответ на заявление профессора Кузнецова о том, что город буквально умирает от голода, заявил:

Нельзя обойти и немецких евреев, отцов марксизма, духовных наставников Ленина. Этим двум жидам и мое поколение поклонялось как богам. Карл Маркс и Энгельс — это были величайшие, гуманнейшие люди на земле, а то, что они были безнравственными и психически больными русофобами, никто не знал.

Вот посмотрите:

Ф.Энгельс: «Необходима безжалостная борьба не на жизнь, а на смерть с изменническим, предательским по отношению к революции славянством… истребительная война и безудержный террор».

Мораль Мордыхаев; письмо Маркса Энгельсу от 10.08.1869:

Г.Е. Зиновьев (Овсей-Гершон Аронович Апфельбаум) прямо поставил задачу:

То, что само понятие коммунизм, коммунистическое общество, такое заманчивое и привлекательное, принесшее русскому народу столько невосполнимых бед, сугубо еврейское изобретение, воплощенное в жизнь Лениным-Бланком, не приходиться сомневаться. Вполне возможно, что цивилизованные страны во всем просвещенном мире, учли горький опыт многострадальной России и изменили свое отношения к той части общества, которая из поколения в поколение была обречена на убогое существование, и национальные богатства стали распределяться так, чтобы это касалось всех и каждого. Эти страны быстро ликвидировали бедность, несколько ограничив толстосумов в их неуемной жадности. Да и толстосумы стали более цивилизованные. Это был мощный заслон азиатскому, бесчеловечному коммунизму, граничащему с рабством. Вот когда ленинский казарменный социализм начал терпеть всемирное поражение. СССР был обречен на вымирание, на развал задолго до Горбачева. Это никак не могут понять современные тупоголовые почитатели казарменного социализма, никак не раскусят кровавого божка Ленина. Это люди, которые в детстве формировали свои общественные взгляды, при помощи родителей естественно, на параграфах еврейского Талмуда. Приведем несколько выдержек из древнего учения. Это люди, которые в детстве формировали свои общественные взгляды, при помощи родителей естественно, на параграфах еврейского Талмуда. Приведем несколько выдержек из этого дикого Талмуда евреев.

Может, это великий грех совать нос в еврейскую Тору, но мы постараемся, максимально соблюдая содержания текста, перевести эти параграфы на русский язык для того, чтобы читатель не испытывал трудности, читая эти дикие нацистские параграфы. Судите сами.

— Любой, кто не является евреем, но сует свой нос в Тору и другие священные еврейские писания, предается смерти.

— Те, кто высмеивает слова еврейских мудрецов, — грешит против Израиля, тот придается смерти.

— Только евреи являются людьми, не евреи — это животные.

— Даже лучшие из не евреев должны быть убиты.

Во все годы строительства коммунизма в СССР Ленин был альфой и омегой каждого советского гражданина независимо от того, где он находился, был ли он относительно свободен, трудился ли в колхозе на правах крепостного, или отбывал незаслуженное наказание в ГУЛАГе — коммунистическом раю. Ленин был в загсе, в коровнике, в каждой школе, детском садике, в каждом кабинете, он даже залез в кровать к своим рабам. Поневоле возникла поговорка: «трёх спальная кровать — Ленин с нами». Этот коротконогий злодей Бланк, купался в реках народной крови и возвышался над площадями городов с поднятой кверху бородкой и рукой, как бы говоря: там встретимся, на небе, презренные рабы. В одной Москве даже сейчас, когда пишутся эти строки, больше ста памятников кровавому вождю. В дни моей молодости я был убежден в гениальности этого человека. Ленин знал 20 языков, он был выдающимся философом, физиком, математиком, биологом, химиком, ботаником, свинопасом, скотоводом, собаководом и генералиссимусом, — всем!

После царского завтрака, сидя в царском кресле в Кремле, Ильич перебирал записки, адресованные ему со всех уголков страны. Среди восторженных панегириков, написанных на клочке бумаги плохо заточенным карандашом, где в каждом слове было по две ошибки, попадались письма на нескольких страницах. В этих письмах — крик души: местные начальники в кожаных тужурках не только грабя дома, но и издеваются над членами семьи: насилуют жен на глазах у мужа, хватают дочерей на глазах у матери и делают с ними такое, о чем писать стыдно. Стоит отцу или брату попытаться защитить честь сестры, дочери, как он тут же получает пулю в лоб. Помогите, спасите, умоляем, нас защитить больше некому.

— Гм, мой метод работает. Это евреи балуются, да возможно китайцы берут с них пример. Больше евреев из стран Западной Европы, это наши люди, это мои люди, с ними мы и начнем мировую революцию. Пусть погибают, на то и революция.

Счастье так просто не дается. Это не апельсин на блюдечке с голубой каемочкой.

И вдруг ему попалось письмо десятилетней девочки Нади:

«Отец родной, спаси и помилуй! уже много дней у меня не было крошки хлеба во рту. Папа и мама говорят: доченька — это голод. Помоги! 20 октября 1920 года, город Свердловск».

Гм, что это? а как же армия, а как же управленческий рабочий класс? Фотиева, где ты?

Фотиева с чашкой чая и куском булки вбежала, запыхавшись:

— Владимир Ильич, что случилось? на вас лица нет. Разве можно так?

— Послушай, у нас голод может быть? он надвигается, ты не слышала? Где Феликс, Где Лейба, где все остальные? срочно зови на заседание Политбюро.

Все тут же стали приходить, кто-то с баночкой икры, кто-то куском колбасы во рту, а кто-то нес целого копченого угря.

— Вы что, завтракаете? Я вот без завтрака обхожусь. Экономить надо, я тут прочитал, что дети голодают. Это дети буржуев, черт с ними, а вот наши красноармейцы, они-то как? А управленческий аппарат на местах. Видите, как, завтракать некогда. И, кроме того, я служу народу, а вы чем занимаетесь?

— Толко началы второй завтрак, батона, — сказал Сталин, ища уголок подальше, чтобы всех видеть, а его, чтоб никто не видел.

— Мне тут интернационалисты пишут, — покривил душой вождь, что трудновато с хлебом. Как так? почему никто не докладывает? Я вас всех разгоню по волостям, по губерниям. Лейба, в губерниях наши люди руководят? ЧК возглавляют наши люди, — это могут быть латыши, либо евреи.

— Так точно, Владимир Ильич, — ответил Троцкий.

— Надо бы и грузын на руководящий пост, батона, — произнес Сталин, но Ленин его не услышал.

— Кто из вас знает, что такое продразверстка? Янкель, что такое продразверстка? Э, ничего ты не знаешь, Янкель. А город на Урале уже носит твое имя, теперь он Свердловск. Старайся, Янкель, старайся! завтракать можно и на ходу. Лейба, просвети ты членов нашего Политбюро.

— Продразверстка, — стал отвечать Лейба- Троцкий, ничуть не смущаясь, — это замена старых кадров на новые, в основном, это должны быть люди еврейской национальности. Мы, товарищи, должны уничтожить этих бесхвостых обезьян, которых почему-то называют людьми и на их место поселить иудеев, создать мощное еврейское государство, перед мощью которого содрогался бы весь мир.

— Пачэму? а грузин куда прикажете дэват? Моя нэ согдасэн, Владымыр Лыич, — возмутился Сталин, сидевший в самом дальнем углу.

— Коба, не переживай, история рассудит тебя с Бронштейном, нашим выдающимся революционером. Но продразверстка — это… лишний хлеб, который крестьянин не знает, куда девать. А городу этот хлеб нужен, армии нужен, рабочему классу Германии, которая помогла нам совершить и удержать революцию, хлеб нужен. У крестьянина он гниет, а у нас, его нет. Это не справедливо. Советская власть не может без хлеба. Это преступно. Еще мой предшественник Николай Второй затеял эту продразверстку. Там, где крестьяне сопротивлялись, он назначал месяц исправительных работ. А мы… не можем… быть слюнтяями. Это ведь саботаж! да еще в отношении народной власти саботаж! За саботаж — расстрел на месте. Отца семейства, всю семью, детей от одного года. А можно и в доме запереть, а дом поджечь, пусть горят саботажники. Мы будем проводить эту работу постепенно. Сначала запустим агитацию на добровольных началах, а потом добровольно-принудительно. Это архи важно, товарищи. Все, идите, заканчивайте завтрак. Завтра доклады в письменном виде должны быть у меня на рабочем столе. В шесть утра Фотиева уже здесь, можете приносить, не стесняйтесь. Кстати, товарищ Бонч-Бруевич! прописка членов Политбюро в Кремле закончена? У меня на девять комнат больше, чем у других, но у меня же братья, сестры, племянники, прислуга, дворники, плотники. Каждому из них нужна комната, а у меня пять комнат, нет, шесть. Сколько же у меня комнат в Кремле Б.Б?

— Восемнадцать, Владимир Ильич. Можно и 19. Как прикажете.

— Так как у меня прислуга и сестры жить не будут, я займу и их жилье. Скромность, прежде всего скромность, учитесь, товарищи.

Когда большевики взяли власть, то довольно скоро оказалось, что «свобода приходит нагая» — голая. Стало холодно и голодно…

Но зато у большевиков не было той помехи, что была у «темного царского режима». У большевиков и, особенно, ее вождя Ленина, отсутствовала «химера, называемая совестью».

Если бы продразверстку проводили не тупоголовые большевики, руководимые гением зла Лениным, вполне возможно, крестьяне откликнулись бы на нее и повального голода можно было бы избежать, но Ленину нужен был голод, как опыт. Эксперимент Павлова с обезьяной надо было доказать на людях, поэтому так называемая продразверстка сразу же превратилась в грабеж крестьян.

Первыми возмутились крестьяне Тамбовщины, собиравшие наибольшее количество урожая зерна еще при царизме. Тамбовская губерния была наиболее зажиточной областью, а крестьянство наиболее трудолюбивым.

Тухачевский ворвался в кабинет Ленина, стал на одно колено и только открыл рот, как хозяин ласково улыбаясь, подошел к нему, протянул короткие ручки и произнес:

— Батенька, ваш приезд архи важен для меня, поэтому поднимитесь с колен, займите самое удобное кресло, которое архи важно для вас и сделайте короткий доклад о контрреволюции в Тамбове. Кулаки там, да? бастуют? У них животы отвисают? подбородки тоже, да? Золотые украшения носят? Гм, в России много золота, а пролетариат запада даже серебра не носит. Надо все экспроприировать.

— Это значит отсекать пальцы, Владимир Ильич?

— Э, батенька, сразу видно, что вы учились не у нас, а у царя, коль не знаете, что такое экспроприация.

— Но…

— Никаких, но. Судить! Судить и еще раз судить!

— За что, Владимир Ильич?!

— Да не вас, батенька, не вас, а кулаков. Надо судить всех революционным судом. Расстрелять, повесить, сжечь живьем. Я вот ночь не спал, думал, что с ними делать, чтобы еще такое придумать, чтоб все боялись, нет, не боялись, а уважали вождя мировой революции и его решения о спасении страны от голода. Вот тут Бронштейн докладывает: с маслом — дефицит, икры не хватает, особенно черной, красной пока навалом, свежий хлеб не всегда поступает и членам моего ЦК приходится есть красную икру без хлеба, вареного яйца, без масла, так это у слуг народа не хватает, а что говорить о рабочем классе, а? Какие у вас предложения, наш красный маршал?

— Я еще не маршал, Владимир Ильич, — запел Тухачевский, немецкий шпион, приглаживая пейсы, чтобы походить на русского как Троцкий, которому уже присвоено это высокое звание. — Но не мешало бы получить… звание. Знаете, маршальские погоны придают больше энергии, силы воли и враг, едва узрев издали их блеск, бежит сломя голову и прячется в первую попавшуюся яму, где смиренно ждет своей участи.

— Завтра же этот блеск будет сверкать на твоих плечах. Фотиева, заготовь указ. — Ленин наклонил голову ближе к завтрашнему маршалу и, щуря левый глаз, впился в Тухачевского. Тот слегка задрожал. — Миша, ну ты, как польский еврей, еще сотрудничаешь с немцами? Только правду, это архи важно, Миша, пойми. Мне тебя рекомендовала немецкая разведка, членом которой я до сих пор числюсь.

Миша от страха уронил голову на стол и забормотал: Тора, Тора, Тора.

— Э, батенька, Тора будет, когда революция победит во всем мире, тогда и возьмемся за Тору, а пока… надо заканчивать с немцами. Напиши им, что тебя нет больше в живых, так и напиши: Ленин прикончил. Это архи важно.

Тухачевский тут же схватил карандаш и листок бумаги.

— Э, нет, брат! все, что исходит из моего кабинета, это исходит из России. Ты у себя там, где-то в углу сарая, — у тебя есть сарай?

— Будет, будет! сегодня же я национализирую.

— Вот там, в углу и накарябай, и пошли телеграфом, так, мол, и так…Мне тут, перед твоим приходом звонил губернатор Тамбовской области Штуцер, жаловался на кулацкую психологию жителей области, а потом губ ЧК Винкерсраль все рассказал. Ты действительно привязывал к лошади этого, как его Шприцбаумена, и заставлял бежать целых шесть километров?

— Так точно. Он сидит в приемной. Можно его позвать.

— Батенька, он мне не нужен. Давай составим план борьбы с контрреволюционерами, с кулаками. Нам нужен хлеб. Икры у нас достаточно, хлеб нам нужен, черт подери. Сколько тебе пушек, сколько лошадей, сколько сабель, патронов и еще черт знает, чего.

— Всего понемногу. Но я намереваюсь употребить газы, кулаков надо травить газами, Владимир Ильич. Позвольте применить этот гуманный вид борьбы с неверными!

— С кулаками. Вполне согласен. Кулаков все равно придется уничтожать. Они землю не отдадут, хлеб начнут поджигать, закапывать, жрать по две порции трижды в день и еще попытаются империалистам продать. Применяй эти газы, но так, чтоб наши чекисты не пострадали. Они, кажется эффективны в борьбе с врагом. А крестьяне, Тамбовские крестьяне — наш враги. Эй, Бронштейн! Подать сюда Бронштейна — Троцкого!

Троцкий тут же явился, не запылился.

— Лейба, знакомься, это Тухачевский наш человек, польский еврей. С завтрашнего дня он маршал, как и ты. Партия направляет маршала Тухачевского на борьбу с кулачеством как классом в Тамбовскую губернию. Выдели ему все, что он потребует. Где Джугашвили?

— В Царицине ведет войну с кулаками. Он выслал в казахские степи свыше миллиона кулаков вместе с семьями.

— Ну вот, молодец. В Тамбове надо сделать то же самое. Но не казахские степи, а в Сибирь, пусть там проветрятся.

— Владимир Ильич, только что говорил с губ ЧК Винкельсралем. Там появился некий бандит Антонов. Вокруг него формируются отряды самообороны. Люди идут с вилами, топорами, обрезами, а сам Антонов получил от какого-то царского генерала целый арсенал вооружения. Сам Антонов неуловим, непобедим. О нем уже ходят легенды не только в Тамбовской области, но и в других местах.

— Архи плохо, товарищи, надо вооружаться, надо травить их газами, надо доказать, что революция — это не в кошки-мышки играть, это серьезно. Это в интересах народа. Мы еще с Германией не рассчитались. Десять миллионов пудов зерна немцы с нас требуют?

— Это не я, это не я, надо созвать Политбюро и там выяснить коллективно. Я… моя задача… очистить землю России от этих бесхвостых обезьян, называемых почему-то людьми и заселить эту землю евреями.

— Не торопись, Лейба, — сказал Ленин. — Сначала покончим с кулаками, потом возьмемся за священников, потом за середняков, потом за интеллигенцию. Не все же сразу, верно, Миша Тухачевский? Все, будьте здоровы! Мне все тут подсовывают каких-то ходоков, это так для пиара, для рекламы, что, дескать, советская власть близка к народу, к простому человеку. На самом деле эти ходоки прохвосты. Это же надо, пройти тысячу километров пешком, чтобы побывать в кабинете вождя мировой революции, чтоб завтра все газеты о них написали, чтоб они потом по школам, по больницам басенки рассказывали, как их великий Ленин принимал. А вот они уже рвутся в лаптях и онучах. Эй вы, шапки долой!

По предложению Ленина уполномоченным ВЦИК по Тамбовской губернии был назначен Антонов-Овсеенко, щирый украинец — белая бесхвостая обезьяна, претендующая на высокие должности посредством усердного несения службы на благо коммунизма и социализма. Он отвечал за продразверстку в Тамбовской губернии. Ленин вскоре освободил Штуцера от этой должности, полагая, что ретивый младший брат русских дураков лучше справится со своими обязанностями и назначил его председателем Тамбовского губисполкома. Получился хороший тандем — хохол плюс польский еврей Тухачевский.

Младший брат знал себе цену и был уверен, что его персона это находка не только для Ленина, но и всей России, которая задохнётся от голода, ели он не приложит руку к продразвёрстке, которая несомненно повлияет на хо мировой революции. А мировая революция никак не может начаться. Тот же Тухачевский, польский еврей, попытался приобщить Польшу, но поляки в знак благодарности хорошо дали по зубам.

— Я всех изнистожу, нехай воны горят у огне при заколоченных дверях и окнах.

В деревне Осиновки Курдюковской волости крестьяне напрочь отказались сдавать хлеб, картофель и другие продукты красным комиссарам, именующими себя представителями народной власти. Урожай этим летом выдался неважный по многим причинам, в том числе и чисто психологическим: в стране и в сельской местности запахло кровью. Народный герой Антонов, хоть и был защитой и опорой любого крестьянина, но все же, чувствовалось, что московские кацнельсоны, бронштейны и банки, готовят что-то страшное, необычное против собственного народа. К тому же поползли слухи, что остатки наголову разбитой армии в Польше, которой командовал Тухачевский, стягиваются теперь к Тамбову. Они везут с собой остатки вооружения, пусть не самого лучшего, но против народа, против сельчан, хлеборобов, вооруженных вилами и лопатами, и этого более чем достаточно.

Пятерка организаторов во главе с Королевым (Петров, Неверов, Сельцов, Андреев) на сходке хлеборобов постановила: стоять до конца.

— Излишки пшеницы, картофеля и мяса закопать в лесу. Ни грамма коммунистическим бандитам не давать. Таково указание нашего героя Александра Антонова. Кто «за»?

Все подняли руки.

— Я надеюсь, у нас предателей не будет, так? — спросил Королев.

— А как мне быть, ежели мой муж Сашка в отряде Антонова. Я и не потащу мешок с картошкой. И лопатой я плохо орудую.

— Поможем. Всем миром. Я сам одну яму вырою для тебя, а у Сельцова лошадь имеется, — отвезет. Коммуняки начнут спрашивать, агитировать — молчать или отнекиваться. Дескать, не слышала, не видела, не могу знать.

Погода была хорошая, теплая, яркое солнце закрывала пелена светлых туч, рас стелившихся в виде огромного холста далеко в небесах. Хлеборобы собрались, чтобы решить и многие другие вопросы, но едва Королев закончил свою мысль, послышался звон колокольчиков, а через какое-то время и топот копыт лошадей. Старушки испугались и бросились врассыпную, но Королев приказал вернуться на место.

Пять всадников с саблями на боку остановились среди клубов пыли, но лошади продолжали танцевать, пришлось незваным гостям спешиться, а лошадей отвести в лесок.

Уполномоченный Винкельсраль поднял руку кверху и прорычал:

— Штиль, майн быдла…

— Сам ты быдло, немецкий жид, — сказала девчонка в толпе.

— Сей минут быть шпрехен губкомзад Антонофф Офсянка. Бите Офсянка, шпрехен зи руссише швайн!

— Не обращайте внимания, пановы, або люби друзи, як горовят у нас на Вкраине, — сказал Овсеенко, поправляя фуражку, съехавшую набок. Товарищ Сраль…

— Винкерсраль, — поправил чекист.

— Так ось, наш Винкерсраль нияк не вывчит украинскую, пробачте, российскую мову. Давайте почнемо или начнем, как говорят на Тамбурщине.

— Тамбовщине, балда, — расхохоталась бойкая Аня Цветкова, которая в карман за словом не лезла.

— Тамбурщине, яка ризныца? Так ось, народу нужен хлеб, рабочий класс и крестьянство умирает от голода, холода и мордобития. Подключайтесь. Сдавайте зерно. Пшеницу мелите на муку и сдавайте муку. Свиней вырезайте и свежее мясо сдавайте народу. Яйца от курей забирайте фсе, а то некоторые куры-несушки их поедают самостоятельно без разрешения партии и народа, и товарища Ленина. Картоплю в мешки. Мешки перевязывать жгутом и на вокзал. Совецька власть подгонит вагоны и у Моськву. Сам Ленин кушать хотит. Ему приходиться есть одну икру, черную или красную, а икра все равно шо опилки. Поешь, и в брюхе ишшо одна революция начинается, а Политбюро довольно и той революцией, шо зробыв Ленин. Мы вас ослобонили от игу имп…. имп…импо, короче, от импотенции и изгнали интеллигенцию. А потом озьмемся за попов. У вас есть попы? Выгружайте их, мы их подвесим.

— Сначала своего Ленина подвесьте, и венок ему на лысину из колючей проволоки, — сказал Аня Цветкова.

— Это контра! Винкерсруль, вызывай отряд чекистов.

— Успокойтесь, Овсянка, — сказал Королев. — Девчонка шутит. Это моя племянница, я ей сегодня накостыляю. Давайте лучше поговорим по делу. Мы не совсем поняли, зачем вы сюда пожаловали, но я, кажись, уловил. Вы хотите у нас отобрать хлеб, обрекая нас на голодную смерть, так? За что такая милость? И это называется народная власть. Да, мы сдавали излишки хлеба, но нам платили деньги. На эти деньги мы покупали одежду, технику, ковали лошадей, приобретали сельскохозяйственный инструмент. А вы что? Ворюги, погань, жиды. Жиды правят Россией и хотят ее гибели. Где ваш головорез Троцкий? Это мы бесхвостые? а он безголовый, так и передайте ему. И еще. Хлеба у нас нет, и не будет.

— Начнем стрелять.

— Стреляйте, — сказал Королев. — Вот моя грудь. Но я не могу вам дать то, чего у меня нет.

— Вы прячете хлиб. Наша разведка работает четко. Ее возглавляет пан Дзержинский, ось як.

Около двенадцати часов дня село Осиновки было окружено войсками Тухачевского со всех сторон. 27 июня — черная дата в истории сионистского большевизма, задавшегося целью полного истребления крестьянства. Пятерка бандитских главарей — Тухачевский, Антонов-Овсеенко, Беренбаум, Моркацис и Бурбулис, Котовский, Ягода, Ульрих заходила в каждый крестьянский дом, выдворяя жителей на улицу, вспарывали подушки, сбрасывали одеяла и соломенные матрасы на пол в поисках оружия. В некоторых домах находили обрезы и тщательно протоколировали.

Поскольку это была кропотливая и не очень приятная возня, Тухачевский предложил Антонову-Овсеенко выделить целый полк для этой работы, а самим просто вести наблюдение. Любопытно, что головорезы, отъявленные бандиты ленинской закалки называли бандитами мирных граждан села Осиновка.

Людей выставляли на улицу и направляли на небольшую возвышенность, окруженную солдатами и военной техникой. Среди обреченных были женщины с маленькими детьми, а некоторые и на сносях. Дети пищали, а матери вели себя спокойно, будто сам Бог прикрывал их от карателей перед тем, как им произвести на свет новые жизни.

В селе проживало около двух тысяч человек, включая стариков и детей. Солдаты, среди которых были не только пролетарии, основная опора ленинского эксперимента, но и наемники иностранцы, по-разному относились к пленным. В основном, свирепствовали солдаты-прибалты, украинцы и поляки. За малейшее движение глава семьи получал прикладом по ребрам, а то и по голове.

— Бандиты, становитеся теснее друг к другу, а то вас слишком много расплодилось на земле пролетариата. Можете произносить молитву свому богу, а наш бог — Ленин, он в Кремле сидит и думает, каку казню вам применить за уклонение от продовольственного налога, — поучал обреченных Антонов — Овсеенко, присобачив себе русскую фамилию, дабы выглядеть интернационалистом.

В обыске в избах участвовало около трехсот солдат. Они отыскивали охотничьи ружья, ножи, вилы, топоры, косы, даже домашнюю утварь как свидетельство того, что крестьяне вооружены.

В качестве устрашения несколько дворов подожгли в самом центре села. Крестьяне восприняли это как основную форму устрашения.

— Слушайте приказ Ревтрибунала Российской коммунихтической партии во главе с председателем Совнаркома Лениным:

за саботаж в сдаче излишков хлеба пролетариату, все жители села Осиновка подлежат физическому истреблению, аки враги трудового народа;

гаманная совецька власть дарует вам жизнь, ежели вы, прямо чичас откроете свои продухтовые запасы. Надо все добро ссыпать в мешки, взвалить на плечи, либо на повозки, запрячь лошадей, и отвезти на железнодорожную станцию;

на ету гаманную акцию отводится 15 минут. В случае отказа, кожен из вас получит пролетарский подарок — пулю в сердце. Смерть быстра, гаманная (гуманная);

в случае отказа, опосля пятнадцати минут, решением Ревтрибунала все вы будете расстреляны, а ваши дома сожжены. Уполномоченный Антонов-Офсеенко, командующий войсками специяльного назначения енерал Туркочевский.

Генерал Тухачевский в срочном порядке собрался в Москву, в Кремль к Ленину на доклад, намереваясь получить подкрепление. Он весь дрожал. Это уже второе поражение, первое было в Польше, потом он реабилитировался в Прибалтике: там он был жесток и непримирим, а вождь поощрял жестокость, называя это принципиальностью и преданностью.

Вот знакомая приемная, за этой дверью Верховный, от одного взмаха руки которого зависит его судьба, — останется он генералом или его повесят на фонарном столбе. Что-то даже в районе шеи пробежало, жилы дрогнули, и он невольно почесал шею отросшими ногтями. Вдобавок пересохло во рту. Уже выпил второй графин яблочного сока и почувствовал тяжесть внизу живота. Надо было посетить нужник. А как отойдешь, а вдруг Ильич позовет? Что скажет Фотиева, что пошел в нужник, вот те и красный генерал. Он сидел в удобном кресле и тянулся к стакану с жидкостью и в тоже время боялся, что пустит в штаны.

— Может вам апельсинового сока подать? Ильич любит и этот сок, — сказала Фотиева, которая выползла как из тени и ту же протянула стакан с апельсиновым соком.

— Благодарю вас, но я уже так много выпил, что мне теперь надо искать то место, которое все ищут, после употребления такого количества сока.

— Будьте проще, генерал, пойдемте, я вам покажу. Не стесняйтесь дамы. Наш Владимир Ильич дал свободу народу, отменил стыд, а равно и половые связи. Сейчас по Москве молодые люди ходят совершенно голые и совокупляются прямо на улицах, да еще поют революционные песни при этом. Часто бывает так, что девушка, она совершенно обнаженная, заключает банан в ладошку и требует, чтобы партнер сначала спел партийный гимн. Здорово, не правда ли. Дано указание слабому полу не отказывать мужчинам в совокуплении. И это правильно, это свобода. Ни в одной стране…короче, я не буду требовать исполнения партийного гимна, но вы сначала…

— Вы знаете…, я того, я не выдержу, покажите, пожалуйста, нужник, как можно скорее. А как я явлюсь к Ильичу в мокрых штанах? Он меня накажет.

— Вон возьмите графин и опорожнитесь, я потом вынесу и вылью. Заодно может…того…, знаете, как это бывает, поладим, а генерал? По секрету вам скажу: Ильич уже ни на что не способен. Уже и Инесса ему не то надоела, не то осточертела.

Тухачевский слушал, отвернувшись, не зная, что ответить Фотиевой. В это время в дверях показался Ленин.

— А, батенька, а я вас жду. У вас плохие новости? но я и так все знаю. Заходите, я вас познакомлю с новыми методами допросов непокорных крестьян.

— Владимир Ильич…, того…много сока выпил, пока вас ждал, знаете, волновался, горело все внутри. Вы уж извините! мне бы забежать…посетить, и я тут же вернусь.

— А, генерал, возьми утку, я ею пользуюсь, особенно во время заседания Политбюро, нервничаю, отвернись в угол и освободись, а потом занимай кресло. Это царское кресло, оно стало пролетарским — золотое пролетарское кресло.

С донесением в Москву товарищу Ленину об успехах карательной операции отправился Антонов-Овсеенко. Ленин принял его вне всякой очереди, но беседа была короткой и в основном наставительной.

— Газом травите их, газом, это архи важно, поскольку газ — это новое оружие в борьбе с неприятелем. Наши друзья немцы применяли газ, весьма удачно и по старой дружбе поделились секретами и не только, но и баллонами, наполненными газом. Это безотказное оружие Смерть наступает мгновенно. Что делать если мировая буржуазия не желает сдаваться на добровольных началах.

— Владимир Ильич…

— Голубчик, потом, потом. Я должен выслушать товарища Сталина, он только что вернулся из Царицына, завтрашнего Сталинграда, он там применяет новые методы, подвешивает непокорных вниз головой и так держит в течение суток. А вот он, легок на помине. Коба, заходи, докладывай, а вы, Антончик, голубчик…прощайте, увидимся ещё. Как только будет что-то новое, приезжайте, не задерживайтесь, я с удовольствием вас выслушаю. А, вот что. Сгоревшую деревню сравняйте с землей, засейте овсом, ещё не поздно, только июль на исходе…, она эта деревня должна исчезнуть с лица земли без следа, вы меня понимаете. Коба, садись.

Антонов-Овсеенко расстроился, зашел в один недавно открывшийся пролетарский ресторан и напился до скотского состояния. Он все требовал развлечений и наркотиков, но их не оказалось. Он выхватывал револьвер, грозил директору:

— Ежели, твоя мать, бл… не уважит красного наркома, примешь смерть…от маршала. Давай, дуй, и шоб все было.

Бедный директор ноги в руки и за наркотиками. И достал, а полпред накурился, успокоился и заснул в кресле.

Теперь на очереди было село Богословка. Опять же собралось Политбюро, состоящее из трех человек, так называемая тройка: Тухачевский, Мосиондз и Антонов-Овсеенко.

— Знацца, так, — начал свою речь Овсеенко, — Ленин встретил меня с распростёртыми объятиями, расцеловал, посадил рядом с левой стороны и горовит: батенька, как я вам рад. Докладайте об успехах по порядку, это важно для истории. Тут я и грю: Владимир Ильич, наша тройка держит руку на пульсе. От меня не пахнет горелым человеческим мясом? Это мясо кулаков, мы их поджарили малость. Ильич стал принюхиваться и грит: что-то есть такое, непонятное. И вдруг:

— А вы привезли хоть одну поджаренную ногу…молодой кулацкой дочери?

Я растерялся…

— Да, грю, но она осталась в самом Тамбове. Дадите команду, — завтра поджаренная нога молоденькой бандитки будет у вас.

— Да нет, не стоит, я человек скромный, лучше икорки поем, когда этого потребует мировая революция. А что такое икра? Никто не знаеть?

— Ладно, будя брехать, — сказал Тухачевский. — Давайте обсуждать, что делать с Богословкой? Жечь нет смысла. Это лишняя работа, разгребать, боронить, засеивать и всякое такое.

— Давайте будем их лупить кулаками по рожам, а потом веревками, вымоченными в соляном растворе, — предложил Мосиондз.

— О, согласен.

— Владимир Ильич часто произносил слово газы, а шо такое газы, я признаться не совсем того, котелок не определяет, — посетовал Антонов-Овсеенко. — Могет тебе еще раз съездить в Москву, будущий маршал, ты с им…. Короче он сибирский еврей, а ты польский — два сапога пара. Съезди, а? а мы тута с Мосиондзом потрудимся, проведем ишшо один ксперимент.

Крестьяне села Богословка вспоминают:

Ставили нас рядом… Целую треть волости в шеренгу и в присутствии двух третей лупили кулаками справа налево, а тех, кто делал попытку улизнуть, того извлекали и били плетью».

«По приближении отряда большевиков мужики надевали все рубашки и даже женские кофты на себя, дабы предотвратить боль на теле, но каратели так наловчились, что сразу две рубашки вдавливались в тело мужика-труженика от удара плетью. Отмачивали потом в бане или просто в пруду, некоторые по несколько недель не ложились на спину. Взяли у нас все дочиста, у баб всю одежду и холсты, у мужиков — пиджаки, часы и обувь, а про хлеб нечего и говорить. И вот пошли мужики потом. Шли шесть волостей стеной, на протяжении 25 верст со всех сторон, с плачем, воем жен, матерей, с причитаниями, с вилами, железными лопатами, топорами. Шли на бой с советами».

Советские историки были лишены возможности отражать события, которые происходили на самом деле, они были привязаны лику земного божка, как старая корова к начавшему подгнивать старому, но все еще крепкому пню; она не дергалась, не мычала, не пыталась освободиться, чтоб пощипать травку вокруг пня, которую не могла достать, будучи привязана толстой веревкой к пню.

На ленинском столе лежала ленинская бумага, ленинская чернильница, ленинское перо, да и рука, тянувшаяся к этому перу, тоже была ленинской, поскольку кровь в руку поступала из ленинского сердца. Куда было деваться? Кому могла прийти в голову крамольная мысль о том, что боженька мог выйти за пределы своей же формулировки «шаг вперед, два шага назад», или там, упаси Бог, произносил совершенно дикие фразы, не свойственные марксизму «чем больше мы расстреляем, тем лучше». А то, что великий, мудрый, безгрешный загнал своих гопников в бараки и там держал их почти полвека…, да этом действительно мог быть бред больного воображения.

— Говорить правду — это мелкобуржуазный предрассудок. Ложь оправдывает средства, — поучал божок своих преданных рабов гопников.

Эта цитата, не взятая в кавычки, но она принадлежит ему, ибо никто в мире не решился бы ее произнести, будучи христианином. Только у древних раввинов такова мораль и такова психология.

И неудивительно, что от кровавых событий ленинских головорезов не осталось почти никаких следов. Каратели, начиная с Ленина, всегда были такими милыми, почти ангелами, отцами нации. Но для того чтобы беспардонная ложь постепенно забывалась, чекисты заметали за собой кровавые следы, тщательно, последовательно и повсеместно сжигали архивы, беспощадно уничтожали свидетелей, подельников, в которых хранились различные распоряжения, приказы об экзекуциях в отношении собственного населения, им надо было скрыть правду от будущих поколений, ибо даже в коммунистическом обществе убийцы не могли быть почитаемы. Но подобно иголке, которая может проскочить сквозь пальцы и затеряться в песке, все же кое-что осталось и выжило. Да и многочисленные записки и распоряжения вождя остались, поскольку их нельзя было сжигать, они считались священными, убирались в особые папки, а папки укладывались на самое дно архивов, и прикасаться к ним любому рабу, было запрещено под угрозой смерти. Возможно, ни один Генеральный секретарь, кроме Сталина не смел, знакомиться с содержанием этих документов. Но Сталин сам был участником экзекуций и даже соревновался с вождем в жестокости и бесчеловечности, ему незачем было ворошить старое. Но бумаги только убрали, а народ не весь вырезали, теория Бронштейна не сработала, поэтому экзекуции божка Ульянова-Бланка вылезают из архивов, как черви из подсушенного дерьма, поневоле становятся достоянием народа, и передаются из уст в уста. И даже часть жителей Тамбовщины остались в живых, хотя Тамбовщина как таковая, была стерта Лениным с лица земли. Даже слово «Тамбов» было убрано из географических карт. Ее название возродилось только в 1935 году, когда божок к этому времени уже превратился в труху, завернутую в специальные пелена и выставленную в Мавзолее.

Одно можно сказать с уверенностью: сопротивление было, геноцид был, химические газы были, — ненависть будет жить в веках.

Умные современные гопники утверждают: никакого народного героя Антонова не было.

Но Саша Антонов был. Это был храбрый и смелый боец, он дорос до начальника штаба Второй армии партизан.

Чекисты, все время получавшие от него по зубам, решили заманить его в свой капкан. Они предлагали ему разоружиться в обмен на амнистию, обещали всякие блага, но он ответил им решительным отказом. Текст письма-ответа свидетельствует, что Антонов был не простым малограмотным крестьянским парнем:

«Я был довольно удивлен, когда от Вас получил письмо. Вы мне пишете: «Если вы сознательный, а мы в этом уверены, вы должны прийти к нам и сдать все имеющееся у вас оружие, а людей своих распустить по домам». Так вот на что вы надеетесь. Это становится довольно интересно. Так какое оружие вы от нас хотите получить? То, которое добыто нами у вас ценой нашей крови? Для защиты своего имущества и собственной жизни от вас — насильников, разбойников и самозванцев. Это с вашей стороны придумано не умно. У вас еще хватает нахальства и наглости называть нас «бандитами». Вы оглянитесь кругом и назад, что вы натворили за то короткое время, как самозванцы захватили в стране власть. Кругом одно насилие над нашим народом и сплошное его ограбление с уничтожением ни в чем не повинных людей, будь то старики, дети и женщины. Если взять и собрать все жертвы всевозможных властителей и деспотов, а также всех простых убийц и положить их на чашу весов, а на другую чашу всех убитых вашей подлой рукой, то эта чаша с убитыми и замученными вами людьми с грохотом упадет на стол, перетянув первую. Потому что таких извергов как вы еще никогда не видала наша земля. Посмотрите сами кругом, что вы наделали. Стон стоит от этого. Сплошь грабежи и убийства. От кого летят у крестьян в щепки двери амбаров и ворота, от кого льется народная кровь? Только от вас — самозванцев и хамов. А вы нас зовете «бандитами». У кого мы отняли его имущество? Тронули ли мы хоть единым пальцем старика, вдову или ребенка? Нет, не тронули. Все это делаете вы, коммунисты, вампиры и кровососы народной крови. Это вы-то не знаете, за что мы боремся против вас? Прошу вас прислать двух или трех представителей вашей Красной армии. Жизнь им гарантирована, как и никакого над ними насилия. И пусть смотрят сами, кто есть кто. Но если вы по-прежнему будете в деревнях и селах убивать семьи наших народных партизан и их детей и жен, от нас пощады не будет.

А. Антонов»

После этого письма каратели сжигали дотла деревни, лишая возможности жителей вернуться в свои дома. А время шло, холода надвигались, силы ополченцев таяли с каждым днем, люди погибали семьями, группами, целыми селами. К огромным человеческим жертвам приводили газовые атаки карателей против крестьянства.

Удушающие газы действовали от 3-х до 15-ти минут. Люди, пытаясь спастись, срывали с себя рубашки, смачивали их водой и через мокрую тряпку дышали. Такой метод защиты спасал многих, в том числе женщин и детей, так можно было выжить и ринуться в бой с карателями. Партизаны так и делали. Они голой грудью двигались на стрекочущие пулеметы, а когда пулеметы замолкали, не щадили головорезов.

24 июня 1922 года в селе Нижний Шибряй Тамбовской губернии погиб вождь последнего крестьянского восстания в России — Александр Антонов. Заболев малярией, он страдал от приступов болезни, вдобавок правая рука в результате ранения плохо заживала и не работала. Вместе с братом Дмитрием он отбил отряд из девяти чекистов, которые прибыли их арестовывать. К тому времени сопротивление на Тамбовщине было жесточайшим образом подавлено. Достаточно сказать, что по приказу Тухачевского позиции «антоновцев» обстреливались из гаубиц снарядами с отравляющими газами.

Тем не менее, антоновцы вырываются из рук красных, но на совещании Антонов отпускает своего брата Дмитрия и цвет своего войска, 150 человек. Сам он остается с большинством, с обозом и ранеными. Антонов в лесу. Там проходит совещание, и раненого Антонова вывозят в какой-то лагерь. Он оправляется от ран, и пытается переформировать свои разгромленные войска. Но у него ничего не выходит. Красных много, они захватили большинство населенных пунктов. Антонов, чтобы спасти остатки своей армии, приказывает прекратить открытую борьбу: перейти на конспиративное положение, зарыть оружие и спрятаться до лучших времен. Сам он уходит в подполье на заранее подготовленные базы. Не все подчиняются его последнему приказу, кто-то продолжает борьбу.

Он скрывается на реке Вороне в районе озера Кипец. В конце июля 1921 года большевики выяснили место его пребывания и начинают штурм. Они провели три дневных и одну ночную атаку, но были отбиты. Тогда по позициям Антонова был нанесен авиа удар, артиллерийский удар, а потом позиции были обстреляны снарядами с отравляющими химическими веществами. После этого морально-психологический дух антоновцев был сломлен, и большевики начали прочесывание местности.

Антонов привязывает своего коня к дереву, а сам со сторонниками прячется в болоте несколько дней. Потом уходит в камыши, ныряет под воду, нескольким соратникам велит сдаться красным и сказать, что он мертв. Те так и делают. Какой-то труп опознали как тело Антонова и большевики сворачивают операцию.

Антонов на нелегальном положении. Часть его войск продолжает сопротивление, перерождается в бандитские шайки. Антонов ими не руководит, он скрывается в подполье, у него небольшая собственная сеть. Скрывается он целый год и только к лету 1922 года большевикам удается выяснить, где он находится. Последние два месяца Антонов прятался в селе Нижний Шибряй.

Там не было создано в свое время никакого полка — ни красного, ни антоновского, поэтому в селе спокойно. Многие жители знают, что там скрывается Антонов, они его уважают и помогают ему — снабжают продуктами, ходят в Уварово за лекарствами. Антонов болен, после всего пережитого у него малярия, сохнет от пулевого ранения правая рука, он учится все делать левой рукой.

Антонов скрывается у Натальи Ивановны Катасоновой. Строго говоря, местные жители утверждают, что скрывал его мельник Иванов, а Катасонова помогала мельнику по хозяйству. Там она познакомилась с Антоновым, и у них возник роман, она забеременела.

Большевики прибывают в Нижний Шибряй 24 июня 1922 года и в 8 часов вечера начинают операцию по поимке Антонова. Они окружают дом, где прячется Антонов вместе с братом Дмитрием и местными жителями. Из дома выходит Катасонова, она пытается сказать, что в доме никого нет. Из дома выбегает сосед Ломакин Иван Михайлович — его правнук до сих пор живет в Нижнем Шибряе. Когда большевики пытаются войти, Антоновы стреляют через дверь.

Нападающих было девять — они впятеро превосходили обороняющихся. Команда была составлена из бывших антоновцев, которые хотели заслужить прощение чекистов. Они кидают гранату в дом, но граната взрывается на улице, едва не поранив красных. Братья Антоновы отстреливаются с крыши, поэтому чекисты решают поджечь дом. Дом поджигают, но Антонов человек отчаянный, вырывается из горящего дома и нападает на отряд из девяти противников. Причем так удачно, что один из врагов прыгает через забор, другой уползает в кусты

Антонов уходит из горящего дома, но получает пулю в подбородок. Местные жители утверждают, что он с окровавленным лицом бегал по улицам и кричал: куда коммунисты побежали, я их сейчас перестреляю!

Постепенно братья Антоновы отходят к лесу. Дмитрий ранен в ногу, он хромает, Антонов тащит его на себе. Большевики пользуются тем, что братья идут медленно: забегают через соседний двор вперед и открывают огонь, Антонов погибает.

Большевик завершили свое злодейское деяние на Тамбовщине, при помощи артиллерии, полностью снесли с лица земли села Коптево, Хитрово, Верхнеспасское, отправили на тот свет, выслали в Сибирь свыше миллиона человек. Но на каждое деяние или действие есть противодействие: все семь десятилетий советские вожди вынуждены были покупать заграницей за золото от 15 до 40 миллионов тонн зерна в году, но никто, ни одна паршивая статейка в газете, а лживых коммунистических газет издавалось много, не сочла нужным поблагодарить Ленина за этот королевский подарок, который он оставил своим рабам. Именно его следовало благодарить за это благо, поскольку именно он Ленин-Бланк уничтожил русского хлебороба, кормившего не только Россию, но и продававшего за границу около десяти миллионов тонн ежегодно за то же золото.

Увозят хлеборобов в коммунистический рай

Активный революционер, правая рука Ленина Лейба Бронштейн, вел тайные записи карандашом в блокноте, который никому не показывал. Даже Ленину. Поскольку уничтожению русских он придавал первостепенное стратегическое значение, то цифры, которые можно было округлить и заложить в своей кипящей котелок, он не записывал в блокнот в целях безопасности. Но таких цифр набралось много.

Сразу же после переворота заработал мясник Дзержинский: он выдавал на гора 50–60 жертв ежедневно, и каждый день докладывал Ильичу, который всякий раз награждал его аплодисментами, приговаривая: вы заняты стратегическим делом, добивая остатки Петроградской буржуазии, которая в любой момент может поднять голову, да еще показать нам кукиш. Рука не устает, батенька? ну-кось покажите ладонь правой руки, о она у вас, как у лесоруба. Это откат при выстреле из пистолета. Может, пулемет, а?

Такие разговоры проводились только с глазу на глаз, и Володя даже с Инессой не делился секретами всяких там балачек, касающихся жизни бывших сенаторов царского режима.

— Все, батенька, иди отдохни. А, китель прикажи почистить: кровь на нем светится, застывшая уже. Надо быть аккуратнее, а то могут наградить тебя какой-нибудь кличкой. Все, батенька, дуй, то есть, бывай. Аухвидерзейн!

— Лейба, у тебя что-то есть, ну-ка признавайся, экий ты хитрый прохвост.

Лейба достал из внутреннего кармана документ, отпечатанный в типографии на тонкой бумаге, сложенной вчетверо. Копии этого короткого талмуда, а точнее программы Лейбы Бронштейна были распространены среди членов Политбюро после захвата власти. Ленин знал о нем, но молчал, справедливо полагая, что друг Лейба сам принесет и покажет, и еще обоснует. И Лейба уже три раза приходил и все совал под нос другу свою программу.

Ленин выслушал его, затем нахмурился, сощурил левый глаз и сказал:

— Лейба, я обеими руками «за». Ты знаешь, я ненавижу русских. Русский мужик — дрянь, пролетарская сволочь. Но он может исполнять роль раба. А рабы нам нужны, Лейба. Если мы уничтожим всех русских, с кем мы тогда останемся, скажи? Мировой революции пока у нас нет, даже не светит. Если бы…если бы она произошла, и мы бы имели мировое пролетарское государство, нам бы ничего не стоило бросить этот бесхвостый народ на полное уничтожение. А так… придется и с ними трудиться в невероятных условиях, а куда деваться?

Как только настанет благоприятное время, мы вернемся к этому вопросу. Пока не торопись торопись, отложи пока. Нас и Европа может не понять. Ну-ка прочти мне вслух, я лучше воспринимаю.

Лейба обрадовался, надеясь, что Ленин одобрит его план, он тут же встал, пригладил пейсы, и начал читать.

«Русский народ нам нужен лишь как навоз истории.

Россия — наш враг. Она населена злыми бесхвостыми обезьянами, которых почему-то называют людьми…

Нет ничего бездарней и лицемер ней, чем русский мужик.

Мы должны превратить Россию в пустыню, населённую белыми неграми, которым мы дадим такую тиранию, какая не снилась никогда самым страшным деспотам Востока.

Разница лишь в том, что тирания эта будет не справа, а слева, не белая, а красная. В буквальном смысле этого слова красная, ибо мы прольём такие потоки крови, перед которыми содрогнутся и побледнеют все человеческие потери капиталистических войн.

Крупнейшие банкиры мира из-за океана будут работать в теснейшем контакте с нами.

Если мы выиграем революцию, то раздавим Россию и на погребальных обломках её укрепим власть сионизма, станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени. Мы покажем, что такое настоящая власть.

Путём террора, кровавых бань мы доведём русскую интеллигенцию до полного отупения, до идиотизма, до животного состояния…

А пока наши юноши в кожаных куртках — сыновья часовых дел мастеров из Одессы и Орши, Гомеля и Винницы умеют ненавидеть всё русское! С каким наслаждением они физически уничтожают русскую интеллигенцию — офицеров, академиков, писателей!…»

— Недурно, но не ко времени, Лейба.

— А Тамбов? — спросил Лейба, зная, что Тамбов уничтожают, крестьян сжигают живьем в заколоченных домах, а потом начнут травить газом.

— Что Тамбов? Тамбов надо уничтожить полностью, стереть с лица земли, убрать с географических карт и со всех справочников. И это уже делается… по моему распоряжению. Его уже нет, и не было, Лейба! не было такой территории. Дай там команду и проследи. Мои указания — закон. Не забывай, Лейба. К тому же восстание полностью подавлено. Отравляющие вещества сработали на славу. Больше отравляющих веществ, больше. А крестьяне…они сами сдались, особенно те, что были в лесу, когда их травили газами. Мы можем уничтожить 50 % населения России, но не больше, Лейба. Работать некому будет на наших заводах. Кстати, я тут подготовил решение ВЦИК, оно звучит так: «Признать государственно- необходимым вывоз хлеба до 50 миллионов пудов». Германия ждет наш хлеб, за саботаж расстрел.

— Но у нас в стране назревает голод, он практически уже начался, — сказал Троцкий, довольно потирая руки.

— Голод? Ха! это архи важно. Голод мы заставим работать на себя, на мировую революцию, Лейба.

— Как это, великий и мудрый? — удивился Лейба и даже подчеркнул свое удивление, стараясь сделать приятное своему боссу.

— Гм, очень просто. Все гениальное просто, Лейба, учись, пока есть, у кого учиться.

Ленин встал, заложил руку за жилетку и стал расхаживать по кабинету. Лейба всегда создавал ему хорошую компанию. Когда он сидел в его кабинете, Ленину казалось, что мировая революция, на которой он был буквально помешан, должна совершиться.

Но тут ворвался Коба.

— Ваша мат, блат, у мэнэ не хороший новост. На Грузий кушат нэчэго. Кто виноват, ти Лейб? Зарэжу. Блат буду, зарэжу. Надо постановлэний ЦИК. Илич, дорогой, выдели один тысяч тонн зерна на Грузий. Моя вэрнутся на Царэцэн и тэбэ вернут два тысяч тонн.

— Фотиева! кто у нас министр сельского хозяйства, Муцельсон? Передай распоряжение послать в Грузию 1500 тонн зерна, а грузины сами обмелят на муку. Все, Коба! ты там про голод ничего не слышал.

— Моя слышат, но то симулянт, — сказал Коба и ушел. Коба не любил Бронштейна, он чувствовал в нем будущего соперника и ревновал. А ведь никто так много денег не дарил Ленину на мировую революцию, как он. Ведь никто не знает и никогда не узнает, сколько банков он ограбил кроме Тифлисских, и сколько чемоданов отправил в Швейцарию задолго до революции.

— Итак, на чем я остановился? а, на голоде. Голод… это когда есть нечего, гм, а ведь можно и потерпеть. Пролетариат терпит, а почему бы кулакам не потерпеть? Я тоже иногда думаю по морить себя голодом, врачи советуют, но мои близкие возражают и… суют мне всякие деликатесы, икру там, копченый угорь, молодую индейку, телячьи языки и все такое прочее, отобранное у богатеев.

— А что мы будем кушать, когда кулаков и капиталистов вырежем и отравим их газом, как наш генерал Тухачевский сделал это в Тамбовской области? — спросил Лейба.

— Лейба, запомни — Тамбовской губернии уже нет, ее нет на карте. А по твоему вопросу я думаю так: сами богатеть начнем…за счет пролетариата, и… это архи важно, голод побуждает нас провести экспроприацию имущества монастырей, храмов и церквей. Там же все блестит золотом. Ты синагогу посещал?

— Только в детстве, — признался Лейба. — Но, Ильич, нам синагоги нельзя трогать, это же, наши святыни.

— Не переживай, я трогать синагоги не стану. По крайней мере, сейчас. А там посмотрим. А, еще. Когда мы с буржуями и кулаками покончим, мы двинемся в другие страны…, обойдем Польшу, двинемся в Германию, наши доблестные войска во главе с тобой и Тухачевским освободят немцев от капиталистического ига, и мы там начнем устанавливать советскую власть. Ты думаешь, там некого экспроприировать? Как бы ни так! У них полно колбасы. Начнем колбасу есть и пивко попивать, и славить вождя мировой революции, то есть меня. Так что пусть наши кулаки пухнут от голода.

Первые сводки о голодающих не насторожили, а обрадовали вождя. Вот он ученый Павлов со своей обезьяной, все идет по плану, причем этот план стелется у ног сам, его не надо составлять, согласовывать, назначать руководителей для проведения эксперимента. Надо только ждать, набраться терпения, а потом, когда эти обезьяны привыкнут, когда их сознание прилепится к этому голоду и никто больше не захочет сытой буржуазной жизни, вот тогда, в этих районах появятся люди новой коммунистической формации.

Троцкий с какой-то подозрительной ухмылкой доносил каждый день, у него были свои планы: он убивал русских бесхвостых обезьян, вернее они сами себя убивали голодом. Голод им никто не устраивал, сами себе устроили. Нечего было прятать хлеб по подвалам, где сыро, где зерно покрывалось плесенью, нечего было оказывать сопротивление советской власти, прятаться по лесам. Настоящий пролетарский крестьянин должен находиться в поле…общественном поле, где растут общественные хлеба, рассуждал Бронштейн, переваривая эти мысли в извращенных мозгах.

Несколько иную позицию занимал Иосиф Джугашвили и другие члены Политбюро. Иосиф знал установку Бронштейна превратить Россию в пустыню и заселить ее евреями и не одобрял ее, поскольку где на дне души у него дремала идея захвата золотого кресла после смерти вождя. «С кем же моя будэт работат, если эти два еврея вырежут всех русских?» — думал наедине с самим собой.

Ленин был хорошим стрелком, идейным вдохновителем массовых убийств, поджога чужих домов, как его прадед Мойше Бланк и всевозможных других экзекуций, но в сельском хозяйстве он ничего не понимал, в развитии страны тоже, сам он нигде никогда не работал, так пописывал жалкие статейки, сочинял никому непонятные талмуды. По своей сути он стал отменным террористом и интриганом. Конечно гопники возвели его в ранг божества. И было за что: он отдал им великую страну с ее несметным богатством на растерзание.

Бездарное руководство страной после захвата власти, привело к массовому голоду и людоедству. И с учением Павлова ничего не вышло: крестьяне умирали семьями, поедали своих детей, не хоронили стариков. Вместо обезьяны в тисках вышла всемирно известная трагедия умирающего народа и чтоб спасти страну, пришлось подключиться и иностранным государствам.

России нужен был правитель, обладающий знаниями во многих областях, имеющий элементарные навыки в руководстве даже маленького коллектива. А что знал Ленин, жалкий иммигрант, живший за границей и писавший малопонятные, никем не читаемые статейки, поругивая капиталистов? Да он был малограмотным чиновником с замашками диктатора.

Что касается других евреев, составивших интернациональную бригаду для захвата власти, так это были сплошные уголовники, либо те, кто конфликтовал с законом. Да, они умели читать и писать, делая по две-три ошибки в слове. Это, как правило, недоучки, изгнанные из учебных заведений за неадекватное поведение.

Ленин, вспомнивший о продразверстке, которая проводилась еще до захвата власти царем, принесла плоды, и прошла гладко, все время шлепал себя по лысине и произносил: ай, да Володя, ай да мудрый человек.

Он был уверен, что продразверстка решит все проблемы с питанием красноармейцев, которые жгут города, наводя в них революционной порядок. Он и подумать не мог, что продразверстка приведет к голодной смерти миллионов крестьян, что сельское хозяйство аграрной страны будет загублено на долгие десятилетия.

Вот одна из сводок ГПУ от 3 января 1922 года:

«…Наблюдается голодание, таскают с кладбища трупы для еды. Наблюдается, детей не носят на кладбище, оставляя для питания…»

Из информационной сводки ГПУ по Тюменской губернии от 15 марта 1922 года:

«…В Ишимском уезде из полумиллиона жителей голодают 265 тысяч. Голод усиливается. В благополучных по урожайности волостях голодают до 30 % населения. Случаи голодной смерти учащаются. На границе Ишимского и Петропавловского уездов развивается эпидемия азиатской холеры. На севере свирепствует оспа и олений тиф».

Об искусственном голоде, в частности в Петрограде, пишет в своем дневнике фрейлина императрицы Анна Вырубова (Танеева): «Большевики запретили ввоз провизии в Петроград, солдаты караулили на всех железнодорожных станциях и отнимали все, что привозили. Рынки подвергались разгромам и обыскам; арестовывали продающих и покупающих».

В последующие годы большевистские фальсификаторы исторических событий не смогли скрыть голод 21–22 годов двадцатого века, не смотря на все меры предосторожности, но они запустили очередную ложь о том, что голод был вызван неурожаем в предыдущие годы, а то, что они грабили крестьян во время продразверстки, как бы забыли. Какой же может быть урожай, если изымалось грабителями все, в том числе и семена, предназначенные для посева?

Война с собственным народом на фоне голода принесла большевикам огромную победу: свыше пяти миллионов человек стали жертвами голодной смерти. Трудно это передать словами, это можно увидеть на фотографиях, таких редких, оставшихся на руках тех, кто выжил, а те, в свою очередь передавали из поколения в поколение. Это страшные картины. На любую из них без слез не взглянешь: это дети, которые не видели куска хлеба больше года, они забыли вкус молока, они питались мясом своих погибших матерей и отцов, младших братьев. Нередки были случаи, когда родители, обезумев, старались избавиться от лишних ртов.

Эти фотографии — приговор эфемерному коммунистическому раю, а точнее отцу и учителю всех детей Владимиру Ленину. Вот, что он принес на русскую землю, любуйтесь те, кто еще не избавился от еврейского коммунистического рая.

Выжившие дети становились сиротами и пополняли армию беспризорников.

В деревнях Самарской, Саратовской и в особенности Симбирской губернии жители атаковали местные советы. Они требовали выдачи им пайков. Люди съели всю скотину, а затем принялись за кошек и собак, и даже за людей.

Люди продавали все свое имущество за кусок хлеба. В то время дом можно было приобрести за ведро квашеной капусты. Жители городов продавали имущество за бесценок и хоть как-то держались. Однако в деревнях ситуация становилась критичной. Цены на продукты резко взлетели. Голод в Поволжье (1921–1922 гг.) привел к тому, что спекуляция начала процветать. В феврале 1922 года на Симбирском рынке пуд хлеба можно было приобрести за 1200 рублей. А к марту за него просили уже миллион. Стоимость картофеля достигала 800 тысяч рублей за пуд. При этом годовой заработок простого рабочего составлял, примерно, тысячу рублей.

В 1922 году с все увеличивающейся частотой стали поступать в столицу сообщения о людоедстве. Сводки за 20 января упомянули о случаях его в Симбирской и Самарской губерниях, а также в Башкирии. Он наблюдался везде, где был голод в Поволжье. Каннибализм 1921 года начал набирать новые обороты в следующем, 1922 году. Газета «Правда» 27 января написала о том, что в голодающих районах наблюдается повальное людоедство. В уездах Самарской губернии люди, доведенные голодом до безумства и отчаяния, поедали человеческие трупы и своих умерших детей. Вот к чему привел голод в Поволжье.

Каннибализм 1921 г. и 1922 г. был засвидетельствован документально. Например, в отчете члена Волисполкома от 13 апреля 1922 года о проверке села Любимовка, находящегося в Самарской губернии, было отмечено, что «дикое людоедство» принимает там массовые формы. В печке одного жителя он нашел сваренный кусок плоти человека, а в сенях — горшок с фаршем. Возле крыльца было обнаружено множество костей. Когда женщину спросили о том, откуда она взяла плоть, она призналась, что ее 8-летний сын умер, и она его разрезала на куски. Потом она убила и свою 15-летнюю дочь, пока девушка спала. Людоеды времен голода в Поволжье 1921 года признавались, что даже не запомнили вкус человеческого мяса, так как ели его в состоянии беспамятства. Газета «Наша жизнь» сообщала, что в деревнях Симбирской губернии на улицах валяются трупы, которые никто не убирает. Жизни множества людей унес голод в Поволжье в 1921году.

Каннибализм был для многих единственным выходом. Дошло до того, что жители начали воровать друг у друга запасы человеческого мяса, а в некоторых волостях для пищи выкапывали покойников. Каннибализм во время голода в Поволжье уже никого не удивлял.

Весной 1922 года по данным ГПУ в Самарской губернии было 3,5 млн. голодающих, 2 млн. — в Саратовской, 1,2 млн. — в Симбирской, 651,7 тысячи — в Царицынской, 329,7 тысяч — в Пензенской, 2,1 млн. — в Татреспублике, 800 тысяч — в Чувашии, 330 тысяч — в Немецкой коммуне. В Симбирской губернии только к концу 1923 года был преодолен голод.

Губерния для осеннего посева зерновых получила помощь продовольствием и семенами, хотя до 1924 года суррогатный хлеб оставался основной пищей крестьян. По данным переписи, проведенной в 1926 году, население Симбирской губернии сократилось, примерно, на 300 тыс. человек с 1921 г. От тифа и голода погибло 170 тыс., 80 тыс. было эвакуировано и, примерно, 50 тыс. бежало. В Поволжском регионе по самым скромным подсчетам погибло 5 млн. человек.

Позже в Поволжье в 1932–1933 гг. гений всех народов, академик всех наук, доктор, профессор без среднего образования, великий, мудрый, усатый отец всех рабов СССР Иосиф Джугашвили инициировал голод не только в Поволжье, но и в других районах страны. Все проходило по той же ленинской схеме. Евреи, работавшие на прежних должностях при Сталине, возликовали. Их отец иудей Бланк (Ленин) отказался от полного уничтожения русских рабов, а его ученик возобновил тактику Бронштейна.

Ленин потирал руки. Открытие Павлова сработало. Ленин победил. Теперь бесхвостые белые обезьяны были покорены полностью и окончательно: они стали духовными рабами навечно. И плодили рабов, поскольку ленинское духовное рабство внедрилось в их гены. Он доказал своим соратникам, членам Политбюро, что не идея Бронштейна воплотилась, а его — Ленина, и таким образом еще выше поднял свой авторитет. Они теперь открыто стали его восхвалять, и объявили убийцу земным Богом.

А куда было деваться голытьбе, тем же гопникам и прочему пролетариату? Только кричать «ура» и хлопать в ладоши.

Апфельбаум-Зиновьев докладывал на одном из пленумов «О состоянии голода в Поволжье». Члены архипелага слушали ужасающие цифры без особого интереса, если не сказать равнодушно: кто чертил крестики-нолики в записной книжке, кто перешептывался, кто посапывал. Один Ильич нервничал. Вроде цифры радовали, рабство постепенно, но неукоснительно внедрялось без каких-либо возражений, без кнута и, главное, без агитации и пропаганды. С другой стороны, голодающие демонстрировали совершенно другое положение дел. Они, молча, голодали, убивали скот и иную живность, а когда все это кончилось, поедали мертвых — детей, стариков и тех, кто добровольно, раньше срока уходил в коммунистический рай, но не сдавались.

Рабочий класс едва держался: продовольственные карточки сплачивали людей, тут хорошо зарекомендовала себя пропаганда, дескать, партия забоится о каждом человеке персонально и активно строит коммунизм.

С другой стороны цифры, которые приводил Апфельбаум, стали раздражать вождя. Разве может такое быть, чтоб вся страна голодала? А кто же будет строить коммунизм?

А Апфельбаум называл одну цифру страшнее другой.

— В районах Поволжья полностью отсутствует медицинская помощь, нет медикаментов, нет продуктов питания, употребление в пищу всякого рода суррогатов и падали больных животных, и даже людей, порождает громадную заболеваемость населения на почве голода. Заболеваемость выражается главным образом в виде крайнего истощения, дизентерии и отеках, опухолях, а также тифа. Многие люди настолько опухли, что совершенно обезличены: руки-ноги, как подушки, лицо налито, едва глаза видны. Есть деревни и села, где все жители лежат в лежку, то есть повально. Заболеваемость выражается в следующих цифрах:

Как видим, данные увеличиваются с каждым месяцем в разы. Это приведет…

— Товарищ Апфельбаум! позвольте вам не позволить вести наклеп на советскую республику, — воскликнул Ленин и направился к трибуне, чтобы удалить докладчика и занять его место. — Ну, допустим, в январе эти люди умрут, ну и что же? они умрут с достоинством… за советскую власть, за то, что мы их освободили от помещиков и капиталистов, на которых они трудились день и ночь практически бесплатно. Хорошо бы еще такой плакат… нарисовать, растиражировать во всех газетах, назвав его так: «Советская власть шагает по Поволжью и по всей Сибири, и по всей стране, включая Украину». Есть у нас художники? А вот один, в углу босой, в рваных штанах. Работайте, товарищ, работайте, зарабатывайте на хлеб. А бравировать какими-то цифрами на заседании Политбюро, это… пахнет уклоном, товарищ Апфельбаум. Ты, Гершон, подвергнешься порке. Лично от меня. Вместо того чтобы прийти в восторг, как умирают русские крестьяне, которым я обещал землю, ты несешь нам тут какую-то мрачную информацию. Снимки у тебя есть?

— Полно, — брякнул бедный Гершон и тут же пожалел, что у него это вырвалось, но уже было поздно.

— У тебя еще снимки?! сжечь! Немедленно! Это провокация, это стремление дискредитировать советскую власть. Нет, не получится, господа! Наши враги на западе могут истолковать их по-своему и не в нашу пользу, не в пользу пролетарской революции, ради которой все мы рисковали жизнью. У меня до сих пор болят шейные позвонки: Лейба всем своим грузом давил мне на эти позвонки во время штурма Зимнего, оберегая вождя мировой революции от всяких случайностей. Он истинный друг, а ты, Гершон, отклонился влево, нет, вправо. Впрочем, садись, Гершон и сиди тихо, как мышь, когда коты рыскают по дому. А я, товарищи, с очередным предложением. Эта смертность… должна послужить для взлета нашего, только что зародившегося государства. Ведь как получается: люди умирают и они умирают с достоинством, а государство остается, и мы руководители этого государства тоже остаемся, чтобы построить коммунизм. Продразверстка нам ничего особенного не дала, мы что-то упустили, где-то недоработали, у нас не хватило бдительности, принципиальности в выполнении приказов свыше, требующих немедленной расправы с кулаками; и только Тухачевский применил газ и подавил кулацкие мятежи. Но это нам принесло потери и даже брюзжание западных газетчиков. А голод принесет нам пользу. Должен принести. Этого требует революция, этого требует народ. И потому во имя всех трудящихся, которых мы освободили и дали им землю, я прошу Политбюро принять решение о национализации имущества церквей, монастырей и всяких там богоугодных заведений, коль мы бога свергли с небес и можем его заменить земным богом на радость мирового пролетариата.

— Кроме синагог, кроме синагог, — завопили евреи, члены Политбюро, массируя те места, где у них раньше росли пейсы…

— Ни синагоги, ни мечети, ни костёлы, ни униатские церкви мы трогать не будем! пусть себе молятся. Я имею в виду православную, русскую церковь как наиболее реакционную. Православие — это… что-то русское, помещичье, что-то реакционное, кулацкое, что-то от русского темного мужика, мы этого мужика называем дрянью, а товарищ Бронштейн, вообще, назвал русских бесхвостыми обезьянами и предложил их уничтожить с последующим заселением освободившейся территории евреями, но я пока предложил ему воздержаться и даже временно снять этот лозунг. Коба, ты с ним переговори как-нибудь на досуге и внуши…

— Моя ему сдэлат харакири, — отозвался Сталин из последних рядов.

Троцкого бросило в жар. Хотя в партийной иерархии сам он числился вторым человеком после Ленина, — он был таким же жестоким и так же признавал первенство еврейской нации над другими народами, и где-то даже старался перещеголять Ленина, — но он стал замечать, что Сталин… этот спокойный, молчаливый грузин, все ближе и ближе подбирается к Ленину и как бы становится его правой рукой. И это происходило независимо от самого Ленина: Ленин не хотел этого, но Сталин, подобно пауку, заманивал Ленина в свои сети, видя в нем жирную муху. Кроме того, любое слово, сказанное в его адрес, которое ему могло не понравиться, Сталин прятал в глубины мозговых извилин, хранил его там до поры до времени, но так, что в любое время мог извлечь это слово, придать ему нужную окраску и превратить его в копье. Если сам Троцкий забывал обидные слова или превращал их в шутку, то у Кобы все происходило наоборот. И это было страшно. Этот молчаливый взгляд говорил о многом, но никто из членов Политбюро не мог точно знать о чем.

И Троцкий вскочил, будто ему шило воткнули в то место, на котором он сидел. Он подошел к трибуне и негромко произнес: подвинься. И Ленин как друг уступил трибуну.

— Товарищи члены Политбюро! наверное, вы все знаете мою установку или, так называемый, девиз в отношении русских и России в целом. С этим девизом я начинал революционную борьбу, но тогда я думал о победе революции во всем мире. В таком случае, что нам стоило пожертвовать одной страной, вернее ее населением для того, чтобы, уничтожив это население, заселить пустующую площадь этой страны нашими евреями? Но оказалось, что такая победа не состоялась, мировой революции не получилось, следовательно, нам приходиться работать с этим народом, который нам безоговорочно покорился. И само собой вышло так, что я ошибся. Я признаю эту ошибку и снимаю свой лозунг. Думаю, что и Владимир Ильич перестанет русских называть дураками. Выходит, так, что каждый из нас может ошибиться, и в целом мы можем допустить ошибку. Вот ты, Кацнельсон. Зачем ты расстрелял несовершеннолетних детей Николая Второго, зачем ты забросил в шахту живую игуменью Елизавету, супругу московского генерал-губернатора? она же на свои сбережения помогала сиротам, содержала больницу для бедных. А потом… она обладала божественной красотой, а ты такой урод, Кацнельсон-Муцельсон! Я призываю членов Политбюро осудить действия Кацнельсона-Свердлова и вынести ему… замечание.

Ленин, сидя долго улыбался, он хорошо знал, что у Бронштейна не все в порядке с головой и что он должен выговориться в это время, а потом он придет в себя и все станет на место. И сам Бронштейн сядет на место, достанет платок из потертых брюк, чтобы промокнуть мокрые глаза.

Так оно и вышло. Бронштейн смахнул слезу, махнул рукой и быстро сел на место. Здесь он покрылся потом. У него оказалось по одному платку в каждом кармане и он стал их доставать по очереди и вытирать пот с лица и шеи.

Члены Политбюро вяло реагировали на действие своего сотоварища и на это были свои причины. Многие из них провели ночь в парилке с юными подругами, которые требовали к себе не только внимания в смысле обычного ухаживания, но и выполнения мужских обязанностей, да еще до трех-пяти раз, а пять сеансов выдерживал только Коба, остальные опускали крылышки уже после первой ходки и погружались в сон.

Ленин щурил глаз до тех пор, пока не разгадал в чем дело. А разгадав, стал на сторону мужиков, проявил мужскую солидарность и покинул заседание Политбюро.

— Итак реакционный доклад Гершона о голоде, якобы повсеместном, снимается с повестке дня, — произнес вождь уже находясь в коридоре.

Если верно то, что правнук может унаследовать от прадедушки какие-то внешние черты, скажем походку, манеру разговора, озлобленность или доброту души, а то и характер, то Ленин унаследовал все самое негативное от злобного прадедушки Мойше Бланка. Мойше Бланк поджигал чужие поместья, дома соседей, грабил их, устраивал всевозможные судебные тяжбы и дома кулачные бои с сыновьями, которые вынуждены были от него бежать, куда глаза глядят. Короче, Мойша был гадким, сварливым, мстительным, вороватым человеком в еврейской общине. Как видит читатель, было, что передать своим потомкам даже в третьем поколении. Каким был Ленин в жизни, в общении с людьми, никто в точности не знает. Мы знали и знаем одно: он был гений. Он гениально убил поверженного царя и его несовершеннолетних детей, он гениально истребил 13 миллионов человек в гражданской войне и искусственного голода, он гениально сделал русских и некоторые другие народы рабами. Все? да нет, далеко не все. Он еще гениально стал разбазаривать русские земли России, уступив одну треть ее территории немцам по Брестскому миру, а потом гениально подарил территорию с двадцатью миллионами жителей младшим братьям, хохлам. И так без конца.

В приемной Ленина томились его соратники, приглаживая пейсы. Ленин требовал стричь пейсы, дабы полностью походить на гусских, но соратники не подчинялись.

— А куда я дену нос? — спрашивал Апфельбаум. — Тебе хорошо, Ильич, ты на еврея совсем не похож. Художники и фотографы всегда твой облик ретушируют и еврейского — ничего. В тебе есть что-то азиатское, хоть мать у тебя чистокровная еврейка и ты должен это признать, но скулы у тебя не-то татарские, не-то калмыцкие. Рост маленький, лоб уже не отличить от лысины. Ну, ничего еврейского внешне, но, слава Богу, душа и сердце настоящего иудея.

— Гершон! ты переступаешь границы дозволенного! А потом Бога нет. Сколько раз тебе говорить? Если немного отодвинуть скромность, а я человек скромный, хотя скромность — это буржуазная субстанция, но… земной Бог — это Ленин, а Ленин это я. Заруби себе на носу, Гершон.

Тут в кабинет с кипами бумаг ввалился Кацнельсон. Как никто другой он походил на скрюченного слюнявого еврея, с отвисшей нижний убой, чуть сгорбленный всегда с расстегнутой ширинкой и грязным воротником. Ленин поморщился от дурного запаха, исходившего от Янкеля. Он вывалил эти бумаги перед носом вождя на стол.

— Володя, прости, Владимир Ильич, вождь всех народов, раввин всех евреев, погляди, что пишет этот старик Тихон, Патриарх московский и всея Руси. Это уму непостижимо. Это же Тора, только наоборот. Я предлагаю его четвертовать, а потом повесить, а потом снова четвертовать… на глазах всех верующих.

— Я знаю, что там написано, и я согласен его четвертовать, а потом сжечь и пепел развеять над Москвой-рекой, чтоб она унесла его пепел. Но я не могу это сделать сейчас по нескольким причинам. Во- первых: мои друзья в Германии начнут ворчать, а во-вторых: нам нужно отстрочить казнь Тихона на самый последний срок. Пусть он пока смотрит, что мы будем делать с его подельниками попами и всякой сволочью в поповской рясе. Ты, Янкель, отвечаешь за Сибирь, отправляйся туда и начинай резню, начни с архиепископов, отрезай им там уши, яйца, язык и все такое прочее, а мы тут с Апфельбаумом посмотрим, есть ли у них золото в монастырях.

— Я хочу монашку приголубить перед тем, как ее казнить, — загорелся Апфельбаум. — Может вдвоем, Владимир Ильич, а?

— Меня это уже не интересует. Мой мозг, мозг гения, принадлежит всецело мировой революции, — сказал Ленин, выпроваживая гостей за дверь.

— Ты, Янкель, только сообщай о казнях и методах казни, это архи важно, это поднимает настроение.

«Мы церкви и тюрьмы сравняем с землей, — подумал Янкель и тут же осекся. — Тюрьмы, тюрьмы, а ведь пролетариату тюрьмы нужны… как воздух. Куда нам священников девать, кулаков, у которых одна корова в хлеву? Если половина коровы, можно пощадить кулака, то есть середняка. Э, надо у Ильича спросить, что такое середняк и кулак, я все путаю эти два понятия. У меня ведь тоже кулаки. Два. На одной и на другой руке».

Янкель поспешно направился в Пермь.

Головорезы в кожаных тужурках тут же окружили его.

— Какие будут приказания? что поручил вождь?

— Мы ведем борьбу с религией. Владимир Ильич не терпит попов в рясе. Задание такое. Пермского архиепископа поймать, казнить, но перед тем как казнить, следует немного поупражняться: отрезать уши, выколоть глаза, отрезать нос и можно щеки. Затем будете возить его по городам и селам. Надо показать народу служителя церкви в таком виде.

— И кое-что ему отрежем, — сказал местный чекист Нахаум.

— Делай с ним, что хочешь, но народ его должен видеть в обрезанном виде.

Получив утешительную информацию от Кацнельсона, главный мастер расстрельных дел и всяких экзекуций Ленин стал приплясывать вокруг стола и хлопать в ладоши. Бронштейн подкрался незаметно и присоединился, но быстро устал.

— Что нового, Ильич?

— Попов бьют! Попов! Лейба, попам конец. Они мои главные враги. Представляешь, сколько в России храмов и церквей и там, в каждом храме славят Бога, а я с ним затеял войну.

— А как же Тора, Ильич?

— Тора? я с Торой ничего общего не имею, я атеист, я сам — бог. Неужели ты этого не понимаешь, Лейба? короче, мне нужен Пленум и решение…, арестовать всех, всех, всех главарей церкви! Всех!

Ильич схватился за голову и повалился на диван.

— Все…е…е…х!

— Ильич, у тебя пена изо рта пошла! врача!

— Не надо! — Ильич вскочил, вытер губы и впился взглядом в Бронштейна. — Лейба, я думаю это грипп… пролетарская болезнь. А черт с ней. Пройдет. Лейба, завтра 28 марта, так? Опубликуй список врагов народа, начиная с Тихона, Патриарха, а далее укажи фамилии остальных. Лейба, действуй, это архи важно. И вот еще. Включи митрополита Петроградского и Гдовского Вениамина, архиепископа Сергия, епископа Венедикта, протоиерея Огнева, Председателя правления православных приходов Петрограда профессора Новицкого.

Не избежал террора и Патриарх московский и всея Руси Тихон. При участии Ленина 4 мая 1922 года Политбюро выносит постановление за «антисоветскую деятельность» привлечь Патриарха Тихона к судебной ответственности. А 6 мая он был взят под стражу. Лишь тогда, когда Ленин из-за болезни отошел от дел, в июне 1923 года ВЦИК принял постановление «О прекращении дела по обвинению Патриарха Тихона в антисоветских преступлениях».

Захватив власть и разрушив сельское хозяйство малограмотной, но изуверской продразверсткой, уморив страну голодом, Ленин с бешеным напором ринулся на церковь и ее священнослужителей. Он словно заболел идеей расстрелов священников и требовал отчета каждый день: сколько расстреляно, сколько повешено, сколько в проруби, сколько сожжено вместе с приходами.

В этой дикой расстрельной вакханалии самую активную помощь ему оказывали два человека — Троцкий-Бронштейн и Иосиф Джугашвили. Эти два зверя как бы соревновались между собой. Восточный деспот Джугашвили применял более изощренные методы умерщвления, он приказывал сначала ломать руки и ноги, потом выкалывать глаза и только потом отрезать голову.

Каждый из них докладывал кровавому монстру отдельно, и каждого Ленин награждал словами «Это архи важно» и жал руку.

Священники спасались бегством в Финляндию и страны западной Европы. Это далеко не всем удавалось, да и сноровки не хватало. Священнослужители особые люди, их дело служить церкви и быть посредниками между людьми и Богом, а тут дьявол хватает за шиворот и подставляет лезвие ножа к горлу.

Как стратег, Ленин работал параллельно: он расстреливал священников и сносил памятники старины, давая понять архитекторам, что пора ставить памятники пролетариату. Корабли «Александр Невский»,  «Адмирал Лазарев» тут же были переименованы в «Парижскую коммуну» и «Ленин».

Опустошив Александро-Невскую Лавру, экспроприаторы заметили, что там уже никого нет, один дьяк висел на столбе перед входом в святыню, что Лавра сияет… золотом и серебром. Бронштейн заскочил вовнутрь, решив обгадить иконостас, присел и вдруг в углу заметил несколько небольших ящичков, видимо, спрятанных кем-то наспех и прикрытых старым тряпьем и открыл один из них. А там золотые украшения… сверкают, даже в глаза кольнуло.

— Эй, гвардия, доставай мешок. Все сгрести и отнести Наталье Ивановне, моей супруге.

Каратели вошли на лошадях прямо в храм, оставили лошадей бродить по храму, а сами собрали два мешка ценностей, перевязали веревками и стали грузить на лошадей.

Лейба тут же помчался на телеграф дать весточку Ленину в Москву.

— Дорогой Ильич! храм в наших руках, там никого нет и ценностей никаких нет, один амвон и несколько свечей. Но думаю, что надо нажимать больше на попов, священники бегут, а серебро и золото с собой забирают. Как их пымать? Уполномоченный Лев Троцкий.

— Прохвост, — сказал Ленин, сморкаясь в платок, — знаю ведь, что врешь. И ты знаешь, что я знаю, что ты врешь. Небось, набил карманы золотыми украшениями и послал своей супруге, шестой по счету. Но, — он еще раз взял листок телеграммы и внимательно ее прочитал. — Это ведь сигнал, сигнал в мозг, как я раньше об этом не подумал? Голова плохо стала работать. А вот. Простая ликвидация попов как класса, нам ничего не дает. А вот церковное имущество, это, батенька, — ценность. Это для пролетариата… Германии, Франции и Польши, если она даст себя завоевать. Янкель, где ты, черт бы тебя подрал. Всякий раз, когда я тебя зову, тебя нет на месте.

Янкель Кацнельсон прибежал, запыхавшись.

— Я здесь.

— Готовь постановление Пленума ЦК. Все имущество церквей и религиозных общин (я имею в виду монастыри и всякие там конюшни) объявляются народным достоянием.

— И подвергаются грабежу, — добавил Кацнельсон.

— Янкель, ты сдурел. Нельзя этого писать. Мы грабить не будем, а экспроприировать и вешать попов в их же интересах и в интересах всего народа. Народ устал от голода, мы его малость заморили, и он со всеми нашими художествами в интересах народа согласится и даже будет нам помогать. Вот увидишь, Янкель. Иди, строчи, и от моего имени созывай Политбюро для утверждения этого положения.

— Так Политбюро только вчера заседало, — сказал Янкель и его глаза стали моргать, ожидая ответа.

— Вчера? Я, признаться, полночи не спал, а кажется, что прошла целая вечность. Но ничего не поделаешь, Янкель, время такое. То, что мы закладываем сейчас — на века. Русский мужик не будет тратить время на хождение в церковь, он должен с сохой работать в поле, давать стране хлеб, а дома у него должен висеть мой портрет, а не какого-то там Бога. И креститься мне не надо. Пусть голову склонит и мысленно произнесет: так держать, Ильич. А что касается Политбюро… ему положено заседать каждый день, а то и два раза в день, если этого требует история, или я, вождь мирового пролетариата. Янкель, чеши.

Едва Кацнельсон ушел сочинять постановление, как явился архитектор Виноградов на доклад о сносе памятников царям, героям войны с Наполеоном и прочим выдающимся личностям в истории России.

— Ну что, докладывай, сколько снес памятников?

— Да я пробовал кайлом, ломом, кувалдой, все отскакивает, как от болванки, ни одного памятника не удалось снести, они тверды, крепки, как царская власть, Владимир Ильич, — виновато сказал Виноградов и съежился, как мальчик над занесенной плетью.

— А где пролетариат, почему никого не позвал на помощь?

— Весь пролетариат громит церкви и храмы, нигде никого.

— А долото, молоток, веник, лопата не годятся? Особенно веник.

— Вы шутите, должно быть насчет веника, Владимир Ильич.

— Феликс, где ты? подать сюда Феликса!

Перепуганная Фотиева вошла и тут же сказала.

— Товарищ Дзержинский расправляется с врагами революции, он в подвале, Владимир Ильич. Там стрельба, даже здесь слышно: люди протестуют, шумят, дети пищат.

— Иди и скажи, пусть трех крепких мужиков помилует, мы их казним потом. Архитектору помощь нужна.

— Они мне не нужны, Владимир Ильич, — сказал Виноградов. — Мне техника нужна и люди, умеющие управлять этой техникой.

— Фотиева, запиши этот вопрос. Внеси в список вопросов на Политбюро.

Известно, что Бронштейн долгое время был самым близким соратником, можно сказать правой рукой Ленина, но часто бывает так, что жизнь вносит коррективы и в этот вопрос. Молчаливость Кобы, его умение как бы держаться в стороне, от тех горячих споров, которые долгое время бытовали в ленинском Политбюро, когда члены позволяли себе спорить с вождем, иногда горячо возражать против ленинского радикализма, невольно вызывали симпатии у вождя трудящихся. К тому же любое поручение босса Коба выполнял без единого возражения с величайшей точностью и не меньшим старанием. Молодой друг, не столь радикальный и не претендующий на что-то из ряда вон выходящее, как Лейба с его требованием полностью уничтожить бесхвостых обезьян, делал фигуру Джугашвили более удобной и управляемой, чем Бронштейн-Троцкий.

Ленин и словом не намекал на это, но все более важные поручения начал перекладывать на плечи Кобы, а не Бронштейна. И теперь он ждал его с важным докладом.

Когда вернулся Коба с Юга и стал докладывать, сколько храмов уничтожено, сколько собрано церковной утвари, Ленин проявлял терпение и не перебивал докладчика.

— Еще один личный момент. Чисто мужской, он нравится член Политбуро и вам должна понравится. Это женский монастырь. Там дэвочка один на другой лучше. Ми сначала дэлат так. Моя раздетый, костюм Адам, сидеть на болшой кроват. Ко мне вводят юныймонашка. Я показат свой затвердевший прибор и спросить: что это такое, назови. Дэвочка отварачиват голова, я брать ее за волос и голова межу ног.

— Целуй! Хочешь жить — целуй.

Она прикасается губа, губа горячий и чистый, как слеза. Я ее раздевать и лубить. Я ей даю записка на охрана «отпустить».

— А были такие, что не соглашались? — спросил вождь мировой революции.

— Были.

— И что ты с ними делал?

— Их вешали на столбы.

— Сколько пудов золота ты привез, Коба?

— Двадцать пудов.

— Молодец, Коба.

— Тебе золотой рубль дать, Илич?

— Нет, спасибо, сдай в казну.

— Настроений как?

— Мучает меня одна проблема, Коба. И не знаю, как быть. И никто не знает, все пожимают плачами. Надо снести Храм Христа Спасителя. Он недалеко от Красной площади. А ты знаешь: коммунизм и Христос — несовместимые понятия. Ленин и Христос — враги.

— Моя возьмет кувалда и разобьет, — заверил Ленина Сталин.

— Коба, не получится. Нужны взрывчатые вещества. Я тут уже с Тухачевским говорил на эту тему. У них нет такой силы взрывчатых веществ, Коба. Я в панике. Выходит: Христос сильнее Ленина. Это архи плохо, Коба. Если мы взяли всю страну, если мы покорили такой народ, а одного Христа не можем. Грош нам цена, Коба…а…а!

Ленин силился выдавить слезу, но веки оставались сухими, они у него давно сгорели. Слез в них не было.

— А ты знаешь, Коба, я вижу тебя всего в крови. Тебя никто не оцарапал?

— Шьто ти говоришь, Илич? Я не Дзержинский, моя не стреляет в затылок, моя дает приказаний, а приказ исполняют другие люди, Илич. А храм снесем, я даю тебе обещаний. Если не сейчас, то позже и на тот место ми поставить Дворец Советов и на самом верху памятник Лэныну, тебе, Илич.

— После моей смерти? или прямо сейчас?

— Как толко повалим Храм, но и такой вариант можэт быт: ти помер, а ми тебе памятник на гора.

— У тебя есть просьба ко мне?

— Один маленкий просьба, — скромно произнес Коба. — Я писать маленкий роман, двенадцать страниц всего, называется «Национальный вопрос». Позвони на газета «Правда», чтоб напечатал.

Эта фраза передернула Ленина. Он впился глазами-буравчиками в собеседника и хотел ему задать каверзный вопрос, но передумал, и спросил совсем о другом:

— Ты давно стал пописывать романы, Коба? Пока до сегодняшнего дня теоретиком марксизма считаюсь я, я написал огромное количество работ. Мои работы и помогли сделать победную революцию в стране дураков. А ты чего добиваешься?

— Я толко подражат, толко подражат великому Лэныну, — ответил Коба совершено спокойно, не моргнув ни одним глазом. Ленин поверил в искренность Кобы и стал к нему присматриваться как к своему наследнику, хотя все члены Политбюро считали таковым Льва Троцкого.

— Где Апфельбаум? Подать мне этого еврея!

— Моя звать Лидия Александровна, — произнес Коба, поднимаясь с кресла.

Но Фотиева уже была в дверях.

— Слушаю, Владимир Ильич.

— Апфельбаума зови! срочно. Немедленно. Он знает: одна нога здесь, другая — там, то есть, тут у меня. — А, Гершон, легок на помине. Возьми статью у Кобы, завизируй и в газету «Правда». Все, вы оба свободны. Хотя нет, Коба свободен, а ты, Гершон, задержись. Ты мне нужен, ты революции нужен. Я вот тут подумал, а почему ты ничего не пишешь и не передаешь мне? Что случилось, Гершон. Зарплата у тебя 100 тысяч в месяц, больше, чем у царя Николая Второго, следовательно живешь не бедно, а ничего не делаешь.

— Но мы должны сидеть вдвоем. Вот роман «Что делать?» мы вдвоем сочиняли, но больше я, конечно, а потом ты затеял какую-то трилогию под названием… как название этого произведения…, кажется, «Империализм и эмпериокритинизм».

— Гершон, «материализм», черт бы тебя подрал. А дальше?

— Критинизм…

— Эмпириокритицизм. Ну-ка еще раз полное название.

— «Материализм и критинизм».

— Гершон, уволю!

— Вообще-то не стоит так усложнять названия своих романов. Хотя, если поднатужиться…

— Хорошо. Возьмем что-нибудь другое, ну скажем «Коммунизм и избавление народа от религиозного опиума», религия — это же опиум для народа, не так ли?

— А как же Тора?

— Что Тора? Тора пусть остается, а потом и ее подвинем. Я намерен снести и еврейские синагоги. Бог должен быть один, Гершон, и ты знаешь, кто этот бог.

— Ты, конечно, но мог бы найти и местечко своему другу, который будет работать над твоим новым романом «Религия — опиум народа».

— Давай, давай, трудись, я посмотрю, как ты справишься, и в коммунистическом раю выделю тебе уголок, так уж и быть.

Тут вошла Лида Фотиева.

— Владимир Ильич, ходоки. Вы обещали их принять. Они прошли пешком три тысячи верст.

— Гм, а когда это было?

— Это было два месяца назад, помните, я вам докладывала. Как раз тогда вас оса в макушку укусила, вы взревели, но потом стали умнее.

Ходоки уже валились в дверь. Трое несли четвертого на руках.

— Вот сюда, сюда, поближе к урне, то бишь к утке, я ее иногда использую и вам разрешаю. А где она, утка-то. Гершон, ты ведь за это отвечаешь, черт бы тебя побрал…, - тараторил Ленин размахивая руками.

Но Фотиева вошла с тремья утками в руках.

— Ну, кому первому? — спросила она. — У кого напирает больше всего?

— Не жрамши два месяца, Владимир Ильич, — запричитал один ходок, который более твердо стоял на ногах. — Откель может напирать, неоткуда. Мы, тут зажарили барана вам, упаковали и двинулись в путь. В пути красные комиссары напали и все отобрали и тут же сожрали. И даже кости. Слышно было, как в зубах трещали. Вот так, остались от барана только одни зубы, просим любить и жаловать, чем богаты, тем и рады, как говорится, Владимир Ильич. Мы вам зубы, а вы нам… пожрать.

— Где корреспонденты «Правды»? Гершон, вызови их срочно. А вы товарищи ходоки присаживайтесь. Можно мотню застегнуть и постолы о ковер вытереть. У нас тут все по-пролетарски. Икра черная, икра красная, балык, котлеты, говядина жареная, парная. Сейчас Фотиева вас накормит, мы мирно побеседуем, фотокорреспонденты снимут, и завтра вся пролетарская Россия будет знать, что вы у меня были, принесли добрые вести из окраин России. Итак, Иван Чувыркин, как люди живут на периферии. Может, баньку вам, камин еще теплый, вода, правда, остыла, но можно подбросить одно полено. Гершон, сделай для гостей. А вы докладывайте, как там, в глубинке пролетариат живет?

— Голодают, — ответил Иван, запихивая полную ложку икры в рот. Он доставал ее из деревянного соснового бочонка с тремя железными обручами, но так старался ложкой черпать глубже и достать икру с вершком, что икринки рассыпались, образуя дорожку на белой скатерти от бочонка до его потрепанных штанов.

— Но мы же, не можем это дать в прессе, Иван. Слово «голодают» надо поменять на «голодали», ведь так же было, Иван? Я сам ездил в Астрахань и знаю. Нам никто не поверит, что люди при советской власти голодают. Гриша, а ты как думаешь?

Гриша тянул второй стакан православной, пролил немного на штаны, потому что захлебнулся: торопился поставить стакан на стол и пробормотал:

— Кака разница, голодали или голодают, как прикажете, так и бум говорить. Нас уже немного приучили, что, где и как говорить.

— Вот это другое дело, вот это другое дело. Среди русских дураков встречаются и умные мужики. Похвально, похвально. А вот и пресса. Работайте, товарищи, работайте. Пусть пролетариат всего мира увидит радужную картину под названием «Ходоки у Ленина». Лидия Александровна, собери ходокам по банке черной икры в дорогу, а то им надо чем-то питаться…

— Нам бы свежего хлебца, — сказал Иван, поглаживая по лицу ходока, который стал оживать от икры, по бороде.

— Да и хлебушка, всего понемногу, но когда хлеб кончится, можно сухой конский навоз употребить, проявите максимум терпения, славные ходоки. Дождитесь коммунизма, который не за горами и тогда полное изобилие не только ходокам, но и всем русским дуракам, а… оговорился, всему народу. Желаю вам успехов в коммунистическом строительстве, товарищи.

До большевистского переворота в России было 78 тысяч храмов и церквей. В одной только Москве насчитывалось 568 храмов и 42 часовни. Так что воевать с наследием вековой культуры большевикам пришлось не легче, чем с собственным народом. Церковные приходы, монастыри, часовни встречали гуннов молча, словно сам Господь с небес взирал на бесчинства карателей, но не сдавались. Они стояли прочно, выглядели величественно, как бы равнодушно реагируя на то, что творится внутри. Толстые вековые стены не сдавались даже артиллерийским снарядам, даже пожары оказались им не страшны.

Антихристы выносили все, что можно и, обессилев в желании снести храмы с лица земли, стали устраивать в бывших храмах конюшни, клубы для молодежи, склады, гаражи, свинарники. На свинарниках всегда настаивал Ленин и даже требовал по этому пункту специального отчета.

В стране шла война с церковью и, судя по докладам эмиссаров, Ленин должен быть доволен, но его мучил Храм Христа Спасителя, построенный на народные средства в честь победы над Наполеоном.

Как снести величественный храм никто пока не знал. Все пожимали плечами. Слишком толстые стены оказались настолько прочными, что не реагировали на любую взрывчатку.

В мрачном царстве этих размышлений, что победа все равно будет за нами, в сомнениях по некоторым вопросам, таким пустяковым, как взрыв русской святыни, вдруг, как гром среди ясного неба, Бронштейн прислал известие о том, что в городе Шуе не удается реквизиция церковного имущества. А по имеющимся сведениям там злотых украшений на миллион золотых рублей.

Ленина это взбесило. Он разнервничался, и даже его каменное сердце затрепетало, мозг воспалился, черные мушки перед глазами замелькали, а сжатые кулаки затряслись от желания отомстить, во что бы то ни стало. Он приказал к себе никого не пускать, даже Инессу со слезами на глазах, даже торжествующую Надю, одна только Фотиева могла войти, но и ту он предупредил: не входить без надобности.

Сутки он сидел над инструкцией, над указанием, над постулатом, которые должны быть доступны народу только много лет спустя, и то — по решению всемирного Политбюро, когда коммунизм победит во всем мире. Инструкция для членов Политбюро была закончена 19 марта 22 года спустя несколько дней после сообщения наркома по внешней торговле Красина из-за рубежа о том, что надо организовать маленький синдикат по продаже церковных ценностей за границу. А тут…сопротивление. Да кто посмел, как додумались эти рабы сопротивляться? Их надо стереть в порошок всех до единого, надо вернуться к инструкции Бронштейна о бесхвостых русских обезьянах, которых называют почему-то людьми.

Ни один русский царь не воевал с собственным народом, ни один не раздавал миллионы квадратных километров русской земли, как это делал вождь мирового пролетариата. Немцы не оккупировали пол-России лишь потому, что потерпели жестокое поражение в Первой мировой войне. Но Ленина, словно это оскорбило, и он решил реабилитироваться: он продал, подарил Малороссию украинцам за символическую сумму в один рубль. «У пролетариев нет родины, нет границ, все богатства России, где живут дураки, принадлежат мировому пролетариату, — рассуждал он под бурные аплодисменты своих соратников евреев, у которых на то время действительно не было родины, а коль так, то весь мир принадлежит им, евреям».

Ни один правитель России не воевал так жестоко, так упорно с собственным народом как вождь Октября. За сравнительно короткий период ему удалось изменить психологию русского человека, отучить его от земли, от собственности, разлучить с церковью, с богом и почитать только его, жестокого маньяка, злодея и сифилитика, за земного бога.

Он добился невероятных успехов при помощи пистолета, приставленного к виску каждого свободного гражданина России, в котором видел духовного раба. И русский мужик стал рабом.

Последователи кровавого узурпатора пели ему гимны, опирались на его учение, дышащее мракобесием и смешанное с белибердой. Ленинские портянки, старые кованые сапоги, его одежда, пропитанная потом и кровью, сапожная щетка, — все было священным, мудрым и подлежало рабскому преклонению.

Если последующие малограмотные коммунистические боссы затевали очередную кровавую вакханалию, они обязательно опирались на учение Ленина. Любые события в стране происходили и освещались с точки зрения ленинского учения. Советские люди переименовали все улицы, все проспекты, все закоулки и переулки, назвав их именем вождя. Доходило до того, что невозможно было найти нужный адрес, поскольку каждый дом стоял на улице Ленина.

В селе Ленино был колхоз имени Ленина, в колхозе было пять бригад, три из которых носили имя Ленина, а две соревновались и боролись за это имя. В самой передовой бригаде с наибольшим удоем молока от коров, которые тоже ждали, чтоб им присвоили славное имя, молоко текло рекой. Доярки, правда, умудрялись добавлять воду в молочные фляги, увеличивая, таким образом, надои молока от каждой коровы, примерно, на тридцать процентов. И все это во имя того, чтобы этому звену присвоили имя Ленина.

Председатель Мочидело сочинял рапорты в райком партии о высокой сознательности крепостных крестьян и о том, какие у него сознательные доярки и коровы. Секретарь парткома Лупоглаз тут же созывал бюро, на котором был одобрен почин доярок и сознательность коров, и, приложив к выписке докладную председателя Мочидело, немедленно отправлял в райком партии.

В райкоме мнения разделялись. Два секретаря готовы были одобрить и распространить почин, а секретарь по идеологии Вырвиглаз, запротестовал.

— Имеет ли корова право носить имя вождя мировой революции Ленина, который знал двадцать пять иностранных языков, который написал свыше шестидесяти политических романов, переведенных на сто восемьдесят языков мира? Нет, конечно. Ленин освободил нас от попов, увеличил пастбища для скота за счет церковных земель и огородил нас колючей проволокой от капиталистического мира. Я считаю: корова не имеет права и баста! Если бюро примет такое анти-ленинское решение, я буду протестовать, я жисть положу, я буду сражаться, я пятьдесят пятым ленинским томом буду лупить по башке каждого члена бюро.

— Успокойтесь, товарищи, — сказал Первый. — У Ленина больше произведений, чем вы назвали. Я выяснил, что готовится к изданию триста томов, триста его выдающихся романов. Я выяснял сей вопрос в обкоме. Надеюсь, все знают, что такое обком.

— Обком — это все! Это матерь наша, это фсе — конец и начало. Да здравствует Ленин.

Поговорили, отложили, забыли. Прошло несколько месяцев. Коровы также давали неимоверное количество молока с учетом прибавки воды, доярки цвели пахли, но тут бригадир Задов приобрел бугая-осеменителя и дал ему имя: бугай стал Лениным.

Эта новость не могла пройти мимо райкома партии и в первую очередь мимо уполномоченного КГБ при райкоме товарища Цветкова. Цветков возмутился, бросился к Первому без очереди, стукнул кулаком по столу и спросил:

— Сколько можно?! Может, завтра славное имя Ленина будут присваивать дворняжкам, а? Немедленно наведи порядок, а то отправлю на Колыму!

Первый секретарь побледнел, посерел, сложил ручки и тихо произнес: виноват.

И тут началось. Не только коровы лишились славного имени, но и бригады. Речь зашла даже о колхозе. Но тут председатель колхоза приказал зарезать трех телят и трех кабанчиков и лично отвез трем секретарям райкома партии. На этом была поставлена точка в ревизионизме, а до Сталинского изречения: чэм болшэ успех на социализм, тэм болшэ врагов, дело не дошло.

Три дня в колхозе пьянствовали, вернее, праздновали по случаю благополучной отмены более жестких мер в отношении руководства и даже доярок, которые могли лишиться не только почетных должностей, но и партийных билетов. А за ними могли последовать более «справедливые» меры: как-то отправка на Колыму лет на двадцать пять, расстрел и еще Бог знает что, поскольку врагам не было и не могло быть пощады.

Из последователей Ленина наиболее прилежно относился к его учению его верный ученик, второй гений русского народа Иосиф Джугашвили-Сталин. Он даже переплюнул своего учителя. Если учитель уничтожил тринадцать миллионов своих граждан, то Джугашвили — сто. И заслужил бессмертие. Русские рабы липли к нему и так почитали его, что он поневоле потеснил учителя на вторые роли. Но только при жизни. Как только он ушел, и Хрущев разоблачил культ личности Сталина, то в скором времени вождь революции вновь вернулся в семьи и в сознание каждого советского человека. Советский народ снова обрел земного Бога, а тот, что на небесах, о том совсем забыли. Сын стал предавать отца, отец сына и, вообще, больше ценилась безотцовщина. Такой боец принадлежал партии и ради ее идеалов готов был на все и в том числе на смерть.

Если бы у боженьки, отца всех детей, покровителя всех обездоленных и гениального мыслителя, и вождя Ленина было все в порядке с совестью, то можно было бы сказать, что на ней свыше тринадцати миллионов загубленных жизней за время его недолгого, кровавого правления. Это, правда, далеко не точная цифра. Жизней ушло гораздо больше, плюс два или три миллиона русской интеллигенции, высланной за границу, — это тоже на нем. Если собрать всю кровь, пролитую им, то ее хватило бы, чтобы заполнить все подземелье мавзолея, где до сих пор лежат его останки. Но, ни совести, ни чести у него не было. Почему? Может смесь многонациональной, в том числе и калмыцкой азиатской крови, сделала его варваром двадцатого века?

Но не только в этом его преступление перед почти трехсот миллионным народом. Преступление, которому нет, и не может быть оправдания в веках еще и в том, что он за короткий исторический период породил и внедрил психологию рабского поклонения российским фараонам двадцатого века, лишил христиан веры в Бога при помощи неоправданной жестокости и беспардонной демагогии, которой поддаются простые малограмотные люди. Лишение жизни ни в чем не повинного человека, стало нормой под демагогическим прикрытием в интересах революции. Палачи становились божками.

На тему о том, как Ленин поворачивался, как сходил со ступенек, как отдал миллион квадратных километров территории немцам, как уничтожал храмы, как расстрелял свыше ста тысяч священнослужителей, советские духовные рабы защитили тысячи диссертаций и опубликовали книги миллионными тиражами. Какое счастье, что все это теперь лишь мусор истории. Но вернемся к палачу.

Видимо, надо признать, что непосредственные палачи царской семьи: Николаев, Юровский, Никулин, Ермаков до конца своей жизни были желанными гостями в школах, институтах, университетах, рабочих коллективах, академиях, среди профессоров и докторов наук. Они с упоением рассказывали о казни, демонстрируя свои окровавленные пальцы притихшей аудитории, твердя, что именно эти пальцы нажимали на курок, целясь в безоружных царских дочерей. И аудитория с замиранием слушала палачей, награждая их бурными аплодисментами и криками восторга. Это как нельзя лучше доказывало, что Россия уже полностью была покорена большевиками. За короткий срок. Можно смело сказать, что непростительный грех, совершенный головорезами, лежит не только на Ленине и его камарилье, но и на русской нации. Ведь страны запада с негодованием отвергли марксистские идеи. Ленина прогнали поляки. С треском. Мировая революция не удалась. И, слава Богу. Не зря, Запад процветал в достатке, а Россия, отброшенная на пять столетий назад, влачила и влачит сейчас жалкое существование. Цивилизованный мир отверг Россию, и никто не знает, когда это кончится.

О честности и порядочности вождя мировой революции говорит и такой факт. Как только ленинская камарилья переехала из Петербурга в Москву, Ленин отхватил себе двенадцать комнат. Соблюдая скромность, Ленин прописал в Кремле всю свою родню — братьев и сестер, даже тех, кто никогда не жил с ним рядом, так как полагалась только одна комната на одного человека, члена семьи. Среди прописанных Лениным особей в Кремлевской квартире, были и мертвые души. Это был предел ленинской скромности. Превратив Красную площадь в кладбище, Ленин похоронил в Кремлевской стене свою любовницу Инессу Арманд. Эдакий боженька, которому все было позволено. И неудивительно. Если он свободно распоряжался миллионами жизней, что ему стоило превратить русскую святыню в еврейское кладбище?!

Ленинское Политбюро состояло из одних евреев и одного грузина Иосифа Джугашвили, который купил свою должность за солидную сумму, после ограбления банков в Тифлисе; оно было монолитным, базировалось на ненависти, точнее сказать на пренебрежении к русскому народу, оно поддерживало своего божка еврея Ленина, признавая его авторитет и неограниченную власть. Вся власть в Питере была в руках еврейских отщепенцев, которые отказались от своих имен в угоду политической конъюнктуры, изменили иудейской вере и стали гловорезами в России. У них были далеко идущие планы, но Россия оказалась слишком велика, не по зубам бандитам и они вынуждены были сменить тактику. Они, евреи, как бы примазались к русским, они и сами быстро перекрасились, поменяли свои фамилии и стали русскими. Поэтому говорить о каком-то еврейском нашествии на Россию не приходиться. Россияне сами с поднятыми руками пошли за маньяком евреем Лениным, а потом обожествляли его за кровавые злодеяния.

Наряду с успехами в борьбе с собственным народом Ленину стали докладывать и о повсеместных провалах на фронтах с белогвардейцами и массовых народных волнениях. Это встревожило и насторожило вождя. Особенно массовые народные волнения. Надо было что-то делать.

«Вот и работа, вот и работа, нельзя сидеть без дела, думал Ильич, расстегнув ширинку и набрасываясь на мандавошек, которые въелись в его хозяйство и с капиталистическим упорством впились в мошонку, и нещадно сосали кровь. — Мои помощники, члены Ленинского Политбюро, настоящие бездельникики, ничего не хотят делать, а я один могу не справиться и тогда…».

В уютном кресле кабинета в Кремле не сиделось. Кресло стало шататься, как ему показалось. Он, страдавший больным воображением, уже видел крестьян с вилами, которые рвались к нему в кабинет с налитыми кровью глазами и эти вилы были направлены ему в грудь и подбородок. И это были не ходоки, это были массы с налитыми кровью глазами, длинными нестрижеными ногтями, так похожими на когти старых волков

«Может выехать на фронт? — подумал вождь, заложив ладонь за жилетку. Но как? я ни разу на фронте не был. Там, должно быть, стреляют. Да и зачем появляться на глаза этим дуракам, они злы и кровожадны. А вдруг еще и белогвардейцы активизируют свою деятельность? Нет, надо остаться здесь и осуществлять политическое руководство. Кто этим займется, если что? Если вдруг какая-то непредвиденность. Если меня…подстрелят? Может же такое быть? Может, на фронте все может быть. Нет, нет, кроме меня никто не возьмется, не посмеет взяться руководить мировой революцией, ибо мировая революция — это мое детище. Но надо что-то делать. У этих дебилов Дзержинского и Кацнельсона куриные мозги. Они ничего не могут придумать. А надо что-то придумать эдакое неординарное. Да, но что? что? что? что? — Он стукнул себя липкой ладонью, пахнущий прелым потом по лысине и воскликнул: — Нашел! Нашел! Ай да Володя, ай да Ленин!»

Дверь открылась, показалась Фотиева.

— Что случилось с вами, Владимир Ильич? Вы так истошно кричали…

— Голубушка, это крики революционера, вождя мировой революции. Я решал сложную задачу, и я ее решил, нашел ее решение — нашел, нашел, нашел. Срочно Свердлова и Дзержинского. Срочно! Суки е. их мать, я их лишу коммунистических окладов. Для них уже давно наступил коммунизм. Вот почему они ничего не делают! А дело государственной важности.

Два верных ученика, запыхавшись, прибежали. Кацнельсон в гражданском костюме, пенсне, бородка клином, под Ильича, с отвисший нижний губы свисала жирная нитка слюны. Дзержинский в полицейской форме, форме карателя — руки по швам. Его китель от подбородка до пояса забрызган кровью, он только что из подвала, расстреливал крепыша офицера царской армии, чья грудь сверкала орденами. Получив две пули в затылок, он не сгибал колен и трижды плюнул в лицо польскому еврею, назвав его жидом. Пришлось палить в висок. С виска-то и хлынула кровь фонтаном, обезобразив китель великого сына советского народа Феликса Дзержинского.

— Товарищ Кацнельсон! застегните ширинку и садитесь. Оба садитесь. Какая у тебя зарплата, Кацнельсон?

— Восемнадцать тысяч золотых рублей, — с гордость ответил Кацнельсон.

— Вот видишь, а у царского министра только восемнадцать рублей, и министр работал по четырнадцать часов в сутки, а ты сегодня проснулся в 12 часов дня. Что ты сегодня сделал для блага этих русских дураков, этих бесхвостых обезьян, как их называет товарищ Бронштейн? А ничего ты не сделал. Нет, нет, сиди и молчи. А ты, Феликс? Молчи, Феликс, молчи, с тобой все ясно. Я вижу, твой китель в крови, значит ты уже отработал одну сотую часть зарплаты. Сколько у тебя в месяц?

— Двадцать пять тысяч в месяц, Владимир Ильич.

— Ты единственный, кто отрабатывает свою зарплату. Я прикажу повысить тебе зарплату еще на пять тысяч.

Я вам обоим доверяю как самому себе. Потому и вызвал вас. Только никаких ручек, никаких карандашей, никаких бумажек. Наше совещание конспиративное. Архи секретное. Даже если начнете повторять параграфы, то не вслух, а то любовница может услышать и передать. Тогда нам — хана. Это судьба революции, вы понимаете?

— ВЧК держит все под контролем, Владимир Ильич. По моим сведениям только за вчерашний день расстреляно по Москве три тысячи контрреволюционеров. Дадите команду — удвоим, утроим это количество. У меня надежные ребята.

— Они евреи?

— Нет, Владимир Ильич. Латыши. Евреи обычно любят угол и хотят стрелять из-за угла. Я просто удивляюсь. Я ведь тоже еврей, но я в затылок стреляю запросто: рука не дрогнет.

Кацнельсон посмотрел на чекиста номер один, точнее номер два, поскольку чекистом номер один все же был Ленин, он же и породил это ЧК, и сделал гримасу.

— Что, товарищ Свердлов, не веришь? — спросил Дзержинский.

Кацнельсон пожал плечами, зная, что если его не спрашивает чекист номер один, то лучше помолчать.

— Товарищ Дзержинский, — наконец произнес Ленин, — расстрелы это хорошо, но все дело в том, что в губерниях, волостях нет таких чекистов как вы. Дзержинский в стране один, а надо, чтоб их было тысячи, десятки тысяч, тогда победа нашей революции будет окончательной и бесповоротной. Бронштейн, точнее Троцкий докладывает: положение на фронтах не очень, кулаки и всякая сволочь поднимают головы. Это прямая угроза нашим завоеваниям. Мало того, и мировой пролетариат ослабил свою деятельность…, видя наше бездействие. Я пригласил вас, только еще раз напоминаю: инкогнито, даже любимая супруга не должна знать. А вам я доверяю как никому на свете. Поклянитесь, что этот разговор останется здесь!

Кацнельсон опустил голову на грудь и тихо произнес: клянусь. А Дзержинский встал во весь рост и прокричал: клянусь, именем революции и схватился за пистолет, но тут же, снова опустил руки. Ухватиться за пистолет его заставила привычка. Когда он произносил «именем революции», тут же извлекал пистолет и пускал пулю в затылок противнику. Именно в затылок, иногда в живот: жертва не сразу умирала, а корчилась в конвульсиях. Ленин это сразу понял и расхохотался.

— Будет тебе памятник в Москве, товарищ Дзержинский, — поощрил его Ленин. — Ну, так вот. Для того чтобы спасти революцию, требуется нечто необычное, нечто из ряда вон выходящее. Кто из вас придумает? Никто, не тот ум, не тот размах. Так вот, это нечто неординарное придумал я. Вы оба должны организовать покушение на вождя мировой революции, то есть на меня, Ленина. И тогда, молчите, Кацнельсон и очки вытрите, плакать будете потом, если меня действительно прикончат. Я рискую… жизнью ради победы мировой революции.

— Нельзя этого допустить, Владимир Ильич, — доставая белоснежный платок и промокая глаза, произнес Кацнельсон. — Я протестую.

У Дзержинского загорелись глаза. Ленин заметил это и стал сверлить соратников своими глазами, в которых всегда сверкали дьявольские огоньки. Но чекист номер два выдержал этот взгляд и когда Кацнельсон скрутил мокрый платок и стал его выжимать, он вдруг сказал:

— Я нашел! Я тоже нашел, Владимир Ильич, — воскликнул самый почитаемый чекист Феликс Эдмундович. — В вас будут стрелять холостыми патронами. Ну, может, там легкое ранение в руку. Это первое покушение, а за ним, когда вы поправитесь на радость мировой революции и второе: вас остановят, ваш автомобиль остановят… переодетые чекисты, наведут шмон в вашем автомобиле и отпустят на все четыре стороны. Подходит такой сценарий, Владимир Ильич?

— Вполне подходит, товарищ Дзержинский. Будет тебе памятник в Москве. И так, покушение на вождя мировой революции совершится, пролетариат всех стран возмутится и организуется на борьбу с капитализмом, ну а дальше-то что? Как нам быть дальше? Кто скажет? Молчите? А дальше, мы получаем право перейти к массовому террору. Причем этот террор относится и к тем частям ВЧК, которые будут проявлять слабость, вялость, я бы сказал жалость к врагам революции. Это архи важно. Товарищ Дзержинский, завершена ли работа по сооружению концентрационных лагерей в стране? Сколько миллионов наших врагов, сомневающихся, саботажников мы можем посадить на хлеб и воду, а то и просто на воду без хлеба на сегодняшний день?

— Три миллиона, Владимир Ильич.

— Мало. Надо увеличить до шести, до восьми миллионов как можно раньше. Так вот, товарищи. При массовом терроре и концентрационных лагерях мы можем победить контрреволюцию полностью и окончательно. Вот что даст нам покушение на вождя мировой революции. Договорились? Возражений нет и… быть не должно. Я категорчески настаиваю на этом.

— Владимир Ильич, одумайтесь…

— Товарищ Кацнельсон, Екатеринбург не будет переименован в Свердловск, если будете ныть, а ты, так и останешься евреем Кацнельсоном, — пригрозил Ленин и помахал пальчиком. — План операции предоставить мне… через три дня. Это архи важно, товарищи. И главное, и не болтать.

План покушения был детально разработан Дзержинским и под грифом «совершенно секретно», представлен вождю мирового пролетариата. А дальше события развивались следующим образом. Как в кино в более поздние времена.

Ленин облюбовал завод Михельсона в Москве, где выступал несколько раз. 2-го и 30-го августа состоялись два выступления.

Первое выступление прошло неудачно: рабочие совершенно не понимали, о чем вождь говорит. Одно и то же звучало из уст вождя: ми…овая…еволюция, враги народа, стрелять, стрелять и еще раз стрелять.

— Он, что — бухой?

— Молчать! — приказал латышский стрелок Мячкавичюс.

Зато тридцатого августа его встретили с букетами цветом, эти цветы держали в руках и вручали вождю переодетые чекисты: ошибка первой встречи была учтена. Ленин этого и сам не знал. Его водитель Гиль ждал хозяина в машине. Вокруг стояла толпа. Ленин вышел, приветствуя собравшихся людей поднятой рукой. Вдруг раздался хлопок, похожий на завод старого мотор. Ленин упал лицом в грязь.

— Стреляют! — крикнул кто-то, и толпа стала разбегаться во все стороны.

К Ленину, лежавшему лицом вниз, подбежали переодетые чекисты, схватили за воротник и бросили в машину, а водитель Гиль стал нажимать на газ, сколько было сил. Он вскоре достиг Кремля. Тут толпа врачей дрожащими руками желала прикоснуться к вождю, дабы оказать ему помощь.

— Я в помощи не нуждаюсь, — сказал он и без труда поднялся на третий этаж, оставив на ступеньках пальто и пиджак.

В кабинете его встретила сестра Мария Ильинична.

— Что произошло?

— Ранен в руку легко, — сказал он. — Организуй ужин.

Невозможно обойти стороной такое качество вождя несостоявшийся мировой революции, как скромность. Десятки тысяч томов об этом написаны псевдо учеными. Ум этих псевдо ученых, их совесть, их научная мысль были далеки от истины, как до неба.

Они купались во лжи, как в ванне, получали от этого невероятное удовольствие, солидные суммы гонораров и какое-то только им ведомое чувство блаженства. Да в такой обстановке сам ангел начал бы искажать правду, тем более, что Ильич отрицал правду и призывал ко лжи, где только можно, во имя мировой революции. Будучи помешанный на мировой революции, он благословлял, разрешал, советовал, требовал грабить, убивать, лгать, ломать все устои в обществе, отказаться от семьи, отцовства, материнства, от совести и чести.

Гопникам казалось, что весь мир состоит из мировой революции. Можно было ворваться в дом, всех перебить, изнасиловать и спокойно уйти со словами: во имя мировой революции.

По мнению ученых, Ленин был такой скромный и такой человечный, что не найти такого человечного человека в истории, — слово в слово повторялись эти пустые фразы в докторских диссертациях советских ученых с мировыми именами. Как правило, любая научная работа содержала больше цитат из ленинских творений, чем слова автора о том, как Ленин щурил левый глаз, или в какой тупик он повернул, когда гулял с Апфельбаумом. Это повторялось на каждом шагу, эта беспардонная коммунистическая ложь звучала с кафедр университетов, всевозможных форумов, из уст преподавателей в классах школ, профессиональных училищ, начиная с детского сада.

А между тем, на скромность вождя следует обратить внимание, потому что…ни один ученый в Советском Союзе или за рубежом даже краем глаза не сумел заметить и попытаться хотя бы намекнуть, так мимоходом, что вся эта беспардонная, грубая ложь, рассчитана на темную, зомбированную аудиторию. Скромность Ленина была тесно связана с его идеей, с замыслом. Этот замысел сидел внутри его извращенной натуры. Этот замысел не давал ему покоя с того самого дня, как только он совершил переворот, как только захватил власть. Он успешно вел войну не только с собственным народом, с интеллигенцией, с царской семьей, но и с самим Богом.

Он с невероятной энергией набросился на духовенство, на монастыри, на храмы, на церкви. Как древний варвар грабил святыни, набивал мешки золотом, расстреливал священников и взрывал купола церквей, эту вековую гордость православного мира. Это самая тяжелая, самая упорная и в то же время самая успешная война. Служители храмов и других богоугодных учреждений молча шли под пули кровавого маньяка, едва успев перекреститься, а пустые разграбленные храмы уже просто было разрушить, предать огню, либо взорвать тротилом. Бог практически отступил. И его место занял дьявол в образе Ленина… под всеобщее ликование своих рабов. Эти рабы, имеются в виду последователи его учения не только в России, но и в других странах, приняли это как должное. Памятники земному богу ставились в каждом городе, городке, поселке, деревне; сотни тысяч улиц, проспектов, закоулков и тупиков носили (и носят до сих пор) его имя, навеки замаранное в крови собственного народа, который так быстро, так легко пал перед ним на колени и принял его человеконенавистническую философию.

Никто из его соратников не смог, в силу скудости своего ума, заметить в нем замысел стать земным богом. Они приняли это как должное, по-прежнему считая его скромным и человечным.

Но эта «скромность» потерпела сокрушительное поражение. Мировая революция не состоялась, коммунизм в отдельно взятой стране, огороженной колючей проволокой, обещанный в 1980 году не наступил, казарменная страна распалась, народ России стал восстанавливать разрушенные храмы, очищать их от ленинской скверны и отстраивать заново. Сам президент Росси посещает церковь и даже крестится. Но время суда над земным богом еще не наступило, он все еще оскверняет собой Красную площадь, его все еще вымачивают в специальных растворах и выставляют на всеобщее обозрение — греховный труп, которому давно положено превратиться в прах, а прах можно подарить тем, кто исповедует его идеалы.

Ну а пока в адрес Ленина стали приходить мешки с письмами от граждан пролетарского происхождения. Они бы сами и не додумались, если бы комиссары не провели агитационную работу. А проводить такую работу было чрезвычайно легко: голь, очутившаяся во властных структурах села, поселка, города, сама ждала агитки. Эта же работа была с успехом проведена с молодежью в школах и высших учебных заведениях. Организовались конкурсы на лучшее письмо вождю мирового пролетариата, пострадавшему от рук врага народа. Затем пошли письма от отдельных граждан.

«Дорогой ты наш, любимый ты наш, — писала старуха Бочкарева, жившая ранее до революции на подаяния, и бросившая троих детей на произвол судьбы в малолетнем возрасте, — дык почему ты до сего времени не исничтожил всех своих врагов? Стрелять их, колесовать их буржуев проклятых. Выдай мине ружжо и я пойду на последний бой, как у песне поется «это есть наш последний и решительный бой». Ну как твое здоровьице? А то у мене запор и в этом богатеи проклятые виноваты, плохо кормили до революции. Жаль, шо тебя раньше не было в России, а то революцию сделал бы раньше во благо прулеториата. Целую тебя у ножки и ручки, аки маленького дитя. — Баба Бочкариха»

Письма подобного содержания приходили и от рабочих коллективов. Это были отредактированные письма чекистами и другими партийными работниками. Они публиковались в прессе — газетах и журналах.

После покушения на Ленина страх испытали и головорезы в ленинском ЦК, кроме Кацнельсона и Дзержинского. Что будет, как жизнь пойдет без вдохновителя и организатора массовых расстрелов, ведь революция должна себя защищать. Только Дзержинский был в состоянии покоя, а иногда и блаженствовал. К этому времени его ВЧК уже стала государством в государстве, она никому не подчинялась и что такое закон, мораль, элементарные права граждан, не признавала и не могла признавать, как и вождь, который ее создал. Но даже второй головорез Дзержинский не переставал признавать мудрость и принципиальность вождя. К этому времени Ленин уже утвердился в статусе земного бога, но для вида, как всякий оборотень, отнекивался, проявляя «скромность», но это еще больше подзадорило членов ЦК и всех советских граждан. Если писал председатель сельского совета, а он обязан был это делать, то он писал от имени всех односельчан и даже принуждал ставить свои подписи в конце текста, полного славословия.

Ленин даже не ожидал, что афера с покушением принесет ему такие дивиденды. По существу, именно с «покушения» на жизнь Ильича начался культ личности вождей. Первые два были самыми кровавыми. На смену еврею пришел кавказец, ставший гением, великим ученым без среднего образования.

Но самое главное заключалось в том, что Ленин и головорезы перешли от разрозненного террора к массовому. Немного погодя, в одном из московских парков на глазах у гуляющей публики, стали расстреливать оставшихся в живых царских министров — Щегловитова, Хвостова, Протопопова, Восторгова, Белецкого и еще с десяток случайных простых людей.

Некий уцелевший эсер Штейнберг выразил протест против уничтожения людей да еще в людном месте, и тут же был расстрелян как предатель без суда и следствия.

— Наоборот, — воскликнул Ленин, — именно в этом настоящий революционный пафос и заключается. Неужели вы думаете, что мы выйдем победителями без жесточайшего революционного террора? Если мы не станем расстреливать на месте в массовом масштабе, то какая это великая революция? Это одна болтовня, каша.

Как это ни удивительно, массовый террор стал приносить Ленину и его камарилье то, чего он ожидал от массового террора. После применения такого террора в Красной армии, воевавшей под Казанью, солдаты пошли в атаку и выиграли сражение.

Собравшийся партийный анклав 5 сентября, на котором выступал варшавский бандит Дзержинский, ставший железным Феликсом в России, принял постановление о проведении массового террора. Подлежали расстрелу, депортации в концлагеря практически все граждане России.

Ленин не присутствовал на этом сборище, собрание вел Кацнельсон-Свердлов. Ленин после «покушения» отправился на короткий отдых, а партийный товарищ Надя осталась дома, она помогала прислуге протирать окна. Однако отдых продлился всего неделю. Надо было ехать в Кремль принимать сводки с фронтов, давать указания работникам ВЧК, следить, чтоб они не проявляли буржуазный гуманизм по отношению к врагам революции.

Постановление Совета Народных Комиссаров «О красном терроре» понравилось Ленину, оно уже не походило на «кашу». Классовые враги должны содержаться в концентрационных лагерях; подлежат расстрелу все лица, имеющие отношение к белогвардейским организациям, заговорам, мятежам; необходимо публиковать имена расстрелянных и т. д.

Ленин покрутил головой и решил, что не все учтено. А если так, то он просто обязан следить за всеми процессами массовых расстрелов. Здесь в этом постановлении не учтен страх. А страх, как известно, фундамент революции. Страх должен господствовать и в социалистическом обществе. Без страха коммунизм не построить. А заложники? Почему они здесь не учтены? Как это так? Надо учредить институт заложников. Я внесу проект декрета: в каждой хлебной волости 25–30 заложников из богачей (зажиточных крестьян), отвечающих жизнью за сбор и ссыпку всех излишек зерна. Надо расстреливать всех, даже сомневающихся, никого не спрашивая, ни с кем не советуясь, не допуская при этом идиотской волокиты.

Идиот, идиотская волокита, как созвучно, не правда ли?

Став отцом массовых расстрелов и концентрационных лагерей, Ленин проникся гордостью за свое детище. Он намеревается поделиться достижением со своими соратниками в западных странах, но пока не получается. Надо сказать, что западная Европа действительно испытала страх перед так называемой Русской революцией, а точнее перед большевистским переворотом и страшной, бесчеловечной резней в России. Даже социалисты, кто симпатизировал раньше Ленину, сделали несколько шагов назад, чтобы дистанцироваться от подобной мясорубки. Россия объята пламенем: восстаниями, массовым террором, заложниками, выселением в лагеря. Кто знает, как выглядела бы Европа сегодня, если бы не было кровавой большевистской мясорубки в России?

Ленин сунулся в Польшу со своей революцией, послав туда красноармейцев во главе с маршалом Тухачевским, но поляки разгромили непрошеных гостей. Мировой революции не получилось. И он решил, что не может заниматься другими делами, надо беспощадно выкорчевывать кулаков, сомневающихся, несогласных, сочувствующих империализму сначала в своей стране, а потом уже можно будет попытаться еще раз поднять западноевропейскую голь на мировую революцию.

В ВЧК хорошие ребята, они с достоинством выполняют свой долг, но иногда проявляют либерализм, жалось. Расстрелы участились в самой ВЧК, это очень хорошо, значит, Феликс очищает свои ряды.

Тут и старый друг Ганецкий вылупился со своими предложениями, он, видите ли, усмотрел разногласия между партийными организациями и ВЧК. Что ему ответить, старому еврею? А вот, товарищ Ганецкий, изложите свои соображения товарищу Дзержинскому. Как он скажет, пусть так и будет. ВЧК — это мое детище, партия тоже. «Хороший коммунист в то же время есть хороший чекист».

Нам не только нужно выселять, но и лишать гражданства… за малейшую провинность. А еще провокационные ловушки. Согнать всех ночью в чужой уезд, а там новые порядки, новая, вернее, старая власть. Сопровождающим покинуть всех. А там… переодетые чекисты начинают агитировать, прививать любовь к старой власти. А потом, кто пожелает, может написать заявление, что хочет жить при старом режиме…, расстрелять, опубликовать в печати, чтоб знали все и боялись.

Ввиду малограмотности членов Политбюро, Ленин принял решение пройти начальный курс по арифметике, русскому языку, географии и обществоведении. Сталин плохо владел арифметикой, все время считал на пальцах, а когда доходил до сотни, хватал трубку, набивал ее табаком и отставлял в качестве наказания самого себя за то, что дальше сотни у него не шло. А что касалось русского языка, он поднимал обе руки кверху и просил:

— Ставьтэ минэ двойка. Я русский понимайт, но говорит — никак нэ выходыт.

— Язык тебе надо заменить, Коба, тогда все будет хорошо, — обычно говорил Бронштейн, глядя в глаза своему сопернику в борьбе за власть и награждая его неприятным унизительным взглядом. — Давай, если Политбюро согласится, отрежем тебе и взамен пришьем свиной язык, будешь хрюкать, пока не научишься говорить. Ну как?

— Иды на пи…да, обезьян с хвостом. Моя разберется сам, — медленно, но убедительно отбояривался Коба.

— Друзья, вы не очень. У меня тоже проблема с языком. Я вот не выговариваю букву «р», но это мне не мешает быть вождем мио…овой…еволюции. Боюсь, что и другие буквы начнут выпадать из моего речевого аппарата. Ты, Коба, не переживай. Това…ищ Т…оцкий ищет п…облему там, где ее нет. Давайте лучше проведем первый урок!

Ленин был в этот раз приветливый со всеми, исключая Апфельбаума (Зиновьева), на которого поглядывал косо, словно хотел его укусить за мочку уха.

— Итак, если я возьму три нуля, сколько это будет…., товарищ Коба?

— Будет три.

— Гершон, сколько?

— Так и будет ноль, поскольку ноль без палочки и есть ноль.

— Гершон, ты молодец. А если поставить палочку?

— Если поставить палочку впереди, бут тысяча, — бодро ответил Зиновьев и задрал голову, словно покорил женщину.

— Товарищ Коба, сколько членом в числится в Московской партийной организации?

— Много члэн, очэн много, в бочка нэ помэстится. Палавина надо отдат Дзержинский, пуст даст пуля в затылок. Мне с ними никак не разабратца. Зачем так много члэн на партия, понымайш? Волод, пусти в расход половина члэн партия.

— Коба, у тебя что, грузинское вино кончилось? Иди выпей дружок, а то ты ерунду мелешь. Если мы расстреляем всех членов партии, кем же мы будем руководить?

— Народный масса. Народный масса очэн мобилэн, очэн подвижэн. Народный масса сказат, народный масса дэлат.

— Где Бронштейн? подать Бронштейна! А, Троцкий! Товарищ Троцкий, сколько у тебя дивизий на сегодняшний день?

— Двадцать, Владимир Ильич.

— Вчера ты докладывал — 200.

— А может двести. Я путаюсь в этих цифрах.

— Товарищ Дзержинский, скольких врагов ты сегодня расстрелял?

— То ли семь, то ли семьдесят. У меня с математикой туго.

— Вот что, товарищи! всем нам надо пройти начальный курс математики, точнее арифметики, это архи важно, иначе революция погибнет. Я тоже буду учиться вместе с вами. У меня тут четыре ящика с монетами царской чеканки, а сколько это на самом деле, я не знаю. Все мы знаем, что нас окружают враги, что надо их отстреливать, всю Россию, всех дураков надо перестрелять и строить коммунизм, а больше мы ничего не знаем. Я обяжу Надю, мою супругу, организовать курсы для членов Политбюро. А, вот она, легкая на помине. Надежда Константиновна, тебе выпадает большая честь организовать курсы начальной грамоты для членов Политбюро. У тебя лучше получится, чем у меня. Товарщи посвятили свою жизнь за дело рабочего класса, за счастье всего человечества и потому не могли окончить даже начальной школы, кажется, кроме Гершона Зиновьева, да Бронштейна, а это никуда не годится.

— Будэм все учитца. Два плюс три равно десять, это все знают.

Надежда Константиновна имела кое-какой опыт преподавания и начала обучение с Ильича.

— Володя, — умоляюще произнесла Надежда Константиновна, — мы сегодня должны продолжить занятие по арифметике. Ты уже научился умножать однозначное число на однозначное, а вот двухзначное на однозначное нам предстоит усвоить. Так что недолго отдыхай, у меня тоже много государственных дел. Я полагаю, тебе хватит пятнадцать минут, не более.

— Учиться, учиться и еще…аз учиться, — произнес Ленин и расхохотался.

Соратники замерли при этом. Никто из них, кроме Троцкого, не знал, как умножить 9х8, а Ленин уже знал. А вот 99х8 вождь мировой революции все еще не умел, и ему предстояло это усвоить.

— Вот что, товарищи. Вы все свободны. Если ваши жены также грамотны и талантливы, как моя Надежда Константиновна, то можете заняться самообразованием в домашних условиях. Партия вам не запрещает. Я плохо стал спать ночами. Все думаю, что нашу интеллигенцию, а она слишком задирает нос, следует отправить за границу… на вечные времена. Часть можно и в Сибирь. Мы так и поступим, а что касается умножения двух цифр на одну, это мы выучим и станем инженерами.

— Чэловэчэских душ, — подсказал Джугашвили.

Бронштейн уже был в дверях и с революционным размахом открыл ее так, что она ударилась о стену и снова закрылась. Апфельбаум заморгал глазами от страха, а Джугашвили загадочно улыбнулся, потирая подбородок.

— Ти, Бронштейн, учись, как надо открывать дверь, если ти претендуешь на роль второго вождя мировой…революсий, — сказал Сталин, раскуривая трубку.

— Кажется, это больше к тебе относится, товарищ Коба, — парировал Троцкий. — Но история все расставит на свои места.

— Кто скажет, сколько будет пятью семь, т. е. пять умножить на семь? — спросила Крупская.

— А сколко вам надо? — спросил Сталин и все громко засмеялись.

На этом великие люди России покинули квартиру Ильича. Они отправились по своим бойням, где человеческие головы отделялись от туловища, как лист от яблони в осеннюю пору при легком ветерке.

Еще до того, как послать Инессу на юг, чтоб она там быстро заболела холерой, Ильич сидел у ее ног и путано доказывал, что Николая Второго следовало казнить на Красной площади как когда-то Степана Разина, но он, великий гуманист двадцатого века, помиловал царя и дал ему возможность умереть от революционной пули, поскольку такова была воля народа. А то, что он плясал над отрубленными головами царя и царицы, то он каким-то косвенным образом отомстил за казнь своего брата Александра.

— Ты — дикарь и очень жестокий, — сказала Инесса, не вытирая слез.

— Ради достижения цели все средства хороши, — горячо сказал Ленин. — Пусть погибнет половина России, но коммунизм должен победить во всем мире.

— Мир чужд жестокости, Володя.

— Инесса, у тебя уклон. Я очень прошу тебя: не будем углубляться, а то можем поссориться. Лучше нам говорить о других вещах. А когда революция победит во всем мире, а я стану всемирным вождем пролетариата, ты сама придешь, падешь перед гением на колени, и будешь просить прощения у меня. Ну, прошу тебя. Если у тебя хромает революционный дух, то у тебя прекрасное революционное тело. А мне, гению, это нужно как никогда. Старые памятники у нас повсеместно сносят, а взамен их мы поставим новые. Начнем с Карла Маркса, Энгельса, потом меня в скромном виде, а затем увековечим тебя.

— А Надю?

— Надя подождет. Я боюсь, что у нее глаза вывалятся совсем. Эта проклятая болезнь. Я не развожусь с ней из-за ее болезни.

— Что ты будешь делать с интеллигенцией, которая не признает советской власти?

— Интеллигенция — это отбросы общества. Мы ее уничтожим. На первых порах, руководствуясь принципами социалистического гуманизма, значительную часть вышлем за границу. Часть пошлем осваивать Сибирь и Дальний Восток, часть расстреляем. Вот скажи, что делать Бердяеву в молодой социалистической республике? Он подлец, пишет лучше меня. Он хочет быть лучше Ленина, вождя народов. Разве это допустимо, скажи, Инесса, мой неизменный друг? Вообще-то интеллигенция, любая интеллигенция в государстве это говно. Но я человек добрый, не все это понимают, я решусь на создание советской интеллигенции, которая будет руководствоваться идеями марксизма.

— И ленинизма, не так ли?

— Да, да, я не возражаю. Я свою жизнь отдал марксизму, я развил его, я доказал, что он возможен и в одной отдельно взятой стране. И еще докажу, что он победит во всем мире.

— Володя! Я когда даже ненавижу тебя за твою жестокость, я тебя люблю. Если ты меня повесишь, я на виселице буду кричать: да здравствует сумасброд Ленин! А теперь иди ко мне. Мы давно не были…

— Ты прости, Инесса, но моя жена теперь революция, а ты, как и Надя, остаешься моим партийным товарищем. Памятник тебе обеспечен.

— Тогда я поеду во Францию на год, — сказала Инесса, поднимаясь и опуская ножки на пол.

— Во Францию? э, нет. Там тебя могут арестовать, а то и хуже: подстерегут и убьют, — что я тогда буду делать? Революция — это моя жена в духовном плане. Дух и тело находятся в постоянном противоречии. Ты поедешь на один из курортов нашего социалистического государства. А пока прощай, мой партийный товарищ.

— Посиди, куда торопишься?

— Надя мне будет преподавать математику. Следующий урок двузначные числа. Гениям математика тоже нужна, не так ли, моя раскрасавица?

Прелестная улыбка осветила лицо Инессы. Обычно она не слышала комплиментов от вождя мировой революции. И, вообще, ее жизнь сложилась чрезвычайно драматично: ушла от мужа Александра Арманд с четырьмя детьми к его младшему брату Владимиру, от которого родила пятого ребенка. Но здесь ей не повезло: муж умер от туберкулеза. После смерти второго мужа она познакомилась с Лениным за границей и согласилась на личную жизнь втроем. Крупская превратилась в прислугу и, тем не менее, удовлетворения и счастья Инесса никогда с Лениным не испытывала.

— Ты малограмотный? — спросила она. — Как же ты собираешься высылать академиков и докторов наук? Или ты им завидуешь?

— Я слаб в науках, но я силен в политике, в философии. Ты читала «Материализм и эмпириокритицизм?»

Инесса вздохнула.

— Ладно, не будем об этом. Ты — великий человек, я знаю. Единственное, что…

— Нет, нет, Инесса, не сегодня. Я всю ночь не спал, прощался с Николаем Вторым, намечал планы с товарищами, меня ждет Надя, потом мое выступление на политисполкоме, потом работа над архивами. Ты лежи, не вставай. Не провожай меня, я человек скромный. Все время мне предлагают поставить памятник, а я пока отказываюсь: скромность мешает.

Он вернулся в свой кабинет. Надя его ждала с тетрадкой на коленях.

— Володя, давай займемся умножением, а потом делением. Но сначала ответь мне, сколько будет 8х9?

— Семьдесят два.

— Молодец, ты воистину гений. А как умножить 99 на 8? Сколько это будет?

Володя задумался. Он сощурил свои дьявольские глаза и расхохотался.

— Ну, ты даешь! Чтобы я, гений, занимался такой ерундой? Ты лучше займись с этими дебилами, членами моего Политбююро. Ты понимаешь, Надя, когда я сюда шел, в коридоре остановился перед открытой форточкой. Стою и смотрю как Юлий Цезарь. Вдруг раздается колокольный звон. Да так громко, так отчетливо, будто здесь, в Кремле кого-то хоронят. Что это такое, кто разрешил? Это Тихон, видать, собрался меня хоронить. Ну, погоди, каналья, я тебя схвачу за мошонку. Ну, ладно, пусть. Но ты знаешь, Наденька, сколько золота и серебра в церквях и монастырях? Даже есть серебряные гробницы. А что если все это национализировать, а? Это золото мы раздадим коммунистическим партиям других стран на закупку оружия, да и свою армию вооружим по последнему слову техники. Как только мы продвинемся к границе, ну скажем, к Польше, польский пролетариат сразу же поднимет восстание. А мы их поддержим. Польша наша, Германия наша, Франция, Англия, короче, весь мир наш. А ты мне суешь в нос свои дурацкие цифры. Да плевать я на них хотел. А еще серебряные гробы начнем откапывать, содержимое вытряхивать, а гробы переплавлять. Что же касается священнослужителей, то их всех чик-чик до единого. Интеллигенцию тоже туда же, профессоров, академиков — туда же всех в одно место. Пусть все идут к своему Богу. А мы взрастим и воспитаем своих ученых, они у нас даже в колониях могут воспитываться: они будут проводить опыты над своими…своими….открытиями, а мы над ними, такую их мать.

— Но, Володя, не жестоко ли это?

— Что ты, Надя? Чем больше мы расстреляем этих сволочей, тем лучше. Это весьма гуманно, это будет социалистический гуманизм, но не буржуазный. Мы наш, мы новый мир построим, — разве ты не помнишь эти строки? Давай спляшем! И споем: кто был ничем, тот станет всем!

— У меня не сгибается колено, Володя. Потанцуй один, а я тебе похлопаю в ладоши.

— Враги революции должны быть уничтожены: повешены, расстреляны. Не разделяющие прелести советской власти — сосланы в Сибирь или отправлены за границу. Все архивы уничтожить, землевладельцев ликвидировать, владельцев фабрик и заводов сгноить в Сибири, их дома отдать…, кому же отдать, а?

— Пролетариату.

— Ах да, пролетариату всех стран и, прежде всего пролетариату Германии. Писателей и поэтов, отказывающихся восхвалять социалистический строй, выслать из страны. Мне нужна новая Россия. Со старой все покончено. Ат…та…та, ат…та…та!

— Ты гений, Володя.

— Если я умру раньше времени, ты постарайся, чтобы эти русские дураки наставили мне такое количество памятников, чтобы никакая машина не смогла посчитать. Я заслужил, я памятник себе воздвиг нерукотворный… кто это сказал? А, вспомнил. Маркс это сказал. У нас уже есть памятник Марксу? У Большого театра? Закрыть Большой театр, как рассадник буржуазной культуры.

— Володя, ты не умрешь.

— В сердцах людей — никогда. Пусть меня забальзамируют и выстроят мавзолей. Человечество должно лицезреть своего гения.

— А этой сучке Инессе надо ставить памятник?

— Ну, Надя, зачем так? Это же мой партийный товарищ.

— А кто она тебе была и есть в постели?

— Только товарищ по партии — га…га…га!

Гражданская война на огромных просторах царской России, развязанная большевиками и лично Лениным, велась с переменным успехом.

Запад, должно быть, с удовольствием смотрел, как Россия истекает кровью. Никому в дурную голову не могла прийти умная мысль о том, что спустя всего лишь два десятилетия, вооруженная до зубов армия Советского Союза, будет представлять серьезную угрозу самому существованию запада. Ленин щедро отблагодарил немцев за оказанную помощь при захвате власти тем, что тут же, той же Германии стал показывать зубы, его наследники послали ее в нокаут. Возможно, Гитлер для того и покорил Европу, чтобы убедится в мощи и непобедимости своей армии и только потом двинул свои полчища на Россию. Против кого Гитлер двинул свою армию — против России или против коммунистической России, гадать не будем, дабы не споткнуться о кочки необоснованных предположений.

Пока ясно одно: фюрер крепко наколбасил со своим национал- социализмом, с евреями, арийской расой и с тем, что нарушил договор о ненападении, за что поплатился собственной жизнью, а его народ — городами, стертыми с лица земли. Если бы Германия, родина фюрера, не торопилась поставить Россию на колени в Первую мировую войну, если бы она не финансировала ленинский переворот 17 года, вполне вероятно, что катастрофических разрушений с обеих сторон во время Второй мировой войне удалось бы избежать. Возможно, этой войны бы и не было.

А пока, озабоченный положением дел в Крыму, вождь долго искал, кого бы послать вдогонку за отступающими армиями белых, которым ничего не оставалось, как ждать счастливой возможности навсегда покинуть Родину и найти приют в гостеприимной Франции и других странах.

Он просто не хотел оставлять их живыми, хотя они никакой опасности для него больше не представляли. Он мстил им за жизнь. Как это так? они родились в России, ненавистной ему России, и посмели поднять руку на него как на поработителя России? Они должны были примкнуть, а они отвернулись от него.

Головорезов, в основном еврейской национальности у него было много, но и страна огромная: все бандиты надели кожаные тужурки, вооружились маузерами и отправились на фронты, имея неограниченные полномочия. Они и там, среди красных, без суда и следствия расстреливали командиров дивизий, в основном выходцев из рядов царской армии, вешали их на площадях для устрашения. Грузин Коба Джугашвили соревновался с Бронштейном (Троцким) по количеству уничтоженных бывших царских офицеров, которые якобы плохо служили делу революции. Ленин знал об этом и молчал, в своей неадекватной душе поощрял это соревнование, хорошо зная о массовых экзекуциях, так называемых контрреволюционеров. Вообще, Ленин с прытью маньяка поощрял убийства, особенно массовые, грабежи церквей и монастырей, называя это экспроприацией. В этом его бессмертная заслуга перед русским народом.

А тут бурлящий Крым. Да этот Крым надо полностью уничтожить: часть расстрелять, часть повесить на фонарных столбах и деревьях, даже на памятниках, а потом и памятники уничтожить. Только нужно послать туда стойкого, мужественного революционера, не знающего, что такое жалость.

И вот однажды, когда зашел к нему председатель ВЧК Дзержинский, бывший варшавский бандит, только что расстрелявший тридцать человек заложников в подвале, где были женщины и дети, чтоб доложить о выполненной работе на благо революции и всего народа, но Ленин не стал его слушать.

— Феликс, да я знаю: нет человека преданнее тебя мировой революции. Сто буржуев ты расстреливаешь в подвалах лично. Молодец. Наша власть, власть народа опирается на насилие и не подчинена никаким законам. Я думаю, кого бы направить в Крым. Там… надо очистить Крым от мировой буржуазии. Она скопилась в Крыму, они намерены уехать за границу и там поселиться, а пока что они, эти офицеры, представляют опасность… для революции и меня лично, вождя будущий мировой революции. Всех расстрелять, повесить, сбросить в море живыми, завязав им руки и ноги колючей проволокой. Кто мог бы справиться?

— У меня есть Демон…в юбке. Теперь она носит другое имя — Землячка. Она настоящая революционерка с садистскими наклонностями.

Рекомендую, Владимир Ильич. К тому же, она еврейка, нет, она жидовка, как и вы, Владимир Ильич. Лучшей сволочи не отыскать

— Это Розалия Залкинд, наша коренная, больше известная под именем Землячки, ай да Землячка, надо нам встретиться, поговорить. Я же знаю ее уже двадцать лет. И как это не пришло мне сразу в голову. Эти расстрелы на фронтах, они так возбуждают, я слышу их и сравниваю с музыкой Бетховена. У него нечеловеческая музыка, как и выстрелы в голову детей. Ты согласен, Феликс? А Землячка, она моя дальняя родственница по крови, я ведь тоже еврей и даже горжусь этим. Подать сюда Землячку и немедленно. Это архи важно.

— Да, Владимир Ильич, я только что вернулся из подвала. Вопли матерей, предсмертные крики младенцев все еще звучат в моих ушах, как музыка Шопена. Как и вы, я люблю музыку…выстрелов.

— Почему не позвал, Феликс? Ну да ладно. Так вот о Землячке. Она подстерегла одного русского дурака-капиталиста, пленила его и умертвила. Сначала выколола один глаз, потом отрубила один палец на руке, а когда облила голову бензином и подожгла, тут все и кончилось. А она стояла, хлопала в ладоши и произносила: вот так делается революция. Феликс, давай сюда Землячку! Это особая женщина, я ее давно знаю, в ее глазах горит месть за страдания пролетариата.

— Да она в приемной, умоляла меня замолвить словечко.

Землячка, то есть Розалия Залкинд, вошла строевым шагом, и не садясь в предложенное кресло, начала с приветствия. Но Ленин поднял палец кверху, приказывая ей молчать.

— Именем мио. вой…еволюции, выслушайте вождя, товарищ Залкинд. Чрезвычайно рад встрече, это архи важно, това…ищ Залкинд. Встреча двух одинаково мыслящих людей — это сила. У нас в Крыму… засела буржуазия, а буржуазия, согласно моему учению, подлежит ликвидации как класс самым жестоким образом. Воспитывать ее бесполезно, жалеть преступно. И как вы знаете… революция не знает снисхождения. Жалость — это слюнтяйство, това…ищ Залкинд.

— Демон, Владимир Ильич, Демон. Демон революции! — произнесла Залкинд и стала шагать в кирзовых сапогах по кабинету Ленина, как солдат на плацу. — Ать-два, ать-два! Трррр… именем революции, тррррррр… по буржуазии. Владимир Ильич, я буржуев еще пытать буду. Я знаю много видов пыток. Например, мужчинам я буду вырезать половые органы задолго до расстрела. Или такой вид: связать живого по рукам и ногам, привязать тяжелый булыжник к шее и с баржи в воду. Жертва будет висеть в воде вниз головой, как свеча… в мертвом виде, если булыжник прикрепить к шее.

— В море?

— В море, в море, а где же еще.

Ленин захлопал в ладоши.

— Получишь орден Красного знамени, Залкинд. Ты истинная еврейка, сестра моя по крови. Только не я тебя посылал, я человек гуманный и таким хочу остаться в умах потомков. Ты…сама, по дорой воле, появилась в Крыму, а я буду за тобой следить.

— Я знаю, потому и пришла к вам на прием. А имя Демон… Такое имя подходит мне и только такое. Женское сердце может быть безжалостным как никакое другое. Хотите, я могу доказать это прямо сейчас.

— Как, товарищ Залкинд?

— Я вам вырежу яйца и запихну в рот, и вы их проглотите, потому что следующим движением, будет отрезание уха, потом носа, потом языка, потом пальцев на обеих руках. И на ногах.

— А вы мне все больше и больше нравитесь, товарищ Залкинд. В вашем голосе слышатся нотки Бетховенской нечеловеческой музыки. Такие звуки издает человек, когда отходит в иной мир, получив революционную пулю в буржуазный затылок.

Залкинд подскочила и захлопала в ладоши. Она все чаще стала поглядывать на брюки вождя и клацать зубами. Ленин готов был на жертву, но тут вошла Надежда и сказала, что ей плохо.

— Жду донесений, Залкинд! Особенно про уши, яйца, буржуазные яйца ха…ха…ха!

— У меня уже есть кое-какой опыт, Владимир Ильич, — сказала Землячка, еще выше задрав голову, — но знаете, не тот масштаб. У меня какой-то бред в голове: я хочу, чтоб лилась река крови, буржуазной крови, разумеется, а в камерах Феликса Эдмундовича уже обреченные, они знают, что не сегодня — завтра будут убиты и психологически готовы к смерти. И даже как будто просят поскорее кончить дело. А я требую неожиданности, я хочу, чтоб матери с грудными детьми на руках получали пулю не в лоб или в грудь, а в живот, чтоб они корчились в предсмертных муках, а дети плакали, ползая по их трупам, звали, просили кушать, искали грудь, чтоб сам Бог не смог им помочь.

— Това…ищ Демон! Бога нет. Есть один бог, это бог революции и имя ему — Ленин. Это архи важно, товарищ Демон. Ну, да хорошо! Вы получите назначение в Крым. В качестве Первого секретаря обкома партии, партии моего имени. Полномочия у вас неограниченные. Можете расстреливать и вешать… детей, стариков и контрреволюционеров. Никакой пощады, никакой жалости. Жалость — это буржуазное понятие. Наслаждайтесь запахом крови, това…ищ Землячка. Экая у вас фамилия красивая. И… вы — русская, а не жидовка, то есть не еврейка, упаси боже, Розалия. Моя мать тоже чистокровная еврейка, но я об этом не распространяюсь.

— Владимир Ильич, я буду расстреливать, вешать, топить в море, пока в Крыму не останется ни одной живой души, буржуазной души, разумеется. Методы умерщвления буржуев самые разнообразные, — я вас потом с ними ознакомлю. Спасибо вам, что создали условия для мести.

— Настоящая революционерка. Нарком просвещения Луначарский (тоже еврей) сказал: «Долой любовь к ближнему! Мы должны научиться ненависти». И я с ним полностью согласен. А вы срочно, сегодня же отправляйтесь в Крым, он вас ждет. Ваше нетерпение — это большое подспорье мировой революции.

Тысячи безвинных женщин и мужчин, стариков и детей были убиты по приказу Дзержинского, а то и им лично. Он исполнял волю Ленина, а потом вошел в раж и уже не мог остановиться; и дня не мог прожить без того, чтобы не расстрелять десятка два обреченных.

За заслуги перед отечеством в деле уничтожения граждан собственной страны, после смерти варшавского бандита, в Москве был сооружен огромный памятник в самом центре города, и площадь долгие годы носила имя преступника.

Диву даешься, как это русские так благодарили своего убийцу, а их дети, внуки и правнуки соблюдали эту традицию долгие годы. Да, есть что-то загадочное в душе русского человека. Эта загадочность непонятна любому человеку, живущему в цивилизованной стране. Сколько столетий нужно, чтоб мы, русские Иваны, стали как все, чтоб называли белое белым, а черное черным, а не наоборот. В том, что какой-то коротконогий человечек с бородкой, который нас так ненавидел и называл дураками, так легко завладел нашей психикой, нашем сознанием, без особого труда сделал нас духовными рабами, есть что-то загадочное, нечто необъяснимое, такое — над чем не желают работать наши социологи, философы. Должно быть, боятся не справиться, либо сами еще не освободились от бацилл красной чумы.

Тысячи книг были написаны, в которых варшавский бандит Дзержинский слыл добрым, благородным, принципиальным революционером с «горячим сердцем и чистыми руками».

Как всякий великий человек, он, бедняжка, страдал недугами и поэтому рано отдал дьяволу душу. Земля-матушка приняла его преступные кости. Но наши современники все еще тоскуют по нему, требуя вернуть ему памятник на место и название площади в центре столицы. Рабы всех стран, объединяйтесь! верните памятник мастеру расстрельных дел на место, авось он вдруг оживет и будет в каком-нибудь грязном подвале пускать вам пулю в затылок!

Вам не хочется верить в то, как ему, мастеру расстрельных дел, еще при жизни стали сниться кошмарные сны: отрезанные головы укладывались вокруг его тела, обнажали зубы и пытались съесть великого революционера. Он кричал, размахивал руками, звал на помощь. Все утихало и он, укрывший голову подушкой, пытался заснуть хоть немного. Но… повешенные открывали дверь и лезли к нему в кровать. Словом, не было покоя. Он не высыпался, приходил на работу злой, хватался за кобуру и спрашивал своего зама прибалтийского еврея Уншлихта, сколько человек ожидает расстрела в подвале?

Обычно Уншлихт старался содержать в подвале менее тридцати узников, потому что, если было больше тридцати, то железный Феликс брал и его с заряженным револьвером, а если меньше, то справлялся сам.

— У вас такой вид, будто вы не выспались, Феликс Эдмундович, — сказал однажды Уншлихт, приседая.

— Я сплю всего четыре часа в сутки. Это должно войти в учебники. Опубликуйте в прессе, пусть советская молодежь подражает. Так сколько в подвале контрреволюционеров?

— Двадцать девять.

— Патроны где? Где патроны? я спрашиваю.

— В коробке, Феликс Эдмундович. В коробке, в двух коробках и обе коробки полные.

30 декабря 1922 года был образован Союз советских социалистических республик. Ленин к этому времени значительно сдал, его мозг неумолимо разъедала пикантная болезнь.

Он отгонял эти мысли от себя, понимая, что время упущено, что никакие врачи уже не помогут, с презрением вспоминал проститутку Джулию, которая его отвергла и поплатилась за это жизнью, а вот, кто его наградил болезнью, никак не мог вспомнить.

И похороны Инессы Арманд вспомнил, и почему она так скоропостижно скончалась, тоже вспомнил, но, ни в чем не стал раскаиваться. Он уже набил руку в деле заказных убийств, поэтому убийство любовницы было настолько мастерски сработано, что он и сам верил в то, что Инесса, едва приехала на Кавказ в распоряжение Фрунзе, едва успев поселиться в гостинице, тут же заболела и тут же умерла. Как по заказу, будто выпила стакан не той воды. И диагноз был хорошо придуман: от холеры. А холера такая болезнь, она косит всех, кто мешает развитию мировой революции. И тело перевезти в Москву оказалось очень непростым делом, но он позаботился лично и выглядел среди своих соратников как порядочный человек.

Во время похорон Инессы Ленин усиленно тер глаза, чтоб выжать хоть одну слезу, но этого не получилось: у кровавого вождя не могло быть жалости даже к такому близкому человеку как Инесса Арманд. В душе он радовался, что ее больше нет в живых, и даже не подумал о том, что мог бы оставить ее во Франции доживать остаток лет, данных ей судьбой.

Единственная щедрость, на которую он был способен, это похороны у Кремлевской стены. Там его возлюбленная нашла последний приют. А может, надо было отпустить ее во Францию с сыном? она хотела отвезти сына и тут же вернуться, но вот это желание и подвело ее и лишило ее жизни; и это не он виноват, сама виновата. Надо вовремя уходить от такого человека как Ленин, гения всех рабов.

Но судьба распорядилась так, что наступила и его очередь отправиться в мир тьмы, и как рабы не рвали на себе волосы по случаю кончины вождя, ему уже было все равно.

В момент просветления, когда он вернулся в свой кабинет с бумагами, чернильницей, коврами и прозрачными занавесками, зашел Молотов и сказал:

— Владимир Ильич! вы наметили образовать Союз советских социалистических республик — СССР. Надо бы завершить это дело.

— Да, Союз, а что такое союз? а, батенька, вспомнил, это же приобщение других народов к России, хотя не мешало бы наоборот: Россию присоединить к другим, поскольку Россия страна дураков, бесхвостых обезьян, как там дальше, не помню, это Лейба знает. Спроси у Лейбы. Это архи…и…и…и…и. — Ленин впервые завыл, как волк, в присутствии своего сотрудника. Им стало трясти, потом он быстро пришел в себя. — Не волнуйтесь, товарищ Молотов! Со мной, после покушения иногда происходят странные вещи и это архи важ… нет-нет, ошибся. Ну, так вот, Малороссию надо отдать украинцам, что это за республика с таким маленьким населением? Отдать всю Малороссию и все! Россия слишком, слишком велика. К. Маркс ее не любил, а я ученик, великий ученик Маркса.

— Владимир Ильич, но это же, больше двадцати миллионов человек. Как можно так обижать Россию? Мы в России живем, мы в России победили царизм и установили царство свободы.

— Наплевать на Россию, товарищ Молотов! Это не мы живем в России, а Россия живет у нас в коммунистическом царстве пока на положении… рабы. Да-да, рабы, вы, това…ищ Молотов, не ослышались. Рабы — это новая формация, но не та, что была в Древнем Риме. Это советская, коммунистическая, ленинская формация. А когда мы победим Германию, там будет формация Карла Маркса. Потом я… ненавижу Россию и ее обитателей. Истинно русский человек, в сущности подлец и насильник, шовинистическая русская шваль, истинно русский держиморда, грубый великорусский держиморда, угнетающая или так называемая великая нация. А малороссы… Они вечно будут благодарны вождю мирового пролетариата за королевский подарок. И промышленность мы будем развивать в республиках, а Россия обойдется, пусть русские дураки чешут затылки. Где моего брата повесили? В России. Где произошло злодейское покушение на вождя мировой революции? в России. По чьей вине я вынужден был все время жить за границей? по вине России. Кто мне помог освободить этих дураков от капиталистического ига? Германия, но не Россия. Так что, товарищ Молотов, готовьте все документы о передаче Юга России в состав Окраины или Украины, как там назвать это болото?

Жарких споров на Политбюро по этому вопросу не было. Молотов проболтался, что был свидетелем необычного поведения вождя. Единственный, кто возражал, это был секретарь ЦК Джугашвили. Ему хотелось оторвать кусок земли русской для Грузии, но Ленин сказал:

— Коба, когда станешь руководить страной после меня, хотя я сомневаюсь в том, что потянешь этот тяжелый груз, переведешь столицу России в Грузию. Тифлис переименуй, пусть город станет Москвой. А пока один из городов может носить твое имя. Ты доволен, извращенец?

— Моя доволна.

Члены Политбюро на любом заседании уже стали вести себя несколько иначе. Меньше спорили, молча, соглашались с любой бредовой идеей Ленина, чтоб не завести его, не обидеть, а то он мог устроить такое…

Они чаще шептались или кивали головами в знак согласия, особенно, когда речь заходила о расстрелах. Только у Кобы горели глаза, он не отрывал их от лица Ленина, стараясь, чтоб соратники не заметили. Однажды произошел небольшой казус: после утверждения сноса монастыря в Подмосковье, Ленин пустился в пляс, высоко подпрыгивая, а потом упал на пол и у него пошла пена изо рта. Уже было собирались вызвать врача, но вождь полежал минут семь, вскочил и произнес:

— Давайте продолжим.

Как тут было не активизироваться Кобе как секретарю ЦК партии? Он быстро определил своего главного соперника Бронштейна-Троцкого, самого активного головореза после Феликса Дзержинского и старался куда-нибудь его отправить. Как можно дальше и на более длительный период.

Так Окраина вдруг превратилась в Украину, самую большую республику, и все последующие вожди вплоть до Хрущева, подарившего Украине Крым, укрепляли ленинский почин. Лучшие земли России, лучшие города России отошли навсегда младшему брату до тех пор, пока младший брат не возгордился и не стал плевать старшему в лицо… в знак благодарности за королевские подарки.

Патриарх московский и всея Руси Тихон не думал о судьбе многих тысяч священников, да и о своей собственной судьбе тоже, когда решил среагировать на грабеж церковных храмов большевиками. Он обратился ко всем верующим и мирской власти, точнее к тем, кто совершил насильственный государственный переворот и ополчился против церкви, с Воззванием.

«Мы допустили, в виду чрезвычайно тяжких обстоятельств, — писал он, — возможность пожертвования церковных предметов, неосвященных и не имеющих богослужебного употребления… Но мы не можем одобрить изъятие из храмов священных предметов, что запрещается Вселенской церковью».

Вождю мирового пролетариата не понравилось воззвание Патриарха. «Это вызов власти» — изрыгнул боженька. От расстройства и галлюцинаций, он удалился в один из многочисленных подмосковных санаториев, расположенный в селе Корзинкино.

Здесь он в тиши при воспаленном мозге написал свой самый кровавый опус под названием «О значении воинственного материализма». Этот опус размером в шесть страниц не вошел ни в одно из его многочисленных сочинений, ни в биографический очерк, а был упрятан в архив подальше даже от своих единомышленников-последователей бредового учения.

Сейчас, когда он сидел за столом и строчил бесчеловечный и антицерковный устав, его пером вел дух палача, инквизитора двадцатого века. Ничего подобного не найти в мировой истории. Ни один узурпатор так жестоко не воевал со своим народом и его духовной культурой как он, Ленин. Бессистемные наброски письма в тот же день 19 марта он продиктовал по телефону М. Володичевой с требованием передать Молотову для ознакомления с оставшимися в Москве своими денщиками, посоветовал созвать Политбюро, так как он по…состоянию здоровья не собирался принимать участия в этом заседании. На диктовку ушло более часа. Диктатор утомился, но, собрав все силы, дал еще ряд поручений.

«Ни в коем случае не снимать копий, ознакомить только членов Политбюро, если кто желает высказать свои соображения, разрешаю делать пометки на полях. После ознакомления письмо сдать в партийный архив на вечное хранение».

Володичева, уже привыкшая к кровавым распоряжениям вождя, на этот раз не выдержала и попросила уточнить то, что она записала под диктовку.

— Именно теперь и только теперь, — повторял вождь для Володичевой спокойным голосом, — когда в голодающих местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешенной и беспощадной энергией… Мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого фонда никакая государственная работа, вообще, никакое хозяйственное строительство в частности, никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности, совершенно немыслимы. Взять в свои руки фонд в несколько сотен миллионов рублей (а может быть и несколько миллиардов) мы должны, во что бы то ни стало». Володичева перевела дух и спросила:

— Правильно, правильно, я так и записала, Владимир Ильич, будут ли дополнения?

— Допиши…Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше.

— А что такое реакционное духовенство?

— Все духовенство реакционное, вся буржуазия реакционная, впрочем, все члены Политбюро это хорошо понимают. Срочно передай Молотову, пускай собирает Политбюро.

Продиктовав последнюю знаменитую фразу, которая унесла свыше двадцати тысяч жизней священнослужителей, Ленин как всегда, когда изрекал знаменитые фразы, закрыл глаза и тихо произнес:

— Ай да Володя, ай да Ленин.

Скрипнула дверь. Тихо вошла товарищ Надя.

— Володенька, дорогой, что это так скрипел под тобой стул? Он уже старый, его надо выбросить. Почему ты не обеспечишь себя мебелью, ведь конфискованной мебели у зажиточных граждан — девать некуда. Все члены ЦК обеспечили свои дачи диванами, спальными кроватями, зеркалами в золотой оправе, а мы как бедные родственники…

— Товарищ Надя, я принял постановление о конфискации церковных ценностей. Скоро у нас будет золотых украшений столько, что девать некуда. Часть мы пошлем пролетариату других стран. Пусть активизируются, а мы придем на подмогу. Мировая революция должна совершиться. А попы-эксплуататоры пусть раскошеливаются. Но лучше их сначала расстрелять без суда и следствия, а потом спокойно проводить обобществление.

— А как же русские, что пухнут от голода и поедают трупы?

— Пусть подыхают русские дураки. Революция требует жертв, — выдал Ленин.

Тут раздался звонок. Вождь поднял трубку.

— Коба, ты? Знаешь, ты плохо владеешь русским языком, передай трубку Молотову, он у нас в Политбюро единственный русский, я ему все растолкую. Отвечу на все его вопросы. Молотов? Что вы там без меня не понимаете? Я же передал: стрелять, стрелять и еще раз стрелять. Соберитесь, организуйте комитет по реквизиции, но еврея Бронштейна (Троцкого) официально не вводите, потому что надо громить и еврейские синагоги. А товарищ Троцкий пусть руководит комитетом. Как? Очень просто. Я же руковожу Политбюро, хоть на нем и не присутствую. Докладывайте каждый день, сколько попов расстреляно, сколько мешков золота собрано. Куда сдавать? Пока в Гохран, а потом начнем распределять. Немного оставляйте и местным комитетам, а то они бедные сидят на голодном пайке. Кулаки? Они уже все расстреляны. Это они устроили голод — они, они-они!

Вождь плюхнулся на пол, схватился за голову, пена пошла изо рта. Сифилис стал добираться до его мозга. Партийный товарищ Надя так перепугалась и растерялась, что не знала, кого звать на помощь. Но муж пришел в себя, на удивление довольно быстро.

— Товарищ Надя не беспокойся, все хорошо. Это атака империализма. Вождь мировой революции мешает им творить беззакония. Когда мировая буржуазия и все попы будут повержены, я совсем выздоровею.

— Володенька, по-моему, ты творишь беззакония, зачем ты расстреливаешь попов? Уже два года как ушла товарищ Инесса, холера сразила ее и ты один как мужчина, почему ты ко мне не проявляешь никакого интереса, я хоть и старая, дряхлая и не красавица, но все же, я твой друг и в любое время готова пожертвовать собой ради твоего удовольствия. Хочешь, отведаем кровать прямехонько сейчас, потому что потом я продолжу свои записки о коммунистическом воспитании подрастающего поколения. Я же тоже должна внести посильный вклад в развитии марксизма и ленинизма.

— Това…ищ Надя, Инесса не от холеры умерла, а от сифилиса, только партия об этом не должна знать.

— Так она, сука, и тебя заразила? Я об этом напишу в своем трактате.

— Товарищ Надя, не смей этого делать. Партия не должна знать от какой болезни умер ее вождь и его ближайшее окружение. Товарищ Инесса получила эту болезнь от меня, а вот кто меня наградил — архиважный вопрос. А может — ты, товарищ Надя? Но я молчу. Пролетариат отнесся бы к этому слишком неоднозначно, а потому оба будем молчать. Это архи важно.

Рассказ об Инессе Арманд и ее взаимоотношениях с Лениным не стоило бы приводить, если бы последователи, зомбированные рабы, такие же лживые, как и сам боженька, не навязывали советским людям да и нам, утратившим веру в пресловутое царство свободы, равенства и братства о нравственной чистоте и высокой морали дутого земного божка. То, что он держал гражданскую жену Инессу рядом с Надеждой Константиновной, не абы какой грех, тем более для политического деятеля, поработившего такую страну.

Кстати, великие учителя Ленина — еврей Мордыхай Леви (Карл Маркс) и Энгельс имели побочных детей от своих служанок, экономок, вели активную двойную жизнь, а точнее содержали маленький гарем на глазах у законных супруг, и это считалось нормой. Но для советского читателя, чьи знания всегда были урезаны и стерилизованы, эта сторона жизни держалась в глубокой тайне, Маркс и Энгельс были эдакими безгрешными боженьками с бородами, видевшими из своих зашторенных кабинетов будущее человечества, как на ладони.

Пустомели-родоначальники бесперспективного учения, так называемого марксизма, были аморальными личностями, полагали, что на их учении будет держаться мир. Но этот мир был построен на еврейской хитрости, имеющий совершенно иные цели. Лейба Бронштейн не стесняясь, выразил их в одной из своих проповедей. Цель была одна, расширить территории для поселения евреев, собрать некое огромных размеров еврейское государство на костях русских варваров. Но русские варвары оказались слишком большой страной не по зубам кровавым маньякам Ленину и Троцкому.

Взаимоотношения Ленина с Инессой Арманд можно разделить на два этапа — до совершения переворота и после него, когда он по собственной воле постепенно становился мясником, и человек для него был простой мишенью, куда следовало выпустить несколько пуль или повесить. Если бы он прожил после переворота еще лет десять, то Россия превратилась бы в кусочек шагреневой кожи, так великолепно описанной Бальзаком.

Ленин познакомился с Инессой Арманд в 1909 году в Париже, когда ей было 35 лет. В отличие от бедной Наденьки, супруги Ильича, она была стройна, красива, элегантна, несмотря на то, что была матерью пятерых детей. Большую роль в знакомстве сыграло то, что француженка Инесса хорошо говорила по-русски, так как Ленин, вопреки лживому утверждению коммунистической пропаганды о том, что вождь знал 18 языков, по-французски не знал ни слова.

Инесса родилась во Франции в 1874 году, ее отец был оперный певец, красавец Теодор Стефан. Еще девочкой она с бабушкой уехала в Москву, получила блестящее образование, в том числе и музыкальное, свободно владела тремя языками (французским, русским, английским) и стала домашней учительницей. Обладая завидной внешностью и огромной культурой, она не могла засидеться в девушках и в 1893 году вышла замуж за богатого русского промышленника Александра Арманд. Родив четверых детей счастливому мужу, она вдруг влюбилась в его младшего брата и родила еще одного уже внебрачного ребенка.

Не будет грешно сказать и о том, что в Инессе дремало что-то авантюрное, что-то такое, что заставило ее перевернуть свою жизнь с ног на голову. Она не только оставила, без каких-либо причин мужа и четверых детей, но еще увлеклась революционной деятельностью, а за ней потянулся и ее гражданский муж. Они оба были судимы и отправлены в сибирские лагеря, откуда бежали во Францию, где ее муж умер от чахотки, Инесса овдовела и осталась матерью одиночкой.

Для Инессы, начитавшейся революционной, в том числе и марксистской литературы, семья как таковая, обязанности матери, ничего не значили, а для Ленина никакой морали не существовало, вообще, никогда. Вот и вышло: два сапога — пара.

Как всякая женщина, Надежда Константиновна встретила новую подругу в штыки и грозилась уйти из семьи, но для Ленина это оказалось неудобным: Инесса была создана для любви, но не для кухни, не для роли домохозяйки. Поэтому немного подумав, он подошел к Наденьке, погладил ее по голове и сказал:

— Не уходи, будем жить втроем. Будь моим партийным товарищем. Этого требует дело революции.

Товарищ Надя поплакала, сняла очки, вытерла глаза и только потом стала кивать головой в знак того, что она согласна.

Так начался короткий романтический период в жизни будущего палача России. Прогулки по горам Швейцарии, пикники, долгие беседы о будущей мировой революции покорили сердце Инессы настолько, что она уже не мыслила своей жизни без Ленина и готова была, если понадобиться последовать за ним на каторгу. В отличие от Нади, Инесса была женщиной опытной, бурной в постели и, несмотря на многочисленные роды, не шла ни в какое сравнение с флегматичной и холодной супругой будущего вождя. Ленин не мог не оценить этого: все было настолько романтично — не передать словами. И эта романтика могла бы сохраниться на долгие годы, если бы Ленин за полгода до встречи с Инессой не посещал дом терпимости, где одна из проституток наградила его тяжелой, неизлечимой в то время болезнью — сифилисом.

Но для двух революционеров-профессионалов такой пустяк как болезнь по имени сифилис, мало что значила. Несколько позже это начало сказываться, доставлять некоторые неудобства, но ведь и Володя, и Инесса были стойкими революционерами, — что там какие-то неудобства по сравнению с мировой революцией?

Ильич ко всему прочему стал внушать Инессе, что чем больше половых контактов, тем легче переносятся беспокойства и пройдет года два-три и этот проклятый сифилис вовсе должен исчезнуть. Инессе казалось, что это так и есть. Таким образом, обиды и обвинения никак не могли пробежать между двумя влюбленными, наоборот, буржуазная болезнь еще больше сблизила их. И тот и другой были счастливы. Такое может быть только в среде великих людей. Редко когда история узнает великих людей, кто они на самом деле, что собой представляют. Свидетельство тому — жизнь Инессы и Владимира Ильича. Семьдесят лет он у нас почитался святым, эдаким солнышком, которое взошло над Россией в 17 году и ни разу не заходило, вплоть до падения варварского режима.

За миллионы жизней, загубленных в Гражданской войне, за голод, организованный большевиками, за миллионы расстрелянных и повешенных, за грабеж церквей, монастырей, других богоугодных заведений, к палачу русского народа, рожденного большевизмом, стала приближаться неминуемая расплата. Того, кто посылал эту расплату, нельзя было ни расстрелять, ни повесить: бой сатаны с Богом не мог закончиться победой сатаны.

Некоторые исследователи биографии кровавого вождя пытаются смягчить жестокость и бесчеловечность палача его болезнью, но нам, потомкам, совершенно безразлично, по каким причинам, что руководило убийцей, был он в отличном состоянии или у него болела голова, когда он требовал расстрела, ни в чем не повинных людей. Известно, что когда он отдавал команду «расстрелять, непременно расстрелять» безоружных, согнанных в подвал несчастных и тут же как ни в чем не бывало, шутил, смеялся, играл с кошкой или баловался с Инессой. Болела ли у него голова в это время, или он был на верху блаженства, никого не должно интересовать.

Надо полагать, что болезнь Ленина в возрасте чуть больше пятидесяти лет, состояли из двух частей — болезни духовной и потом уже физической. Боль духовная была не менее тяжкой. Она действовала на психику, на сердце, на мозг, а за этой болью потянулись и физические недуги.

Почти всю жизнь Ленин был жалким эмигрантом, жил на пенсию матери, на награбленные деньги и пожертвования меценатов, и даже на гонорары писателя Горького, довольно серого и скучного, чьи произведения, как и произведения Ленина, насаждались большевиками насильно во всех учебных заведениях, возносились пропагандой до небес. А так, редко кто их читал, движимый духовной потребностью. И все же Ленин мечтал о другом, а эти мечты, как ему казалось особенно в последние годы, отдалялись все дальше и дальше от реальной жизни.

И вдруг… победа над огромной страной, он стал ее вождем, успешно расправился с неверными. Что такое тринадцать миллионов безвинно повешенных, расстрелянных? Россия — великая страна. И соперников у него не было. Все шло к тому, что он слабый физически, трусливый от природы, больной сифилисом, постепенно превращался в коммунистического Фараона. Церкви разрушены, памятники царям и другим великим сынам русского народа снесены, а скоро повсюду появятся памятники ему — великому пролетарскому вождю. Многие города будут носить его имя, а Москва, обезумев, возвела ему свыше ста памятников в одном городе.

И вдруг глубокая трещина. Мировая революция, на которую он так надеялся, не состоялась. Мало того, ее замысел был наголову разбит. Народы западного мира отвергли ее, а вместе с ней и несостоявшегося вождя этой, так называемой, мировой революции.

А тут еще и болезнь начала прогрессировать. Возможно, сифилис стал поражать его мозг.

Все началось с нарушения сна: вождь стал плохо засыпать, а посреди ночи просыпался и больше не мог заснуть. А когда после снотворных таблеток засыпал, являлись кошмарные сны. Вот он в чем мать родила, погружается в красное море. Вода теплая, в некоторых местах горячая, оказывается, что это кровь убиенных, а он плавает легко, даже руками не машет. Поодаль отрезанные головы, одни смеются, плюют в его сторону, другие грозят возмездием. А он бесстрашный, плывет все дальше и громко произносит: ми…овая…эволюция. Тут окровавленные головы окружают его и скалят зубы. Это опасно для жизни, да и море крови его уже не держит на поверхности. Он кричит: Надя!!! и просыпается. Надя тут, как тут с полотенцем в руках бросается к кровати, вытирает влажный холодный лоб и спрашивает:

— Володя, что тебе приснилось? ты видел дурной сон. Все хорошо, успокойся, милый. Можешь не рассказывать. Рассказывать сновидение сразу же после сна нехорошо — сон может стать явью. Может, попьешь чаю, кофе тебе запретили, кофе нельзя. Даже я не пью. В знак солидарности.

Володя хочет поблагодарить супругу за ее внимание, но язык не повинуется, да и мысль ускользает, и вдруг в Надежде Константиновне он видит образ Инессы.

— И…и…и, — мычит он и глаза его начинают светиться и он тянет левую руку, чтобы к ней прикоснуться.

— Я не Инесса, я — Надя, твоя законная супруга, твой верный товарищ, а Инесса всего лишь любовница, тварь паршивая (два последних слова Надя произнесла шепотом).

— И…и…и, — пытается выговорить муж, но ничего не получается.

— Инесса…ее нет в живых, она умерла, мы похоронили ее.

— Пр…, пр…, Нннн.

— Прощаю, Маркс с тобой. Бога ты не признаешь и мне не велишь.

— М.М.М. Макс, Макс, — вдруг произносит Ленин, а Надя при этом хлопает в ладоши.

Володя выпил слабо заваренного чая, и его лицо озарилось улыбкой. Надя воспарила духом: ее Володя редко, когда улыбался. Он улыбался так, только слушая Вацетиса либо Троцкого, когда те докладывали как юнкеров живыми, связанными по рукам и ногам, кидали в паровозную топку или в доменную печь, но Надя при этом не присутствовала. А здесь — улыбка. Так радуется ребенок солнцу по весне. Она тут же побежала к аппарату и позвонила Сталину, чтоб изложить радостную новость. Коба опечалился, тут же собрался, прихватив с собой цианистый калий, и помчался в Горки.

— Мой рад Лэнын улыбка, очен рад, а то цианистый калий со мной, но нэ буду дават, нэт рэшэний Политбюро.

— Ты, Коба, коварный человек в чем-то похож на меня, только очень грубый и беспардонный. Это мне в тебе очень нравится, — вдруг заговорил Ленин на чистом русском языке. — Когда я прошу, ты не приносишь свой цианистый калий, а когда мне легче и я начинаю надеться, что смогу возглавить мировую революцию, ты несешь. Ты хороший политик, образования никакого, сколько дважды два не знаешь, а пролетарский политический деятель из тебя получится. А твоя грубость — свидетельство необразованности.

— Ти полэтический завещаний написал, обещал мне, — сказал Коба и ударил Ленина по плечу. Ленин сжался и набычился. — Ну, твоя простит Коба, Коба шутка — не далше. Моя приглашает на балкон на фото на история — Лэнын — Сталын в Горках.

Ленин снова ожил и позвал сиделку Надю.

— Лучший костюм, лучшего фотографа. Для истории. Коба, идем.

Ленин сделал попытку подняться, чтоб облачиться в костюм, но зашатался. Коба помог Наде одеть мужа, взял его на руки и вынес, усадил на скамейку. Фотографы уже стояли и клацали фотоаппаратами.

— Прогони всех, Коба, у тебя это хорошо получается. Меня беспокоит один вопрос, Коба, и я не знаю, кому его задать. Придется задать тебе. Троцкий ко мне не приходит, почему не приходит, Коба? вы там… заговор устроили против моего друга Троцкого. А Троцкий еврей, как и я. Ну да ладно, Маркс с вами. Так вот меня беспокоит один и тот же проклятый вопрос. Он архи важный: кем я останусь в истории? насколько будет благодарен мне социалистический мир и все человечество за вклад во всемирную историю? Почему до сих пор нет ни одного памятника вождю мирового пролетариата? Ты знаешь, почему я сбежал из Петрограда? там так много памятников царям, что надо было три года их выкорчевывать. А кто бы это мог сделать? Войска, конечно. Латышские стрелки, а латышские стрелки оказались нужны фронту. Да и пусть памятники царям останутся. В какой-то мере мы тоже цари, хоть и пролетарские, но все же, цари. Далее. Это архи важно. Когда мы начнем переименовывать города и называть их именами вождей мировой революции? Почему не издаются мои книги миллионными тиражами? Ведь это величайшее достижение мысли. Нет ни одного философа на земле, который бы написал так много, так понятно, так просто и в эту простоту вложил столько глубокой мысли. Ты тоже начни писать и членам Политбюро скажи, пусть берут перо в руки. Что это ты выпустил две жалкие статейки и в каждом предложении по пять-шесть стилистических ошибок, я уже не говорю о грамматике. Я знаю, что рабочие пишут мне пожелания скорейшего выздоровления, где эта почта? Вы там организуйте массы, пусть пишут — это бальзам на душу.

— Моя думат: нэлза Лэнын трэвожит. Тэпэр я вижю Лэнын живой, писма трудащихся ти будэш получат. Город Петрогоград будэт называтся город Лэнынград. Ми готовит такой матэриал. Ти готов полэтичэский завэщаний.

— Коба, не торопи события, — сказал Ленин. — Я уже передумал. Мне дня два-три и я сам выйду на работу, Коба, ты и так занимаешь высокую должность в партии, грех жаловаться, Коба. И еще, Коба. Может, это сифилис, а, Коба? Он сверлит мой мозг. Сифилис и моя болезнь — это тайна истории. Что будет, если пролетарии всех стран узнают, что вождь мировой революции обычный сифилитик, а, Коба?

— Это ест дурной новост, — произнес Коба и стал вытирать ладонью влажные усы. — Твой жэна знает, твоя с ней спал?

— Только с Инессой, а после смерти Инессы от сифилиса, бабы не знал: мой детородный орган весь в ранах. А теперь мозг.

Сталин улыбнулся, хоть на душе кошки скребли, он был не менее коварен своего учителя и не подал вида, что огорчен ситуацией, ведь стоит учителю отдать концы и вожжи государственного правления окажутся в его руках. Только этого паршивого Бронштейна-Троцкого надо подальше куда-то отправить на этот период. Что творилось в душе этого человека, не мог знать еще более коварный и прозорливый его учитель Ленин. Сталин поднялся первым, давая понять, что торопится. Ленин, и откуда у него взялось столько сил, тоже встал самостоятельно и они оба вошли в столовую.

Надежда Константиновна уже накрыла стол. Коба молниеносно смекнул: что если подсыпать? всему конец, но также, быстро в голову ударила другая, более правильная мысль: рано. Можно ведь попытаться убедить членов Политбюро, что у Ленина нет выхода, что он умоляет дать ему этот яд.

— Спасибо, моя обедат нэ будэт. Сэгодня в шэст засидание Политбюро. Владымыр Илыч, поедем со мной, нам будут рады, — говорил Сталин, а сам думал: твоя скоро умрет, тэбэ осталос всэго нэсколко днэй. Сифилис закончит свою работу.

— Нет, нет, упаси Боже, простите, упаси Маркс и Энгельс, я его никуда не отпущу. То, что он поправился, вдруг прозрел, еще ничего не значит. Это уже было и не раз, — горячилась Надежда Константиновна.

— С женшина нэвозможно спорит. Поправлайса, Илыч.

Коба очень быстро выскочил из столовой, тут же сел в машину американского производства и умчался в Кремль.

Ленин расстроился: Кобе можно, а ему нет, почему? Вдруг что-то ударило в голову так, что он громко вскрикнул. Выбежал на балкон и стал выть, как голодный волк. Он хотел вернуть Сталина, он его звал, но слова превращались в вой. Надя услышала и подумала, что это ее зовут, выскочила на балкон, обняла мужа за плечи и запричитала:

— Я здесь, твой верный друг здесь.

Она уложила его в постель. Ильич вел себя беспокойно, размахивал руками, пытаясь встать, слезы катились по искаженному гримасой лицу. Психическое расстройство затем переросло в страшные физические боли. Надежда Константиновна растерялась настолько, что не знала, кого звать, к кому обращаться, чем помочь знаменитому мужу и вспомнила, что две недели назад он рассказал ей, что Коба обещал достать цианистый калий, чтобы покончить раз и навсегда с безвыходным положением.

— Это он, он, он уже отравил его! помогите! помогите, где врачи, почему никого нет? Володя умирает.

В последнее время Ильич стал не только плохо спать, но и больше нервничать. Засыпал поздно после двенадцати, а в три ночи сна ни в одном глазу. То ему казалось жарко, он сбрасывал одеяло, то одолевал холод, потом вскакивал, ходил по ворсистому ковру из угла в угол, подходил к окну, смотрел на старые постройки, чувствовал ненависть к ним и решал, что их надо снести и построить новые на их месте с гербом, и его портретом. Потом тут же забывал об этом и думал, что с Инессой поступил нехорошо, ее все же надо было отправить во Францию, где она могла быть связующим звеном между революционной Россией и Францией, которую надо немедленно освободить от капитализма при помощи штыков и даже отравляющего газа.

Потом садился пить травяной чай с мятой и в пять часов утра ложился, и лежал с закрытыми глазами до тех пор, пока снова не погружался в тревожный кратковременный сон.

А в десять утра заседание Политбюро.

Это Политбюро будет вести кавказец Джугашвили, он говорит медленно, но логически и последовательно, хотя коверкает почти каждое слово. Ничего, пусть учится. А может… после того как пройдет двести лет, нет — пятьсот лет, нет — тысячу лет, он сможет заменить меня на посту лидера освобожденных стран всего мира от ига капитализма. А я буду сидеть в самом дальнем углу, не снимая кепки, будто меня нет на этом заседании. Но потом если надо, если я почувствую, что назревает уклон левый или правый, я поднимусь, сброшу кепку и на трибуну.

Эти мысли так обрадовали Ильича, что он сначала улыбнулся, потом рассмеялся и, не доев яичницу и не вытерев губы салфеткой, залпом выпил чай без сахара и приказал выдать ему новую рубашку и новенький костюм, оставив только старую кепку.

Без пятнадцати десять он уже был в зале заседаний Политбюро. Еще никого не было, а вот Джугашвили уже набивал трубку и встретил Ильича с улыбкой.

— Моя твоя ждат.

— Очень хорошо, Иосиф, это архи важно, — сказал Ленин, ища глазами, где бы пристроиться. — Тебе сегодня вести заседание Политбюро. А я хочу посмотреть, как у тебя получится. Знаешь, мне нужен наследник. Ты… подходишь. Только с речью у тебя проблема. Как ты будешь руководить этими дураками, не зная языка?

Джугашвили медленно вытащи браунинг из кармана брюк и положил на стол.

— Видиш этот штука? он мне поможет. Я половина члэн Политбюро перестрелять, остальной члэн будэт понимат свой вожд даже без слов, — сказал Джугашвили-Сталин, поглаживая усы.

— Ха…ха…ха, го…го…го! — расхохотался Ленин и почувствовал, как ослабевают и подкашиваются его ноги. Джугашвили моментально сориентировался: он схватил своего вождя на руки, как маленького ребенка, и отнес в дальний угол.

— Сидеть здэс! — приказал он и глубоко вздохнул. У него и самого потемнело в глазах. Великая мечта теперь загорелась яркой звездой, ухватилась за сердце и стала колотить его бешеным ритмом. Он тут же занял место за столом Президиума и незаметно смахнул слезу радости.

Зал начал заполняться членами Политбюро. Сталин, сидя в Президиуме, все держал указательный палец у губ, давая понять, чтоб никто не задавал вопросов, чтоб все сидели, молча, никто не высовывался и этот замысел как нельзя удался.

Бронштейн (Троцкий) заметил Ленина в углу, сгорбившегося, смирного, тихого, с бегающими глазами и успокоился.

— Заседаний Полытбюро приказано вести мне. У нас одын вопрос, усо тот же вопрос — борьба с врагами. Как учит товариш Лэнын: стрелять, стрелять и еще раз стрелять. Кто не согласэн, поднять рука. Кто согласэн тоже поднять рука.

Поднялся лес рук. Только Троцкий замешкался

Джугашвили только этого и ждал. Он прекрасно понимал, что Троцкий его единственный и самый опасный соперник.

— Троцкий ест правый уклон. Ми будэт судить товариш Троцкий.

— Протестую! — воскликнул Ленин, вскакивая с кресла и сжимая кепку в правой руке. — Ты, Коба, слишком жесток и несправедлив. Товарищ Троцкий — выдающийся революционер, на его счету миллионы поверженных врагов, в основном офицеров белой армии. Как так можно?

— Моя тоже воеват на Царицын. Моя тоже разоблачат врагов советская власт и всех их чик-чик! — в оправдание сказал Сталин.

— Товарищи, революция еще не победила окончательно и бесповоротно, — вещал Ленин уже с трибуны. — Мы должны взять столицу Китая Пекин, Америки — Вашингтон, Индии — столицу Дели. А когда мы возьмем Дели, мы вернемся в Москву и завоюем ее. Завоевав Москву, отправимся на небо и начнем войну с Богом. Ему не место на небе. А тебе, Коба, достанется подземелье. Я правильно говорю или нет? Инесса, где ты? Где…е…е…е?

Глаза у Ленина покраснели, лицо позеленело. Члены Политбюро пришли в ужас.

— Нада зват врач! — приказал Джугашвили и захлопал почему-то в ладоши.

Впервые за время коммунистического эксперимента, для которого, в основном немцы, а точнее Мордыхай Леви (К. Маркс и Энгельс) выбрали Российскую империю и русского еврея Ленина-Бланка, достаточно научно со ссылками на архивные документы показана хронология семьи Ульяновых, породившей марксистского «вождя мирового пролетариата» В.И.Ленина (Ульянова).

Негоже копаться в чужом дерьме, простите, в чужой семье, мы можем лишь перечислить всем известные факты. Все братья и сестры были революционерами, словно мать Мария Срульевна (Александровна) штамповала революционеров, все они, исключая старшего брата Дмитрия были бесплодными, то есть не имели потомства, словно рок запрограммировал эту семью на вымирание. Все хорошо учились, сказывалась национальная принадлежность (ве евреи прекрасно осваивают науки), но далеко не все доучивались, как и брат Володя — один из самых ярких террористов в мировой истории.

Все Ульяновы занимали жалкие должности по службе до тех пор, пока брат не захватил власть, а потом, сразу же, поднялись по служебной лестнице на недосягаемую высоту. Этой лестницы даже не было, они ее просто перепрыгнули, перелетели, аки птички, выпущенные из клетки.

Невероятное количество преступлений совершил Ленин перед своим народом, против России, но эти преступления до сих пор скрываются: власти боятся даже мертвого вождя. А этих преступлений бессчетное количество. За пять лет этот боженька, этот раввин в человеческом обличье натворил такого, что нам нужно несколько веков, чтоб разобраться, очистить свои мозги от скверны. Посудите сами. Ленин, это маленький, коротконогий человечек, получивший заушное образование и ставший никудышным юристом, и проработавший где-то неделю, сматывает удочки заграницу, живет на пенсию матери, становится немецким шпионом, а потом руководителем русского государства.

Сначала Ленин активно занимается разложением солдат русской армии в тот самый момент, когда армия могла полностью разгромить Германию.

А потом на немецкие деньги с кучкой евреев совершает государственный переворот в Петрограде.

Экий скачок из подворотни на царский трон! Вырезав имущих в Петрограде, становится полновластным хозяином великой России, которую он ненавидел всеми фибрами своей души.

Даже краткое перечисление его преступлений перед Россией приводит в ужас.

Это: позорное для России заключение Брестского мира с огромными потерями ее территории. Уничтожение и полное ограбление целых слоев населения России варварским образом, когда на рынках в 1918 году Петрограда продавалось мясо расстрелянных.

Это ограбление монастырей, зверские расстрелы десятки тысяч священников, создание исправительно-трудовых лагерей; изгнание и уничтожение в России русской интеллигенции; организация сугубо тоталитарного государства; уничтожение царской семьи вместе с малолетним наследником; искусственный голод 1918 — 1922 года; насильственная диверсификация в 20-е годы…. Список преступлений может быть продолжен. Должно наступить прозрение, которого на сегодняшний день нет. Ниже приводятся выдержки из его сумбурных выступлений, писем, телеграмм, устных накачек. Часть из этой жуткой белиберды вошла в различные тома его «бессмертных» произведений, эти тома и страницы по возможности указаны. Современные зомбированные почитатели дутого гения могут убедиться, заглянув в любой, указанный здесь том и оценить гуманное пророчества своего учителя.

Это выдержки из многотомных сочинений Ленина и рассекреченные телеграммы Ильича.

Со смертью Ленина завершился первый этап духовного порабощения и возрождения крепостничества сельских тружеников, кормивших Россию хлебом и продававших излишки за границу.

К 1924 году это уже была не та Россия, что была до 1917 года. Так и напрашивается вывод, что это был грандиозный всемирно-сионистский заговор против великой страны, которую запад никак не мог покорить. Леви Мордыхай и Энгельс были умные и талантливые представители этого всемирного иудейского заговора. Мы помним, как Маркс и Энгельс мучительно искали средство порабощения России, пока, наконец, Энгельс не выдал: эту варварскую страну победить невозможно, разве что запустить ей какую-нибудь идеологию. И идеология была запущена. Отцом вдохновителем и руководителем этой идеологии стал русский еврей Ульянов- Бланк, будущий Ленин. Ленин — это историческая находка сионизма. То, что он так просто, так легко совершил государственный переворот, еще полбеды. Основная его победа состоит в том, что он сломил хребет русской нации, заставил эту нацию забыть прошлое и принять его, жестокого диктатора, за земного бога, а истинного бога окончательно забыть и стыдиться произносить его имя.

Он попытался сделать это при помощи страха, но этот метод оказался пока безуспешным. Потом он организовал голод как инструмент и это сработало. Ленинская жидовская камарилья вырезала свыше 13 миллионов человек, но не всю Россию. Но те, что остались в живых, притихли, ушли в глубокое подполье, пытались забыть свою родословную, молчаливо выполняли работу бывших слуг и служанок, и только гопники, только пролетариат торжествовал, пьянствовал и занимался распутством. Первые самые мягкие кресла во всех властных структурах достались евреям, а остальные заполнила беднота.

К этому времени с интеллигенцией было покончено и с каким-либо сопротивлением тоже. Страна притихла. Страна сдалась на милость своего земного божка. Страна смирилась с разрушенной, а точнее запрещенной православной верой и начала верить в земного бога Ленина. Но оказалось, что бог… скончался. Это был сигнал того, что есть еще один Бог, тот, в которого запрещено было верить.

Лживая коммунистическая пресса утверждает, что смерть вождя была величайшей трагедией для России и всего человечества. Но это верно лишь частично. Это было горе для пролетариата и для головорезов. Их было много. И своих, и понаехавших из других стран, особенно евреев. Они шли в нищую Россию за большим куском хлеба, и такой кусок им был предоставлен.

Ленинские единоверцы-евреи приказали себе и всем рабам советского союза не разглашать таинственную смерть своего божка.

Диагноз, что Ленин умер от сифилиса мозга, был запрещен под угрозой смерти. Его сделали абсолютно гусским, и ни один раб даже не сомневался в этом.

Вечером 21 января 1924 года Сталин, Зиновьев, Бухарин, Каменев и Томский приехали в Горки. Отдав дань уважения мертвому руководителю, поспешили в Москву на заседание ЦК партии. Через два дня они вернулись в Горки, чтобы отправить тело Ленина в Москву, где гроб с умершим был установлен в Колонном зале. В течение четырех последующих дней массы народа часами стояли на холоде (а зима 1924 года была исключительно суровой), чтобы отдать дань уважения Ленину, так же как ранее это делали их предки, поклонявшиеся усопшим царям.

Эмоциональная волна охватила страну. Глубокое религиозное чувство русских нашло выражение в погребальных традициях, стихийно родился культ Ленина. Настроение народа отразилось в решениях ЦК.

Дата смерти вождя объявлена днем траура. Петроград переименовали в Ленинград. В Москве и других городах устанавливаются памятники вождю. Было решено бальзамировать тело Ленина и соорудить мавзолей у Кремлевской стены на Красной площади. «Правда» от 24 января 1924 года опубликовала статью Бухарина «Осиротевшие». Название, так же как и содержание, было чисто русским по духу.

Троцкий находился на Кавказе и не присутствовал на похоронах, но прислал телеграмму с такими же, как у Бухарина, выражениями скорби и поклонения. В обращении ЦК звучали те же интонации и выражения о вожде мирового коммунизма, любви и гордости международного пролетариата: «его физическая смерть не является смертью его дела». Но особое впечатление на народные массы произвела прощальная речь Сталина на траурном заседании II Всесоюзного съезда Советов 26 января, которая через четыре дня была напечатана в «Правде». Эта клятва верности и преданности партии Ленина, коммунистическая по терминологии, она была православной по духу, вызывала в памяти повторы и ритмы литургии. Партийным руководителям-евреям речь казалась театральной и фальшивой. Но другим руководителям, а особенно народным массам, поэзия и музыка православной службы были понятны и являлись частью их жизни.

«Товарищи! Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии. Нет ничего выше как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин…

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам высоко держать и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!..

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!..

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить и укреплять диктатуру пролетариата. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы не пощадим своих сил для того, чтобы выполнить с честью и эту твою заповедь!..

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять и расширять союз республик. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы выполним с честью и эту твою заповедь!..»

Близкие товарищи, которые знали о неприязненном отношении Ленина к Сталину, особенно в последние месяцы, могли поставить под сомнение искренность его прощальной речи. Но он действительно был искренен в своей преданности партии и делу Ленина. Он глубоко уважал Ленина — толкователя марксизма, руководителя, создавшего партию и захватившего власть.

Поведение Ленина в последние месяцы его жизни глубоко обижало и удивляло Сталина. Он еще ничего не знал о завещании, оно хранилось в секрете, но ему было известно о личном враждебном отношении Ленина к нему. Прослужив верой и правдой Ленину и делу большевизма двадцать лет, он десять лет работал совместно с Лениным как член ЦК партии. Иногда он выражал несогласие, так же как Троцкий и другие. Ленин никогда не предъявлял обвинений. Их отношения основывались на доверии и преданности общему делу, он никогда не думал сместить Сталина или подорвать его авторитет. А наградой за преданность оказалась злобная кампания, направленная на подрыв его положения в партии. Для Сталина это казалось страшным предательством. Ни в то время, ни позднее, он не отвечал Ленину тем же. Тем не менее, у Сталина была хорошая память, и это предательство старого руководителя, возможно, сыграло свою роль в его подозрительности и недоверии в последующие годы.

Возможно, это будет самая скучная глава, но от нее отказаться невозможно. В ней речь пойдет о величайшем историческом документе, о гениальном предсмертном труде Ленина с точки зрения коммунистов, разумеется, о завещание Ленина.

Оно долгие годы томилось в архивах, покрываясь плесенью, это была государственная тайна в коммунистическом архипелаге до 1956 года, когда Хрущев выступил с критикой культа личности Сталина.

Как любой талмуд Ленина, Завещание совершенно бестолковый итог больного воображения вождя трудящихся.

В нем речь идет о щекотливом вопросе, точнее о том, кто же станет наследником вождя. Если прочитать скучные параграфы до конца, то окажется, что никто не достоин золотого коммунистического кресла после Ленина. Он никого не рекомендует на этот пост из числа своих последователей-единомышленников. Даже его лучший друг, который иногда заменял ему Инессу, второй головорез Бронштейн не достоин занимать должность, которую занимал он, Ленин.

Основными в вопросе устойчивости являются такие члены ЦК как Сталин и Троцкий.

«Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью.

Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу

Товарищ Троцкий, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела», — пишет он.

Конфликт Сталина с Крупской, требовавшего беречь Ильича от волнений, заставил Ленина пересмотреть его назначение, и в добавлении к «Письму к Съезду» от 4 января 1924 года Ленин указал:

«Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношении Сталина и Троцкого, это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение.

Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нём есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики).

Пятаков — человек несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством, чтобы на него можно было положиться в серьёзном политическом вопросе.

Октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не являлся случайностью».

Перед началом XIII съезда РКП(б) (май, 1924) Н. К. Крупская передала ленинское «Письмо к Съезду». В ответ Сталин, по утверждению Троцкого, впервые заявил об отставке:

— Что ж, я действительно груб… Ильич предлагает вам найти другого, который отличался бы от меня только большей вежливостью. Что же, попробуйте найти.

— Ничего, — отвечал с места голос одного из тогдашних друзей Сталина. — Нас грубостью не испугаешь, вся наша партия грубая, пролетарская.

Впервые «Письмо к Съезду» было обнародовано на XX съезде КПСС в 1956 году. В своей речи «О культе личности и его последствиях» Н. С. Хрущёв использовал ленинские оценки Сталина для дискредитации последнего.

Тем не менее, Ленин не предложил другой кандидатуры, а также резко высказался по поводу ряда других партийных деятелей (возможных соперников Сталина), в том числе по поводу «небольшевизма Троцкого». Но в письме не было указано на «небольшевизм Троцкого», наоборот, он характеризовался как «самый способный человек в настоящем ЦК». Эти обвинения были более серьёзными для члена РКП(б), чем грубость (но Сталин был единственным человеком (упоминавшийся в письме), которого Ленин желал отстранить с занимаемого поста.

Культ Ленина набирал силу и продолжал расти.

К 1929 году на Красной площади было закончено строительство Мавзолея, который стал местом паломничества — религиозным центром Советской России. Памятники, портреты, бюсты, статуи можно было увидеть по всей стране. В школах, домах культуры, библиотеках и других заведениях были созданы «Ленинские уголки». Даже в убогих крестьянских избах далеко от городов можно было увидеть изображение Ленина вместо иконы. Ленин стал новым божеством, а каждое сказанное им слово — священным, его имя — символом единства советских граждан. Поддерживали культ и другие большевики, например Троцкий, но из практических соображений. Любовь народа к Ленину усиливала и укрепляла саму партию.

Сталина часто обвиняли в том, что он начал кампанию по созданию культа Ленина, но как сказано выше, культ этот возник как стихийное выражение чувств тех, кто ранее был никем и ничем. Просто Сталин понимал это. Православное учение оставило глубокие корни в нем. Хотя он не был верующим в обычном смысле этого слова, но и не был до конца атеистом, видимо сказалось его обучение в детстве в церковно-приходской школе. Сталин верил в судьбу. Была какая-то религиозность в его вере в большевизм.

Как и во время болезни Ленина, тройка — Зиновьев, Каменев и Сталин — продолжала осуществлять руководство. Пока еще никто из них не сделал открытого шага к принятию руководства на себя. Коллективное руководство всегда считалось идеальным. Однако между ними уже начали появляться трения.

Зиновьев принимал как должное, что, возглавляя Коминтерн и будучи ближайшим помощником Ленина в течение многих лет, он является его преемником. Это был еврей, крупный мужчина, сочинитель пустых опусов, как и Ленин, такой же оратор-крикун. Каменев — бородатый, с прилизанными пейсами был тоже способным человеком, причем намного мягче характером Зиновьева, которого он поддерживал. Рыков, старый большевик, ставший председателем Совнаркома после Ленина и которого уважали все члены партии, не был, однако, волевой, сильной личностью, и никто не считал его потенциальным руководителем.

Троцкий был как бы в стороне, потому что он не был старым большевиком, вступил в партию недавно. Но это не играло бы роли, если бы его не боялись. Его не любили за редким исключением почти все, кто с ним работал. Все признавали его способности, но понимали и опасность для партии его методов. Многие евреи-революционеры видели в Троцком возможного Бонапарта, который в своем стремлении к власти может уничтожить их всех. Боязнь объединила Зиновьева, Каменева и Сталина против Троцкого, и пока держала их вместе.

Сталин в то время не считался соперником. Ненавязчивый, спокойный, скромный, он был партработником, отвечающим за административно-организационные вопросы. К нему очень легко было попасть на прием, он внимательно и терпеливо выслушивал посетителей, спокойно попыхивая своей трубкой. Терпение его было огромным, за что ему были благодарны многие члены партии. Он был очень сдержанным, немногословным человеком, который всегда выполнял то, что обещал. Только изредка Сталин делился своими впечатлениями и мыслями с ближайшими друзьями. Он в большой мере обладал талантом не многословия, и в этом отношении был уникальным человеком в стране, в которой все слишком много говорили.

Во время гражданской войны он нес на своих плечах большую ответственность, подвергая жизнь опасности, и за это партия оказала ему доверие. Он был справедливым и жестоким, но не таким грубым, как Ворошилов и Буденный. Он воспринимал критику с чувством юмора и, даже борясь с оппозицией, был менее суров, чем Ленин или Зиновьев. При обсуждении вопросов в Политбюро он всегда стремился к нахождению приемлемых для всех решений. Даже Троцкий отзывался о нем в то время, как о «храбром и искреннем революционере».

Все известное о жизни Сталина в тот период не предвещало, что он станет таким бесчеловечным диктатором. Изменения произошли, видимо, за время болезни Ленина, когда, вероятнее всего, он впервые начал думать о себе как о преемнике Ленина. До 1921 года он не предъявлял прав на лидерство. Был горд, легко поддавался раздражению, но не имел личных амбиций. После отхода Ленина от дел у него, как и у многих других, появляются мысли о будущем партии. Где-то в 1922 или 1923 году Сталин начал серьезно думать, что ему необходимо взять руководство на себя в интересах будущего партии. А приняв такое решение, он добивался своей цели настойчиво, методично и упорно. Борьба за власть приняла форму идеологических споров и дискуссий, в которых каждый участник пытался доказать, что только он является истинным ленинцем. Первой задачей «тройки» было отстранение Троцкого от власти. А затем развернулась борьба с таким «идейным течением как троцкизм».

Сталин прочитал ряд лекций в коммунистическом университете имени Свердлова в Москве, вошедших в его работу «Об основах ленинизма», в которых подчеркивалась важность единства партии и партийной дисциплины, роль партии как вождя масс и необходимость укрепления союза рабочих и крестьян. То есть те же принципы, что и в клятве Ленину. Сталин доказывал, что идейный разгром троцкизма является необходимым условием дальнейшего движения к социализму.

Сталиным был проведен, так называемый «ленинский призыв» в партию новых людей.

Численность партии увеличилась на двести тысяч человек. В основном, это были молодые, послушные парт секретарям люди.

Поддержка большинства ЦК и ЦКК и контроль над деятельностью парт аппарата делали позицию Сталина, бесспорно, очень прочной. Но за шесть дней до открытия XIII Съезда партии случилось то, что поставило под угрозу его дальнейшую карьеру. Крупская отнесла Каменеву записки Ленина, продиктованные им в период между 23 декабря 1922 и 23 января 1923 года с сопроводительным письмом, в котором объясняла, почему она придержала эти записки, известные как «Завещание». Мол, Ленин выражал «определенное желание», чтобы они были представлены на рассмотрение следующего партсъезда после его смерти. В действительности же настоящие причины, по которым она так долго держала их у себя, не были названы. Делая записки достоянием гласности в то время, Крупская явно хотела дискредитировать Сталина политически.

После получения записок Каменев раздал копии шести видным большевикам, включая Зиновьева и Сталина. Было решено «представить их на рассмотрение ближайшего съезда партии». Однако этого не сделали. Накануне съезда 22 мая 1924 года они были лишь зачитаны группе из сорока делегатов. Зиновьев и Каменев не хотели, чтобы Сталин ушел со своего поста. Он был их верным союзником в борьбе с Троцким и оппозиционерами. Сам Троцкий практически не принимал участия в обсуждении. Наконец тридцатью голосами «за», десятью — «против», было принято решение не публиковать «Завещание», а довести содержание до отдельных делегатов, которым надо было объяснить, что Ленин писал его, будучи серьезно больным.

Для Сталина узнать содержание «Завещания» и получить непосредственное подтверждение личной враждебности Ленина к нему, должно быть, было страшным ударом. Он пережил унижение от обвинений Ленина и от того, что принимал участие в обсуждении мер, которые необходимо было принять. Его положение оказалось под угрозой, так как съезд вряд ли проигнорировал бы мнение вождя, которого все боготворили. И должно быть, он с облегчением вздохнул, когда было принято решение не зачитывать записки на съезде и не публиковать их. Тем не менее, Сталин подал заявление об отставке на заседании вновь избранного ЦК партии. Он был уверен, что им самим же тщательно отобранные члены ЦК не примут ее. Так и случилось. Все члены ЦК, включая и Троцкого, единодушно не приняли его отставку.

Всего пять лет понадобилось Ленину, чтобы не только свалить Россию в яму, но внедрить в сознание бесхвостых обезьян крепостнический строй, духовное рабство в умы рабочего класса, новой советской интеллигенции и управленческого аппарата. Это уникальное событие в истории человечества. Ни одному завоевателю в результате опустошительных войн этого не удавалось сделать.

Гораздо позже того, как он физически провалился в ад, он оставался жить в чисто духовном плане как некий мессия в странах с низким экономическим, духовным и общеобразовательным уровнем. Бедные страны Азии и Африки с радостью восприняли заманчивую философию всеобщего равенства в чисто экономическом плане. Из своей среды выделялся азиатский или африканский шах, он становился вождем, а когда он отдавал концы, хотя и считался бессмертным, его труп не сжигали, не предавали земле, как в России, а бальзамировали, портреты божка хранили как реликвию в каждой семье. Такой парадокс объясняется очень просто. Люди, лишенные материальных благ, тянулись к тому, кто проповедовал равенство и братство, кто призывал к уравниловке, обещал светлое будущее — коммунизм.

Однако этот коммунизм скорее наступал в капиталистической стране, где подобного марксистского учения не было и не могло быть.

Сразу же после захвата власти в банде Ленина началась грызня за царское кресло. Сам вождь даже не догадывался об этом и только, когда почувствовал, что его дело безнадежно, задумался и даже сочинил послание, в котором…никого не рекомендовал на свой пост. Будучи подозрительным и неблагодарным, он ненавидел каждого своего соратника, и не задумывался о том, что почти каждый соратник отвечает ему тем же и ждет его смерти в надежде занять его кресло. Первым был махровый еврей из западной Украины Лейба Бронштейен. Он был почти равен Ленину, а в некоторых вопросах даже выше своего патрона.

Грубо говоря, Лейба просто обнаглел и некоторые члены Политбюро стали его побаиваться. Так возник триумвират — Сталин, Апфельбаум, Розенфельд (Каменев). Триумвират добился устранения самого могущественного, самого влиятельного претендента на пост главы государства Троцкого, который был изгнан из партии, выслан из страны и убит в 1940 году далеко от России топором по голове.

Но триумвират вскоре распался. И Апфельбаум и Розенфельд-Каменев были расстреляны Сталиным, когда он стал гением русского народа и всего человечества. Еврей Апфельбаум был неординарной и довольно гадкой личностью. Как и Ленин он был лжив, труслив и необыкновенно жесток.

Оставшись хозяином Петрограда после того, как Ленин сбежал со всей еврейской камарильей в Москву, он добивал оставшихся в живых Петербуржцев с особой жестокостью.

«Ленин философски и культурно был реакционер, человек страшно отсталый, он не был даже на высоте диалектики Маркса, прошедшего через германский идеализм. Это оказалось роковым для характера русской революции: революция совершила настоящий погром высокой русской культуры» Н. Бердяев.

А великий русский поэт Иван Бунин, уже находясь в это время за границей, так писал о Ленине: «Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в самый разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее; он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек — и все-таки мир уже настолько сошел с ума, что среди бела дня спорят, благодетель он человечества или нет?»

Если бы немцы и русские знали, какую историческую ошибку они совершают и во что обойдется Октябрьский переворот, то они не финансировали бы, не посылали бы Ленина вместе с его командой через линию фронта для совершения этого переворота в России. А россияне не поверили бы в его бредовые идеи, хотя многие из его идей были дьявольски привлекательны и заманчивы. Ну, кому могли не понравиться идеи равенства и братства, или такой заманчивый лозунг как: мир — народам, фабрики и заводы — рабочим, земля — крестьянам? Трудно было предположить, что это лишь хитрая и коварная уловка мракобеса. Как говорят в России: долг платежом красен. За свое головотяпство великая страна поплатилась жизнью миллионов граждан: землю крестьяне получили лишь в цветочных горшках, на фабриках и заводах тут же было возрождено крепостное право — право трудиться за гроши. Рабочий не мог содержать семью, он едва сам выживал на нищенскую зарплату. Мир народам тут же был нарушен профашистским лозунгом: освободим человечество от ига капитализма, разумеется, силой оружия. За свое короткое кровавое правление Ленин уничтожил свыше тринадцати миллионов человек, а его верному ученику Иосифу Джугашвили (Сталину) приписывают сто миллионов, включая и погибших во время Второй мировой войны с фашистской Германией. Во время отечественной войны погибли 21 миллион бойцов Красной армии. Ни один главнокомандующий в мире, начиная с древних времен, не потерял столько солдат, сколько малограмотный стратег Сталин.

И Германия понесла тяжелейшее поражение в этой войне, расплатилась не только жизнями, но и разрушенными городами, многие из которых были стерты с лица земли. Кто знает, появился бы Гитлер, если бы не было Ленина и его наследия? Это не знак равенства между ними, это историческая причина и следствие. Хотя следует отметить, мимо этого невозможно пройти, Гитлер в отличие от Ленина и Сталина, не воевал с собственным народом, у него не было концлагерей в таких масштабах, он не разрушал церкви, не отбирал землю у крестьян, не пытался стать земным богом, не вводил рабство в Германии. Как бы ни вещали коммунистические кликуши, но это так, это исторический факт.

Ленин успел обезглавить Россию, лишить ее генофонда — интеллигенции, ввел духовное рабство и крепостничество в селе. Что касается духовного рабства, то в этом вопросе он одержал решительную победу, оно въелось в русскую душу и надо как минимум пятьсот лет, чтобы выкорчевать это зло.

Да, Сталин расстрелял, повесил, сгноил в лагерях гораздо больше невинных, чем Ленин. Но когда он приказал долго жить, то есть отошел в мир иной, на этом как бы была поставлена точка, а рабство, ложь, отказ от нравственности и веры в Бога, разрушение храмов, глумление над вековыми традициями, так успешно внедренных Ильичем-палачом, стали сходить на нет.

Вот в этом его тягчайшее преступление. Он сумел заморочить мозги будущим поколениям. Даже сегодня в 21 веке его мумия красуется в Мавзолее как свидетельство того, что Россия не может отказаться от духовного рабства и в глазах всего мира выглядит забитой азиатской страной сродни Северной Кореи, где вождь это альфа и омега всего, что дышит на земле.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны

Даёшь пятилетку за 4 года!

Воспитаем поколение, беззаветно преданное делу коммунизма!

Миру — мир!

Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!

Планы партии — планы народа!

Мир. Труд. Май!

Нет гонке вооружений!

Ни одного отстающего рядом!

Партия — это ум, честь и совесть нашей эпохи!

Животноводство — ударный фронт!

Партия — наш рулевой!

Победа коммунизма неизбежна!

Слава КПСС!

Землю — крестьянам! (в цветочных горшках)

Отстоим завоевания Октября!

От каждого по способностям — каждому по труду!

Да здравствует социалистическая революция!

К борьбе за дело коммунистической партии будь готов!

А ты записался добровольцем?

Под знаменем Ленина — вперед за Родину, за нашу победу!

Решения XXIV съезда — в жизнь!

Под знаменем Ленина, вперед, к победе коммунизма!

Народ и армия едины!

Победа будет за нами!

Учиться, учиться и еще раз учиться!

СССР — оплот мира во всем мире!

Все на выборы!

Трезвость — норма жизни!

Даёшь БАМ!

Догоним и перегоним! (кузькину мать)

Народ и партия — едины!

Пламенный привет строителям коммунизма!

Слава советскому народу!

Нынешнее поколение молодых людей будет жить при коммунизме.

Кадры решают всё!

Даём сверх плана!

Наши цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!

Всё для блага человека, всё во имя человека!

Всё лучшее — детям!

Наша цель — коммунизм!

Советское — значит отличное

Все на борьбу с хищениями социалистической собственности!

Даёшь стране угля!

Слава великому Сталину!

Ударным трудом встретим XXVI съезд КПСС!

Партия Ленина — авангард строителей коммунизма

Молодые строители коммунизма! Вперед, к новым успехам в труде и учебе!

Трезвость — норма жизни!

Политику Партии одобряем!

Гибридные семена — залог высоких урожаев кукурузы.

Наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!

Работать так, чтобы товарищ Сталин спасибо сказал!

Партия торжественно заявляет: нынешнее поколение будит жить при коммунизме!

Руки прочь от братского народа!

Будь зорким на посту!

Здоровье каждого — богатство всех!

Слава советским женщинам — активным строителям коммунизма!

Труженики полей! Проведём уборку урожая за 20 рабочих дней!

Дело Ленина живет и побеждает

Работать так, чтобы товарищ Сталин «спасибо» сказал

Советский суд — суд народа

Пионер! Учись сражаться за дело рабочего класса!

Кино в массы!

Мир отстояли — мир защитим!

Любимый Сталин — счастье народное!

Товарищи лесорубы! Сдержим слово, данное товарищу Сталину! Даем сверх плана!

Под знаменем Ленина, под водительством Сталина — вперед к победе коммунизма!

Великий Сталин — знамя дружбы народов

Всей семьёй — на новые места

Не умеешь — научим! Не захочешь — заставим!

Десятой пятилетке — ударный труд

Профсоюзы — крылья Советов!

Хлеба к обеду в меру бери, хлеб не солома, его береги!

На работу — с радостью, а с работы — с гордостью!

Кто не работает- тот не ест.

Русский с китайцем- братья на век!

Пионерам везде дорога открыта!

Больше товаров — хороших и разных!

Экономика должна быть экономной

Мы — не рабы, рабы — не мы

Работай так, как учит товарищ Сталин!

Изучайте великий путь партии Ленина-Сталина!

Великий Сталин — знамя дружбы народов СССР!

Советский суд — суд народа

Работать так, что бы товарищ Сталин спасибо сказал!

От первых декретов Великого октября к развитию социалистического сельского хозяйства!

Смело и безбоязненно критикуйте недостаток в работе!

Депутат — слуга народа!

1. Бензин стоит дешевле воды. 1 литр бензина — 0,14 $

2. Новобрачным дарилось 64 000 $ на покупку квартиры.

3. Образование и медицина были полностью бесплатные.

4. На каждого члена семьи государство выплачивает в год 1 000 $ дотаций.

5. Пособие по безработице — 730 $.

6. Закрыл военные базы НАТО.

7. Зарплата медсестры — 1 000 $.

8. За каждого новорожденного выплачивается 7000$.

9. На открытие личного бизнеса единовременная материальная помощь — 20 000 $.

10. Крупные налоги и поборы запрещены.

11. ВВП на душу населения — 14 192 $

12. Образование и стажировка за рубежом — за счёт государства.

13. Сеть магазинов для многодетных семей с символическими ценами на основные продукты питания.

14. За продажу продуктов с просроченным сроком годности — большие штрафы и задержание подразделениями спец. полиции.

15. Часть аптек — с бесплатным отпуском лекарств.

16. За подделку лекарств — смертная казнь.

17. Квартирная плата — отсутствует.

18. Плата за электроэнергию для населения отсутствует.

19. Продажа и употребление спиртного запрещены — «сухой закон».

20. Кредиты на покупку автомобиля и квартиры — беспроцентные.

21. Риэлторские услуги запрещены.

22. Покупку автомобиля до 50 % оплачивает государство, бойцам народного ополчения — 65 %.

23. Придя к власти, он изгнал из страны международные корпорации.