Во второй половине дня солнце и вовсе жарило по-летнему, густо и терпко, до хмельного головокружения, запахло разогретой кедровой хвоей и ещё чем-то незнакомым — неким приятным, чуть холодящим эфирным ароматом, от которого наваливалась полусонная, обволакивающая нега. Но при этом от земли, даже от мягкого подстила, и от разлива полой воды ещё источался знобящий холодок.

Женя сначала расстелила вкладыш от спальника прямо возле кострища, на самом припёке, но, почуяв слишком яркий контраст температур, перебралась на жердяное основание палатки. Оно возвышалось над землёй, как постамент, и, застеленное жёлтой прошлогодней пихтовой лапкой, уже прокалилось на солнце. Ультрафиолета сюда попадало явно меньше, лучи били чуть вкось, цепляя игольчатые кедровые кроны, однако тут она и уловила этот неведомый и нежный эфир, от которого хотелось потянуться, потом расслабиться и ощутить бездумную истинную благодать. Вдыхая его, она вдруг захотела, чтоб Стас сейчас пришёл — почувствовал её зов и вернулся, прибежал! И тогда они бы не уходили со стана и не прятались, и всё бы случилось прямо здесь, на этом ложе...

Воображение у неё всегда было отчётливым и объёмным, а тут, вероятно, под воздействием летучего, будоражащего запаха, и вовсе путалось с реальностью. Она закрыла глаза, чуть выгнула спину, отдаваясь солнцу, представила, как Стас — обнажённый, мускулистый и сильный — подхватил её на руки, и в тот же час по телу пробежала сладкая, судорожная дрожь — состояние, сходное с ощущением невесомости и полёта. Она понимала, что это блажь, обожаемая детьми и женщинами, причём для последних опасная, ибо страсть к таким полётам хоть и создаёт ощущение крылатости души, но предательски делает доступным тело, поскольку укачивает боль, убаюкивает самолюбие и гордость. И отказать мужчине, взявшему тебя на руки, уже почти невозможно.

Женя высвободилась из призрачных объятий и привстала — мотор выл где-то далеко и, кажется, удалялся.

— Сейчас я напущу на тебя чары, — увлекаясь мысленной игрой, прошептала она. — И ты придёшь. Я хочу тебя... Ну, вспомни моё тело! Ты же любовался им и жаждал. Посмотри, какая тугая и зовущая грудь. Ты прикасался к ней своими горячими ладонями... Теперь я вся твоя. Хочу, чтоб ты вернулся и... обнял меня... взял на руки. Ты слышишь мой зов?

Все более наливаясь страстью, она выпросталась из трусиков и лифчика, потягиваясь, перекатилась с боку на бок и прислушалась. Звенящий звук лодочного двигателя гулял над затопленным лесом, выписывая зигзаги, и было не понять, в какую сторону улетает. Истома и нега уже отзывались в теле непроизвольными глубинными толчками крови, предощущение близости сливалось в горячий комок, но не находило опоры и проваливалось в бездну. Она знала, чем закончится неудовлетворённое буйство плоти, — головной болью, красными глазами и саднящей тяжестью внизу живота.

Стас оказался толстокожим и глухим: не услышал, не вздрогнул, не ринулся назад, и надо было гасить этот огонь. Женя вскочила с ложа и, стиснув зубы, побежала к разливу. Она ничуть не заботилась о своём виде и даже хотела, чтоб кто-нибудь, пусть даже плешивый Гусь, увидел её обнажённой и захлебнулся слюнями. Она любила загорать всё лето или купаться до января только потому, что можно прилюдно, на глазах мужчин, освободиться от одежд. И вовсе не для того, чтобы показать себя и свои прелести, ей необходимо было насытиться тончайшей энергией мужского созерцания. Она была уверена, что интуитивно это чувствуют и этого хотят все женщины.

Похоже, на берегах золотоносной речки в тот час были только приискатели, бульдозеристы, геологи и начальники, но только не мужчины. Впрочем, нет, кажется, один был — тот, что украл купальник, только вот слишком робкий, но знающий магическую силу подобных интимных вещей.

Ледяная вода обжигала и в первый миг показалась горячей. Она погрузилась по горло, уберегая волосы, умыла лицо и через минуту вышла медленно, подавляя рвущийся наружу крик ознобленной души, ибо она, душа, терпеть не могла холода.

— Мальчик, я лишаю тебя сладкого! — проговорила она с озорной мстительностью и погрозила кулачком в сторону прииска. — Теперь тебе придётся заслужить... конфетку.

После купания плоть усмирилась и даже испытывала лёгкое отвращение. Женя надела трусики, лифчик, легла на живот, раскинув руки, — отдалась солнцу, но сначала услышала щебет ласточки на крыше навеса, потом вновь ощутила летучий аромат эфира, доносимый слабым ветерком откуда-то из гущи кедровых, нисходящих до земли и развесистых крон. Теперь уже её разбирало любопытство — что могло так пахнуть? Какой-нибудь ранний цветок, размягчённая на солнце смола? Почему вчера она его не почувствовала? Она завернулась во вкладыш от спальника, подошла к ближайшим кедрам, долго принюхивалась, присматривалась, задрав голову, и решила, что запах этот исходит сверху: на макушках было что-то желтоватое, вроде гроздей мелких невзрачных бутончиков, с коих на хвою сыпалась пыльца. Она ещё не знала, что кедр цветёт, и, обнаружив это, как-то приятно восхитилась — конечно же! Такой тонкий и манящий аромат может издавать что-либо редкостное и необычное! И всё для того, чтобы приманить, завлечь того, кто сможет опылить, — насекомое, например... Вернётся Стас, надо загадать ему загадку. Впрочем, если он не услышал её зова, не поддался чарам, вряд ли и нюх у него есть. Ему, как всем мужчинам, кажется, что женщина любит ушами, поэтому и говорит слишком много слов, а она, женщина, живёт в мире запахов и любит носом. Поэтому и слова «обоняние» и «обаяние» почти одинаковы.

И тут её осенило: надо заставить Стаса забраться на кедр и сорвать эти цветы! Что-что, а уж каприз её он выполнит, и вообще, сегодня ему достанется...

Женя пошла к своему ложу и боковым зрением уловила нечто, нарушающее привычный рисунок близкой опушки леса. И то ли в ней прозвучало, то ли послышалось обронённое кем-то осуждающее слово:

— Срамота!

Негромко так, но внушительно, как внутренний голос.

Пожалуй, минуту Женя всматривалась в тёмно-зелёную, непроглядную кромку кедровника, но ничего не заметила. И всё-таки что-то заставило вернуться к столу под навесом, где оставался её спортивный костюм.

— И впрямь срамота, — согласилась она. — Нудистский пляж тут устроила...

Успела надеть брюки и только взяла куртку, как прямо перед собой, на опушке, отчётливо увидела силуэт высоченного человека, мелькнувшего между деревьев.

— Эй, кто там? — спросила негромко и села, ощутив слабость в ногах.

Они возникли на фоне тёмного кедровника, словно проявились на фотобумаге: сначала обозначились контуры двух фигур — один чуть ли не саженного роста, другой короткий, кряжистый, длиннорукий, — и лишь потом отрисовались лица, одежда и прочие мелкие детали. Высокий был каким-то умиротворённым, золотобородым и длиннолицым, с косичкой, выглядел молодо, лет на тридцать, и более напоминал святого с иконы; низкий же, напротив, был много старше и походил на замшелого лешего — пегая борода веником, такие же волосья до плеч, нос крючком, да ещё при этом стриг чёрными, прищуренными глазами из-под низких бровей и надвинутой на лоб бесформенной шапки. Страшный и смешной одновременно! Вообще вид незнакомцев сразу ей показался ненастоящим, поскольку оба выглядели ряжеными и потешными: длиннополые синие рубахи под поясами, у каждого на животе по ножу в ножнах, а на плечах — безрукавные кожаные распашонки, отороченные по вороту и полам тёмными соболями. Не обыденные и до смешного богатые, должно быть, одеяния!

Иконописный детина смущённо приблизился к столу, встал перед Женей, как-то театрально стащил суконную с соболиной оторочкой шапку и потупил свои постнические, но выразительные очи. Вероятно, это был некий торжественный момент, что-то сказать хотел, но вызывал лишь улыбку, поскольку слишком уж неожиданной и забавной была его причёска — светлые волосы зализаны спереди, чем-то намазаны и туго завязаны широким кожаным ремешком. В сочетании с прочим одеянием — эдакий поп, или, точнее, попище!

Его пегий спутник поспешно обогнул стан геологов, пострелял взором и, убедившись, что поблизости никого нет, зашёл к Жене сзади.

— Здорово были, красавица! — поздоровался он громко, надтреснуто и грубовато, словно понуждая Женю оглянуться.

Она не оглянулась: смешной ряженый детина словно приворожил взгляд своим иконописным образом.

— Дак что, Прокопий, — спросили за спиной насмешливо и как-то угрожающе, — по нраву ли тебе отроковица?

Саженный малый на секунду поднял взор, ничего не сказал и вновь опустил выпуклые веки. Его золотистая, окладистая борода искрилась на солнце, и Женя ощутила совсем уж неуместное и шкодливое желание её погладить, как гладят котёнка.

— Или не глянется товар? — поторопил леший.

— По нраву-то по нраву... — медленно и натруженно выдавил молодец. — Да осрамилась...

— А кто позрел-то? — ухмыльнулся леший. — Никого нету!

— Я и позрел...

— Дак тебе позволительно! И старики велели нагую взять!

— Ежели так токо... — скромный детина откашлял хрипотцу. — Ишь, растелешилась...

— Загорала она на солнышке! У них, как у соболей, заведено: чем шкурка черней, тем дороже!

— Это у соболей, — всё ещё тянул богообразный великан с потупленным взором. — А девице след быть с одним пятнышком на хвосте, подобно горностаю.

— Да где же взять ныне с одним? Они пятнисты от рождения! Какая уж досталась по жребию.

— Сомнения есть...

— Ты жениться хочешь? Твоё слово?

— Хочу.

— Ну и добро! — заключил его весёлый спутник. — Проведёшь сквозь чистилище, отбелишь шкурку-то, вот и будет тебе жена!

— Разве что сквозь чистилище, — неуверенно согласился «жених».

— Собирайся-ка, девица, взамуж!

Мало того что стояли они и препирались, будто Жени рядом не было, так ещё леший выглянул из-за её спины и рассмеялся в лицо!

— Уж не за тебя ли замуж? — надменно усмехнулась она.

Затылок ознобило: от лешего исходил некий неясный, однако прилипчивый страх, смешанный с омерзением.

— Дак я женатый, — серьёзно ответил тот. — За Прокошу пойдёшь.

Она ещё хорохорилась, но чувствовала, как уходит наигранный циничный задор.

— За этого, что ли? — кивнула на детину.

— За него, ласточка, за него. Суженый твой...

А этот суженый приблизился ещё на шаг и внезапно встал на колени и поклонился ей до земли — ничего подобного она не видела, не ожидала и на мгновение оторопела.

— Что это он делает? — спросила она сама у себя.

— За себя зовёт взамуж, — однако же объяснил спутник.

— Почему молчит? Пусть сам скажет! А я подумаю.

— По обычаю я речи веду, — леший всё ещё вертелся сзади, и от этого холодило спину. — Я сват при нём. Он и так сёдни много говорит! Даже про горностая вспомнил!

— Так вы меня сватаете? — Женя засмеялась и сама услышала предательский звон в голосе, возникающий от слабеющей воли. Кажется, ещё минута — и способность к сопротивлению переломится, как лучина.

И мгновением позже вдруг поняла его природу: ещё недавно тонкий и едва уловимый запах цветущего кедра, наносимый ветерком, незаметно усилился и теперь реял повсюду. Ещё этот черноглазый ведьмак маячил за спиной совсем близко, заглядывал в лицо, гипнотизировал:

— Дак уж высватали! Дело-то сделано, соглашайся по добру. Позри, экий тебе жених достался! Да за таким впору и своими ножками.

Женя вскочила, резко обернулась и чуть не попала к лешему в объятья. Инстинктивно отшатнувшись, она опрокинула крышку лодочного багажника на столе, книги посыпались наземь.

— Вы кто такие?! — почти бессильно выкрикнула, ощущая вдруг неуместную сонливую вялость мысли.

Леший сверкнул чёрным глазом, бережно поднял книги, сдул соринки.

— Погорельцами назовут — не верь. Мы — огнепального толка люди. Слыхала, поди? Собирайся да пойдём с нами.

Гул лодочного мотора то пропадал, то возникал вновь, и доносился лязг ковшей драги.

— Никуда я не пойду!

— Коли так, ведь силком унесём! — весело и неопасно пригрозил тот.

Молчаливый жених, как по команде, встал рядом, перекрыв путь к отступлению, — вырваться на волю мешали вкопанные в землю стол и лавка.

— Попробуйте!

Женя вскочила на лавку и оказалась вровень с саженным суженым, почти лицом к лицу. Если бы он сделал движение, чтобы схватить, или глянул дерзко, как хищник на добычу, то она в тот же миг прыгнула бы через стол и понеслась в сторону прииска. Однако он обескуражил тем, что смотрел с какой-то тлеющей мужской печалью влюблённого и ранимого человека. У этого молчуна глаза были настолько выразительными, что читалось всякое движение его души. А ещё показалось, что от его волос, лица и бороды исходит ошеломительный и завораживающий запах цветущего кедра! И это неожиданным образом очаровывало её, лишало сопротивления, и неизвестно, что случилось бы, продлись ещё это чувство, возможно, и впрямь сама бы пошла за ним с покорностью смиренной овцы, однако всё испортил леший. Воспользовавшись замешательством, он схватил её сзади поперёк туловища, прижал, захохотал и потащил в лес.

— Одна отрада свату — отроковицу потискать да пошшикотать!

Руки у него были цепкие и сильные, как у обезьяны, и вонял он тошнотворным мускусным запахом псины. Вывернуться Жене не удалось и бить неудобно — физиономии не достать. И тогда она изогнулась по-кошачьи и с шипением вцепилась сразу в бороду и волосья. Намотала на кулаки — треск пошёл, будто траву рвут! Весёлый сват замычал, заскулил и разомкнул свои лапы. Но Женя не отцеплялась, обвиснув, тащилась за ним, пока не оторвалась вместе с пегими клочьями в руках.

— Ну, полно!

— Я тебе все патлы выдерну! — раззадорившись на миг, пригрозила она. — Чего хватаешь?!

Леший весёлости своей ничуть не потерял.

— Эка норовиста! — изумлённо проговорил он, оправляя бороду. — Вот уж добра тебе невеста досталась! Не зря два лета ждал. Вот сам и бери, Прокопий!

Тот приблизился вплотную, но не делал попыток взять её — взирал как-то спокойно, неотвратимо, чаровал своими тоскующими влюблёнными очами и эфиром. Несмотря на это, Женя отступила, наткнувшись на кострище и заготовленные Стасом дрова. Поленья были берёзовые, тяжёлые: попади одно в голову — с ног свалит; однако жених шёл открыто, как-то незаметно уворачивался и, кажется, однажды даже улыбнулся, когда дровина зацепила его золотую бороду.

Ещё заметила: он любовался ею!

Потом она попятилась к палатке, как к последнему укрытию, и тут, зацепившись за растяжку, упала. И вскочить уже не успела, ибо этот молчаливый жених склонился, легко поднял её, скрутил, спеленал своими руками, да так крепко прижал к себе, что нельзя было пошевелиться.

И теперь уже убедилась окончательно: его волосы были намазаны неким маслом, источающим манящий, притягательный эфирный аромат.

А ей показалось, что так пахнет цветущий кедр.

— Отпусти! — неуверенно потребовала она. — Задушишь...

Он словно не слышал, стоял и поджидал, когда его сват соберёт в рюкзаки книги и вещи Жени. Золотистая, неожиданно мягкая борода щекотала лицо, и в носу уже назревал чих. Она затаила дыхание, перетерпливая зуд в переносице, и, не удержавшись, чихнула неожиданно и от души, так что этот могучий детина вздрогнул и впервые засмеялся.

— Сто лет тебе жить! — восхищённо воскликнул леший. — Какой в человеке чих, таков и век! И ребят баских нарожаешь!

— Ну, хватит, сама пойду! — она шевельнулась, преодолевая сопротивление.

Он вдруг выпустил её, как выпускают птицу, — поставил на ноги и сразу раскрыл объятья. Женя перевела дух, огляделась и хоть желания бежать не испытала, но смиренной овцой стоять не могла. Скорее, из озорства, из своей противоречивости сначала сделала несколько шажков вперёд, затем с места рванула в сторону прииска. Огнепальный жених не ожидал такой прыти, замешкался, и она выиграла несколько секунд — этого хватило, чтобы выскочить из кедровника на вырубку.

— Стас! — успела крикнуть на бегу и потому сдавленно. — Стас! Меня уносят погорельцы!

Она ещё слышала вой мотора на речке: он уезжал и не чувствовал, что происходит то, чего сам так опасался, — похищение. И услышать, естественно, не мог.

Суженый настиг её через сотню метров, на бегу подхватил, словно цветок сорвал, облапил, обвил, как спрут, и, не спеша, понёс к стану.

Тем временем леший наскоро собрал рюкзаки, даже фотоаппарат не забыл; тяжёлый рюкзак с книгами завалил за спину, второй повесил на грудь.

— Ну, Прокошка, давай ходу! А коль завопит, дак ты её цалуй в уста-то!

— Как цаловать-то?

— По-мужески! — научил леший. — Не чмокай, а губы засасывай! Пондравится!

Жених скосил говорящие глаза на её губы, словно предупредил: мол, поцелую, если закричишь, потом стиснул свою ношу ещё крепче и понёсся, словно лось, уберегая её голову от сучьев. Похищенная отроковица и впрямь едва дышала, однако при этом испытывала чувства смешанные, странные. Душа ещё противилась насилию, однако замороченный разум влекло ожидание некого приключения, забавы, развлечения. Этот иконописный, желтобородый богатырь, без устали бегущий по лесу, внушал страх и любопытство одновременно, и второе всё более затушёвывало первое. Ему удалось удивить опытную, искушённую женщину, вызвать недоумение, замешательство и одновременно притягательный интерес; да он попросту напустил на неё чары, как-то незаметно заворожил, хотя она не поддавалась и прекрасно знала: увязнет коготок — всей птичке пропасть. Но ведь он как-то угадал привлекательный аромат? Специально намазал волосы, умышленно бродил незримым по опушке кедровника, чтоб она смогла его уловить, принюхаться, пристраститься и даже очароваться.

Как иначе объяснить своё непредсказуемое поведение?

А потом, ещё никогда в жизни и никто так долго не нёс её на руках: бывший муж всего дважды отрывал от земли: раз — от ЗАГСа до лимузина и другой — из роддома до такси. Его безнадёжно влюблённый младший брат лишь единожды донёс от порога до кровати, а все иные как-то и не догадывались, что ей доставляет невероятное удовольствие хотя бы на минуту избавиться от земного притяжения.

Теперь этот золотобородый благоухающий исполин со смешным уменьшительным именем Прокоша мчался с ней на руках, вызывая непроизвольное ощущение полёта, — так, что замирала душа. И хоть бы остановился на минуту дух перевести, перекинуть ношу с руки на руку! Кажется, напротив, ещё и ходу прибавлял, поскольку леший, обвешанный рюкзаками, на пятки наступал и раззадоривал, поторапливал:

— Наддай, Прокошка! Коль притомился, давай отроковицу!

Отдавать добычу в чужие руки жених не хотел. И откуда у него только силы брались! Женя видела его целеустремлённый профиль, совершенно спокойное лицо, плотно сжатые, волевые губы, обрамлённые золотистой растительностью, разве что чуть раздувались тонкие крылья носа, выдавая высокое внутреннее сосредоточение. Намасленные его волосы, вероятно, уже выветрились и лишь чуть отдавали запах, однако, оказавшись в его руках, она сразу же уловила особенно яркий источник аромата — он исходил от его широченной, перевитой мышцами груди, словно под рубахой были невиданные цветы кедра. И она воровато, осторожно вдыхала его, закрывала глаза и с неуместным тайным восторгом думала, какое же это счастье — лететь в руках мужчины.

Бежали так уже минут двадцать, причём похитители путали следы, двигались зигзагами, иногда по валежнику, а то и вовсе делали петли. Наконец, оказались у затопленной поймы, и тут огнепальный богатырь впервые остановился и ослабил руки. Можно было бы очень легко вывернуться и сделать ещё одну попытку, к тому же леший отвлёкся, складывал рюкзаки в облас, однако Женя лежала у него на руках и, уже окончательно замороченная, не испытывала желания бежать. Её авантюрный разум находил убедительное оправдание — это же всё невероятные и забавные приключения!

Ведьмак подчалил один облас бортом к берегу, и Прокоша в тот час же опустил Женю на мягкое сиденье из лосиной шкуры, устроенное на носу. Сам же удалился в лес, а этот огнепальный сват остался за ней надзирать — выбросил весло и столкнул долблёнку на чистую воду.

— Гляди не шевелись! — предупредил он. — Опрокинешься.

Облас оказался настолько неустойчивым, вёртким, что она сидела и дышать боялась, и это чувство опасности на минуту вернуло её к реальности.

— Что же я делаю? — прошептала она.

Однако до конца протрезветь и осмыслить происходящее не успела: жених вернулся с винтовкой и самым настоящим копьём, которое положил рядом с Женей. А та с ужасом подумала: как он, такой огромный, поместится в маленьком обласе? Неужели самой придётся грести? Богатырь же преспокойно сел на корме, подвернув под себя ноги, и вместе с веслом поднял на неё влюбленные глаза. Он вытолкался с мелководья на стремнину и погрёб вверх по речке, и то, что душегубка не утонула и вдруг сделалась уравновешенной и остойчивой, как земная твердь, казалось чудом, поскольку борта возвышались над водой всего лишь на палец.

И это стало последним, что её изумило; встречный ветерок как-то незаметно сдул эфирный аромат и вместе с ним смёл хмель последних чувств и ощущений. Паники не было, нахлынуло смутное и запоздалое раскаяние — зачем поддалась? Ведь могла сопротивляться, кричать, кусаться, наконец, а заморочили голову и пошла, можно сказать, добровольно. Куда её везут? Зачем? Что будет?!.

Ни одной подобной мысли у неё не возникло, пока нёс на руках.

Между тем огнепальный жених грёб как заведённый, срезая речные повороты по мелководным разливам, и всё ещё ласкал взглядом и улыбался в свою золотую бороду. Она же сидела в неудобной, с поджатыми ногами и коленями у подбородка позе и, опасалась пошевелиться, дабы не нарушить равновесия, и тихо наливалась язвительным протестом.

— Невесту себе добыл? — спросила Женя и сразу ощутила, как её голос заставил жениха насторожиться. — Ну, скажи что-нибудь! Теперь можно, сватовство закончилось. Точнее, похищение... Не молчи, Прокоша!

Он всё слышал и понимал, даже насмешливо-едкий тон, однако смиренно и виновато отвёл взгляд, при этом размеренно работая веслом. Женя попыталась разговорить его иначе.

— А знаешь, что у меня в Ленинграде семья? Дочь, мама... Мне тридцать пять лет! У вас что, здесь девчонок нет? Украл бы какую-нибудь в Усть-Карагаче!

В первый миг ей показалось, что он вздумал опрокинуть лодку посередине реки или прыгнуть за борт, поскольку резко вскочил на ноги и в тот же час обрушился вниз — встал на колени, лбом достал ступни её ног и так замер. Причём длинная косичка упала ей в руки, потом медленно сползла на дно, и Женя опять ощутила запах цветущего кедра.

Облас некоторое время по инерции скользил по воде, затем остановился, и течение повлекло его назад.

— Пока не поздно... — неуверенно предложила она. — Верни меня туда... где взял.

Огнепальный разогнул спину и, не поднимая глаз, отрицательно мотнул головой.

— Коль пожелаешь, дочку привезём, — пообещал леший — его долблёнка оказалась рядом. — Что ей в миру оставаться? Вырастим, замуж отдадим... А пока уходить надо бы: Рассоха вернётся — искать начнёт.

— Рассоха? Вы его знаете? — не сразу спросила Женя.

— Кто его теперь на Карагаче не знает? — ухмыльнулся леший. — Нарушил покойную жизнь, звон сколь народу кругом! Да мы не в обиде. И даже отблагодарим, коль встретится. Он ведь тоже не по своей воле, а провидением ведомый сюда явился. Мы с Прокошей сегодняшнего дня, считай, два года ждали, чтоб тебя добыть. Ему на роду ты была прописана. Вот и ждали, когда явишься.

— То есть как... прописана?

— Дак сорокаустным провидением. Прокоша сохатого на гону поборол — и к старикам: мол, жениться хочу, которую отроковицу взять? Ему и прописали: кто на Зорной речке жир найдёт, тот и жену тебе приведёт. Возьмёшь у него отроковицу зрелую, ярую да нагую. Иной не бери. Мы два лета рыскали, Рассоху стерегли. Жир-то он нашёл, а тебя всё нет. Ходят с ним все непотребные отроковицы. То незрелая, то годами подходящая, да в одёже. Вот дождались и взяли тебя нагую... Как раз всё и сошлось, как старики напророчили. Глянул Прокоша — и чуть токо не ослеп! Сразу признал...

Сказал это с явным намёком, что видели её обнажённой.

Жених всё ещё стоял на коленях и взирал виновато: дескать, не обессудь, всё так и есть.

— Ты, Прокопий, греби-ка, не то Рассоха и впрямь настигнет, — поторопил леший, — да отнимет добычу!

И самоуверенно засмеялся, тем самым лишая всякой надежды, что настигнет и отнимет.

Молчаливый богатырь послушался, сел на корму и взял весло.

— Погоди! — Женя подалась вперёд, и облас опасно качнулся. — Я там была голая... потому что другого мужчину хотела! И вообще, у меня их было много! Ну зачем тебе такая жена?

Поколебать его не удалось — хотя бы тень разочарования или искра сомнения возникла в иконописных очах! А леший невозмутимо озвучил его:

— Дак всё оттого, что зрелая, ярая, а тело без мужа. И душа без любви! Вот и страдаешь от плотского жара. В воду ныряешь... Добро ли так отроковице мучиться? Прокоша по пути огонь укротит — не сомневайся. А как сквозь чистилище проведёт, так и вовсе засияешь!

— Вы не понимаете! Во мне столько страсти!.. Неуправляемой страсти! Это моя беда. Грех! Грешница я, а вы люди верующие!

— Нам невест малохольных даром не надо, — отпарировал невозмутимо сват. — От ретивых-то и ребята ретивые родятся. Говорю же: мы — огнепального толка люди.

— Я распущенная, развратная! — искренне призналась она, глядя в глаза суженому. — Буду изменять тебе с другими.

Тот лишь улыбнулся и, развернув облас носом против течения, стал грести как ни в чём не бывало — непробиваемый!

— Дак Прокоша очистит тебя от скверны, — между прочим пообещал леший. — И от блуда отвадит навсегда. Тут уж не сомневайся — быть тебе в его руках отроковицей непорочной.

Жених вдруг положил весло, запустил руку себе под рубаху и вынул серебряную ладанку на кожаном шнурке, осторожно раскрыл её, и Женя ощутила как от холодящего эфирного запаха затрепетало сердце и слегка закружилась голова. Скорее всего, кедровый цвет, точнее, вещество, из него полученное, содержало в себе нечто наркотическое, пьянящее. А он капнул масло себе на ладонь, убрал ладанку, после чего растёр его и несколькими движениями огладил её волосы, лоб и щёки. Остальное — себе на бороду.

Руки у него были шершавые, грубые, как тёрка, но пальцы неожиданно гибкие и какие-то бережно ласкающие, когда от одного лишь прикосновения возникает зудящий приятный озноб. И захотелось, чтобы он сделал это ещё раз, но несмотря на влюблённый взгляд огнепальный оказался в чувствах сдержанным и принялся с усердием ласкать весло. Она же вдруг утратила дух всякого противления, наконец-то расслабилась, вытянула ноги и сначала чуть отклонилась назад, потом и вовсе прилегла, сдвинув шкуру на самый нос обласа. Кожа всё ещё хранила память его рук, и сейчас показалось, что он склонился и медленно огладил её от груди и до босых ступней — по затёкшим бедрам и икрам разлилось приятное тепло, вызывая желание потянуться.

Она вскинула руки и увидела близко перед собой иконописный лик...

Первую ночь на Гнилой Прорве он не спал и палатки не ставил, только разжёг костёр, повесил чайник, но и чаю не попил, и у огня не сиделось. Аккумулятор телефона сел почти до нуля — набрать номер энергии хватало, но на включении связи всё гасло. Рассохин пытался нагреть батарею сначала руками, потом у огня, и заряд вроде бы накапливался, загорался дисплей, однако пробить космическую толщу сигнал был неспособен.

Он ходил по берегу через весь посёлок взад-вперёд, слушал, как валится подмытый берег, летят невидимые гуси, и так низко, что доносится характерный треск напряжённых маховых перьев. Иногда казалось, что по зарастающему пожарищу кто-то ходит и тоже трещит сухим малинником, шуршит заскорузлой листвой, и он, как во сне, шёл на этот удаляющийся звук, пока не догадывался, что это он сам создаёт все шумы. Оставленный то ли заложником, то ли надзирателем, молчун Дамиан всё это время прятался в тени за светлым кругом костра, хотя укрытие это было ненадёжным светлой ночью его силуэт просматривался со всех сторон, правда, как призрак.

За Карагачом, в лагере амазонок, весь вечер висела тишина, однако после двенадцати послышалось усиленное рекой хоровое пение, как бы если много человек одновременно и бесконечно, на разные лады, тянули сквозь сжатые губы звук:

— О-м-м-м...

Иногда это мычание становилось низким, гортанным, напоминающим инфразвук, и от неприятного вибрирующего сотрясения в грудной клетке учащалось биение сердца, усиливалась тревога. Даже молчуна эта тягомотина прохватила.

— Бесноватые жёнки! — определил он.

Одновременно с мычанием в какой-то момент вступали визгливые голоса и начинался фольклор, шабаш: что-то вроде весенних закличек на фоне густого и липкого гудения шмелей. Какофония этих звуков длилась около получаса, ритуал закончился внезапно, и где-то на старой приисковой дороге умиротворённо затрещал козодой.

Остаток ночи он просидел возле развалин электростанции, у того места, откуда ушла Лиза, а потом, когда пригрело солнце и ещё не было гнуса, вернулся к лодке, расстелил палатку на песчаном яру и уснул уже под чириканье ласточек.

И проснулся под их же песни, но оттого, что молчун осторожно трогал его за рукав, будил.

— Что? — Стас подскочил. — Лиза?..

Оказалось, Дамиан приготовил обед — какое-то серо-зелёное варево в котелке, настроганное колечками сушёное мясо и пучок колбы.

— Тебя что, кормильцем оставили? — спросонья злобно спросил Рассохин и спустился к воде умываться.

Молчун не обиделся и стал есть в одиночку.

Привязанная рукою Лизы синяя ленточка от рубахи трепетала на берёзке, знак Христофору был дан, однако ещё недавно вездесущий, на Гнилую Прорву он ехать не спешил. Да и на что он теперь? Некому устраивать спрос.

В этот день, уже под вечер, Рассохину пришла безрассудная мысль — подыскать место для избушки. Спонтанное сиюминутное желание остаться здесь навсегда, или, точнее, нежелание возвращаться, лишь укреплялось, он прихватил топор и до сумерек бродил по посёлку. Ничего не нашёл, кругом пепелище, густой, объеденный сохатыми осинник, везде или сыро, или неуютно. Тут и в прошлые, благодатные времена по улицам только на тракторах было и проехать, дома и бараки медленно погружались в болото, не зря это место назвали Гнилой Прорвой...

Да и подходящего строительного леса поблизости нет: куда ни глянь — чёрные пни да обугленные деревья торчат из густых лиственных зарослей.

От мысли поселиться на Карагаче он не отказался, однако пылкие мечты притупились, да и приближалась вторая ночь, вместе с сумерками ввергая в тягучее состояние тревоги. В полночь за рекой опять замычали и заголосили, вызывая теперь раздражение, — хоть уши затыкай! И что за дурацкие ритуалы? Чего они хотят? Докричаться до небес? Или от тоски воют?

Дамиан ко всему вокруг относился со стоическим спокойствием, как глухонемой, и только улыбался, когда слышал мычание бесноватых жёнок.

Стас не уловил момента, когда начало светать, впрочем, ночь и так напоминала серый мазок на белом холсте, и понял это, когда призрака возле угасшего костра не обнаружил: немтырь пропал вместе со своим пестерем. Нужды, впрочем, как и пользы, от него не было никакой, даже поговорить невозможно, и Рассохин не собирался удерживать Дамиана. Нога у него после драки всё-таки повредилась, лодыжка распухла — вероятно, Стас растянул ему связки. Сильно хромая, молчун в первый же день постелил себе пихтолапки вдали от костра, помочился на портянку, обернул ею ногу и так сидел днём и ночью. Однако сейчас его исчезновение обострило чувство одиночества, и ещё будто оборвалась последняя нить, связывающая его с Лизой. Наваливалось какое-то странное равнодушие, пропало даже чувство крайнего возмущения на её самостоятельное решение — уйти с женой Дамиана. Он даже злиться на неё перестал, и эта возникшая пустота в душе не давала покоя.

Убеждая себя, что ищет немтыря, Рассохин сделал круг по заросшему посёлку, послушал вездесущее скворчанье ласточек и случайно наткнулся на фундамент конторы Карагачской партии с пристроенной к ней камералкой. Пытаясь определить, где располагались коридор и двери и где стоял его рабочий стол, отвлёкся на четверть часа, попихал ногами замшелые головни, нашёл блестящий, из нержавейки, рейсфедер — ни пожар, ни время его не взяли, даже колёсико крутится, набирай туши и тяни прямую линию. Потом залез на холм, усыпанный цилиндрическими обломками камней, — всё, что осталось от кернового склада, — и хотел оттуда осмотреться и покурить, но сразу увидел в берёзовом подросте фигуру человека. Показалось, это молчун крадётся назад, к костру, вроде пестерь за плечами. Но когда выдвинулся на чистое, оказалось, что в руках оружие — автомат без приклада! Стас сразу же подумал про Гохмана, у него был такой, однако этот не в форме — зелёная энцефалитка и рюкзак за плечами.

Бинокль остался в рюкзаке у костра.

Мотора на реке не было слышно, и явился он снизу — неужто кто-то берегом пришёл? Но как, если верхняя терраса изрезана глубокими затопленными логами, руслами сброса талых вод и на болотах сейчас по горло? На вертолёте в это время летишь — весь левый берег до Гнилой блестит и бликует. Это уже за посёлком начинается высокое чернолесье, гари и старые вырубы, на которых ноги поломаешь, как в сорах. Дорога же здесь одна — на бывший Рассошинский прииск, то есть вверх по течению.

Между тем этот автоматчик прокрался к берегу, осмотрелся и открыто вышел к давно потухшему костру. Там покрутился, уже без опаски, положил автомат и по-хозяйски начал разводить огонь. Стас спустился с кернового террикона и осторожно двинулся на дымок, однако бесшумно продраться сквозь заросли малинника не удалось. Когда он выбрался на чистое, мужик стоял с автоматом наизготовку и по-разбойничьи — с топором за опояской.

И всё-таки это был Гохман, переодетый по-таёжному, небритый и явно не спавший. Но при этом какой-то непривычно загадочный, словно затаил что-то важное, а сам играет простака.

— Тебя где носит, Станислав Иванович? — возмутился он. — Мы же тебя потеряли! На связь не выходишь!

— Аккумулятор сел.

— Так и подумали.

— Ты как здесь? — от долгого молчания голос у Стаса был хриплым. — На чём? Подкрался — не слышал...

Участковый выглядел не просто утомлённым — замученным, замордованным и рассеянным.

— До Репнинской соры — на «Вихре», а оттуда — на обласке. Там ледовый затор встал. В сору вынесло в залом и лёд с верховий. В общем, с трёхэтажный дом. Ужас что нынче творится.

— То-то смотрю — вода попёрла.

— Отвык реку веслом хлебать, — пожаловался он и всмотрелся в другой берег. — Ладно, хоть ты живой. Не знаем, что и думать... С Галицыным встречались?

— Позавчера ещё. Что у вас там случилось?

— У нас? — он загадочно потупился, спрятав глаза. — У нас, в общем-то, много чего. Дворецкий, к примеру, сбежал! Вот меня и послали...

— Куда сбежал?

— Да хрен его знает! С двойным дном этот профессор. Как ты журналистку у него забрал и увёз, будто с ума сошёл. Всех вас, учёных, лечить надо, а не на Карагач пускать. Ехал сюда какую-то книгу искать, а сам по ночам орёт: Лиза, Лиза! В общем, решил — ты у него эту Лизу похитил. Грозился застрелить. Никто серьёзно его не воспринял. А он исчез вместе с резиновой лодкой и жаждой мести. Главное — у Кошкина ружьё спёр.

— Он стрелять-то умеет? — невесело усмехнулся Рассохин.

— По зверю, может, и нет, а по сопернику — легко. — Гохман взглянул как-то подозрительно. — У тебя-то что стряслось?

— Откуда обласок? — вместо ответа спросил Стас.

— У погорельца отняли! — похвастался участковый. — Словили одного! Ну до чего же шустрый! Отстреливался, суконец! Из трёхлинейки. Мотор эмчээсовский навылет, аж поршень выскочил.

— Зовут, случайно, не Христофор?

Усталый Гохман оживился.

— Христофор! Знакомый, что ли?

— Знакомый...

Тот пригляделся.

— Какой-то ты озабоченный, Станислав Иванович.

— Да и ты не в восторге нынче.

— А где твоя... журналистка?

Рассохин сел на землю.

— Можно сказать похитили, на добровольных началах. Давай только без паники.

— Как это — на добровольных? — опешил тот. — Ты что такое говоришь, Станислав Иванович? Что тут произошло? Не Дворецкий ли похитил?

— Она бы ему не далась.

— Кто? Погорельцы?

— В общем, Елизавета — дочь той самой Жени Семёновой, — кратко объяснил Стас. — Я рассказывал, она потерялась.

— Что потерялась, помню! Почему не сказал про дочь?

— Когда бы я тебе сказал?!

— А, ну да... И что дальше?

— Так вот, Лиза приехала сюда искать свою мать. Недавно письмо от неё получила.

— Ты говорил...

— Я его видел: почерк, кажется, не похож... Хотя время всё меняет. Думал тебе показать.

— Стоп! — Гохман побегал возле костра, забыв про усталость. — Мне Кошкин сказал, будто ты... в общем, её убил, Эту Семёнову. Уголовное дело возбуждали! Получился какой-то казус.

— Плевать на казус! — возмутился Рассохин. — Я до сих нор думаю так! Но пришло письмо! И Лиза полетела сюда с Дворецким. Должна была ехать с нашей экспедицией.

— Ну, я сразу увидел: у вас с ней роман.

— Какой роман?! Она даже не догадывалась, что это я... Христя причаливал, чтоб на Лизу взглянуть. Посмотрел и удрал. Короче, я сам Лизе всё рассказал. Может, и зря... За ней скоро пришли двое — муж с женой. Похожи на кержаков, может, погорельцы. И женщина её увела. Пока я с Галицыным разговаривал... Записку вот оставила.

И подал листок Гохману. Тот несколько раз прочитал, изучил бумажку, на просвет глянул.

— Ты уверен — её рука? Она писала?

Стас вспомнил, что и почерка Лизы не знает, никогда не видел. С этой сотовой связью и электронной почтой писать-то можно разучиться.

— Листок из её блокнота, — сказал он.

— Значит, добровольно ушла? А если насильно увели? А записку продиктовали?

— Вряд ли. Заманили и обманули — поверить можно.

— Может, они сговорились с Дворецким? — предположил участковый и потряс головой. — Нет, это уже шиза какая-то.

— Христю трясти надо, если поймали. Он знает, куда увели.

— Ты искать пробовал?

— Сначала вгорячах... Читай: она просит не ходить за ней!

— Говоришь — женщина увела? А где мужик?

Рассохин огляделся.

— Со мной был и недавно ушёл. Ментов за версту чует.

— Связал бы!

— Он вроде заложника остался.

— А если журналистка не вернётся? Тут хоть было с кого спросить!

— Он молчун — не спросишь. Как немой — только кивает. ..

— Ничего, у нас бы разговорчивым стал, — пригрозил Гохман. — Мы бы его, как в гестапо... Что же происходит, Станислав Иванович? У тебя из-под носа уводят... журналистку... Уводят неизвестно куда... А ты мужика этого отпускаешь и сидишь на берегу? Что-то я тебя не понимаю. При всём моём уважении... Ты опытный зрелый человек. К тому же нечто подобное в твоей жизни случалось. Теперь опять похитили?

— Лиза ушла, когда я разговаривал с Галицыным! — возмутился Стас, услышав в словах участкового некую подозрительность. — Она бы и на моих глазах могла уйти! Потому что своенравная, как её мамаша! Христофор знает, куда увели!

Участковый это будто бы принял к сведению, но подозрений в голосе не снял и своего ментовского взора не погасил.

— Ну а полковник где?

— В лагере у амазонок.

Тот посмотрел на другой берег.

— Тоже сам остался? Просто беда с этими... добровольцами!

Рассохин молча достал расписку Галицына. Гохман превратился в немца или оконченного криминалиста. Изучил текст, бумажку и даже почерки сличил с запиской Лизы!

И это возмутило Стаса окончательно, нервы сдали.

— Ты что хочешь сказать? — прорычал он. — Ты на что намекаешь?!

— Да не волнуйся так, Станислав Иванович! — Будто бы добродушно воскликнул сын пленного фашиста. — Там Кошкин с профессором достали, здесь — ты. Какие вы нервные, господа учёные! И что же делать станем?

— Я буду ждать! Почему-то верю им.

— Кому — им? Кто заманил твою... журналистку? И увёл?

— Я молчунам верю. То есть погорельцам.

— Ого! — ухмыльнулся Гохман. — С каких это пор?

— Они меня спасли от смерти.

— И Христофору этому веришь? А он из молчунов, только говорливый. Знаешь, он ведь подтвердил, что ты застрелил отроковицу, которую они прежде у тебя украли.

— Всё правильно, Христя видел, присутствовал...

Участковый огляделся как-то беспомощно и разочарованно.

— Станислав Иванович... Ты что, не понимаешь? Ты же себе срок подписываешь. Кошкин — мужик вечно холостой и потому зловредный. Он хоть баб и терпеть не может, но принципиальный. Грозится дело возбудить по вновь открывшимся обстоятельствам. На убийство срока давности нет, а свидетель теперь есть. Да ладно Кошкин! Тут другие силы вмешались, московские.

Стас мрачно хмыкнул, послушал ласточкин щебет.

— Опять встанет проблема — трупа нет.

— Будет тебе и труп, — пообещал Гохман. — Христофор место захоронения укажет. Сдаёт тебя с потрохами, а ты веришь.

— Повезёт указывать и сбежит. Он уже сбегал так один раз.

— А если не сбежит и будут останки?

— Значит, буду сидеть, — обречённо сказал Рассохин. — Может, и к лучшему.

— А сейчас узнают — Елизавета пропала! Соображаешь? Дочь убитой тобой женщины. И что подумают? Мотивов но горло! У тебя же, кроме записки, ничего... В общем, тебе надо на время смыться!

Участковый завернул автомат за спину и достал топор из-за пояса.

— Как — смыться? — запоздало спросил Рассохин. — В каком смысле?

— В прямом! — он огляделся, что-то прикидывая, и принялся смахивать редкие молодые берёзки. — Давай думай: у тебя времени в обрез!

Ста с понаблюдал, как Гохман одну за одной валит берёзы.

— А это ты зачем?

— Разрубаю вертолётную площадку. Ждём борт с высоким начальством.

— Когда?

— Сегодня после обеда! Соображай быстрее, Станислав Иванович!

— Я тугодум.

Участковый деловито осмотрелся, прикидывая, как будет садиться вертолёт, и принялся смахивать высокие кусты бузины и крушины.

— Лодку я заберу, — между делом сочинял он легенду. — скажу: приехал, а тебя на Гнилой нет. Моторка стоит, а тебя нет. Придумай, где сховаться надёжнее. Ты места знаешь. Лучше всего к амазонкам в лагерь! Они там спрячут мужика — полк МВД не найдёт. И туда никакой ОМОН не сунется. В прошлом году мы всем отделением пробовали взять. Так они знаешь что устроили? — он даже рубить перестал. — Разделись и в чём мать родила на нас пошли! Стыдно признаться, но мы драпали, как немцы... Вот что ты станешь делать против толпы голых баб? А они все молодые, красивые!

Что-то вспоминая, он мечтательно понаблюдал за ласточками в небе, потом смахнул несколько берёзок и распрямился. За рекой, возле лагеря амазонок, завыл лодочный мотор, однако, судя по звуку, лодка ушла по курье куда-то в противоположную сторону.

Когда всё стихло, Гохман продолжил:

— До сих пор думаю, почему красивые чаще всего несчастные? Не от хорошей жизни сюда запёрлись. В принципе, мы не их брать ходили. Баб вообще нам трогать не велят: демократия, свобода... Мужиков давно хотели пощупать, которых прячут. По оперативным данным, половина — беглые алиментщики, половина — сброд. В общем, пришлось отступить. Амазонки своих не сдают. Сховайся у них в лагере.

— Не буду я ховаться! — возмутился Стас. — С какой стати? От кого? От Кошкина, что ли? Или от мести Дворецкого? Я всю жизнь не прятался. Да и не хочу к амазонкам!

Гохман воткнул топор в огарок бревна, сел и уставился в землю.

— Если бы от Кошкина, ладно. Он дурак полный, поэтому его женщины не любят. Слушай, Станислав Иванович... Ты мне скажи, что такое ЦК? У вас в Москве?

— Центральный комитет.

— Нет, про это ЦК я слышал, но его давно упразднили. Теперь есть другой. Этот при каком-то совете, то ли при администрации. Центр какой-то... Но не врублюсь, а у мужиков спросить неловко. Да они и сами толком не знают. Вы там, в Москве, напридумывали всякого, в нашем назьме не разберёшь. Это что за организация? К ФСБ относится?

— Откуда я знаю? А тебе зачем?

— А затем, что область на ушах стоит! В Усть-Карагаче начальства — туча! Жена говорит — полная Сорокинская гостиница. Из этого ЦК прилетели уполномоченные. Будто из-за твоей экспедиции, Станислав Иванович. ОМОН подтянули из УВД. Соображаешь? Что-то готовится.

Рассохин слов подходящих не нашёл — выматерился, хотя в последнее время делал это редко. Участковый послушал и ухмыльнулся:

— В общем, ловить тебя станут как государева преступника. Так что прячься, учёный! И я тебя не видел и не слышал. А иначе как скажу, что журналистка твоя пропала? Ты же меня подставляешь! В общем, обласок оставляю. На худой случай плыви в разливы и сиди там. Островов много, замаскируйся и затихарись, пока суть да дело. Но лучше тебе в лагерь.

— Не надо обласка... Лиза может вернуться в любой момент, а меня нет!

— Гляжу царапнула она тебя, — озабоченно проговорил Гохман. — По твоим глазам понял — седина в бороду.

— Это не она царапнула, — признался Рассохин. — Это старая царапина заболела. Как наваждение. Или проклятье. Будто тридцати лет и не было. И опять на Карагаче, опять в мае.

— Неужто мамашу её вспомнил? Ничего себе...

— Ладно, переживём.

— Уходи! — приказал Гохман.

— Куда?

— Они сегодня здесь будут, на Гнилой! И встретишь тогда и мамашу, и дочку! Где-нибудь в областном ИВС, на нарах. Обложили тебя, Станислав Иванович. Если ревнивый профессор не стрельнёт из кустов, эти из ЦК церемониться не станут, разберутся по полной.

Гохман выдернул топор и принялся крушить березняк. Стас брёл за ним следом, испытывая редкостное состояние какой-то невесомости мыслей — ни одной толковой не приходило. С немецкой аккуратностью участковый расчистил площадку в полгектара, хотя на Гнилой Прорве после пожара и без того можно было садиться где угодно.

— Эх, обещал жене на кладбище сходить! — вспомнил он. — Чую, будет мне дома Сталинград! Она и так из-за этих голых амазонок меня на Карагач не пускает. Слух-то разнёсся ... А узнает, что тебе не помог, — всё, труба. Ты же для неё — икона. Память юности! И что у баб на уме? Раз с ней потанцевали — всю жизнь помнит.

Вода в Карагаче резко пошла на прибыль: так бывало, когда в гористых верховьях начинал обильно таять снег, а где-нибудь на заломе вставал ледовый затор. Вчера ещё наполовину вытащенная на сухое лодка теперь болталась на цепи в сажени от берега. Участковый поднял отвороты голенищ сапог, осторожно забрёл и положил вещи.

— Нынче посёлок зальёт, — сказал он определённо. — Вон как вода попёрла... Так что не высидишь на Гнилой.

Рассохин молчал, безнадёжно озирая пустынный берег. Участковый разозлился, выдернул ломик с цепью, с грохотом бросил на дно и запустил мотор.

— Сдаваться на милость не советую! — прокричал он. — Нынче слова такого не знают!

Включил скорость и неэкономно, нерачительно дал полный газ.

Стас побродил по берегу, слушая удаляющийся вой мотора, и тут показалось — Гохман возвращается. Почти исчезнувший характерный звук стал приближаться: верно, забыл сказать что-то важное. Однако из старицы напротив вдруг выскочила дюралька! Видно, услышали и решили проверить, что за движение началось на Гнилой Прорве. За румпелем маячила одинокая мужская фигура. Рассохин стоял на обрыве, не скрываясь, и лодка, выписав круг под самым берегом, унеслась обратно: убедились, что он на месте. То есть его пребывание здесь Матёрая всё-таки контролировала, не исключено, что за ним наблюдали откуда-нибудь из залитых прибрежных кустов. Правда, что происходит на другой стороне, разглядеть было трудновато, мешали береговой вал и заросли; если что и видели, так дым от костра или когда Стас ходил по самой кромке либо спускался к воде. Однако н течение этих двух дней амазонки никак не проявлялись: то ли совещались, что делать, то ли что-то выжидали. Впрочем, Рассохину на них уже было наплевать, иногда, одержимый своими мыслями, он забывал о соседстве, пока его не начинало раздражать ночное их мычание.

Когда на Карагаче всё стихло, а от невыносимости ожидания стало тошно, он вспомнил, что тоже ещё не бывал на кладбище: где-то там похоронили Репу. Всё заросло после пожара и высокого паводка, улицы определить можно лишь по колеям, да и то не понять, которая и куда ведёт. На поселковый погост когда-то существовала дорога, хотя из-за вечной распутицы покойников таскали на руках или возили на трелёвочниках за полкилометра от посёлка — там было самое сухое место, древняя дюна, выступающая из болотистой равнины. Он вспомнил примету: мимо могилок тянулась электролиния на лесопилку. Высмотрел обгорелые столбы с упавшими проводами и пошёл по ним, как по компасу.

И, очутившись на лесистом холме, вдруг подумал, что это самое подходящее место, чтоб жить, но уже раз и навсегда занятое мертвецами. Песчаный бархан не тронули ни ветра, ни нынешние ползучие болота, и даже пожар обошёл стороной, отыскав лучшую пищу — терриконы прелого горбыля возле пилорамы. Молодой сосновый бор на погосте лишь по краям прихватило огнём, и то не насмерть, только кора обуглилась, и сейчас солнце пробивало частокол золотистых взрослеющих деревьев. И кругом мох — на земле, могилах, крестах и оградках, кособоких, но ещё стоящих, брусника цветёт да ветерок пошумливает в кронах.

Стас побродил по кладбищу, пощупал ногами мох в подозрительно выпирающих местах, попробовал прочитать надписи на крестах и ржавых тумбах со звёздами — и тут всё стёрлось. И вдруг наткнулся на высокий, голубоватый от лишайника и грубовато обработанный камень — ни креста, ни звезды, зато стальными скобами пришпилен геологический молоток и медный горный компас! Ещё не очистив надпись, угадал — здесь и лежит Репа, погибший на рыбалке!

Достал нож, соскоблил звёздчатый лишайник с имени и ещё ниже — с эпитафии. Должно быть, тесали камень, резали буквы и сочиняли мужики из отряда, скорее, все вместе, ибо это напоминало буриме, а орудовал долотом Галя. Только он отличался рукоделием, вязал на спицах, точил из яшмы кабошоны, письменные приборы и прочие безделушки.

«Твой маршрут — небеса, а костры твои — звёзды в созвездии Рыб...»

— Здорово, Репа! — вслух проговорил Стас. — Вот ты где приземлился...

И огляделся, поскольку голос под кронами бора зазвучал гулко, как в храме. С обеих сторон от могилы стояли две замшелые скамьи, а в ногах — остатки кострища, затянутого мхом: видно, отряд приходил сюда частенько, сидели, поминали, играли на гитаре... Он опустился на одну из них — и оказался на земле: толстая и на вид ещё крепкая доска сгнила в прах, держалась за счёт мха и переломилась беззвучно.

— Ну, Репа! — ему стало смешно. — Не даёшь ты расслабиться!

Встал неуклюже, отряхнулся и вдруг увидел тощую облезлую медведицу. Всего шагах в сорока, на склоне кладбищенского холма: стояла на задних лапах, слушала — эдакий трёхметровый сурок! А рядом кувыркались во мху два крохотных медвежонка. Стас тоже замер, и благо, что оказался с подветренной стороны — не учуяла, а близорукая — так и не увидела. Настороженно опустилась и, поглядывая в его сторону, принялась разрывать муравьиную кучу.

Рассохин медленно пригнулся, спрятавшись за надгробие Репы, и осторожно попятился. Хорошо мох влажный, глубокий — глушит шаги. Спустившись так со склона дюны, он развернулся и пошёл с оглядкой, сдерживая желание побежать. Весной медведица с детёнышами может напасть даже не от голода, из опасения за своё потомство: однажды на Сухом Заломе техник Кузя отошёл от лагеря на полсотни метров по нужде и со снятыми штанами на дерево заскочил. Несколько часов продержала, и когда пришли выручать с двумя карабинами и собаками, так огрызалась ещё, не желая оставлять добычу. Над головой стреляли — не боится, отскакивает и рычит! Хотели уж грохнуть её и медвежат переловить, но тут паровоз на узкоколейке загудел, так убежала.

Всю обратную дорогу он шёл хоть и без оглядки, но спину знобило.

И ещё издалека узрел дым на стане: костерок, разведённый Гохманом, давно прогорел, а тут столб стоит, и сразу же трепыхнулась надежда — Лиза вернулась! Он проломился сквозь малинник и, чтобы не напугать её треском, позвал:

— Лиза?.. Это я!

У костра сидел немтырь, сушил портянки, бродни и одежду: должно быть, где-то накупался. Стас поглядел, как он вертит перед огнём свои тряпки, и непоколебимость молчуна вдруг его разозлила.

— Христофора поймали и допросили. И он подтвердил! Жени Семёновой нет — убита. А твоя жена увела Лизу. Будто бы к матери! Теперь говори: где Елизавета?

Немтырь выслушал, глянул как-то страдальчески и согласно покивал. Одежда не досохла, однако он оделся в полусырое, захватил пестерь и пошёл в сторону приисковой дороги!

Рассохин, догнав его, схватил за шиворот.

— Ты куда?!

Дамиан указал на ту сторону Карагача. В лагере амазонок было непривычно тихо, а шёл уже двенадцатый час, обычно там уже стучали, гремели, дымили невидимые трубы и жужжал моторчик электростанции.

И вдруг на старице опять приглушённо заработал лодочный мотор, и если молчун норовил спрятаться, значит, сдут гости! Вероятно, думают, что Рассохин остался на Гнилой один, решили, что на лодке уехала спутница, Елизавета, и настала пора действовать.

Стас отпустил молчуна, сам же вернулся к костру, взял рюкзак, палатку, топор, огляделся, не забыл ли чего: встречаться с Галицыным, тем паче с лагерной бандой, не было никакого желания. Пока он бежал к разливам, где участковый оставил облас, звук мотора вырвался из старицы на простор и вдруг потянул вверх по реке. Это уже было интересно! Рассохин сложил вещи в облас, а сам с биноклем вернулся к реке, где забрался в развалины пекарни. Внутри тоже росли берёзы, торчали из земли дюралевые хлебные формы, склёпанные по парам: на Гнилой всегда пекли очень вкусный хлеб, и если густо, как сливки, растворить сухое молоко, горячую белую буханку можно умять за раз.

Рассохин вспомнил это и впервые за два дня совсем неуместно ощутил приступ голода.

Между тем от перегруза мотор на Карагаче выл на высоких оборотах, но звук проплывал медленно. Пригибаясь, Стас выбежал к реке и увидел лишь пенный кильватерный след. Дюралька скрылась за поворотом, и там рёв двигателя оборвался — похоже, причалили. И уже спустя минуту пустая лодка понеслась обратно, сходу скрывшись в затопленных кустарниках устья старицы. Кажется, десант высадили недалеко за Гнилой Прорвой, в районе выхода приисковой дороги, и теперь вернулись за следующим: слышно было, как гремит под сапогами дюраль, спешно сажали пассажиров, потом опять взревел мотор. В лагере амазонок начиналось странное движение, похожее на бегство. Вторым рейсом лодка везла пятерых мужиков с рюкзаками, однако Галицына среди них не было.

А за румпелем сидела сама Матёрая!

В прежние времена вдоль реки шла отсыпная дорога на Рассошинский прииск и ещё множество троп, набитых скотом, но то ли берег обвалился, то ли заросло так, что Рассохин даже следов не нашёл и едва продрался сквозь густой черемошник и краснотал. И всё же опередил ползущую по воде лодку. За поворотом, на полузатопленном берегу, стояли четверо мужиков из первой партии, тоже с рюкзаками — поджидали своих. Полковника и здесь не было!

Новоявленная хозяйка Карагача причалила бортом, пассажиры шустро выскочили на сушу. Стас не расслышал, что говорила Матёрая, но последнее напутствие донеслось отчётливо:

— Батарею берегите!

Покорные бородатые братья двинули скорым шагом в сторону материкового бора и через полминуты пропали в густых пойменных зарослях краснотала. Под их ногами отчётливо зачавкала грязь и забулькала вода — высокую пойму топило.

И только сейчас, при виде поспешного бегства немногочисленного мужского населения лагеря, Рассохин наконец-то прочувствовал справедливость советов Гохмана — скрыться на пару недель, пока десант таинственного ЦК с ОМОНом не начал карательную операцию. Вряд ли тронут женщин, тем паче с детьми, и полковник Галицын отбрешется, а вот беспаспортных бородатых братьев, невесть откуда прибежавших на Гнилую Прорву, возьмут непременно, хотя бы для установления их тёмных личностей.

Стас послушал ласточек, посмотрел, как Матёрая таранит лодкой затопленный тальник, пробиваясь в устье старицы, и неожиданно для себя наконец-то определился.

— А не наведаться ли мне в гости к женщинам? — тоном Бурнашова спросил он вслух. — Пока отсутствуют их мужчины?

Столичная жизнь предпринимателя Сорокина протекала скрытно, была окутана неким таинством, и у Колюжного сначала сложилось впечатление, что он прячется от заимодавцев и кредиторов одновременно, что, в общем-то, считалось в порядке вещей. Первые хотели получить с него долги, вторые не желали их платить, и, возможно, все угрожали, представляли опасность, а канадский уроженец, ещё не привыкший к российской реальности, её преувеличивал и потому часто менял автомобили, съёмные квартиры и отыскать его убежище сразу не удалось. Кроме того, от образа существования его фирмы «Кедры Рода», несколько лет назад разрекламированной, попахивало мошенничеством: бизнесмен имел офис в престижном международном торговом центре, однако там уже года полтора никого не видели, хотя арендная плата вносилась аккуратно, впрочем, как и налоги, а штат из дюжины человек, в основном женщин, работал надомно, то есть сидел по квартирам и справлял дела по телефону. Вячеслав обзвонил несколько номеров, говорил по-английски, дабы не спугнуть, и на его звонки отвечали вежливо, нежными голосами, чаще отсылали друг к другу, и никто не мог сказать, где разыскать босса и как с ним встретиться, например, по поводу закупки кедрового ореха, масла и прочих даров природы — конспирация была примитивная, но работала.

Не мудрствуя лукаво, Колюжный отправился по магазинам искать книгу Сорокина. Ему предлагали купить несколько томов прозаика-однофамильца, потом стихи поэта, однако такого Сорокина, который бы писал о сибирской пророчице, не было. Зато предложили почитать некоего Стюарта, который и в самом деле подобную книгу издал, и уже не одну. Первая называлась «Свет любви», относилась будто бы к научной фантастике, которую Вячеслав с некоторых пор терпеть не мог, впрочем, как и учёных-теоретиков, однако купил. И вроде уж вчитался, поскольку немудрёный, с намёком на автобиографичность роман начинался завлекательно. Автору будто бы рассказали любопытную притчу о блудной отроковице: мол, на Карагаче жили когда-то староверы толка молчунов-погорельцев, которые крали себе невест из мирских девушек и женщин без разбора, какая подвернётся. Крали и проводили сквозь чистилище, освобождали душу и тело от всего мерзкого и грязного неким жутким иезуитским способом: на огонь сажали, в воде топили, голодом морили и даже сквозь хомут протаскивали. И потом только женились. Будто этот обычай у них возник после того, как советская власть забрала у молчунов всех женщин, детей и стариков, а скиты пожгла. Но в последние годы вроде бы красть оказалось некого, поскольку населения на Карагаче не стало, и молчуны то ли затаились где-то, то ли разошлись по всей Сибири, то ли вовсе извелись. Никто про огнепальных толком ничего не знал, и, по слухам, осталось несколько стариков и старух, которых никто не видел. Но зато многие встречали в тайге блудную отроковицу, неприкаянную душу, кого-то вроде призрака. Будто её погорелец то ли похитил на прииске, то ли она, распутная, сама ушла с ним, однако старатель, законный жених, настиг вора и убил блудницу. Вот с тех пор, мол, она и ходит вдоль Карагача, ищет этого старателя, а поскольку мёртвая, то хватает всех подряд. Её встречали многие рыбаки, охотники, шишкобои, кто промышляет здесь; говорят, с виду она такая красивая и заманчивая, что мужики с ума сходят, и уже не один в психушку угодил. Мол, если встретится случайно, то самое главное — не смотреть отроковице в слепые глаза. Ибо она сразу же прозреет и очарует. И ещё не слушать, что говорить станет.

Автор и он же герой по имени Гарий — книга была написана от первого лица — стал ходить вдоль Карагача и однажды встретил эту блудницу, а будучи человеком отважным, наплевал на предрассудки, взял её за руку и посмотрел в глаза. Она же прозрела, вмиг очаровала его, поскольку и в самом деле была прекрасна, сняла одежды и превратилась в безобразную, морщинистую старуху. А между обвисших до пупа грудей — совсем свежая рана от пули и струйка крови. Гарий содрогнулся от омерзения и хотел уж сбежать, но тут древняя блудница открыла беззубый рот с чёрными губами, засмеялась и прошамкала:

— Полюби меня такую, и я укажу тебе путь! Сама сведу в священную кедровую рощу. И ты получишь там знания будущего.

Герой понял, что это ему послано испытание, как в сказке, собрал всё мужество, вдохновился, овладел этой старухой и, к своему удивлению, получил не физическое — духовное наслаждение. И догадался, что происходит это от некоего света любви, источаемого блудницей. А она взяла его за руку и привела к своему мужу — у неё муж оказался здоровый такой детина и ещё молодой! Ни слова не говоря, он схватил жену за седые космы и стал по траве таскать да лицом в землю тыкать.

— Опять за старое?! — ревел он. — Жри землю, сука! И клянись!

Гарий не вытерпел такого издевательства над женщиной, поднял камень и бросил наугад в сторону мужика. И попал точно в голову! Показалось, будто мозги брызнули, но злодей даже не упал, а только поправил треснувшую черепную коробку, вмиг преобразился в старика и вдруг проговорил:

— Теперь вижу: ты насытился светом любви и обрёл силу! Значит, достоин вернуться в мир живых и овладеть истинами, — и благосклонно обратился к своей жене-старухе: — Так и быть. Открой ему путь к знаниям.

Оказывается, герой попал в мир мёртвых, который следует пройти, чтоб открылись некие древние истины и провидческий взор!

Колюжный бы дальше и читать не стал этого сочинения, но здесь было волшебное название реки — Карагач, где бродил сейчас Рассохин, поэтому пришлось набраться терпения и погрузиться в мир фантастики. В общем, старуха взяла его за руку и повела через лес, без дорог и тропинок. На пути им попадались разные звери, в том числе и медведи, но не трогали, а кланялись старухе, вытягивая передние лапы. На берегу какого-то озера она раздела Гария, сняла свои одежды и ввела в чёрную ледяную воду: дыхание зашлось, тело вмиг заныло от боли и потом очужело! А она только получала от холода удовольствие: поплескалась сама и принялась его мыть донным илом и семенными коробочками кувшинок, разламывая их напополам своими корявыми пальцами. Он повиновался только потому, что не мог двинуть ни рукой, ни ногой, напрочь одеревеневшими в весеннем озере, с которого только что сошёл лёд. И мало того — она подвела к роднику, бьющему из-под горы, и стала омывать светлой и густой, как сметана, водой, так что он, даже замёрзший, бесчувственный, ощутил её холод. Ещё миг — и Гарий превратился бы в сосульку, но старуха вывела его на берег и оставила греться на солнце.

Сама же нырнула в озеро и пропала на четверть часа.

Герой чуть отогрелся и заволновался, вздрагивал от любого всплеска, а там повсюду плескались бобры. Думал уже — утонула, и кто же его дальше поведёт — кругом тайга бескрайняя, тёмная и никаких ориентиров. Однако старуха вынырнула далеко, возле противоположного берега, и поплыла к нему. Гарий обрадовался, запрыгал, но когда она вышла из воды, оказалась совершенно другим человеком! Юная, прекрасная, с сияющими волосами, обрамлёнными венком из белых лилий, и ничем не похожая на ту блудную и слепую отроковицу, что очаровала его на Карагаче. Он изумился такому перевоплощению и вместе с тем не растерялся и захотел её обнять, влажную, в пупырышках от холодной воды, скрипучую от чистоты и манящую свежестью. Он уже совсем согрелся и хотел наброситься на неё, но с маху ударился о незримую преграду, некое уплотнение воздуха вокруг желанной девицы! Да так сильно, будто о стеклянную стену. А она лишь улыбнулась, высвободила руку из-под длинных волос и поманила за собой, под сумрачные своды густой Кедровой рощи.

— Где же слепая блудница? — спросил он озираясь.

— Если хочешь, можешь вернуться к старухе, — произнесла перевоплощённая дева. — Она осталась на дне.

— А ты кто?

— Исповедальница. Ты же хотел овладеть знаниями?

Гарий послушно двинулся за ней, на ходу любуясь её стройной, изящной и недоступной фигурой под незримым стеклянным колпаком. В кедровнике она велела сесть на мшистую валежину, сама легла у ног и принялась излагать истины, надо сказать, весьма примитивные и известные: жить, мол, следует в природе, на братско-сестринских общинных принципах, питаться ягодами и грибами — и тогда дух будет совершенствоваться до космического. И совокупляться возможно лишь для продления рода, один раз в год, а не превращать священный ритуал соития в повседневный секс. И тем самым словно оскопила развратного и сладострастного героя. Он вмиг перестал замечать, что исповедальница обнажённая, укротил свою плоть и стал внимательно слушать.

Колюжный продолжил читать про эти самые истины, охватывающие всю жизнь. Наставления хоть и отдавали библейскими нравоучениями, однако никакого откровения не несли. Подробно описывалось, как и когда зачинать, как следует рожать и воспитывать детей, чем лечиться от хворей и как продлять жизнь до бесконечности — в первую очередь ходить голым! Это в Сибири-то, на комарах и морозах? В общем, неправда и скукотища неимоверная, однако по ходу повествования выяснилось, что правнук жандармского ротмистра скрылся под королевским псевдонимом Стюарт. Исповедальница велела взять такое новое имя и заставила писать эту книгу — видимо, таёжная скитница хорошо знала историю Британии.

Как бизнесмен Колюжный отлично понимал, что это всего лишь рекламный ход, причём обречённый на неудачу изначально: какой-то шотландец, пусть и со звучной фамилией, пишет на сибирскую тему, о кедре, о таинстве жизни в сибирских лесах, излагает очень уж простенькие и утопические заповеди, доверенные ему некоей пророчествующей и прекрасной женщиной. Кто поверит, кто клюнет на подобную приманку? В общем, лучше бы писал свои приключения с эзотерическим ароматом, свидетельствующие о том, что автор и вместе с ним герой — парни, уставшие от скуки и удовольствий обыденной жизни. Однако читатель, изголодавшийся по таинственному, романтическому и мистическому, принимал всё за чистую монету, а иначе бы не выпускали большие тиражи и народ бы не хлынул на Карагач собирать шишки и искать если не саму пророчицу, то истину.

В магазинах ничего определённого о загадочном авторе не знали, в издательстве рассказывали байки про некоего обрусевшего англичанина королевских кровей, который обитает в суровой сибирской природе на Карагаче. Дескать, живёт круглый год в священной кедровой роще, ходит голый даже зимой, слушает рассказы пророчицы, на себе проверяет все открытые ему истины, записывает их и шлёт рукописи со случайной оказией. Самого Стюарта будто бы лично знает только владелец издательства, у коего тоже нет контактов с автором, и вообще есть подозрения, что всё это — умозрительный проект авантюрной литературы, коллективное творчество, и сам автор — фантом.

Колюжного, таким образом, почти убедили, тем паче, что он и подозревал нечто подобное, инициированное Сорокиным в рекламных целях. Но почти случайно открыл в интернете читательский форум, где обсуждали даже не творчество, а истины, высказанные пророчицей, и оказалось, что её последователи есть не только на Карагаче, но и во многих городах. В Москве и вовсе существует одноимённый с книгой клуб! И будто автор её является чуть ли не на каждое собрание, и вход туда открыт для всех желающих и стоит всего сотню долларов. Только место собрания всякий раз новое. То ли опять конспирация, то ли бездомные кедролюбы арендуют помещение для каждого заседания в разных частях города.

В первый раз встретиться с загадочным Стюартом не удалось, зато Вячеслав вдоволь насмотрелся на его поклонников, точнее поклонниц, ибо их было большинство. Действо напоминало философско-поэтическую дискуссию, совмещённую с последующим сеансом релаксации: в маленьком зальчике играла какая-то восточная музыка, пахло кедровой смолой и индийскими благовониями. В общем для новичка кажется бессмысленной смесью, сразу и не понять, для чего здесь собираются: чему-то научиться, почитать самодельные стихи, поразмышлять на тему общинной жизни, овладеть практикой оздоровления или расслабиться и подремать за сотню баксов. Стульев не было, сидели на вьетнамских циновках, многие — в позе лотоса, остальные — как придётся, слушали друг друга внимательно и как-то бесстрастно; возможно, не один Колюжный, а многие не понимали, о чём речь. К тому же он больше рассматривал публику и тоже обнаруживал странную смесь из обеспеченных, самодостаточных особ, типичных многодетных домохозяек, девчонок студенческого вида и редких сосредоточенных бородатых мужчин, стригущих глазами по залу. Ни один из них вообще не проронил ни слова, и потому Вячеслав тоже помалкивал, помня, что это хоть и платный, но чужой монастырь.

В какой-то момент он увидел знакомое лицо молодой женщины, но сразу вспомнить не мог, где встречались, и только когда она развязала узел своих ног, сомкнутых в позе лотоса, и села вольно, чуть откинувшись назад, узнал — да это же Неволина, популярная артистка, кинозвезда чуть ли не первой величины! Несколько исторических фильмов он видел с её участием; в одном она играла юную жену старого князя и любовницу его сына одновременно, и в общем-то талантливо, невзирая на ужасный, нелепый детективный сценарий. Ей бы место в Голливуде, а не на клубном собрании, где изучают истины какой-то неведомой пророчицы. Так нет — одета серенько, волосы пучочком, сидит, самозабвенно слушает непритязательную самодеятельность и даже не делает попыток блеснуть своим положением или сморщить носик от безыскусности чужой поэзии. Может, пришла сюда, чтобы вжиться в какую-нибудь новую роль?..

Присутствие Неволиной заинтересовало Колюжного, возникло желание перебраться к ней поближе и при удобном случае спросить, что она тут делает — успешная, узнаваемая, часто мелькающая в телевизоре кинозвезда среди богатеньких дам, домохозяек, неудачливых безмужних стареющих девиц и молчаливых бородачей? Однако он на мгновение отвлёкся и потерял её из виду: то ли исчезла невероятным образом, то ли перевоплотилась, слилась в единую массу с подчёркнуто сереньким народом, вмиг утратив броскую красоту. Ещё несколько минут он всматривался в длинноносую девицу, бывшую рядом, и разочарованно вслушивался в тягучую и медленную, как караван верблюдов в песках, мелодию.

Неволина так и не возникла, а он был уверен, что видел именно её и ни с кем спутать не мог. Утомительная релаксация наконец-то смикшировалась, вспыхнул свет, и зрители разом всколыхнулись, будто стая голубей от выстрела. Перед тем как разойтись, почитатели Сорокина-Стюарта ритуально, однако же неумело, раскланивались друг перед другом, робко обнимались, тем самым словно подчёркивая, что этот клуб — некий подготовительный класс, где изучают принципы общинного существования и готовятся для чего-то более значительного. Колюжный тоже кланялся, обнимался и замечал: никто не смотрит в глаза друг другу, все куда-то мимо, словно чего-то стыдясь, или в себя, любимого. И только девушка лет двадцати в горчичном спортивном костюме вдруг подняла скорбные веки и по-детски улыбнулась, оставив единственное яркое и приятное впечатление.

Исчезнувшую Неволину Колюжный внезапно увидел уже в холле и тоже встретился с ней взглядом. Она выглядела оскорблённой, беспомощной, спешила натянуть липучий кожаный плащик, путалась в рукавах. Вячеслав помог справиться с одеждой и тихо спросил:

— Вас-то как сюда занесло?

Она привыкла быть узнаваемой и ориентировалась мгновенно, угадав единомышленника. Ничего не ответила, однако выразительно и как-то доверчиво указала глазами на дверь: обсуждать увиденное и делиться впечатлениями в гуще почитателей не решилась.

— Ищу Стюарта, — шёпотом сообщила кинозвезда на улице.

— Я тоже, — признался Колюжный.

— Так я и подумала...

Вячеслав подхватил её под руку, чтобы лучше слышать: на улице было шумно, — и едва увернулся от рослого мужчины, который отсёк от него именитую спутницу, выказывая тем самым профессиональные навыки телохранителя или невероятно ревнивого мужа. Неволина в его присутствии вмиг обрела уверенность.

— Он присутствовал, на публику не вышел.

— Странно... Почему? — телохранитель пытался бесцеремонно оттереть Вячеслава, и говорить приходилось, заглядывая друг на друга из-за его могучей фигуры, как говорят через перегородку.

— Стюарт — почти божество, — язвительно отозвалась Неволина. — В этот раз снизойти не пожелал.

— Публика молилась не слишком усердно?

— Что-то вроде того. Пробралась за кулисы, он увидел меня и исчез. Спрятался, драпанул!

— Вы знакомы?

— Лично — нет... Нашла бы, но его апостолы прикрыли. Там их шесть человек в засаде оказалось. Ходит под надёжной охраной. А бородатые архангелы в зале сидели. Это тоже охрана, чтобы поклонницы на сцену не прорывались.

В кино голосок её был нежным, трепетным, зовущим, как язычок пламени на ветру. В жизни оказался несколько грубоватым, простецким и тон — эдаким панибратским. Безмолвный телохранитель к ней не прикасался, но словно примагничивал и вёл на автостоянку.

— А ты — Колюжный, Вячеслав? — вдруг спросила она.

Тот изумления скрыть не смог и сказать ничего не успел.

Неволина куда-то спешила, поэтому интриговать не стала. Или такая манера общения была у кинодивы.

— Видела на благотворительном концерте, — мимоходом пояснила она. — В Доме кино. Во вторник позвони, если свободен. Скажу, где следующая тайная вечеря.

И подала визитку. Неодушевлённый охранник распахнул перед ней дверцу машины.

— Спасибо, это интересно... — начал было Колюжный, однако звезда и слушать не захотела.

— И по поводу твоей экспедиции поговорим, — беспардонно перебила звезда. — У Рассохина на Карагаче проблемы.

Телохранитель захлопнул дверцу и сел за руль.

Вячеслав ещё минуту стоял чуть ли не с открытым ртом. Года полтора назад он и в самом деле был на концерте в Доме кино, куда его затащил отец, поскольку шла избирательная кампания и многие кандидаты в депутаты занимались благотворительностью. Однако там собирали пожертвования на какую-то детскую программу оздоровления, и проводила это совсем другая недавно взошедшая кинозвезда то ли с именем, то ли с псевдонимом Айнура. После концерта именитых и щедрых благодетелей пригласили за стол, но и там Неволиной, кажется, не было. Впрочем, среди знаменитых артисток она могла и раствориться, особенно не выделяя свою звёздность на блистающем ночном небосклоне.

Во вторник он позвонил, намереваясь утолить перезревшее любопытство по телефону, но попал на любезную помощницу, которая и сообщила адрес следующего собрания клуба. На сей раз заседали в актовом зале какого-то прежде богатого и теперь обнищавшего НИИ, с облезлыми остатками былой роскоши в виде сталинской лепнины. Несмотря на то что цена входного билета подскочила вдвое, народу оказалось больше: около сотни женщин, десятка полтора мужчин. Форма одежды опять полуспортивная, многие с фотоаппаратами, а две дамы установили телекамеру на треноге, стало ясно — грядёт событие. В предбаннике торговали орехом, маслом, поделками из кедра и книжками Стюарта, чего в прошлый раз не было. Ко всему прочему, теперь всех пришедших регистрировали в журнал, правда, со слов, документов не проверяли, но зачем-то неназойливо фотографировали. Пока рассаживались на полу под музыку, вернее, под шумовой фон — шелест листвы, шорох хвои и крики кедровок, на подиум внесли стол, кресло и вазу с кедровыми ветками. Многие лица уже были знакомы, но тут отчего-то не принято было бурно выражать восторг от встречи, поэтому все лишь кивали друг другу, и Колюжный тоже кивал, выискивая глазами Неволину.

Дабы не выглядеть белой вороной, он устроился рядом с мужчинами, подвернул под себя длинные ноги, чтоб уместиться на циновке, напустил суровый вид и стал ждать, по-прежнему незаметно рассматривая собравшихся. Сильный пол на сей раз напоминал заседание учёного совета — седые бородачи академического вида. Выделялся только один — смуглый, широколобый и сухопарый мужик с косичкой и длинной бородой, спрятанной под рубашку, эдакий экзотический кадр — хоть в историческом кино снимай в роли монаха или юродивого на площади. И тоже рыскал взглядом да ещё что-то шептал своему невозмутимому соседу.

Вообще-то с мужами подобного вида Колюжный уже сталкивался в конце девяностых, когда, вернувшись из Англии, ещё в радужный период, с помощью всезнающего отца определил направление в бизнесе — высокотехнологичные проекты, которые впоследствии назовут нанотехнологиями. Родитель когда-то работал начальником прииска и был уверен, что рухнувшая советская наука, этот гигантский отвал, хранит в себе столько золотого песка, что мыть его не перемыть. Обнищавшие безработные учёные, кандидаты и доктора из оборонки и Роскосмоса потянулись к нему вереницей — те, кого якобы не выпускали за рубеж в связи со страшными подписками о неразглашении. Они тащили свои проекты, потрясали толстенными папками, чертежами, на пальцах объясняли всё: от принципов получения новых видов энергии, медицинских препаратов и методики лечения смертельных заболеваний до вечных двигателей включительно. Униженные и оскорблённые, учёные мужи сильно переживали за отечественную науку и оттого напоминали юродивых. По крайней мере, Колюжный так объяснил себе их сильную и страстную возбудимость, крайности в оценках и непримиримость. Четверых учёных, проекты которых показались ему перспективными, он взял на полное содержание и опекал всячески, лечил непризнанных гениев медицины в хороших платных больницах, помогал с жильём и устройством внуков в университеты. Обещали уже через полгода потрясающие результаты, однако миновал год, а их не было. Тогда Вячеслав, уже не надеясь на своих экспертов, сам попытался вникнуть в суть научных проблем и получил от подопечных неожиданный и резкий отказ. Они не подпускали к конкретике своих тем: дескать, всё, что мы творим, принадлежит Родине, а не тебе, частному лицу, министерскому сынку, да ещё выученному в Англии и наверняка завербованному разведкой МИ-6! Дескать, если вы задумали со своим родителем хоть как-нибудь оправдаться перед Отечеством и доказать свою преданность, платите деньги и не суйтесь в тайны их гениальных изобретений.

В общем его, блестяще образованного в Высшей школе менеджмента Великобритании, а вкупе с ним и отца, бывшего министра и теперь депутата, развели, как в девяностых разводили многих иностранцев. Отец никак не хотел верить, что его расчёты на золотой научный отвал не оправдались, свалил вину на Вячеслава — мол, неправильно организовал работу. В результате практически отстранил от своего личного кошелька и года два ещё недовольно пыхтел, жалея напрасно потраченные время и деньги. Но поскольку с молодости носил горделивое приискательское прозвище Бульдозер, то сам принялся разрабатывать новую золотую жилу, связанную с технологиями.

Ещё тогда Вячеслав решил, что наконец-то избавился от вездесущей опеки родителя, собрал жалкие крохи в виде незаконченных проектов по сверхпрочным и сверхлёгким материалам и наладил производство снаряжения для экстремального отдыха и спорта. Выпускал всё: от страховочных карабинов, байдарок и лодок до спальных мешков и рюкзаков. И тут подвернулся шанс выиграть тендер на производство облегчённых космических скафандров для туристов, которых в скором времени станут пачками засылать на орбиту.

У Колюжного были все современные материалы, оборудование и технологии, не хватало единственной отечественной мелочи — технологии изготовления герметичного замка-молнии, способного выдерживать космические нагрузки. Точнее, была, но оказалось уже украдена одним расторопным лаборантом, увезена в Австралию и там запатентована. Бывший лаборант теперь выпускал гидрокостюмы с таким замком, процветал, но расслабился на законопослушной чужбине и секретов своих не стерёг. Вячеслав проник на его фирму, срисовал технологию производства «молнии» и, можно сказать, вернул краденое своей стране.

Смуглый кадр с бородой под рубахой напоминал ему одного из дорогостоящих экспертов, которых Колюжный нанимал, чтобы разобраться в премудростях высоких космических технологий. В частности, с производством скафандров и систем жизнеобеспечения. Попутно академик занимался медициной, некими аэрозолями, ароматерапией и ещё каким-то экзотическим восточным снадобьем от ожирения.

На сей раз приятное началось с первых минут: явно высмотрев его в толпе, впереди, прямо у ног, пристроилась девушка в горчичном костюме и опять одарила искренней, открытой улыбкой. А хотела, наверное, рядом сесть, но место оказалось уже занятым: по правую руку пристроилась чахлая болезненная женщина. Неволина так и не появилась, сколько он ни рыскал глазами по заполненному полулежащими телами залу. Потом свет смикшировался и погас, как перед киносеансом, люди замерли, и когда на подиуме загорелся фонарь, тот, кого так торжественно ждали, уже сидел в кресле за столом. Этот театральный приём рассмешил Вячеслава, однако присутствующие встретили Стюарта очень серьёзно, не хлопали и никак не выражали своих чувств, если не считать того, что некоторые женщины начали перешёптываться.

В первый миг Колюжный испытал не только веселье — разочарование, ибо промелькнула мысль, что это не Сорокин и не Стюарт, а кто-то третий, скорее всего подставной. Вид колоритный, привлекающий внимание и чем-то очень знакомый: тёмные, распадающиеся на прямой пробор волосья ниже плеч, но при этом редковатая, пучком, неухоженная борода и одеяние неожиданное — тёмно-зелёный офицерский френч, явно дореволюционного покроя. Эта явная деталь была единственной, указывающей на родство  жандармским ротмистром, в остальном он никоим образом не походил на правнука жандарма, родившегося и выросшего в Канаде. И вряд ли бы такой ряженый сумел скупить земли по Карагачу, организовать бизнес да ещё работать с европейскими партнёрами! Разве что переодевается в цивильное, но тогда борода приклеена и на голове парик — не иначе.

Едва этот волосатый гуру открыл рот, как первое впечатление лишь усилилось: голос был тихий, но властный, густой и какой-то обволакивающий. И дикция при этом блестящая, простые слова получались ёмкими, проникновенными, и никакого, даже малейшего акцента, приобретаемого русскими от жизни в иноязычной среде, — типичный говор урождённого москвича. Манера говорить заставляла вслушиваться, но Вячеслав сразу понял, о чём речь, хотя лектор начал с некоей середины, с полуслова: автор «Света любви» проповедовал вегетарианство, точнее, исследовал причины отказа от мясной пищи и рыбы.

— Я спросил пророчицу, — вещал он проникновенно, на зависть отсутствующей артистке Неволиной, — почему следует полностью исключить мясо и рыбу, если человек на заре своего становления их употреблял, причём в больших количествах? А в иных племенах, особенно северных, охотничьих, это было основной пищей. И не под воздействием ли животного белка мозг человека сгустился, обра-зовались клетки памяти? Кора головного мозга, пресловутые извилины, сознание и осознание себя как человека разумного?.. И, как всегда, получил ответ, требующий неспешного и долгого осмысления. «Ты прав, — сказала она. — Животный белок ускорил образование коры головного мозга, обеспечил стремительное развитие памяти. Образовалась суша разума; как бы из морской пучины, из хаоса поднялись каменные горы. На первый взгляд, земля, но не плодоносная, и надобно ещё много миллионов лет, чтобы скалы разрушились в песок, на котором ещё через миллионы лет образуется почва. Человек обрёл память и аналитическое мышление, он стал умным, но, продолжая поедать себе подобных, не обрёл разума. Ум и умение — это бесплодный песок. Он содержит много полезного, например всевозможные минералы, в том числе и золото, но не может стать пищей, чтоб питать хотя бы траву. Так и сознание человека умного напоминает песчаную пустыню и не способно к божественному творению. И заботит его лишь питание собственной плоти, а отсюда — страсть к удовольствиям. Путь от ума к разуму лежит через отказ от кровавой жертвы».

Ничего подобного в книге не было!

Зал слушал его, замерев, однако не забывали тянуть к подиуму диктофоны, кто-то снимал со вспышкой, кто-то по-студенчески торопливо конспектировал в тетрадки. Болезненная безгрудая тётка в позе лотоса внимала и записывала информацию выставленными ладонями и так подалась вперёд, что чудом не падала на сидящих женщин, — будто в трансе находилась. Горчичная девушка слушала с закрытыми глазами и улыбалась, сильно откинув голову назад. Только архангелы-мужчины сидели в молчаливом напряжении, не заботясь о записи и не выдавая чувств: должно быть, в клубе так полагалось себя вести сильному полу. И ещё две гламурные кумушки, явно состоятельные домохозяйки, шушукались, и довольно громко, поэтому дама, сидящая позади них, так же громко сделала им замечание. Тут произошло невероятное: шептальщицы умолкли, но вдохновлённый лектор, оказывается, слышал всё и полностью контролировал зал, несмотря на свой отстранённый вид. Наперекор всем правилам, он сделал выволочку не кумушкам, а даме!

— Предупреждаю, сестра, — вплёл он выговор в повествование, — прерывать беседу двух тоскующих сердец равно прерыванию беременности. В обоих случаях погибает жизнь — нерождённый младенец или несказанное слово. Тишина потворствует покою души, но умение молчать, а самое главное — потребность в молчании — приобретается не сразу и не вдруг, но путём долгим и осознанным. Молчание — удел мужчин, пусть женщины говорят, если чувствуют радость в общении, каковым бы оно ни было. И независимо где, как и при каких обстоятельствах. Берегите не свои чувства, а позывы души своих сестёр. Я здесь с вами, чтобы всякий вошедший сюда, ощутил полное раскрепощение, освободился от стереотипов мышления и поведения.

После такого нравоучения Стюарт словно вырос в глазах Колюжного. И в самом деле, он как-то стереотипно мыслил, воспринимая колоритную фигуру, обряженную во френч, как недоразумение; этот человек с хорошо поставленным голосом и какой-то необычной логикой вполне мог быть правнуком офицера жандармерии и успешным бизнесменом. Борода и буйные волосья, наполовину закрывающие лицо, скорее, некий обязательный клубный антураж. Вон и завсегдатай сборищ, учёный эксперт в области космонавтики, отрастил такую гриву и бороду, что сразу не узнать.

Как бы там ни было, но заговорить, очаровать, заставить себя слушать больше сотни человек, и не уличную толпу, а явно образованных, начитанных, продвинутых хотя бы в области доморощенной философии, — тут надо обладать определённым талантом. Конечно, эти люди и пришли сюда с желанием, чтоб их очаровали, ввели в транс. Ещё после первого похода в клуб Колюжный посчитал, что скучающие богатые барышни, домохозяйки и студентки собираются вместе от острого приступа иммунодефицита, только не в организме — в душе, в этой бесплотной субстанции. Грубо говоря, от смертной тоски обеспечённого существования, когда всё есть, или, напротив, ничего нет, но в любом случае жизнь не в радость, когда послушать некого и посудачить не с кем.

Вячеслав сам через это проходил, когда вернулся из Англии, но своеобразным способом: напрочь лишил себя свободного времени, занялся дорогим экстримом, сплавом по горным рекам, дайвингом, горными зимними маршрутами на снегоходах. Даже прыгал с парашютом и мыслил освоить пилотирование легкомоторной авиатехники. То есть умышленно ввергал себя в состояние преодоления барьеров, дабы обрести ощущение собственной воли, быть самим собой, избавиться от стереотипов поведения в организованной среде. И в экспедицию на Карагач собрался не раздумывая, чтоб разогнать застой крови, мгновенно возникающий в этой среде, принять дозу омолаживающего чувства, адреналина, выработанного собственным сердцем, а не испитого из банки с энергетиком. Вот и сейчас он почувствовал, как начинает увлекаться тем, на что ещё недавно смотрел свысока, и испытывал один интерес — найти неуловимого, фантомного Сорокина, выполнить поручения Станислава Ивановича.

Между тем Стюарт, соответствуя псевдониму, сохранял королевское спокойствие и продолжал излагать откровения пророчицы, но уже по иному вопросу — сыроедению, которое логично вытекало из вегетарианства. Причём он и его исповедальница (так Сорокин называл свой источник истин) не ругали мясоедов, не предавали анафеме, не называли живодёрами и трупоедами, они констатировали факты, облекая их в образную форму. И создавалось впечатление, что живущая в сибирской тайге женщина преклонного возраста, попросту — философствующая старуха, однако в юном образе, как минимум, имеет медицинское образование, поскольку, цитируя её, Сорокин употреблял специфические термины. Например, исповедальница всё время оперировала словами « энергия» и «энергетика», а что стоил её постулат, что, мол, любовь имеет такую же фотонную структуру, как и свет!

Кстати, то же самое встречалось и в книге, некоторые обороты и словечки вообще коробили, будто бы взятые из учебника по биохимии, физике или астрономии. По разумению Вячеслава, неграмотная лесная красавица без определённого возраста, всю жизнь прожившая в тайге, каковой и представлялась пророчица, должна бы говорить иным языком, соответствующим её опыту и образу жизни. А тут кроет терминами, как будто бы только что выскочила из студенческой аудитории или вот с такого семинара.

Горький опыт общения с несчастными учёными оставил и памяти глубокий критично-недоверчивый шрам и привычку всё подвергать сомнению.

Однако тут из уст сибирского шотландца прозвучал факт, о котором Колюжный никогда не думал, но, услышав, сразу почему-то поверил. И снова усомнился, что перед ним настоящий Сорокин, прикрытый волосами и псевдонимом: слишком уж различались подходы к теме и аргументация от тех, что излагались в книжке. Скорее всего, хорошо поставленный голос лектора принадлежал наставнику правнука жандармского ротмистра, причём весьма талантливому, или толкователю, но уж никак не апологету. Этот Стюарт, похоже, снабдил примитивные истины исповедальницы некоей научной базой, обстоятельностью и доказательствами.

А суть была вот в чём: оказывается, во время забоя животного в его тканях остаётся информация о смерти, которую кровь успевает разнести по всему телу, пока телёнок, например, бьётся в агонии. И её, информацию, невозможно стереть ни варкой, ни жаркой, ни прочими обработками, ибо она имеет такую же неуловимую, невидимую природу, как радиация. Некоторые виды животных — белый медведь, например, или стерлядь — в момент гибели выделяют активные и смертельные яды в свои собственные органы, таким образом нанося удар возмездия. Люди об этом знают с древнейших времён и не употребляют в пищу всю тушу целиком или отдельные её части. Древние иудеи об этом тоже знали и приловчились делать мясо кошерным, спуская кровь, но такой самообман их не спасает. Информация о смерти, на первый взгляд, безвредна, как гомеопатическая доза, поэтому мясоеды, поедая плоть диких либо домашних животных, в том числе и умершую от кислородного голодания рыбу, всё более насыщают ею свои клетки. В конце концов, набирается критическая масса, и у человека образуется смертельная болезнь в форме рака или инфаркта, которые никак  мясоедением не связывают.

И опасен не холестерин, коего боятся, не тяжёлые металлы и даже не радионуклиды, а знаки смерти, по представлению пророчицы, имеющие вид кристаллов в форме усечённой пирамиды и странное название «чишовел». Мол, это вещество и тормозит развитие человеческого разума, лишает его божественного образа и подобия, творческого совершенства, к тому же в несколько раз сокращает срок жизни. То, что когда-то создало человека разумного, его и губит.

Вячеслав любил молодую свининку, шашлык из шейки, запечённую оленину с кровью, в походах же — строганину с солью и перцем, то есть сырое, мороженное, настроганное ножом мясо или рыбу, особенно после дневного броска на снегоходе по тайге, да ещё под водочку и в жарко натопленном зимовье, когда возникает такой контраст температур, что электричество бежит по жилам.

И теперь, вспомнив свой опыт мясного сыроедения, Колюжный не то чтобы устыдился или испугался за своё здоровье, но почувствовал себя неловко. Показалось, что академические бородачи догадываются о его вкусах, взирают с осуждением, а болезненная тётушка — и вовсе с ненавистью, будто мысли об оленьей строганинке прочла. И только забытая им соседка в горчичном костюме слегка повернула нежную русоволосую головку и глянула на Вячеслава без улыбки.

Если бы Стюарт в этот вечер нагрузил ещё чем-нибудь, кроме неведомого вещества смерти чишовела, Колюжный нарушил бы клубную этику, встал и ушёл, однако вещание с подиума закончилось так же внезапно, как и началось, на полуслове. Свет фонаря смикшировался, и в полной темноте, как далёкий крик в аравийской пустыне, возникла восточная мелодия. Начинался второй этап собрания — релаксация; в зале возникло лёгкое шевеление, люди устраивались поудобнее, чтобы предаться отдохновению и расслабиться.

Колюжному в тот миг и в голову не пришло, что Сорокин исчезнет, пользуясь затемнением, а тут ещё болезненная соседка незаметно куда-то пропала, и вместо неё оказался единственный безбородый в зале — рыжеволосый мужчина средних лет. Вячеслав не заметил, как произошла подмена, и когда спохватился, то понял, для чего погас театральный фонарь. А ведь должен был сразу догадаться: Сорокин как пришёл, так и уйдёт, дабы оставить о себе впечатление, что он сам — суть явление почти чудотворное. Чем же ещё приковать к себе внимание и мысли?

Релаксация длилась минут двадцать, и вместе с затуханием заунывной музыки в зале начал появляться свет, напоминающий восход солнца в пустыне. Мысль, что он проворонил Сорокина, тут же и подтвердилась: на подиуме было пусто, даже стол с креслом утащили куда-то. Многие женщины в зале откровенно спали, некоторые бодрствовали, но сидели в позах эмбрионов, будто озябли. Только мужики по-прежнему торчали невозмутимыми изваяниями над полулежащей публикой, напоминая истуканов с острова Пасхи. На коленях некоторых из них покоились головки спящих дам, и это их ничуть не волновало. Колюжному тоже хотелось, чтобы горчичная девушка положила свою головку, и он даже колени подставил, однако её русый, почти священный ореол даже не склонился. Новоявленный рыжий сосед всё время бодрствовал и внимательно изучал присутствующих в зале. Как только чуть «рассвело», порывисто вскочил и затерялся в просыпающейся и шевелящейся толпе. С трудом разогнув онемевшие ноги (а ведь не почуял даже, когда затекли!), Вячеслав встал с чувством детской обманутости. Но когда взял на вешалке куртку и вышел на улицу, обнаружил, что ещё светло и где-то за домами есть солнце.

Казалось, столько времени прошло!

Смуглый кадр с бородой под рубахой что-то страстно говорил девице в горчичном, и та глядела с уважением, таращила восторженные глаза и порывалась что-то ответить. При вечернем солнечном свете Колюжный узнал его: и верно — тот самый эксперт! Только по-вегетариански исхудавший, аскетичный, борода и волосья почти соответствуют Сорокинским. Специалист в области космического оборудования и ароматерапии признал бывшего работодателя, потянулся было к нему, оставляя без внимания свою восторженную слушательницу, однако Вячеслав общаться с ним желания не испытывал, поскольку всё ещё искал глазами актрису.

И внезапно увидел её телохранителя.

— Вас ждут в машине, — приглушённо сообщил тот и указал на белый «Лексус».

Неволина тоже обладала даром перевоплощения, только делала это без купания в озере и чудотворства — с помощью макияжа и парика: болезненного вида женщина, оказавшаяся соседкой в зале на глазах возвращала свой прежний облик популярной кинозвезды.

— Честно сказать, не узнал вас, — искренне признался Колюжный, усаживаясь рядом.

Звезда торопливо срывала с лица искусственные нашлёпки, смывала грим, меняя салфетки и заглядывая в зеркало. Потом повернулась к нему спиной и скомандовала:

— Расстегни замок!

С некоторых пор Вячеслав считал себя большим специалистом по «молниям», но тут чуть смутился и допустил паузу, выдающую нерешительность. Замок он расстегнул, только запоздало — под невзрачным платьем оказался театральный корсет на «липучках».

— Расстёгивай! — приказала Неволина.

— Это я с удовольствием! — уже вдохновился он и с треском разодрал шёлковые ремни.

Кинозвезда вытащила корсет, выпустила на волю своё высокое достоинство и облегчённо вздохнула.

— Встреча с Сорокиным завтра, — деловито проговорила она, расправляя руками своё расплющенное (не исключено, что силиконовое) счастье в его тайном логове.

И назвала адрес.

— А это был Сорокин? — откровенно рассматривая грудь, спросил Колюжный. — На подиуме?

— Сомневаешься? — она помедлила и наконец-то начала упаковывать себя в чёрную блузку.

— Какой-то ряженый... Хотя вещает почти профессионально.

— Возьму тебя с собой. Только я потребую полного повиновения.

Вячеслав последил за её руками.

— Спасибо... Никак не пойму: вам-то он зачем?

— Зачем?.. — она закончила туалет и взглянула прямо, с неким сожалением. — Долго объяснять. Короче, существует Фонд помощи женщинам, попавшим в сложную психологическую ситуацию. В секту, например, в экзотическую общину. Или в руки ясновидящих мошенников, лекарей и прочих шаманов.

— Это же полстраны!

— Если не больше...

— А в Доме кино был благотворительный детский концерт, — вспомнил он. — Не слишком ли много на хрупкие плечи? Ещё съёмки, театр...

Неволина усмехнулась и вздохнула.

— Конкуренция...

— Не понял?

— Айнура подмяла под себя тему страждущих детей. Татарская мафия... — и опять глянула прямо, проникновенно. — Но благо в нашей стране обмануты и обездолены не только больные младенцы. Женщины и матери этих детей страдают ещё больше.

— То есть феминистская организация?

— Почему я должна защищать мужчин, которые унижают прежде всего женщину, делают её товаром, продают в сексуальное рабство?

— Вас кто-то обидел? — догадался Колюжный, всё ещё следуя материнскому воспитанию в отношениях с женщинами.

— Меня трудно обидеть! — самоуверенно произнесла Неволина. — Ты же понимаешь: сниматься в кино, играть несчастных жён олигархов мало.

Он вдруг увидел, что манящая красота её призрачна и так же пластична, как силикон; она буквально превращается в блин, как только снимается актёрская маска. Сейчас актриса заговорила о неких сокровенных подробностях своего существования и тот час же стала походить на ту болезненную женщину, даже без грима.

— Какие проблемы у Рассохина на Карагаче? — решил пощадить её Колюжный.

— У него похитили спутницу, какую-то питерскую даму. Вот тебе ещё одна пострадавшая.

— Не было у него дамы! — изумился Вячеслав. — Он поехал один. Откуда информация?

— Из надёжных источников, — тоном разведчика проговорила Неволина. — У меня в общине на Гнилой Прорве свой человек. Да, я вынуждена засылать волонтёров в самое логово. Чтоб снимали и писали, документировали. Сорокин создал на Карагаче закрытую ортодоксальную секту. По типу американских. У него в неволе находится около сорока женщин. Обманутых, забитых, замордованных, доведённых до состояния рабства. У некоторых есть маленькие дети! Женщин проводят сквозь ужасное чистилище, потом дают новые имена и заставляют ходить голыми. Местные власти куплены и попустительствуют. Да и кому теперь нужны эти несчастные? Бездомные, душевнобольные, с исковерканной судьбой?

— Хотите сказать: даму Рассохина похитили сектанты?

— Пока не ясно, знает только Рассохин. А может, и ты, коль друзья.

— Я про неё впервые слышу! Может, перепутал информатор? У Станислава Ивановича похищали женщину на Карагаче, и кажется, питерскую. Но лет тридцать назад!

— Значит, вторую похитили.

— Такого быть не может!

— Я проверила, — невозмутимо произнесла звезда. — Дама у Рассохина была. И не стало. Возможно, сорокинская секта причастна. В концлагере на Гнилой Прорве новеньких содержат на карантине, в изоляции. Могли увезти в другой лагерь. Их у Сорокина на Карагаче несколько. Ты бы должен знать, кто похищает и зачем.

У Колюжного ни слов, ни аргументов не нашлось.

— Да откуда мне знать?

Она умела быть убедительной не только в кино и давить умела своим трепетным, нежным голоском, словно катком асфальтовым.

— Ты финансировал экспедицию, а теперь ищешь Сорокина. Значит, в курсе дел.

Больше всего Вячеслав не любил оправдываться, ибо чувствовал свою бестолковость.

— Я особенно не вникал в суть, — чуть ли не залепетал он, испытывая при этом омерзение. — Рассохин попросил найти этого Сорокина, точнее, сначала его книжку про какую-то пророчицу. И выяснить, существует ли она в самом деле или выдумка...

— Значит, у тебя есть связь с Рассохиным?

— И связи нет! Он через своего друга, Бурнашова, попросил.

— Верю, — благосклонно отозвалась Неволина. — Не зря сказали: ты просто экстремал, любитель приключений. Вот и возьму завтра на экстремальную встречу к Стюарту!

— Всё-таки мне показалось, что это не Стюарт, — слабо трепыхнулся Колюжный. — Тот, что вещал со сцены... Не Сорокин.

— Кто же ещё?

— Не знаю... Может, помощник, сподвижник. И явно умнее самого гуру. Просто я слушал, с книжкой сравнивал. Здесь хоть что-то есть вразумительное.

— Пожалуй, да, — легкомысленно согласилась звезда. — В книжке-то вообще эзотерическая бредятина.

— Про чишовел интересно. Термин странный, никогда не слышал...

— Это что?

— Энергия смерти.

— Я прослушала... Ладно, завтра всё проверим! — Неволина тронула своего охранника за плечо. — Поехали!

Вячеслав вышел из машины с ощущением, будто его эта барыня только что оттаскала за ухо.

Больше всего она опасалась обещанного лешим сватом чистилища, которое предстояло пройти в ските у молчунов, поэтому всё лето думала о побеге. Но мысль эта жила в ней как-то отвлечённо, не содержала никаких конкретных планов и, скорее, была только неким умозрительным желанием. Она даже не знала, где находится, и если бежать, то в какую сторону, на чём, и более-менее ясным казался ей только срок. Как только попытаются провести сквозь муки чистилища, которые хоть и вызывали любопытство, однако представлялись адскими. И если этого не случится, то самое время бежать под осень, когда будет заканчиваться полевой сезон.

Она воображала, как неожиданно явится на прииск или в лагерь отряда, словно с неба свалится! Ведь к тому времени её почти перестанут искать, строить предположения, выдвигать версии и будут лишь вспоминать у вечерних костров, даже кто-нибудь из самодеятельных бардов сочинит песню. Она же внезапно придёт, возникнет из небытия, и вот тут поднимется такая волна! Молва пойдёт не только по Карагачу и Сибири — до Питера долетит, и все станут рассказывать, как неведомые миру кержаки из таинственного толка погорельцев похитили студентку из горного — Женю Семёнову, как она пробыла в плену несколько месяцев и с великими трудами бежала.

Чтобы ещё пуще раззадорить будущее любопытство к её приключениям, она завела дневник, благо, что чистых полевых книжек-блокнотов было несколько, и стала записывать впечатления каждого дня. И ещё не скрываясь, снимала жизнь огнепальных, жилища, домашнюю утварь и даже делала портреты. При этом по-детски радовалась, что взяла с собой много плёнки! Она ощущала себя путешественником, первооткрывателем неведомой цивилизации, некой инопланетной жизни. Правда, кержаки-погорельцы откуда-то знали про фотоаппарат и что он может снимать точные картинки — удивить их чем-либо было трудно, однако фотографировать не запрещали. Ей вообще ничего не запрещали и даже не охраняли, не присматривали и тем паче не запирали: делай что угодно, ходи где вздумается!

На следующий день после того, как её привезли в потаённый скит, посмотреть на добытую невесту пришла старуха, внешне похожая на сказочную Бабу-ягу. Она бесцеремонно растрепала Жене волосы на голове и отпрянула.

— Мыть да чистить надобно отроковицу! — сказала Прокоше. — Вся во вшах да блохах! Фу!

А она только что из бани пришла и блаженствовала от чистоты и ощущения лёгкости. В тот же день Женя попробовала если не сбежать, то хотя бы разведать местность, поскольку не имела представления, где находится. Душистый, потворствующий неге аромат кедрового цвета действовал как снотворное, и она проспала почти всё время, пока они плыли на обласе по бесконечным разливам и озёрам. Пленнице не завязывали глаза, никак не скрывали пути, а навели приятный, нескончаемый морок — это уже потом Женя узнала, как погорельцы умеют морочить голову. Всю дорогу она лишь изредка просыпалась, замечала какие-то детали и ориентиры, однако над нею склонялся иконописный лик жениха — и всё окружающее пространство превращалась в некий малозначащий фон.

У молчуна Прокоши взгляд был какой-то говорящий, необъяснимо притягательный, и тонкая струнка разума едва слышно позванивала, как далёкое эхо, заставляя сожалеть, что ещё ни разу на свете она не встречала таких манящих мужских глаз, вселяющих уверенность и бескрайний душевный комфорт. Она не хотела, но тянулась к нему, как тянулась бы всякая женщина, обласканная и вдохновлённая таким взором. Это можно было бы назвать и наваждением, и чарами, и колдовством, но угасающий звук разума не мог уже совладать, казалось бы, с неуместной, неестественной, сумасшедшей мыслью, которая умещалась в три слова — «это мой мужчина».

Не было сказано ни единого слова, которые клятвенно и со страстью произносят в таких случаях, не совершено подвигов, не дано никаких обещаний, не принесено подарков — вообще ничего! Пожалуй, кроме этого благостного эфирного аромата, который она ощутила ещё на прииске перед похищением. Даже формальных объяснений в любви не было, а всё уже будто состоялось, и она впервые в жизни любила не ушами и даже не глазами, как женщина, — она почуяла своего мужчину по запаху, как в природе всякая самка чует своего самца. И позволила себя украсть. Всё остальное вдруг стало не важно, не обязательно — куда её везут, каким путём и что ждёт впереди.

В этом безразличии и заключалась тайная, бесконечная минута счастья! Счастливый полусон не прервался, даже когда она обнаружила себя обнажённой сначала в тесном помещении — что-то вроде бани. Богообразный похититель мыл её водой, вытирал полотенцем, и она с удовольствием и полным доверием подставляла ему тело. Потом нёс на руках по весеннему солнечному лесу, завёрнутую в ткань, и она уже догадывалась, куда и зачем несут, испытывая при этом предощущение бесконечной радости. Примерно вот так она представляла себе их побег с Рассохиным в лесные кущи, чтоб он так же нёс её и молча ласкал взглядом.

Их первая брачная ночь началась задолго до захода солнца, под деревом, и закончилась только утром, на восходе. И на всё это бесконечное время Женя совершенно забыла, что её похитили, и думала, что с ней не богообразный погорелец Прокоша, а страстный и чувственный Стас, вдруг из робкого мальчика превратившийся в мужчину. На них неё время сыпалась золотистая кедровая хвоя — и это было единственным опознавательным знаком, что они всё-таки на земле и реальный мир существует.

Женя была уверена, что засыпает в объятьях Рассохина, и потому заснула так крепко, что проснулась лишь в обласе на лосиной шкуре. На корме сидел и грёб веслом просветлённый Прокоша, и она восприняла это без паники и разочарования. Снова плыли по разливам, и теперь уже не хотелось запоминать дорогу, замечать ориентиры...

Простенький мотивчик, навеваемый подавленным сознанием, ещё нудил, подсказывал, твердил, что это ненадолго, не навсегда, что это всего лишь приключение, увлекательная забава, авантюра, поэтому и сохранялось желание бежать. И она сделала первую попытку совершенно спонтанно, как только заметила, что за ней никто не следит. Становище огнепальных располагалось в ленточном кедровнике, невысокие дома были выстроены вокруг гигантских кедров и вовсе не имели крыш, только бревенчатый накат, покрытый толстым слоем глины. Не попадали ни дождь, ни снег, и с воздуха увидеть их было невозможно. Несколько раз Женя слышала вертолёт, круживший над весенними разливами, — это искали её, но не было никакого желания выдавать себя и жильё своих похитителей.

Перед первым тайным побегом ей казалось, будто Карагач где-то на востоке, и однажды она взяла фотоаппарат и пошла в эту сторону. Однако кругом была вода, затопленная болотистая пойма, уйти по которой без лодки ну никак невозможно. Не вброд же, не вплавь! И эта невозможность радовала, точнее, оправдывала её пребывание здесь. Если сбежать сейчас, всё кончится! И начнётся практика, полевой отряд, маршруты, посиделки возле костров, одни и те же рожи, истории, песни, анекдоты. Влюблённый Стас наверняка уволился, а может, его уволили за потерю маршрутника. После практики опять город, гнусный питерский климат, защита диплома. Да и уходить было слишком рано! Старуха только посоветовала Прокоше вести её сквозь чистилище, а тот вроде бы и не готовился, напротив, всячески ублажал. И когда соберётся производить экзекуцию, неизвестно — всё лето впереди. Вот спадёт вода, высохнет земля, Карагач войдёт в русло, её пропажа обрастёт легендами и закончится запас плёнок — вот тогда и бежать можно!

Отсутствовала она часа три, но даже искать никто не бросился и не спросил, где была. Только пегий сват по-лешачьи хитро глянул и скрючил нос. Женя застала своего Прокошу за тем же делом, за которым оставила. Готовясь похитить присмотренную на прииске отроковицу, «муж» пристроил к своему тесноватому домику светёлку и теперь выстрагивал стены. Огнепальные деревьев в своём кедровнике не трогали, и рубили где-то далеко и сплавляли по воде толстенные брёвна. Потом их раскалывали, возводили стены, настилали полы и потолок: пристройка получалась бело-розовая, сказочная, с гремя окошками и пахла божественно — свежим кедром.

А строил, потому что женщины у огнепальных жили отдельно, на своей половине, куда муж мог входить лишь ночью. Ко всему прочему жён вообще не заставляли работать по хозяйству, и вначале Женя думала, что это по причине медового месяца, потом всё равно придётся готовить пищу, убирать в доме, стирать. Но месяц пролетел — ничего не изменилось! Женя первые две недели просто отсыпалась, и огромный Прокоша за толстой дверью светёлки ходил на цыпочках. Когда она просыпалась и как всегда начинала чихать, «муж» получал сигнал и готовил ей завтрак — обычно ядра кедровых орешков, сваренные в лосином молоке, эдакая божественного вкуса каша. Ему даже не надо было говорить, что такая пища ей нравится; прозорливый, он всё сам видел и готовил. И что больше всего поразило: чтобы накормить одним только завтраком, он часа два сидел и щёлкал орехи, собирая зёрнышки в глиняную плошку!

На обед Прокоша готовил рыбу, обычно нельму, причём настолько вкусно, с приправами из диких трав, что она никак не могла насытиться. А ещё подавал копчёный язык, молодую лосятину с гарниром из медвежьей пучки или ревеня, что-то вроде паштета из костного мозга с перетёртыми луковицами саранок и кореньями. Это не считая такой обыденной и знакомой пищи из тушёных овощей и сдобных свежих хлебцев изо ржи крупного помола. Сладкого тоже было вдосталь, даже медовые самодельные конфеты и что-то вроде щербета с кедровыми орешками. Жене было интересно узнать, что, из чего и как приготовлено, однако Прокоша секретов не выдавал, а только сидел, смотрел, как она ест, и улыбался. Все рецепты она узнавала от жён других погорельцев, которые приходили глянуть на «молодую» и охотно рассказывали и даже учили премудростям кухни молчунов.

Поначалу Женя опасалась спрашивать их, когда же кончится это райское существование и начнётся чистилище. С «мужем» они вообще почти не разговаривали, да и потребности в этом Женя не испытывала, даже когда он ночью приходил на её территорию, вставал на колени перед ложем и начинал осторожно трогать её тело подушечками пальцев, как слепой. Эти прикосновения напоминали мимолётные поцелуи, и сначала она испытывала полудрёму и негу, представляя, что это пришёл Стас, запускала руку ему в бороду, и тело тотчас наполнялось пузыристой страстью, как в первую брачную ночь...

Пришло время, когда надоело вести лежачий или гуляющий образ жизни, и она сама бралась за какую-нибудь работу, но Прокоша молча отстранял её или усаживал в красный угол.

— Сам, — говорил он. — Мне в радость.

И ещё подавал голос, чтоб непременно пожелать здравия, когда она чихала, причём повторить одну и ту же фразу мог хоть двадцать раз подряд. А помнится, мужа этот её чих по утрам начинал раздражать и даже бесить.

Как только Прокоша привёл себе супругу, женщины стали приходить к нему в жилище, и оказалось, что кержацкие жёны, не в пример мужьям, говорливые, весёлые, любопытные и занимаются в скиту лишь тем, что рожают и воспитывают детей. Все они были когда-то похищены в миру совсем юными или, как Женя, взрослыми и почти ни о чём в прошлом не жалели. А иные, уже стареющие тётки, и вовсе были выкуплены из лагеря заключённых! Одно время в зоне на Гнилой Прорве была начальница-хозяйка, которая по уговору с молчунами устраивала смотрины невест и продавала молоденьких воровок и мошенниц. Выбирала таких, которые освобождались, а если отроковица очень уж нравилась кержакам, но срок имела большой, то переводила в «больничку», потом выписывала бумаги о смерти. Вместо лагерного кладбища счастливица попадала в рай земной. Кержаки платили за своих невест соболями, однако хозяйка зоны попала под подозрение и то ли сама села на нары, то ли перевели куда. И опять огнепальные были вынуждены заняться старым промыслом — кражей отроковиц.

У молчунов оказалась беда, с которой они никак не могли справиться. Все погорельцы были родственниками друг другу и не могли брать в жёны своих невест — старики за этим очень строго следили. К тому же, по злому року, у огнепальных рождались в основном мальчики и совсем редко девочки. Некоторые парни лет до сорока не женились, искали себе подходящих невест или вовсе оставались бобылями. Первых встречных они не брали — высматривали себе отроковиц, ярых по духу и смелых, точно угадывали способность к чадородию и сильное материнское начало.

Все эти подробности рассказали ей кержацкие жёны доверительно, без утайки, по-свойски, даже не подозревая, что она замыслила побег к осени. Слушая их, Женя с каким-то лёгким сожалением думала, что Прокоша всё-таки обманулся — никакого сильного материнского начала в ней как раз и не было. Она даже дочку вспоминала редко, отвлечённо размышляя, как бы написать ей письмо и попросить пронырливого свата-лешего, чтобы каким-то образом переправил в Усть-Карагач и там сбросил в почтовый ящик. И всё откладывала, ибо увлечённая своими приключениями, не ощущала острой потребности.

И ещё одно желание, навеянное прошлым, иногда возникало в очарованной голове: вот если бы Стас её разыскал! Плюнул бы на увольнение, остался на Карагаче ради неё. Пожалуй, он был единственным парнем, за которым бы она пошла из плена, но при обязательном условии поединка. Пусть схватится с Прокошей и отнимет! Отнимет и приведёт в отряд... Но пусть это случится под осень, чтоб целое лето удачливый, прославленный на Карагаче Рассохин метался, рыскал по тайге. И если добыл бы себе отроковицу, то в честной драке отбил у соперника. Тогда можно поверить в его чувства и пойти.

Только вот станет ли искать? А отыскав, возьмёт ли, коль узнает, что были у них с огнепальным брачные ночи? Обмануть его казалось кощунством, да и соврать о своём целомудренном пребывании у Прокоши невозможно! Поэтому и возникали сомнения: больно уж ревнив был баловень судьбы, он и с Репниным рассорился из-за Жени, и увольняться вздумал потому, что честолюбие не позволяет прощать.

Она думала о Стасе, даже когда уединялась в светёлке и нетерпеливо ждала своего «мужа» Прокошу, купаясь в колких и шипящих, как шампанское, волнах предощущений.

Первым тревожным знаком стало то, что «муж» перестал приходить к ней ночью. Женя прождала его несколько вечеров, полагая, что это его воздержание как-то связано с обычаями погорельцев. Ночи были светлые, манящие, таинственные от синих туманных сумерек, и зов плоти ощущался особенно ярко. Но когда прошла неделя, она сама приоткрыла дверь в мужскую половину. Прокоша безмятежно спал на голой лосиной кошме и одет был странно — в длинную домотканую рубаху, перепоясанную сыромятным ремнём, и несмотря на летнее тепло — в суконные портки. Стоило ей сделать шаг, как он порывисто вскочил и отвёл её в светёлку. Там уложил на постель, укрыл одеялом и сказал два слова:

— Нарушим — нельзя.

И тут же вышел.

Тогда она и задумала второй побег.

Должно быть, «муж» не хотел нарушать некий свой пост, променял её на свою религию, хотя Женя так ещё и не разобралась, в какого бога верят кержаки и как молятся, потому что молящимися их никогда не видела, хотя несколько медных икон в углу висело. А если уж честно сказать, то пресытился ею, притомился от нужды всё время оказывать знаки внимания, коль для него важнее стал обычай, нарушать который не хотел. И ведь она в глубине души ждала этой минуты. Ну, не может такого быть на свете! Не в состоянии мужчина служить женщине, как богине! Даже такой первобытный, первозданный и молчаливый, как огнепальный кержак. Кончилось у него терпение — тут и сказке конец.

Можно выходить из скита, благо, что близится август. Пусть теперь поищет, побегает по тайге!

Несмотря на охлаждение, Прокоша накормил её завтраком и отправился на огород, который был далеко от скита, в скрытом от самолётов месте. Женя собрала все непроявленные плёнки, взяла дневники и отправилась налегке, даже без продуктов, чтоб никто не заподозрил побега. Грибов и ягод в тайге было множество, да и три дня посидеть на диете не помешало бы, поскольку от забот «мужа» она стала заметно поправляться. Подумают ещё: не в плену была — в санатории. Она уже знала, в какой стороне искать Карагач, а по реке можно было легко выйти на Рассошинский прииск или любой стан геологов. Ещё в камералке она слышала, что открытие Рассохиным необычной золотой россыпи подвигло экспедицию снарядить несколько поисковых отрядов, которые отрабатывали всю территорию от Зажирной Прорвы, где были кержацкие златокузници, до горных верховий. Потаённый скит находился где-то ближе к горам, и в ясную погоду были видны голубые очертания далёких вершин.

Женя прошла ленточным кедровником до болотистой низины, там в последний раз оглянулась, облегчённо вздохнула и, словно в воду, погрузилась в кочковатую, густо поросшую кустарником марь. Под ногами хлюпало, осока рента пальцы, да и после вольготной малоподвижной жизни идти было трудновато, пропотела, гнус доставал, которого и кедровнике почти не ощущалось. За болотом, по тыловому шву, оказались целые заросли спелой жимолости, и Жене вдруг так захотелось этой горькой ягоды! Прокоша каждый день приносил ей то земляники, то голубики или морошки, которую заливал молоком, мёдом и ставил на стол. Но жимолость кержаки не ели, считали её вообще несъедобной из-за горечи, называли волчьей, хотя пришедшие из мира их жёны тайком её вкушали.

Она съела всего пригоршню, нарвала горсть в карман и, когда выбралась из болота на сухую берёзовую гриву, ощутила тошноту. Думала — от горечи, скоро пройдёт, однако через несколько минут её вырвало, от внезапной слабости подкосились ноги. Должно быть, манкая тёмно-синяя, в изморози, ягода и впрямь здесь была ядовитой. Кое-как она добралась до края луговины, откуда начиналась новая лента болота, и попила воды. Тошнота вроде бы унялась, прошло головокружение, а задора и обиды на Прокошу было достаточно, поэтому она ещё километр плюхалась по мари, пока не вышла на следующую осиновую гриву.

Полоска суши оказалась узкой, за ней опять простиралось болото, уже километра на три, но не это подломило волю. Ком тошноты опять подступил к горлу, побежала горькая слюна, и земля закачалась под ногами. Скорее всего, теперь подействовала болотная вода, и Женя с ненавистью к себе подумала, что разбаловалась, разнежилась в чистоте и уюте Прокошиного дома. Раньше откуда только пить ни приходилось: торф отжимали сквозь майку, бурую жижу глотали — и хоть бы что...

Когда снова вырвало, она поняла, что в таком состоянии даже до Карагача не дойти, тем более неизвестно, сколько ещё топать по болотам до берега, где-то и ночевать придётся. А если за световой день не уложится, Прокоша хватится, бросится догонять. И догонит. Поэтому лучше сейчас, до обеда, повернуть назад.

Возвращалась она торопливо, и недомогание вроде бы прошло, но, когда шла сквозь заросли жимолости, вновь захотелось этой нестерпимой горечи. В тот миг у неё проскочила мысль, что желание это навязчиво, как у беременной, но не зацепила сознания. Женя пересилила себя, наломала букет с ягодами и перешла марь. Возле кедровника попыталась уничтожить следы преступления: умыла в луже лицо, руки, обтёрла сапоги и отрясла одежду.

Прокоша вроде бы ничего особенного не заметил, но на жимолость обратил внимание.

— Вот этой ягоды хочется, — призналась Женя. — У нас её жимолостью называют. А вы считаете — несъедобная?

— Ешь, — позволил он.

— А ничего не будет?

— Ежели токо сблюёшь.

Ушёл куда-то и минут через десять явился с деревянной плошкой, полной солёных огурцов, ещё прошлогодних, пожелтевших в бочке. И при виде их, а более — от одного запаха у Жени слюнки потекли. Прокоша молча поставил плошку перед ней и стал смотреть нежно, со скрытой, бушующей радостью.

И только тут её словно ледяной волной окатило, потом и жар бросило — залетела! Беременна! Это же самый обыкновенный токсикоз, потому и тошнота, и страстное желание. Неё точно так же, как когда зачала Лизу! Только тогда ей хотелось горького миндаля.

Впервые за эти два месяца добровольного и восхитительного заточения она заплакала у себя в светёлке. Прокоша слышать не мог — почуял, пришёл, сел рядышком, не касаясь её, и сказал ещё два утешительных слова:

— Переможется, погоди...

А самого распирало от удовольствия!

На следующее утро она впервые собралась сходить в гости — просто так ходить друг к другу у женщин было не принято, да и некогда: у всех дети и женские хлопоты. Сами погорельцы на ребят до пяти лет смотрели редко и не баловали, не тетёшкали, особенно мальчиков. Но после пяти забирали и позволяли матерям только взглянуть на них, не давали ни приласкать, ни угостить чем-либо. Точно так же не подпускали близко и к другим женщинам, воспитывали молчунов. С этого возраста парни всюду следовали за родителем как тени, и уже носили на опояске ножи, стреляли из луков, рыбачили, штопали сети, чинили охотничьи потаённые зимовья, иногда пропадая в тайге неделями. А в девять вообще уходили к неким старикам и будто возвращались оттуда зрелыми, молчаливыми мужами и начинали охоту за невестами.

В скиту жила коллега Жени, когда-то давно похищенная из поискового отряда геолог Галя Притворова, почти ровесница и уже многодетная. Бывшая профессия как-то сразу их сблизила, но Галя никогда не вспоминала прошлую жизнь, ничуть не сожалела о ней. И если что-то проскакивало, то случайно, ненароком. Жене хотелось с кем-нибудь поделиться своим горем, а в первые дни она так и воспринимала свою беременность, поделиться, совета спросить или хотя бы выплакаться. Была ещё утлая, заведомо пустая надежда, навязанная паническим состоянием: попробовать выяснить, нельзя ли сделать аборт? Может, какой травы попить? Прыгнуть с крыши? Женщины в скиту были многоопытными, иные в лагере сидели, должны знать способы, как избавиться от беременности.

Галя будто тайные мысли её прочла.

— А я давно поняла — забрюхатела ты, — сказала она между делом. — По глазам видно. Только не вздумай травить. Родишь дитя — Прокоша на тебя молиться станет.

Женю её слова будто за горло взяли.

— Да я же уйти собралась, — в отчаянии призналась она. — Вернуться!..

— Даже не думай, — отрезала коллега. — Кто же тебе позволит семя унести? Мы — люди огнепальные, выученные властью постоять за себя. Мало что Прокоша уйти не позволит — морок наведёт. Геологи твои пострадают. Больше всех тот, кто в миру добрее к тебе относился или чувствами повязан.

В первый миг Женя пришла в ужас от её слов: Галя рассуждала так, словно век прожила в скиту. И не оставляла ни единого проблеска надежды!

— Радуйся: вон как скоро зачала, — заговорила она примирительно. — Это Прокоше знак — с любовью брак сотворился. От стариков одобрение получишь. Ты лучше попроси его: пусть сходит к ним да узнает, кого родишь и какое имя дать. Вслепую нельзя долго плод носить, пора уже изведать, кого носишь.

Вернувшись от своей преображённой коллеги, Женя ещё несколько дней жила, словно на огромных качелях, вздымающих её то вверх, то вниз, то в прошлое, то в будущее. И в любом положении она испытывала замирание души, ибо в прошлое возврата теперь не было, а будущее ещё не просматривалось. Точнее, было несоразмерным с её представлениями о жизни в скиту среди огнепальных молчунов. Одно дело — приключения в летний сезон, эдакая забава для школьного сочинения «как я провёл каникулы», и другое — предрешённое, неотвратимое существование все оставшиеся годы вне привычной цивилизации. Прокоша видел её метания, чуял ночные слёзы, но не вмешивался, не тормозил эти качели, словно позволяя самой определиться в настоящем. И правильно делал, поскольку мог попасть под горячую руку, и не спасло бы его даже осознание, что он — «её мужчина».

По утрам, когда ей удавалось поспать несколько часов, Женя просыпалась и долго лежала, не открывая глаз, чтоб сразу же не закружилась голова от этих полётов. Пока она не окунулась в своё скитское существование, как-то легче казалось взвешивать, что теряет и что обретает. И странное дело — всё больше перетягивала та чаша весов, на которой лежал окружающий её нецивилизованный мир. Даже не ласковый и сильный красавец-муж, умеющий носить на руках, а некая окружающая его чистота. Первозданно и чисто здесь было всё: от выскобленного до желтизны жилища и пахнущей свежестью одежды до воздуха, пищи, кедрового леса и неба над головой. Эта чистота сквозила даже из молчания Прокоши, ибо от слов и речей ей всегда было пыльно, дымно и неуютно. А прошлый мир, напротив, начинал всё сильнее напоминать огромную питерскую коммуналку с общим коридором, туалетом и кухней, где уже никогда невозможно отмыть грязь, выстирать занавески, вывести тараканов и избавиться от скверных вездесущих запахов.

И с каждым утром более весомым оказывалась ещё пока невесомая и почти неощутимая жизнь, зачатая в её плоти. Этот первый, безумный от паники порыв избавиться от неё, сейчас вспоминался как нечто чужое, случайное, произошедшее с кем-то другим. Женя осторожно клала руку на живот и ощущала лёгкую, тоже какую-то чистую радость и только тогда открывала глаза. Всё-таки природа заложила в неё сильное материнское начало, и, помнится, она с гордостью и вызовом носила живот, когда ходила беременная Лизой, а иногда испытывала чувство превосходства, когда видела, что женщины глядят на неё с завистью. Но та, цивилизованная жизнь, незаметно выхолостила, вытрепала это начало случайными, мимолётными связями, и она больше ни разу не забеременела. И ведь вовремя оттолкнула, не подпустила к себе этого прославленного на Карагаче и романтичного мальчишку, интуитивно чувствуя, что он способен заронить в неё плодоносное семя. Оттолкнула играючи, на время, поскольку не хотела делить это наскоро и впопыхах, по-воровски. И не обманывала, когда обещала Рассохину, что они возьмут палатку, уйдут подальше в лес — и там всё свершится...

Свершилось бы, коль не появился бы похититель!

Однажды Женя решилась. Утром прочихалась, подавая сигнал Прокоше, обрядилась в домашнюю, каждый раз свежую, отмятую вальком домотканую рубаху, и вышла на светёлки, чтоб попросить «мужа» сходить к старикам. А у него уже и завтрак был готов, и ответ! Всего из трёх, вмиг поразивших её слов:

— Тройню зачала, ласточка.

Пожалуй, минуту она стояла, оцепенев, с открытым ртом, потом засмеялась, но отчего-то с невольными слезами.

— Да ты шутишь, Прокоша!

Невозмутимый молчун чаровал её своим синим взором, и глубоко скрытое волнение выдавала лишь могучая его лапища, теребившая рыжую, веникообразную бороду. И верно, и честь праздника такого добавил ещё одно слово:

— Добро...

Чаша весов наконец-то заметно качнулась вниз, и качели стали только зыбиться, как детская люлька.

Конечно, Жене хотелось задать тучу вопросов: кто такие эти старики и как они это определили, но все слова сейчас показались лишними, ибо услышанного и так хватало с лихвой, чтоб за целый день только привыкнуть к мысли, что в её плоти не одна жизнь — целых три! Даже назавтра ещё останется и на послезавтра.

И только спустя три дня она кое-как обвыклась со своим новым положением и вспомнила, что не спросила мужа о единственном: кто они — мальчики, девочки? Или есть и те и другие? Она ждала, что Прокоша сам скажет, поскольку уже привыкала к его способности отвечать на незаданные вопросы, но он не сказал и имён не назвал, определённых стариками. Наверное, ему было всё равно, кто. Впрочем, и у Жени скоро пропало любопытство.

Однажды вечером она обнаружила у себя в светёлке новенький строганый стол и на нём — свиток выбеленной мягкой ткани, явно пролежавшей долгое время в сундуке. А ещё были нитки в клубке, иголки и старые зингеровские ножницы, почти источенные, но очень острые. Она и без слов поняла, что это и будет её первая домашняя работа — шить рубашки и пелёнки для будущих младенцев.

Это занятие отвлекло и увлекло Женю на целый месяц, и почти всё уже улеглось в душе, смирилось неведомым образом, но пошли дожди и стали желтеть листья. Обычного календаря погорельцы не держали, но точно знали, какой день седьмицы и какое число месяца, а Женя, чтобы не сбиваться со счёта, продолжала ежедневно писать в дневнике, и записи её становились всё короче. Жизнь с экономным на слова мужем-молчуном давала себя знать.

Когда же, по её расчётам, начался сентябрь, ей неожиданно приснился Рассохин. Непонятно, с какой стати, почему; ладно, если б вспоминала о нём, думала или воображала с ним близость, когда была близка с Прокошей. Возможно, где-то глубоко в подсознании отпечаталась мысль о побеге, запланированная на сентябрь, вот и пришло во сне, будто Стас лежит голый на куче песка возле глубокой тёмной ямы, вырытой бульдозером. То ли вскрышные работы на прииске, то ли пустыня кругом. Место непонятное, но сухой песок зыбится, утекает из-под него, а Стас не чует и вот-вот свалится. Женя хотела предупредить, чтоб отполз подальше, и проснулись с ощущением неясной тревоги.

Токсикоз давно прошёл, уже и животик стал оформляться, беременность она переносила легко, шитьём занималась, много и свободно гуляла по кедровнику, снимала белок, бурундуков и шишки собирала самые крупные, упавшие с вершин. И ещё забаву себе придумала: щёлкала орехи и скармливала Прокоше. Почти насильно высыпала, вдавливала ему в рот целую горсть зёрен, и он молча ел, трогая губами её ладошку. Жене было щекотно, ему — радостно.

А тут после этого сна с Рассохиным муж озаботился, будто видение подглядел или почуял её тревожность. И сам спросил:

— Не отпускает?

Женя вмиг догадалась, о чём речь, и как-то просто прижалась:

— Держит.

И весь был сказ. Но Прокоша собрался в дорогу сам, пестерь с припасом приготовил и ей отстиранную штормовку и брюки подал. Женя переоделась в походное, вышли на улицу, там уже сват Христофор в своём лешачьем образе, с пестерем и рогатиной за плечами. Как-то подозрительно глянул, хмыкнул, но сказал не о том, что подумал:

— Прямицей двинем.

— Куда мы идём? — спохватилась Женя.

— Дак к Рассохе в гости! — вместо него весело отозвался леший.

— К Рассохину? — она в первый миг даже растерялась.

Муж смотрел выразительно, и она по глазам прочитала: Прокоша делает это ради неё, чтоб душу умиротворить, чтоб в том, очужевшем миру не осталось ничего, что может сниться, манить, напоминать прошлое. Прочитала всё это и ощутила толчок благодарности к нему.

— Сам-то ведь не уйдет, — пояснил Христофор. — Будет, как телок, всю зиму колобродить, ровно матку потерял.

— А он где-то близко?

— В урочище у Сухого залома отирается.

Женя не знала, где это, да и неважно было. Главное, она услышала: Стас не уволился, не уехал, не ушёл с Карагача, а всё лето ищет её! От этой мысли возникли смутные чувства: вроде, приятно, льстит самолюбию, но и плохо, жалко стало Рассохина.

— И мы его там найдём? — спросила она у мужа.

— Да как не найдём? — опять встрял леший. — Конечно, найдём.

— Что же я ему скажу?

— Чтоб отпустил, — посоветовал Прокоша.

Накануне целый день дождик моросил, в туго обложенном низком небе и просвета не было, а тут с утра солнце,  воздух тёплый, прозрачный, как случается в начале осени, — последний проблеск уходящего лета. Идти было легко, тем паче вместо кирзовых сапог Прокоша мягкие бродни ей  сшил из вымороченной в дёгте лосиной шкуры, они на ногах не ощущаются и не текут. Пошли на восток — в ту сторону, куда Женя пыталась бежать ещё в первый раз, без дорог и тропинок. Огнепальные возле скита старались не оставлять следов, чтоб не натаптывать стёжек — всякий раз по новому месту ходили. Болота за лето просохли, на лесистых гривах трава выросла по грудь, и если путала ноги, Прокоша подхватывал жену на руки и нёс, пока луговины проходили. Иногда забывался и вовсе на землю не спускал, хотя можно было и самой идти. А ей опять было так хорошо, что наваливалась дрёма, как во время похищения. Она радовалась тому, что это состояние повторяется, напрочь забывая, куда они идут и зачем. Впрочем, на его руках Женя вообще забывала обо всём на свете.

Первую ночь они ночевали на берегу озера, обрамлённого кедровником. Вода была тихая и густая, как жидкое стекло, только до утра стрекотали кедровки да созревшие шишки падали, иногда попадая в воду. Но даже круги почему-то не расходились. Женя спала в заячьем спальном мешке, который погорельцы называли кулем, но некрепко, поскольку за дорогу почти не устала. Напротив, словно напиталась энергией и, забывшись, мысленно благодарила мужа, что устроил ей такой удивительный культпоход.

Однако перед утром Рассохин опять всё испортил: привиделся, будто всё же свалился, сидит в глубокой яме и манит. А она знает наперёд: стоит подать ему руку или палку, как вмиг окажешься рядом, и уже не выбраться по сыпучим стенкам.

Прокоша наверняка вместе с ней сон этот же смотрел, потому что, когда позавтракали и стали собираться, сказал:

— Не поддавайся.

Потом опять целый день шли, но уже по беломошным борам с редкими и сухими верховыми болотами, и вроде даже мелкие речки переходили. Она и не заметила, в какой момент к ним присоединились ещё двое — старик и старуха, незнакомые, с кожаными понягами. Леший Христофор о чём-то разговаривал с примкнувшими, вроде больше со старухой, но в благодатной полудрёме было не разобрать слов, да и не хотелось прислушиваться.

Было ещё светло, когда остановились на какой-то сосновой гриве среди верховых болот, и Прокоша, словно волшебник, открыл перед Женей земные недра. Однако сам спустился первым и зажёг керосиновую лампу. В это время откуда-то сверху свесилась бородатая голова лешего и прозвучала фраза, как на похоронах:

— Пусть земля вам будет пухом!

И закрыл дверь, отчего и в самом деле стало тихо, как в могиле. Тем более потолок напоминал крышку гроба, если смотреть изнутри. Жене стало страшновато, но Прокоша был рядом. Он уложил Женю на топчан и лёг сам, смиренно сложив руки на груди. Кто-то незримый дунул в ламповое стекло сверху — и стало темно, хоть глаз выколи. В этот день она больше шла сама по чистым борам и с непривычки устала, поэтому заснула почти сразу, в последний миг прикрыв ладонью низ живота, где обитали три жизни.

В этом же положении она и проснулась от приглушённых землёй голосов наверху. На столе опять горела керосинка, но Прокоши рядом не оказалось, зато напротив, за столом, сидели старик со старухой, что присоединились по пути.

— Что там происходит? — спросила она с испугом.

— Иди и посмотри, — велела старуха. — Из-за тебя сыр-бор.

Женя встала, ощущая ломоту в суставах, и почти на ощупь начала подниматься наверх. В это время люк над головой распахнулся — ив подземелье ударил яркий свет, ослепивший её на минуту. Она поднялась и увидела Рассохина с винтовкой. Всклоченный, гневный и одновременно какой-то сонный, с болезненным взором, он возвышался над Христофором, стоящим от него чуть сбоку, и будто рвался к Жене, но леший удерживал его рогатиной, наставленной в грудь.

— Стас, отпусти меня! — попросила она.

Рассохин помедлил, должно быть, смутился и поднял винтовку.

— Отпускаю, — сказал он хрипло.

Она услышала выстрел, ощутила тупой толчок в грудь, колкую пороховую волну, и вместе с ней донёсся смех лешего.

— Давно бы так! На што тебе блудная отроковица?

В следующий миг откуда-то взялся Прокоша, подхватил её на руки, прижал к груди и понёс...

Морское словечко «ходить» на облас не распространялось, и это понимал всякий, кто хоть раз в него садился. Только в долблёнке можно было испытать полный круг чувств, удовольствий и счастья от плавания, как от полёта, если летишь не в салоне воздушного лайнера, а в крохотном самолёте, сидя за штурвалом, или во время затяжного прыжка с парашютом.

Примерно так покойный Репа объяснял новичкам, когда учил их плавать. Сам он владел этим искусством безупречно, как ясашный: считалось, что прежние жители Карагача, ясашные оленьи люди, рождались и умирали в обласе.

У здешних туземцев даже существовало предание, описанное жандармским ротмистром: будто в древние времена по этой реке уже жили белоглазые, великие телом люди, считающие себя внуками подземного змея Карагача, поэтому назывались карагасами. Они почти не ходили пешими, долбили обласа, плавали по всему краю, промышляли зверя и ловили рыбу. Но однажды их степные братья пригнали табун лошадей, которых на таёжном Карагаче никогда не видывали. Белоглазые научились ездить верхом, в санях и телегах, для чего стали прорубать дороги. И когда переустроили своё существование, привыкли к верховой жизни,  степняки позвали их на войну. Карагасы собрались в одночасье, сели на коней и уехали в сторону, где западает солнце.

Свои же богатые угодья уступили оленьим людям, которые боялись воды, но белоглазые оставили им железные топоры, тёсла, инструменты, научили делать обласа и плавать по рекам. И будто, уходя, наказали, что непременно вернутся, когда победят врагов в великой битве, если даже сменится несколько поколений, и снова сядут в обласа, чтобы плавать по рекам. Но оленьи люди должны сохранить инструменты и ремесло долбить лодки, дабы потом обучить конных карагасов, если они отвыкнут плавать. Мирные туземцы ждали их долго, много зим и лет: из семян деревья успели вырасти до нужной толщины, чтобы срубить и выдолбить облас. Потом и обласа эти состарились и сгнили, выросли новые деревья, и ясашные решили, что все белоглазые сгинули на войне. Но пришёл час, и старожилы Карагача вернулись. Правда, телом стали не так велики и глаза не так светлы, и поклонялись они уже не солнцу, как раньше, а двум перекрещённым палкам и медным картинкам. И песни пели совсем другие.

— Кончилась ли у вас война? — спросили их туземцы.

— Нет, — ответили белоглазые. — Война только разгорается и не видать ей конца, а нам победы. Притомились мы сражаться, стали гонимыми и вернулись на старое место. Если сберегли ремесло, учите нас долбить обласа и на них плавать. Не хотим более верхом на конях жить.

Так и появились на Карагаче кержаки. Оленьи люди отдали им свои долблёнки, показали, как их делать, как сидеть и грести, чтоб не переворачивались. Сами же взяли у них коней, поскольку туземцы давно уже промышляли рыбалкой и олени у них одичали, сели в сёдла и откочевали сухопутьем, через тайгу, куда-то на юг, в вольные степи. Только в верховьях Карагача ещё жило несколько семей ясашных, будто бы оставленных здесь своими сородичами, чтоб наблюдать, когда белоглазые отдохнут, наберутся сил и снова уйдут на войну.

Ясашные и в самом деле словно присматривали за рекой: раз в лето их обласа непременно проходили от истока до устья, причём безо всякого видимого заделья, вроде турпохода. Завидев на берегу палатку, дымок костра или причаленную лодку, непременно подворачивали и охотно, весело вступали в разговоры с кем бы то ни было. И непременно спрашивали, не началась ли война.

Когда леспромхозы беспощадно рубили боры, кедровники и сплавляли лес, ясашные улыбались и говорили:

— Пелоклазый человек сапсем плокой. Тайка валит, зверя нет. Реку палан катает — рыпа нет. Сапсем дурной пелоклазый стал, зачем тайка воевать?

Когда же пришли геологи, ясашные и вовсе смеялись:

— Кеолоки сапсем плоко! Землю копают, польшой опласок поставил кеолок. Трака называется. Скоро перек Каракач сапсем нет, рыпа нет, вота крязный. Зачем река воевать?

Это они так возмущались, когда на прииске начала работать драга, возникли лунные ландшафты перемытой породы, а Карагач стал мутным, почти чёрным до самого устья, что хорошо просматривалось с вертолёта. По уверению жандарма Сорокина, ясашные не умели плакать вообще и всякие чувства свои выражали через смех. Поэтому царский лазутчик считал их самым весёлым и счастливым народом на свете.

Ясашные вспомнились Рассохину не только при виде обласа; все эти дни он так или иначе думал о Галицыне, пытаясь понять, каким образом в прожжённом, циничном опере вдруг пробудились романтические чувства. С чего вдруг человек так скоро и неузнаваемо переменился? И стал улыбчивым, весёлым, словно карагачский туземец? Неужто в лагерной общине, в этом сорокинском бабьем царстве и впрямь могут переделать, перевоплотить даже милицейского полковника? Да так, что он отвергнет всё мерзкое прошлое, перестанет ныть, жалобиться на жизнь, разучится плакать и начнёт счастливо смеяться, как ясашный? А он ведь не прикидывался, не играл — был счастливым! Может, влюбился в Матёрую и голову потерял?

Облас Христи оказался вёртким. Или у Рассохина навык держать равновесие утратился за эти годы: пока выезжал из разливов на чистое, дважды чуть не опрокинулся и воды бортом не зачерпнул. Но потом приноровился, мышцы вспомнили былое скорее, чем неповоротливая память, и, выгребая на стрежень, он уже чувствовал себя почти ясашным. Реку одолевал по всем правилам, чуть вкось к берегу, чтобы не сносило, и угадал точно в наезженный моторками ход полноводного истока курьи. И лишь оказавшись в протоке, обнаружил, что и грести не надо: течение влекло с приличной скоростью, а это значит, что в верховьях бурное снеготаяние, на Репнинской соре всё ещё стоит затор и полая вода разливается по староречьям, как по сообщающимся сосудам. Облас шёл легко, только шуршал о борта старый кустистый ивняк — весь молодой был вырублен начисто по всей курье, видимо, на веточный корм лосям. Привыкшие к местному травоядному населению, пугливые весенние утки даже не взлетали, а неспешно уплывали с пути, прижимаясь к низким берегам протоки.

Лагерь открылся за очередным поворотом старицы, как сказочная средневековая деревянная крепость, обрамлённая нетронутым пышным кедровником, осыпанным пылящим золотистым цветом. Пятиметровой высоты забор с колючей проволокой по верху оказался совершенно целым, даже отремонтированным, поскольку пятнами белели новые доски, на угловых вышках поблёскивали крыши из оцинковки, только стражи на них не было.

В прошлом женский лагерь весь год шил спецодежду для лесорубов и зеков, но под осень, когда поспевал орех, со-блюдающих режим, трудолюбивых зечек выводили на сбор урожая. По кедрам лазали редко, чаще ждали приличного ветра, а то и просто полного созревания шишек, когда они отваливаются сами. Падалицу собирали до самого снега, стаскивали в дощатые лагерные сараи, где шелушили и калили орех в специальных ямах, после чего сдавали государству. Говорили, будто за несколько ореховых сезонов невольницы зарабатывали столько, что по освобождению из зоны иные исправленные в Гнилой Прорве дамы с большими сроками скоро попадали опять в лагеря, на сей раз за тунеядство.

Когда-то здесь было старообрядческое скитское поколение, но кержаки промышляли орехом мало, разве что для внутренних нужд, и жили за счёт пушнины и рыбы.

После сселения, ещё в тридцатых, построили лесную зону для осуждённых врагов народа и только чудом не пустили огромный кедровник на карандаши: будто не дал рубить тогдашний предприимчивый хозяин лагеря, местный авторитет, имеющий тайный и солидный прибыток от даров природы. Одним словом, как бы там ни было, но это каторжное учреждение своим присутствием сохранило нетронутым самый большой реликтовый кедровник. Тогда как многие другие, те, что смогли достать в болотистой пойме Карагача, не промерзающей даже в лютые морозы, были вырублены начисто или изрядно потрепаны.

Лагерные насельницы, спровадив мужчин на другой берег, затворили окованные ворота и, видимо, изготовились к долгой осаде. Прятались поспешно, по тревоге, ибо на огородах, устроенных прямо вдоль ограждения по косогору, остались недокопанные грядки, брошенные лопаты, грабли, носилки с торфом и пустые вёдра. А слева от ворот, по чистому луговому склону, стояла пасека, ульев эдак на двести: крашеные разноцветные колодки, словно детские кубики, были рассыпаны даже под кедровником. И здесь виднелись следы поспешного бегства: брошенные на землю белые халаты, накомарники, ящики с инструментом, и даже на крайнем улье стоял дымарь, из сопла коего ещё курился дымок. В общине каким-то неведомым образом получали информацию, что должно произойти в ближайшие часы. Словно разговор с Гохманом подслушали, чего, в принципе, быть не могло. Или научились у молчунов предсказывать будущее...

В небе над лагерем амазонок кружило множество ласточек. Сначала показалось, что это обыкновенные береговые, то есть стрижи, но когда Стас причалил к деревянному пирсу, то увидел на растянутом по воздуху кабеле типичных городских длиннохвостых и незабвенно щебечущих. Зона оказалась благоустроенной: в воде стоял насос, и толстый шланг змеился к воротам.

Облас на старице был замечен и одинокий гребец опознан, поскольку едва Рассохин ступил на плавучий причал, навстречу ему вышел Галицын, весёлый, улыбчивый, как ясашный, однако при этом с видом решительным и воинственным.

— Ты один? — спросил, однако, озабоченно. — А где же спутница?

— Отослал домой, — на ходу соврал Стас.

— С участковым?

— С кем же ещё?

И по тому, как старый опер сразу же поверил, стало ясно, что в лагерной общине хоть и получают откуда-то информацию, но неполную, и ничего не знают о приходе на Гнилую супружеской четы молчунов, и о том, что Лизу увели на встречу с матерью. Скорее всего, в Усть-Карагаче сидит свой человек в администрации и предупреждает по телефону о грядущей опасности для общины. Если область на ушах стоит с приездом уполномоченных какого-то ЦК, можно представить, что творится в районном посёлке — вот и все предсказания.

— Это правильно, — одобрил полковник, вытащил облас на бревёнчатый причал и на правах гостеприимного хозяина взял рюкзак. — Меньше ушей и языков.

Стас вначале и внимания не обратил на его последнюю реплику, но когда миновали железную калитку и решётчатый накопитель у входа, не увидел, а почуял, что в лагере пусто. Территория оказалось ухоженной, возле бараков даже клумбы с цветочками, однако повсюду витал неистребимый дух тюрьмы, неволи, зоны. Он исходил не только от высокого забора, многоярусных спиралей колючей проволоки и противопехотной «путанки», уложенной вместо контрольно-следовой полосы по всему периметру. Катаржанским духом был насыщен кисловатый, спёртый воздух, замкнутое пространство, словно вырванное у мира высоким ограждением, и даже звуки, особенно мерзкий крик кедровок и щелчки сохранившихся автоматических замков, заботливо ухоженных и смазанных.

Было чувство, будто Рассохин наконец-то попал в тюрьму, причём в одиночную камеру, и на душе возникло полузабытое ощущение безысходности и распирающей угарной пустоты. Можно сказать, всю жизнь хотел отсидеть своё, но не сажали! Тут же сам пришёл. После явки с повинной его не арестовывали, держали под подпиской о невыезде, но когда вызывали на допросы, дважды сажали на ночь в следственный изолятор. Дверь там была такая же и замок один в один.

И как только он захлопывался, душа от этого щелчка погружалась в давящее одиночество.

— Ты же вроде говорил, что этот лагерь сгорел, — вспомнил Рассохин, — вместе с Гнилой Прорвой?

— Ну, это версия, — уклонился полковник, — расхожая... Народ так считает.

Территория зоны оказалась небольшой, почти квадратной; в четырёх бараках, похоже, жили: занавески на окнах и даже палисадники с клумбами, а два — производственных. Один с кучами прелой и почти свежей шелухи от кедровой шишки, другой, огороженный загоном, был превращён в животноводческую ферму, со стогами нарубленного тальника, молодого осинника — корма для лосей. Тут же стояли два колёсных трактора с телегами и трелёвочник.

Чуть на отшибе, слева от ворот, возвышался явно командирский просторный дом, административный корпус, а может, и караульное помещение. Обшитый новенькой вагонкой, облагороженный резными наличниками, крытым крылечком с витыми столбами, он почти утратил своё было предназначение, но всё равно отовсюду выпирало его суровое казённое прошлое.

И ни одной живой души! Полное безмолвие, если не считать нескончаемого чириканья ласточек, приглушённого тарахтенья электростанции и ленивого, равнодушного ко всему, линяющего кавказца. Пёс подошёл, исполнил ритуал знакомства — обнюхал и посмотрел в глаза.

— Свои, — сказал ему Галицын. — У китайцев отнял недавно! Чуть не съели!

— Кого? — невпопад спросил Стас.

— Собаку! Кстати, оказался очень способный пёс, след берёт, команды знает.

А ещё вчера до позднего вечера на зоне мычали и голосили могучим хором! И куда же подевался этот хор?

— Ты не про умного пса, ты про амазонок расскажи, — перебил его Рассохин. — Что-то не видать ни одной. От меня попрятал?

— Опоздал, брат! — весело воскликнул жизнерадостный полковник. — Но я тебя звал, Стас. Чего не поехал?

Рассохин ухмыльнулся и сказал тоном Бурнашова:

— Ну вот, приехал — и динамо! А я спровадил подругу, размечтался про тантрический секс с амазонками.

Галицын улыбался, как ясашный:

— Всех барышень отправили в отпуск. До осени, пока орех не поспеет. Они же здесь сезонные, ну, ещё многие остаются зимовать, кому податься некуда... Пойдём, я тебе хозяйство покажу.

Врал и видел, что ему не верят.

— Ты что же, один тут?

— Почему? Вдвоём с Матёрой.

— И давно отправили?

Галицын подвёл его к бараку.

— Последнюю партию сегодня. Видел, наверное, мужиков.

Рассохин даже прикидываться не стал.

— Пешими по берегу? В разлив? Они что у тебя — водоплавающие? Или перелётные?

У него ответы были заготовлены и говорил убедительно, как-то мимоходом:

— Пешими только до китайского участка. Там у нас машина стоит, вахтовый «Урал». За Гнилой китайцы всю зиму работали, лежнёвку проложили. Лес прямо в Красноярский край возят, на железную дорогу. Вырубают нашу Родину, Станислав!

— А разве не через Усть-Карагач возят? — усомнился он. — Я добирался на лесовозах.

— Это с других участков. Их же тут полно! Ползучая экспансия, захват экономических территорий. Даже служебных натасканных собак воруют. Но ничего, я их отсюда выдавлю!

В бараке располагался цех по обработке кедрового ореха, вероятно, оборудованный по последнему слову техники: новенькие станки, сушилки, веялки, лущильные машины — конвейер. Полковник превратился в экскурсовода.

— Ты подумал, что мы тут занимаемся эксплуатацией дешёвой рабочей силы? — горделиво спросил он.

— Ничего я не подумал, — хмыкнул Стас.

— Так все считают! Знаешь, сколько вложено в оборудование?

— Не знаю...

— Здесь шишки перемалывают, — Галицын остановился у громоздкого станка с бункером. — Смесь ореха и шелухи попадает на решёта, потом на калибровку. А это сушилки, отбор живицы, установка для отжима масла.

Рассохин слушал его вполуха, в голове неотвязно свербела мысль: как можно выехать к железной дороге, которая находилась километрах в двухстах на северо-восток? И почему дорогу с Рассошинского прииска когда-то потянули на запад, через урочище Гнилая Прорва, с выходом на Усть-Карагач, а не в ближний Красноярский край?

Когда-то он держал в голове все возможные маршруты в этом районе, помнил названия речек, урочищ, и надо же — годы так проветрили мозги, что напрочь стёрлась однажды затверженная география местности и ориентиры.

Галицын распахнул ещё одну дверь внутри цеха, за которой стояли двухъярусные зековские кровати-шконки, все аккуратно заправленные, как в армии.

— Это у нас братское общежитие, — сообщил он. — Строгость и аскеза.

— Они, что, взаперти живут? — на окне была решётка, и на двери — могучий запор с проушинами для замка.

Бывший опер поморщился.

— Откровенно сказать, это ещё не братья. Так, сброд, мусор человеческий. Половину хоть сразу сажай.

— И женщины тоже?

— Ну, скажешь! Женщины в привилегированном положении. Они тут царицы, богини. Матриархат! Эх, звал тебя — не поехал! Не застал наших красавиц. Знаешь, есть такие манкие!

И осёкся, огляделся, проверяя, не услышали ли посторонние.

— Кто не успел, тот опоздал.

— Ничего, скоро возвращаться начнут, — успокоил Галицын. — Они ведь от мира здесь быстро отвыкают. Трудно им потом в чужой среде. А тут у сестёр воля! И полная власть.

— Где китайцы работали? — спросил Стас, когда прошли весь цех.

Полковник что-то заподозрил, сказал с осторожностью:

— Километрах в шести от Гнилой... Там по гриве дорогу подсыпали. По болотам лежнёвки, — и добавил уже весело: — Это же китайцы! Они вон какую стену построили!

— Ну да... — неопределённо отозвался Рассохин.

— И как тебе производственная линия? — горделиво спросил Галицын. — Смотри: вот здесь масло уже разливается по флаконам. А потом упаковка... Кстати, ты пробовал на вкус?

— Не помню.

Полковник щедрой рукой достал из полупустой коробки пузырёк, отвинтил пробку и протянул.

— Глотни! Божественное зелье!

Стас пригубил, но вкуса не ощутил. Что-то маслянистое, густое и вроде даже без запаха.

— Всё удовольствие стоит триста семьдесят тысяч евро! — похвастался Галицын.

— Пузырёк?

— Да нет! — он расхохотался. — Производственная линия! Представляешь — окупилась за один сезон. Видал, этикетки на китайском и английском? Всё сразу за рубеж идёт. Это не считая лущёного ореха, живицы!

— Амазонки тоже пешком ушли? — перебил Рассохин.

И этот вопрос полковнику не понравился, но ничуть не погасил восторга.

— Что тут особенного? Знаешь, какие это женщины? Для них шесть километров!.. Думаешь, как свежую продукцию отправляем? Через китайский участок. Молоко хоть и консервированное, а долго держать нельзя. Пошли лосей смотреть!

Они вышли из цеха на улицу.

— А кто же вчера мычал? — вспомнил Стас.

— Мычал? — изумился полковник. — А, понял! Это запись, из динамиков. Обережные мантры, защита от сил зла.

И указал на угловую вышку, где виднелся серый квадрат уличной музыкальной колонки.

— Помогают мантры?

— Ещё как! Я со всем не разобрался, там что-то связано с материями, вибрациями... В общем, отпугивает злые сущности. Но ты не заморачивайся, погляди, какие телята!

В загородке бродило десятка полтора новорождённых лосят, совсем ручных, как у молчунов.

— Сейчас растёл идёт, — пояснил Галицын, с крестьянской любовью взирая на длинноногих неуклюжих сеголетков. — Уже двенадцать дойных маток! А всего у нас тридцать семь голов!

Матки чуяли близость своих детёнышей, и из отворённых зарешечённых окон фермы доносилось призывное хорканье.

— А что тут дикие самцы по осени делают! — вспомнил опер свой охотничий азарт. — Говорят, до десятка вокруг зоны собирается! Бои устраивают! Бабы глядят с вышек! Одомашненных коров не самцы огуливают. Искусственное осеменение...

И опять оборвался на полуслове.

— Лосих сам доишь? — съехидничал Рассохин. — Или Матёрая помогает?

Тот усмехнулся и поманил рукой.

— А ты иди сюда!

И завёл внутрь барака, приспособленного под ферму. В отдельном боксе было светло и бело, как в операционной. Тут же висели доильные аппараты, шланги, какие-то бачки из нержавейки и стеклянная тара для расфасовки.

— Всё оборудование — финское, — со сдержанным восторгом объяснил полковник. — Штучного производства. Здесь сами и консервируем по их технологии. Ещё на полтораста тысяч.

— Сами и пьёте? — Стас открыл массивный высокий холодильник, забитый бутылками молока.

— Пьём! — развеселился ясашный. — Водки больше не хочется! И продаём китайцам. Накопим крупную партию, сделаем отправку. Элексир бессмертия с витамином счастья. Они умеют ценить продукт. Это Клондайк, брат!

Он открыл внутреннюю двойную дверь — и сразу же пахнуло горьковатым скотским навозом, стойким запахом домашних животных. Только из сумрачных денников, устроенных, как на конюшне, торчали лосиные головы.

— Маточное поголовье, стельные самки.

И договорить не успел, как за спиной выстрелом хлопнула дверь — ив белом боксе очутилась Матёрая.

— Они летят, Яросвет, — без паники, но с апокалиптической значительностью в голосе сказала она. — Вертолёт!..

— Ну и пусть теперь летят! — как-то уж очень легкомысленно воскликнул тот. — У нас долгожданный гость, Матёрая!

Хозяйка Карагача была в своей скрипучей косушке, белоснежной блузке с низким, откровенным разрезом и брючках из змеиной кожи. Несмотря на свой трепетно-притягательный вид, эротичной не выглядела, как в первый раз. Матёрую трудно было представить рассеянной, однако она заметила Рассохина не сразу, но зато сразу же переменилась.

— Знала: ты придёшь сам, — сказала уже гипнотическим голосом и обласкала взглядом, словно крыльями. — Ты ведь тоже не хочешь контакта с внешним подлым миром?

Рассохин насторожился: гул вертолёта уже слышался и помещении.

— Да уж, лучше бы с ним не встречаться...

— Пойдём на улицу! — ревностно предложил Галицын. — Посмотрим!

Взял Матёрую под руку и повлёк к дверям. Та демонстративно отстранилась и вышла сама.

Вертолёт МИ-8 заламывал круг над Гнилой Прорвой. Ласточек в небе уже не было, словно ветром сдуло, перепуганные лосята жались к забору, а появившийся откуда-то кавказец носился возле административного корпуса и лаял в небо.

— А если сядет к нам? — полушёпотом предположила хозяйка.

Полковник сохранял спокойствие и рассудительность одновременно с улыбчивостью.

— Куда он сядет, сама подумай? Кругом разливы, ни одной площадки. Мы на острове, понимаешь?

— На берег...

— Откос крутой...

— Там и ровного места хватит.

— А ульи? Всяко на пасеку не сядет.

Этот их разговор был междусобойным, скорым, и вертолёт словно подтвердил уверенность Галицына, завершил круг и стал заходить на Гнилую Прорву. Ещё через минуту он скрылся за лесом, но Матёрая расслабилась, только когда стих шум винтов.

— Что я говорил?

Полковник приобнял Матёрую, но она высвободилась и заспешила на каблучках к угловой вышке. Не взбежала — вознеслась! Галицын взирал на неё влюблённо, однако сказал по-ментовски, хоть и весело, но всё-таки грубовато, забывшись, что перевоплотился и носит другое имя:

— Заменжевалась баба...

Хозяйка Карагача припала к биноклю. Когда-то сторожевые вышки лагеря спокойно просматривались из Гнилой, но пойменный лес поднялся, особенно тополя и вётлы, и теперь, пока не распустилась листва, проблёскивало лишь новое железо на кровлях. Однако в бинокль, сквозь сплетение голых ветвей, всё-таки можно было что-то разглядеть, особенно вертолёт, приземлившийся на берегу.

Минут десять Галицын стоял, задравши голову, но, так и не дождавшись комментариев от Матёрой, махнул рукой.

— Сесть к нам побоятся. Да ещё вода попёрла... Пошли, лосиную ферму покажу!

Они не успели дойти до барака, как сзади, словно щелчок бича, хлестнул уши окрик:

— Яросвет?!

Полковник мгновенно развернулся и бросился назад.

— Поднимись ко мне! — был приказ.

Галицын заметно похудал на травоедении, поэтому без напряжения взбежал на вышку и взял бинокль. Несколько минут они что-то разглядывали, совещались, после чего полковник поманил Стаса рукой.

— Гнилую шерстят! — сообщил шёпотом. — Прочёсывают. Должно, тебя ищут!

Омоновцы в пятнистой зимней форме, растянувшись цепью, брели по сгоревшему посёлку, головы в касках мелькали и возле вертолёта — всего человек пятнадцать! И ни Гохмана, ни Кошкина и вообще ни одного в гражданском.

— Мы тебя спрячем, — доверительно сказала Матёрая. — Есть бункер, тайник — не найдут.

— А сами? — похоже, в Гнилой прозвучала команда сбора, разрозненная цепь потянулась вспять.

— Нас никто не посмеет тронуть, — заявил Галицын. — Мы находимся здесь на законных основаниях. Кедровые угодья и все строения бывшего лагеря в аренде. Документы и порядке, даже налоги уплачены.

— У меня тоже уплачены...

— Тебя лучше спрятать, — перебила Матёрая. — Они прилетели за тобой.

— За тобой, Стас, — после долгой паузы согласился полковник. — Но мы не сдадим при любом раскладе. Мы своих не сдаём.

— С чего вы взяли? — Рассохин оторвался от бинокля и увидел, что ясашной улыбки у Галицына больше нет.

— Им ты нужен.

— Зачем? Участковый сегодня утром был.

— Вспомни свои прежние грехи, — откровенно намекнул бывший опер и замолк.

Полковник не должен был знать ничего о Жене Семёновой.

— Ну-ка, ну-ка...

— Ты застрелил женщину, — встряла Матёрая. — Давно... И об этом всем известно. До сих пор вспоминают.

— Возбудили дело по вновь открывшимся обстоятельствам, — пришёл на помощь юрист. — Это крюк, на котором ты висишь всю жизнь. На самом деле под таким предлогом тебя хотят убрать с Карагача. Ты мешаешь им своим присутствием. Вот и устроили тут шмон.

— Бурнашов проболтался, — утвердительно спросил Стас.

— Оперативная информация, — уклонился бывший опер и хохотнул уже не как ясашный. — Спрячем — и пусть хоть месяц ищут!

Рассохин сунул ему бинокль.

— Никому нельзя доверять.

— Мне можно, — заверила хозяйка Карагача. — Пойдём, провожу... Яросвет, отслеживай гостей!

Галицын что-то почуял.

— Сам провожу. Я же отвечаю за безопасность! Да и рано ещё! А если они ночевать собрались, ему в темнице париться, что ли? Насидится ещё...

— Не суетитесь, люди, — оборвал Стас. — Если надо, спрячусь сам.

— Станислав, послушай мудрую женщину, — Матёрая положила руку на грудь и словно обожгла. — В любом случае я должна показать убежище. Тебе не будет там одиноко.

— Пусть сам решает! — ревниво и как-то нерешительно засуетился Галицын. — Мы же не знаем тонкостей. Может, есть мотивы! Аргументы... Может, его и не тронут!

— Не позволю! — властно отрезала хозяйка. — Он нуждается в помощи. Мы несём ответственность за каждого, кто пришёл к нам по доброй воле.

— Да я что? — мгновенно сдался полковник. — Я не против!

Матёрая снисходительно усмехнулась.

— При имянаречении ты давал клятву, Яросвет.

— Помню.

— Ревность — это грязь общества. Пора изживать мирские привычки.

Полковник не хотел оставлять их вдвоём! И это неожиданным образом подогрело мстительное чувство Рассохина.

— Пожалуй, ты убедила меня, сестра, — согласился Стас. — Пойдём посмотрим на убежище. Это далеко?

— В священной роще, — она бессовестно манила его взглядом и в этом походила на Женю Семёнову.

Галицын сделал последнюю попытку удержать их, припал к биноклю и заговорил торопливо и успокоительно:

— Ну, точно! Будут ночевать! Выгружают какие-то ящики... Во, палатку растягивают!..

Хозяйка уже спускалась по лестнице вниз.

— Рацию включи! — запоздалым полушёпотом попросил полковник.

Она будто не услышала, сама принесла рюкзак, оставленный Галицыным возле производственного цеха, и вручила его Рассохину.

— Пойдём, — проговорила доверительно. — Покажу тебе прямые пути на свободу.

Похоже, лагерная община подготовилась к любому развороту событий, в том числе и к долгой осаде. Два запасных выхода было через потаённые калитки, устроенные в заборах, но в случае полного окружения можно было уйти подземным ходом, который начинался под угловой вышкой с тыльной стороны и заканчивался где-то в кедровнике. От забора до леса по всему периметру зоны ещё в давние времена была вырубленная полоса шириной в полсотни метров, сейчас густо поросшая осиновым и берёзовым молодняком, который уже доставал до середины забора. Матёрая и хотела вести его подземельем, однако открыла замаскированную крышку колодца и обнаружилось, что ход залило водой по колено!

— Ещё вчера не было, — тревожно проговорила она. — Ладно...

Вышли через потаённую низкую калитку и очутились в густом подлеске, нещадно изломанном и поеденном лосями. Земля под ногами оказалась много раз перепаханной уже заросшими противопожарными минполосами, и многие из них оказались залитыми талой водой. Не шли, а больше прыгали, и, надо сказать, Матёрая на каблучках делала это грациозно. Кедрач, который амазонки называли священной рощей, начинался сразу же за нейтральной полосой, причём стоял тёмно-зелёной стеной, настолько раскидистый и мощный, что иные толстые ветви доставали земли. Здесь было сухо, мягко и как-то покойно, словно и впрямь под кронами этих деревьев был иной мир.

Однако наслаждаться не пришлось. Матёрая сняла туфли и, босая, сразу прибавила скорости.

— Запоминай дорогу, — предупредила она его, словно школьника.

В глубине кедровника она остановилась возле сухостойного дерева и легко отвернула пласт хвойного подстила.

— Спускайся, — и подала фонарик.

Это был типичный подземный бункер молчунов, устроенный по всем правилам, в виде гробика, и разве что переживший капитальный ремонт — ступени лестницы, двери и кровля оказались новенькими, как, впрочем, и нехитрая мебель с крохотной железной печуркой. Вместо шкур на топчане — толстый мягкий матрас, одеяло и даже больничные простыни с казённым узором. В посудном шкафу на верхней полке стояли книги, тут же висела рация с подключённой наружной антенной — в общем, цивилизация, устроенная явно женскими руками.

— Здесь запас продуктов, топливо и свечи, — она достала из пачки самодельную восковую свечу и зажгла. — Только расходовать нужно аккуратно. Буду приносить тебе парное лосинное молоко — эликсир жизни. Ты пил когда-нибудь?

Манящий вопрос он пропустил мимо ушей и озабоченно спросил:

— А не затопит в этом гробике?

— Не затопит: высоко. — Матёрая села на постель и откинулась назад, показывая свой завлекательный разрез на блузке. — Я буду приходить к тебе каждую ночь. Посмотри, как романтично: полное уединение, горит свеча, и всего остального мира не существует. А мы с тобой вкушаем эликсир.

Стас вспомнил ревнивого полковника, но лишь ухмыльнулся про себя и промолчал: мстительное чувство в подземелье угасло.

— Разумеется, если позволят обстоятельства, — поправились она. — В любом случае буду всегда на связи. Рация настроена только на мой канал, нас никто не услышит.

— Добро, — буркнул он и, оставив рюкзак, стал подниматься наверх.

Сам вид подземного жилища выковырнул из памяти слежавшийся ком чувств, пробило в пот и даже одышка появилась, как тогда, на сосновой гриве Сухого залома. На улице он вздохнул свободно и опять ощутил покой и благодать кедровника.

Матёрая вышла на поверхность, опустив за собой мохнатый от игольчатого подстила, искусно маскирующий люк.

— Пойдём, покажу запасной выход.

Ни договорить, ни показать не успела, в кармане куртки запиликала рация. Связь была громкая, голос полковника под сводами кедрача звучал сварливо, как у кедровки.

— Они развернули лагерь, поставили палатки, — доложил он. — Тревога отменяется, возвращайтесь на базу!

Прозвучало как-то просительно. Матёрая усмехнулась и вызывающе осадила ревнивца:

— Не мешай мне, — подхватила туфли. — Я занята, буду нескоро. Наблюдай за гостями.

Огляделась, не нарушена ли маскировка, и направилась в сторону курьи.

Рассохин слышал, что рация у неё в кармане трезвонит через каждую минуту, но хозяйка упорно не отвечала — испытывала терпение. Можно было представить, как на вышке мечется и переживает Галицын. Потом остановилась, подождала и проговорила благосклонно, дыша в лицо:

— Мне нравится твоя сдержанность, — подала рацию. — Скажи ему что-нибудь. Например, как хорошо нам вдвоём. Ты же злишься на него? Яросвет сорвал экспедицию.

Ей нравилось дразнить и стравливать мужиков. Стас демонстративно и хладнокровно скосил глаз на грудь, едва вмещающуюся в упаковку тонкой блузки и сказал в лицо:

— Одну такую... матёрую я застрелил. Ты слышала.

И прошёл мимо. Хозяйка соблаговолила что-то ответить Птицыну, но Рассохин не прислушивался.

— Я позвала тебя сказать, — она догнала и вдруг заговорила с акцентом, подыскивая слова. — Сказать про твою женщину...

Стас уже забыл о своей предыдущей реплике, показалось, что она что-то знает о Лизе.

— Про какую? — спросил, скрывая настороженность.

— Которую ты застрелил, убил, — на лице её вызрел лёгкий испуг. — Блудницу звали Евгения?

— Её звали Женя.

Она мгновенно сняла с лица испуг, как паутинку, однако при этом всё равно осталась чуть озабоченной — вовсе не той хозяйкой Карагача, в образе которой предстала в первый раз на деревянном островке соры. И обращалась уже ни «ты», как со старым знакомым, что придавало её речи некую интимность.

— Ждала тебя три дня, — призналась Матёрая, — чтобы сказать. И звала... Если ты пришёл сам, значит, действуют мои чары. Пойдём со мной!

Машина выехала со стоянки, и феминистка Неволина сделала ему ручкой через боковое стекло. Колюжный ещё некоторое время стоял в лёгком оцепенении и чувствовал, как опускаются плечи и сама собой сутулится спина. Он злился больше на себя, что выглядел перед артисткой оправдывающимся подростком, и испытывал подростковое желание отомстить тем же самоуверенной звёздной особе. И одновременно оценивал её талант: какая-то столичная киношная артистка знала больше об экспедиции на Карагач, чем он! Получала оттуда свежую, живую информацию и сумела разыскать неуловимого Сорокина да ещё и назначить встречу!

С этими же оскорбляющими самолюбие мыслями он добрёл до своей машины, снял с сигнализации, но не сел, а ещё минуту стоял и бесцельно озирался по сторонам. Одухотворённый лекцией Стюарта, народ не расходился, собравшись кучками, что-то обсуждал, и особенно старался длиннобородый эксперт, сплотив вокруг себя десятка полтора восторженных домохозяек. Он тоже узнал Колюжного, раскинул объятья и пошёл навстречу, и тут неожиданно кто-то тронул сзади за плечо, послышался мужской голос:

— Вы не меня ищете?

Это был тот самый рыжий мужчина из зала. Смотрел как-то весело, располагающе и одновременно пытливо, видимо, намеревался познакомиться, чего Колюжный на улице никогда не делал из привычной для бизнеса осторожности. К тому же рыжие у него ещё с детства не вызывали доверия и окончательно достали в Англии, где встречались на каждом шагу. А этот ещё явно сводил веснушки и неудачно: на лице остались расплывчатые пигментные пятна, как у беременной женщины, особенно яркие при заходящем солнце. Эксперт решил, что обознался, и смущённо отступил, а Вячеслав сделал вид, будто не расслышал рыжего, и открыл машину. Тот не отставал, зашёл спереди и нагло облокотился ми дверцу, вызвав уже тихую ненависть.

— Неволина, как всегда, очаровательна! — с завистливым и вдохом оценил он. — Но лучше общаться с ней через кино-экран. По жизни — стерва редкостная, не правда ли? Судя но выражению вашего лица, успели оценить.

Как будто подслушивал и подглядывал за ними в салоне машины!

— Не клевещите на женщину, — назло ему буркнул Колюжный, всё ещё пытаясь уклониться от навязчивого незнакомца.

— Не спешите, Вячеслав Николаевич. У меня к вам поручение... Вы же хотели встретиться с господином Сорокиным? И не смогли отыскать. А хотите получить некоторые консультации относительно этого загадочного гражданина?

Его осведомлённость застала врасплох, и, видимо, на это рыжий и рассчитывал. Отвязаться от него и уехать просто так уже было невозможно.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи, — произнес Колюжный и сел в машину.

Рыжий привычным движением вынул красные корочки и раскрыл, ожидая реакции. Вячеслав успел разглядеть герб с орлом, красную надпись «Центр коммуникаций» и прочитать слово «помощник». Далее уже было не интересно: со всевозможными центрами и помощниками ему приходилось сталкиваться так часто, что от подобных удостоверений рябило в глазах. И почти все они просили денег на что-нибудь государственно важное, обещая льготы и покровительство. Кроме того, ненавязчиво требовали образцов готовой продукции его фирмы, однако Колюжный уже это проходил и знал, что всё закончится примитивным мошенничеством.

— Без нас вы не найдёте Сорокина, — заявил рыжий, убирая корочки. — Впрочем, как и Стюарта. И феминистская организация вам не поможет.

— Они мне не нужны, — Колюжный запустил двигатель. — Благодарю за участие.

Его наглая и циничная самоуверенность перехлёстывала через край.

— Но вы же не только расстёгивали замки и снимали корсет с Неволиной. Кстати, делали это профессионально, как специалист по «молниям». А ещё обсуждали будущую встречу!

Он явно намекал на технологию герметичных замков, по сути, украденную и вывезенную из Австралии!

— Тебе чего надо? — грубо спросил Вячеслав.

— Вы же ищете Сорокина по просьбе Станислава Ивановича? — неожиданно заявил тот. — Он поручил установить контакт и прояснить некоторые вопросы относительно пророчицы на Карагаче.

Помощник знал слишком много, чтобы быть просто мошенником, однако связываться с ним нельзя было из-за давно наработанного опыта: как только примешь чьи-либо услуги, в том числе и представителей государственных структур, так сразу же начнёшь играть по чужим правилам.

Тем временем этот рыжий интриган решил его додавить: их психология была одинаковой даже в разных частях света. Они любили говорить загадками и, соответственно, по-английски выстроенными фразами, что говорило о школе спецслужб.

— Человек, которого вы приняли с госпожой Неволиной за Сорокина, вовсе не Сорокин. И не Стюарт.

— Ну и что дальше?

Вероятно, рыжий понял, что должного эффекта своими знаниями не произвёл, поэтому ответил прямо:

— Мой шеф приглашает вас на беседу. Завтра, в тринадцать часов.

— К сожалению, принять приглашение не могу. — Вячеслав закрыл дверцу и выехал со стоянки.

Помощник госчиновника остался стоять со вскинутыми руками.

Конечно, для пользы дела уезжать вот так не стоило бы, но Колюжный чувствовал наплыв какого-то сурового внутреннего противления, зажжённого Неволиной.

До появления этого рыжего из ЦК он ещё как-то серьёзно не относился ни к самому Сорокину-Стюарту, ни ко всему, что вокруг этого происходит; даже просьбе Рассохина внял  скорее из любопытства, чем по долгу члена его команды. К тому же лектор несколько заморочил мозги прилипчивыми заявлениями по поводу накопления в организме знаков  смерти, вещества чишовела, и теперь реальность воспринимилась как-то отстранённо.

Пока он колесил по центру и стоял в пробках, тупо и безнадёжно пытался понять, при чём здесь явно государственная структура Центр коммуникаций и какой-то мелковатый и жуликоватый бизнесмен Сорокин? И откуда этому центру столько всего известно о нём самом, о Рассохине и его поручении? У них что, других дел нет, как следить и шпионить за частными лицами? Времени навалом, чтобы приглашать на беседы далёких от политики людей?

В самом деле, тут или мошенничество, развод, или глупость. Однако всё же позвонил Неволиной и убеждённо заявил обо всём, что услышал от рыжего. Рассчитывал поколебать её самоуверенность, но услышал в ответ некое воинственное щебетание.

— Не напрягайся, Вячеслав. Если не он, мы всё равно отыщем настоящего. Этот прохиндей от нас не уйдёт. Кстати, забыла тебе сказать. Полковник Галицын из твоей команды?

— Из моей, — осторожно признался Колюжный.

— Он очень даже помог нам, того не ведая. Отнял бизнес у Сорокина.

— То есть как это — отнял? — вслух изумился Вячеслав.

— У вас это называется «рейдерский захват». Надеюсь, у тебя есть рычаги влияния на этого полковника?

Пришлось скверно и подло врать женщине, дабы не унизиться окончательно.

— Разумеется, есть.

— Ты поможешь фонду высвободить несчастных женщин! — поручила кинозвезда. — Там около сорока человек в заточении. Живут на правах рабынь, в том числе и сексуальных. Пришлю номер счёта, переведёшь деньги на авиатранспортировку. С учётом аренды вертолёта, билетов на самолёт, расходов на питание и проживание, требуется сто тридцать тысяч долларов. Этим летом мы планируем операцию по ликвидации секты на Гнилой Прорве.

И отключила трубку.

Домой Колюжный приехал в сумерках и с решением не платить этому фонду ни копейки. Не хватало, чтобы ещё какая-то артисточка разводила его на деньги! И когда стал открывать дверь, обнаружил, что закрыто на один замок, как будто дома кто-то есть. А быть никого не могло, поскольку квартира у него была холостяцкая, ключей он никому не давал, и, кроме мамы, сюда никто не мог проникнуть. Отец так вообще не появлялся, поскольку уже третий год они, по сути, не общались друг с другом. Родители всё время жили за городом, и, по версии мамы — биолога, всю жизнь проработавшего в зоопарке, отселение взрослого сына было вынужденным отделением доминирующего самца, коим являлся отец, от возмужавшего, взматеревшего сына. Родители по своей охоте купили ему просторную клетку, да ещё коммунальные услуги оплачивали. На самом деле мама наивно полагала, что, оставшись один, без родительской опеки, он скорее женится, ибо считала, что в тридцать три года мужчина уже не может быть холостым. В результате Колюжный-младший оказался изгоем, а доминирующий родитель жил теперь, как лев в прайде, собрав в загородный дом двух маминых сестёр и трёх племянниц.

Он переступил порог пустой квартиры и сразу же узрел 6отинки сорок восьмого размера — эдакие сшитые на заказ лыжи.

— Батя?.. Ты где?

Отец был уверен, что карьеру сделал из-за своего двухметрового роста — всегда был слишком приметным: самого здорового везде ставили бригадиром. В Якутии он начинал работать мастером после института, через три года стал начальником прииска, и ещё через год — руководителем всей золотодобычи. Он даже в министерстве замом проходил всего пару лет, когда как тамошние чиновники лет по десять ждали нового назначения. Ещё на Вилюе он получил прозвище Бульдозер, и не потому, что был упрям и неотвратим, как американский катерпиллер; усевшись за рычаги, родитель влёгкую поднимал с земли бульдозерной лопатой спичечный коробок, а на экскаваторе мог разлить бутылку спирта в три стакана, поставив её в ковш, и при этом ни капли не пролить. Однако отец считал, что и пострадал по причине своего богатырского телосложения, когда в правительстве появился маленький, юркий премьер, которому приходилось задирать голову, глядя на подчинённого министра. Но зато его тут же заметили в Госдуме и предложили место депутата, где он и заседал до сего дня.

Своим прозвищем отец гордился, радовался, когда так называла жена и вся прочая родня, к которой он относился трепетно, терпеливо и всё прощал. И, напротив, не позволял вольностей сыну: Вячеслав всю жизнь конфликтовал с родителем, хотя смотрел на него восхищённо.

Сейчас Бульдозер сидел на кухне, пил чай и читал газету.

— Ты что опять замутил там? — спросил он, не отрываясь от занятий. — Что за экспедиция на Карагач?

После неудачи с высокотехнологичными проектами Вячеслав несколько лет пытался избавиться от отцовского контроля, однако до конца сделать этого не удавалось, поскольку у родителя была доля в его предприятии, оставленная как раз для того, чтобы всюду совать нос. Из-за своего депутатства сам он заниматься бизнесом не мог и только давал указания, советы и высказывал пожелания. С точки зрения Бульдозера, Вячеслав неправильно вёл дела, плохо зарабатывал и впустую тратил, поэтому отношения всегда были тлеющими и всегда готовыми превратиться в пожар.

Его напор сейчас не предвещал ничего хорошего.

— По староверским скитам поедем, — отмахнулся Колюжный. — В общем, турпоход, прогулка... Как жизнь, бать?

— Не ври! Что там Рассохин делает?

Судя по тону, отец что-то узнал об экспедиции только что и, скорее всего, откуда-то сверху. Почему-то сразу же вспомнился рыжий помощник, и оказалось, не зря. Колюжный-старший скомкал газету.

— Хоть бы посоветовался!.. Ты понял, куда влез? Куда тебя занесло? Это уже не промышленный шпионаж! Стас заманил? Книги искать?

С Рассохиным дружба у них расклеилась, как только отца назначили министром, а ведь в Якутии жили душа в душу, Вячеслав помнил совместные романтические вечера под гитару и тихо тосковал по прошлому.

И ещё он с детства знал правило в отношении допросов отца — никогда не оправдываться.

— Батя, ты зачем приехал? — миролюбиво спросил он. — Уму-разуму учить?

Однако про себя изумился: это куда же он влез, если всегда невозмутимого Бульдозера слегка потряхивает?

— Умный, что ли?! — прорычал тот. — Умнее всех? И никто тебе не авторитет? Ты сегодня получил приглашение в ЦК? На беседу?

— Получил. И что? Разве его не отменили?

— Этот ЦК не отменяют. Завтра поезжай. Чтоб как штык! Пусть там с тобой разговаривают.

— Что за организация?

— Центр коммуникаций. Очень серьёзная закрытая структура.

— И чем же она занимается?

— Сам путём не знаю. Вроде аналитикой, прогнозированием... Мы у них некоторые документы визировали. Подчиняется напрямую туда!

И указал пальцем в небо.

— Если только любопытства ради, — вслух поразмышлял Вячеслав.

— Я тебе дам «ради любопытства»! ЦК находится, где и был, — на Старой площади. Вот телефон помощника.

Встал и ушёл, попыхтев в передней, — надевал ботинки, не развязывая шнурков. И даже ни разу не укорил за его холостое существование, за беспорядок в квартире, за углы, заваленные походным снаряжением и оборудованием, будто ничего не заметил. Возможно, поэтому Вячеслав забыл вручить подарки, привезённые родителям и родственникам из Австралии.

Колюжный искренне заблуждался и недоумевал, что так всколыхнуло вокруг него прежде лениво-спокойное пространство? Из-за частых поездок по миру и занятости он не особенно-то вникал в детали предстоящей экспедиции, уяснив себе только заманчивую суть — уехать на природу, подальше от столицы, людей и всяческой обязательности, чтобы почувствовать себя вольно. Не обязательно даже искать некогда закопанные кержаками книги.

Утром он всё переосмыслил и опять остался в недоумении, с какой стати экспедицией и им самим заинтересовались закрытые кремлёвские структуры? Да так, что рычагом давления сделали отца, зная его неотвратимую силу убеждения.

Он сразу же хотел позвонить Рассохину, но вовремя спохватился, что их переговоры наверняка прослушивают, причём всей экспедиционной команды. А откуда бы узнали о поручении Станислава Ивановича, переданном через Бурматова? Всё это, конечно, тревожило, вызывало любопытство, но Колюжный всё равно бы не поехал, из привычного противления доминирующему самцу. Однако позвонила мама и попросила исполнить волю отца. Это было сигналом, поскольку родитель редко прибегал к столь весомому давлению — убедить сына через мать. Происходило нечто серьёзное, если Бульдозер через неё наезжал. И ещё попросила приехать на выходные, поскольку Вячеслав после возвращения из Австралии ещё не бывал в родительском доме, и заокеанские подарки родне успели запылиться в почётном углу квартиры. Он подозревал, что матушка заманивает таким образом, чтобы устроить очередные смотрины: в доме непременно окажется какая-нибудь неожиданная и прелестная гостья из гламурного круга.

Мама в зоопарке курировала племенную работу с животными.

К тринадцати часам Колюжный приехал по указанному адресу на Старую площадь, как-то ещё смутно веря в то, что происходит, однако в бюро пропусков его уже ждал рыжий помощник, который раскланялся, как со старым знакомым, но почему-то попросил паспорт, сунул его в свой карман и повёл на улицу.

— Встреча переносится в другое место. Генерал примет вас у себя дома.

Вячеслав опять заподозрил мошенничество, однако пожал плечами и впустил рыжего в свою машину По пути он сообщил, что беседы с ним жаждет один из замов ЦК, который конкретно занимается вопросами, связанными с экспедицией Рассохина. Вячеслав ещё не представлял, что его ждёт, и не переставал иронично дивиться оказанной чести. И не себе — Станиславу Ивановичу, прежде безвестному якутскому геологу, который сподобился заполучить пристальное внимание высших эшелонов власти.

Помощник привёз его на Рублёвку и остановил машину перед трёхметровым забором. Настоящий лейтенант службы охраны проверил документы и пропустил на ухоженную в английском стиле территорию, однако же с деревянным домом, напоминающим средневековый терем. Встречал их хозяин — человек возрастом за пятьдесят, по домашнему одетый в майку и шорты, однако представился генералом и как-то вскользь назвал украинскую фамилию — то ли Тягун, то ли Бегун. Голос показался знакомым, да и вид тоже, особенно борода и декадентская косичка, перетянутая резинкой. Если распустить, чем-то будет похож на вчерашнего лектора: то же грубоватое смуглое лицо, длинноватый гоголевский нос и очень тонкие губы. Правда, в зале вчера был полумрак, скрывающий детали. Совсем не генеральские атрибуты одновременно делали его похожим на какого-то очень знакомого киношного героя, но на кого именно, Вячеслав вспомнить не мог. Скорее всего, генерал он был отставной, фээсбешный, но, как говорят, там отставных не бывает, и все они продолжают служить в структурах типа такого ЦК. Он заметно хромал, опираясь на простую деревянную клюку, колено было перетянуто бинтом.

Колюжный с юности привык к высоким начальникам, бывавшим у них в доме и на даче, поэтому держался раскованно и независимо. И генерал, видимо, прекрасно об этом знал, поэтому авторитетом не давил, а усадил за летний столик под зонтом и попросил рыжего помощника принести сок и кофе.

— Видите, я не в форме, — сказал он. — Не транспортабельный. Пришлось пригласить вас сюда. Простите.

Сам остался стоять, опираясь на клюку.

— Понимаю, — обронил Вячеслав. — Футбол?

— Нет, ночная хоккейная лига.

Подмывало съязвить, и он не удержался:

— В хоккей играют настоящие мужчины.

— Я — голкипер, — с гордостью заявил подбитый генерал.

— Ну, это вообще супер!

— Чья идея — снарядить экспедицию на Карагач? — будто между прочим спросил он. — За книгами?

Вопрос был риторический, верно, чтоб завязать беседу. Однако Колюжный услышал в голосе интонации, сходные со вчерашними у лектора в клубе. Неужели с подиума вещал этот генерал? Если распустить косичку, взлохматить бороду и обрядить во френч, пожалуй, будет похож...

— Думаю, это вам известно, — отозвался он.

— То есть Рассохин?.. И он же готовил исходные материалы, снаряжение? А чем занимались Бурнашов и Галицын?

Помощник принёс поднос, с проворностью официанта расставил стаканы и чашки.

— Бурнашов и Галицын готовили экспедицию, — признался Колюжный. — Все вместе. Я только финансировал.

— То есть вы убеждены в её успешности? Ожидаете положительный результат?

— Несомненно.

— Откуда такая уверенность?

Как раз уверенности у Колюжного не было, впрочем, как и желания продолжать разговор в такой манере — беседа медленно превращалась в допрос.

— Предпринимательское чутьё, — со скрытой под вежливость дерзостью проговорил Колюжный. — Но не уверен, что ваша столь солидная организация занимается своим делом. При чём здесь коммуникации?

— Ну, это уж позвольте нам решать, — обиделся генерал, однако следовательского напора не убавил. — Вы финансировали. А кто платит, тот заказывает музыку — согласны?

— В какой-то степени — да...

— То есть и рейдерский захват предприятия Сорокина инициировали вы? Это вы поручили бывшему полковнику милиции отнять бизнес у несчастного канадца?

— Мне его бизнес не нужен! — парировал Вячеслав. — И сбором дикорастущих даров природы не занимаюсь.

— Хотите сказать, Галицын сделал это по своей инициативе? Вступил в сговор с партнёршей Сорокина, некоей Евдокией Сысоевой... Подделал правоустанавливающие документы, отнял прибыльное дело... И всё в кратчайший срок и один? Способный полковник... Или скажете, что услышали о захвате впервые?

— Меня не было в стране, — опять соврал он, не желая выдавать Неволину, от которой и услышал о рейдерстве Галицына. — В Австралии был.

— И насколько мне известно, поездка была весьма удачной. Занимаетесь промышленным шпионажем?

Это было сказано с иронией, походя. В следующий момент генерал переключил его внимание — разложил несколько фотографий с одним и тем же портретом: златокудрая симпатичная девица в кожаном байкерском облачении верхом на мотоцикле и просто лежащая на траве со шлемом в руках. Особенно эффектна в профиль — притягательная, манящая красавица! Таких полно в глянцевых журналах, поэтому ощущение, что где-то видел. Но в анфас совсем незнакомое лицо кроткой, чуть раскосой кошечки, которую хочется погладить.

— Не имею представления, — скучно отозвался он. — Очень милая женщина.

— И вы никогда не встречались?

— С этой барышней — никогда.

— Евдокия Сысоева. Вы могли видеть её в квартире Рассохина.

Вячеслав попытался вспомнить, когда был дома у Станислава Ивановича, и выходило — очень давно, когда он овдовел, схоронив жену. И ещё раз — мимоходом в день рождения — вручал подарки.

— К сожалению, не встречались, — он ещё раз перетасовал фото. — Но такой образ мне нравится. Экстремалка?

— Эта экстремалка вместе с вашим приятелем Галицыным занялась разбоем на Карагаче.

— Галицына знаю, её — нет.

Ночной хоккеист не поверил, однако пошёл на добивание:

— Какой же вклад внесла Елизавета Максимовна Семёнова в дело вашей экспедиции?

Вячеслав и такое имя слышал впервые, потому воспринял вопрос как провокацию.

— Простите, кто это?

— Глянцевая журналистка из Петербурга.

— Мне об этом тоже ничего не известно, — признался он.

— Я так и подумал... Хорошо! А профессор Дворецкий каким образом оказался в вашей компании?

Пыл сопротивления у Колюжного пригас.

— Не знаю такого профессора...

— Понятно, ничего-то вы не знаете, — самоуверенно вздохнул генерал и потеребил косичку. — Ну, а самого Рассохина хорошо знаете? Доверяете ему?

— Безусловно!

— Не было такого впечатления, будто он что-то скрывает от вас?

— Разумеется, нет. Я его с детства знаю!

— И он рассказал вам об истинной цели экспедиции?

Колюжный добродушно поиграл снимками красавицы-байкерши, однако сказал язвительно:

— Извините... Меня пригласили на беседу, но это уже допрос. Позвольте откланяться.

— Вячеслав Николаевич! — вдруг прикрикнул генерал. — Присядьте и выслушайте! Это же в ваших интересах. Я уверен, Рассохин не говорил вам о Книге Ветхих Царей. Что? Так? Вы даже не слышали о Стовесте! Он скрыл от вас самое главное, для чего затеял экспедицию. А вы её финансировали! Ну, скажите мне: «Я знаю, что такое Мономахова ересь»!

— Знаю, что такое, — подтвердил Колюжный. — Читал в книжке Стюарта. В фантастической. Но причём здесь Рассохин?

— Стовест — это не фантастика. Он существует. Но ваш компаньон Рассохин это скрыл. Получил от вас деньги на экспедицию и не посчитал нужным посвятить в свои замыслы.

Вячеслав ничего вразумительного ответить не мог, поскольку и в самом деле ничего подобного из уст Рассохина не слышал, а врать в отношении дяди Славы, старшего друга детства, не позволяло материнское воспитание. Но и молчать было нельзя.

— Экспедиция — это частное дело, — заявил он без прежнего энтузиазма. — У нас есть обязательства только перед Министерством культуры, где мы получили разрешение.

— Это государственное дело! — перебил хозяин терема. — А разрешение министерства отозвано. Мы давно занимаемся поисками Стовеста. И с Сорокиным работаем! А вы без всяких консультаций впутались. Всё уже превратили в частную ливочку! Советую запомнить: Книга Ветхих Царей принадлежит царям! То есть власти. И это аксиома. В общем, мой вам совет: не лезьте в это дело и не суйтесь на Карагач. Не нужно искать Стюарта.

— Кажется, уже нашёл, — усмехнулся Вячеслав. — Это мы вчера были на клубном собрании «Кедры Рода» в качестве докладчика?

— Да, это был я, — просто признался генерал и выжидательно примолк.

— Оценил искусство перевоплощения!

— Моя профессия, — скромно отозвался он. — На Карагаче проводится спецоперация. Вы влезли в область государственных интересов. А это наказуемо.

— Стюарт тоже представляет государственные интересы?

Хромой голкипер сделал круг по газону и взмолился:

— Ну зачем это вам, Вячеслав Николаевич? Меньше знаешь — крепче спишь. Занимайтесь своим бизнесом. Воруйте технологии! Производите скафандры. Не суйтесь на Карагач!

Колюжный незаметно выбрал одну фотографию, где Евдокия напоминала ласковую кошку, сунул себе в карман, остальные положил на стол.

— Сорокин создал на Карагаче ортодоксальную секту! — словами Неволиной заявил он. — По американскому типу. И женщин-адептов превращает в рабынь!

— Кто же вам такое сказал? — надменно усмехнулся генерал. — Женщины на Карагаче есть, но состоят не в секте, а в общине. Вполне благополучной и не противоречащей законам. Вы, что, эту артисточку наслушались? Неволину? Настоящий Сорокин сейчас находится под нашим строгим контролем и наблюдением. Больше вам ничего знать не следует. Предупреждаю из уважения к вашему отцу. Власов! Проводите господина Колюжного.

— Не могу ничего обещать. — Колюжный задвинул плетёный стул под такой же стол. — Извините.

— Что значит — не могу?! — возмутился генерал и сорвал завязку с косички.

— У меня товарищи на Карагаче. А я тут с вами... Надеюсь, свободы передвижения меня ещё не лишили? Так я и воспользуюсь своим конституционным правом. Беседа была весьма приятная. Благодарю!

Волосы генерала рассыпались на прямой пробор, прикрыли лицо, и Вячеслав внутренне содрогнулся: этот зловещий образ был точно знаком! Но никак не вспомнить откуда, полное ощущение — из детских сновидений.

Рыжий вывел его за калитку, услужливо открыл дверцу машины.

— Напрасно вы так, — пожурил он. — Генерал оказал вам честь, предупредил... На Карагач вылетела группа наших сотрудников. В самом деле — лучше не соваться. Зачем дискредитировать своего отца? Благодаря ему вам и так многое прощается.

И лучше бы не говорил этих напутственных слов, ибо степень унижения была на пределе, и, благопристойно воспитанный матерью, отшлифованный до утончённого блеска лицемерия в Англии, Колюжный уже чувствовал в себе варварскую бульдозерную неотвратимость отца. Подозвал жестом поближе, склонился к уху и послал... Помощник отпрянул, и его выпуклые глаза покрылись рыжеватым налётом.

По пути с Рублёвки позвонила Неволина, назвав место и время встречи с Сорокиным-Стюартом. Мерцающая на небесах звезда почему-то за прошедшую ночь уверилась, что вчера слушала настоящего автора «Кедров Рода». Вячеслав по телефону и переубеждать не стал, пообещал быть точно в срок.

По её предположениям, тайное лежбище канадца находилось в Красногорске, в рядовой пятиэтажке возле какой-то промзоны. А это было по пути к родителям, точнее к матери, поскольку встречаться с отцом особого желания не было, особенно после визита к генералу. Заезжать за подарками домой уже не было времени, поэтому он отправился с пустыми руками, заведомо зная, что сам будет для неё подарком.

Вероятно, Бульдозер уже объяснил ей, как бесшабашно ведёт себя отпрыск, поэтому мать встретила его настороженно и с неким тревожным предчувствием. Вячеслав соблюл весь обряд посещения родительского дома, правда, по укороченной программе, но с чаепитием и осмотром маминой живности. Она и на пенсии не могла расстаться со зверьками, поэтому завела обезьянник — супружескую пару гриветок. Это был явный намёк на ожидание внуков, поскольку она тварей этих не спускала с рук, пока самец её не укусил. Она обещала немедленно избавиться от приматов, как только в её доме зазвучит крик человеческого младенца.

— Ты почему так долго торчал в Австралии? — спросила мама, приглашая к доверительному разговору. — Боюсь, ты однажды привезёшь мне какую-нибудь экзотическую невестку.

Ему нравилось подразнить её нескрываемое и строго ориентированное любопытство.

— Не исключено! — заявил Вячеслав. — Я весь в тебя. Ты тоже не курочек завела и не кроликов. Заморских мартышек.

— Только попробуй!

— Ничего, выдрессируешь. Если что, посадим в клетку.

— Опять куда-то собираешься? — подозрительно спросила мать, когда он уже нацелился ехать.

Вячеслав редко посвящал её в ближайшие планы, обычно ставил перед фактом, но тут признался, что рассчитывает сгонять в Сибирь на пару недель, на речку вовсе не горную — почти равнинную, с тихими заводями и кувшинками. И для пущей убедительности, спонтанно, дабы избавить от лишних переживаний, показал только что украденную фотографию.

— Тебе нравится такая обезьянка? Евдокия живёт на этой речке.

Мать глянула и ещё больше насторожилась.

— Славик, это же человекообразная тигрица. Да ещё с таким именем! Посмотри — мимика скрытой агрессии! Обрати внимание на вздутые ноздри при внешне спокойном лице. А глаза! И кожаный костюм, жёсткое волевое начало, желание доминировать и подавлять окружающих.

— Она — байкерша, мам! — засмеялся Вячеслав, хотя от слов матери стало как-то несмешно.

— Будь осторожен, — с тревогой предупредила она. - Держи её всегда впереди себя, не оставляй за спиной.

— Приведу на коротком поводке, — пообещал он.

Мама долгое время занималась первичной дрессировкой диких животных и отношение к ним переносила на всех незнакомых людей.

На встречу с Неволиной Колюжный приехал чуть раньше, но из машины не выходил, сидел рассматривал фото Евдокии Сысоевой, а на слуху были предупреждения матери. Тигрицу он не увидел — узрел что-то опасное и очень знакомое в образе экстремалки, однако неуловимое, как заспанный сон, как некое послевкусие. И сколько бы ни напрягал воображение, узреть хищницу не мог, тем паче в сочетании С таким редким патриархальным именем — Евдокия. Уворованная фотография была крупного плана, в анфас, и, несмотря на брутальный кожаный наряд, огромные, чуть раскосые глаза источали мирный, уютный покой. Где тут мама узрела скрытую агрессию? Нос тонкий, изящный, правильно очерченный и вовсе не раздутый...

Он закрепил снимок у лобового стекла, налёг на руль и, уставившись на байкершу, не заметил, как во двор въехал знакомый «Лексус» звезды. Оторвал от гипнотического тренинга внезапный звонок Неволиной.

— Я на месте. Ты где?

— Да я тоже на месте! — спохватился он. — Возле детской площадки. Иди ко мне!

Актриса по-шпионски выскользнула на улицу, изображая барышню на прогулке, и так же незаметно забралась в машину. Пышная грудь была снова расплющена корсетом, бледное от грима лицо создавало впечатление болезненности.

— Деньги на счёт перевёл? — вместо приветствия спросила она деловитым тоном рэкетирши.

Вчерашнее желание отомстить за унижение и «развод на бабки» вскипело почти мгновенно.

— Добрый день, — вежливо ответил Вячеслав. — Ты прекрасно выглядишь, дорогая. Повторить вопрос она не решилась или посчитала его слова утвердительным ответом, поэтому сразу начала инструктаж.

— Ты — мой телохранитель. Только сделай тупое равнодушное лицо.

Вячеслав сделал, но ей не понравилось. Она сама сняла с него галстук и насадила на его безымянный палец крупную золотую печатку.

— Ты и так похож на отморозка, — оценила и по-режиссёрски задала она вводную для воображаемой игры. — Бывший бандит, даже киллер. На тебе трупы висят...

И вдруг слегка даже отпрянула, потом отодвинулась, словно пытаясь взглянуть на Колюжного с большего расстояния.

— Это у тебя... откуда? — и указала на фото у лобового стекла.

— Нравится? — ухмыльнулся он. — И зовут здорово — Евдокия.

— Матёрая! У неё кличка — Матёрая!

— Что же в ней матёрого? Милая экстремалка, такой тип женщин мне очень нравится.

— Это же идейная вдохновительница сорокинской секты!

Вячеслав вспомнил оценку матери, но не удержался от соблазна подразнить самолюбие звезды.

— Я бы к такой в секту пошёл...

Неволина хотела обидеться сразу и навсегда или хотя бы уличить в невоспитанности, но вспомнила, что их связывает общее дело.

— Ненавижу пошлый юмор, — заявила она. — И в будущем не потерплю!

То есть кинодива ожидала долгих и тесных отношений, полагая, что Вячеслав теперь уже просто так не вырвется из поля её влияния.

— Я — отморозок, вошёл в роль.

— Свою задачу понял? Говорить буду я, ты только слушай и отслеживай реакцию. Потом расскажешь.

— Ствол дашь? — спросил Колюжный. — Для убедительности.

— Ствол? Обойдёшься!

— Боишься его?

Она не ожидала грубоватого и откровенного тона, однако призналась честно.

— Конечно, боюсь. Я — женщина.

— Маскарад снимай. Давай корсет расстегну, мне понравилось. И убери это всё с лица.

Неволина взглянула точно так же, как в роли жены старого князя, когда тот застукал её со своим сыном.

— Зачем? Без грима он узнает!

— Не узнает, стирай краску.

— Почему? — обиделась актриса. — Откуда такая уверенность? Я — медийное лицо!

Все киношные звёзды представлялись небесными, хрустальными, но на самом деле более напоминали ледяные скульптуры и существовали, пока градус зрительского вкуса был ниже нуля. Стоило ему чуть повыситься, как от блистающих особ оставалось мокрое место. И сами они прекрасно понимали это, потому пытались украсить собой холодные дворцы олигархов, строили снежные замки фондов и движений, спасая детей, птиц, моря, воздух, космическое пространство и прочую природу. Или в прямом смысле надевали коньки и выходили на лёд с настоящими звёздами спорта — только бы светиться на экране!

— Сорокин кина не смотрит, — мимоходом объяснил Колюжный. — У таких даже телевизора нет. Ты для него — никто и звать никак. Умывайся!

Жёсткий напор действовал на неё отрезвляюще, и он угадывал в ней желание повиноваться мужской решительности и силе.

— Если так считаешь, — внезапно согласилась звезда и принялась торопливо удалять грим. — Я изменила внешность, чтоб Сорокин пошёл на контакт. Ты считаешь, он лучше среагирует, если узнает меня? У тебя есть план?

Она разговаривала репликами, написанными под копирку на фабрике грёз. Вячеслав ответил на понятном ей языке:

— Есть. Ну, ты в порядке? У нас всё получится.

Фотография Евдокии Сысоевой её всё же смущала, но вместе с гримом она стёрла и властность в голосе.

— Откуда фото? Только не говори, что знаком.

— К сожалению, не имел чести.

— Рассохин прислал?

— Не гадай — напрасно. Снимай камуфляж!

На сей раз она сама выпуталась из корсета, целомудренно отвернувшись.

— Я уже готова, пойдём, — заглянула ещё раз в зеркало.

— Не пойдем, а поедем.

— Куда?!

— В «Пушкин». Только не в город, а в кабак.

— Ты что придумал? Выкладывай!

— В этой норе нет Сорокина, — заявил Колюжный. — А находится он под строгим контролем спецслужб. И допуск к нему исключён.

— А кто же по этому адресу? — возмутилась и сверкнула очами звезда. — Я тоже получила информацию из надёжных источников!

— Сидит какой-нибудь подставной прохиндей. И будет нам часа два мозги парить... Тебе это надо? Мы едем в «Пушкин».

— Зачем?

— Завтра утром улетаю, — признался он. — Давай гульнём отвальную? Переночевать можно у меня. Я одинокий волк, квартира пустая.

Неволина вытаращила свои невинные и блудливые глазки точно так же, как перед старым мужем-князем, когда тот застал её обнажённой в объятиях княжича. И Колюжный успел прочитать в них страстное желание, чтоб её сейчас повезли в кабак, а потом уже всё равно куда.

Прочитал и откровенно ужаснулся: а что делать, если она согласится?!

— По пути заскочим в магазин, — добавил он совсем уж по-хамски и с мерзостным чувством. — У меня контрацептивы закончились. На любой кассе продают... Или можно без них? Тебе как нравится?

Последняя фраза всё-таки привела её в чувство, она вспомнила о фонде и выскочила из машины, громко хлопнув дверцей.

— Получилось! — с голливудским торжеством заключил он и облегчённо перевёл дух.

Они вышли на небольшую поляну в кедровнике с оборудованным по всем правилам пожарной безопасности свежим кострищем и запасом дров. Разливы старицы уже были недалеко и поблёскивали в просветах деревьев. Скорее всего, здесь и происходили камлания общины с пением мантр.

— Чары на меня не действуют, — усаживаясь, признался Стас. — Я толстокожий.

Матёрая устроилась перед ним в позе лотоса, рассчитывая, верно, на долгий разговор.

— Неужели ты не слышал моего голоса?

— Только тягомотное мычание. Я вообще плохо слышу чужие мысли.

На сей раз она не имела домашней заготовки, вернее, выразительных слов и желаний, как это было при первой встрече. Зато вопросы задавала как настоящая, но негостеприимная хозяйка.

— Галицын сказал, что вас четверо в команде. Где остальные?

— На подходе, — уклонился Рассохин. — Скоро будут.

— Про Бурнашова я всё знаю. Кто такой Вячеслав Колюжный?

— Мой юный друг.

— Он финансировал экспедицию, значит, он — главный?

Полковник выдал все тайны, чего и следовало ожидать.

— Он не главный, он просто романтик и экстремал. И ещё специалист по всяким научным заморочкам.

— Откуда у него деньги?

— В чужие карманы не заглядываю.

— На чём он зарабатывает?

— Тоже на романтике. Шьёт снаряжение для экстремального отдыха.

Хозяйка Карагача не поверила или рассуждала по-своему.

— А какая здесь выгода? Что он хочет получить, если оплачивает расходы?

— Удовольствие хочет получить! — Стас почуял раздражение. — Радость от жизни, от природы! Пора бы привыкнуть уже, не всё деньгами измеряется.

Это её не поколебало.

— И даже не намерен выкапывать книги?

— Почему? И это тоже интересно... Но не главное.

— Что он хочет найти на Карагаче?

— Вот приедет — сама спроси! — отмахнулся Рассохин. — Может, человек своё счастье ищет?

— Непременно спрошу, — пообещала Матёрая. — Но сейчас я ждала тебя, чтобы сделать предложение, от которого бы ты не смог отказаться.

— Откажусь от любого. Заранее благодарен, не старайся.

Матёрая заговорила с заметным акцентом, будто заволновалась!

— Но ты же не послушал меня! Совсем не послушал. И сделаю важное предложение! Выгодно тебе и мне.

— Так не бывает.

— Выгодно и полезно! Только ты должен пойти со мной.

— Исключено, — отрезал Стас. — Я никуда не пойду.

— Сорокин тоже не хотел показывать. Потом согласился, убедила его.

— Каким образом?

Матёрая сузила раскосые глаза, и это можно было назвать улыбкой палача.

— На жердь поставила. Сибирское распятие.

— Как моториста Скуратенко?

— Они оба живы. Это только испытание.

— Поэтому и не пойду с тобой. Я видел Скуратенко...

— У тебя другая причина. Ты сказать не хочешь.

— Какая же причина?

— У тебя здесь женщина, — заявила она. — Осталась на том берегу.

— У меня нет женщины. И не в ней дело.

— Как так — нет? Я сама видела, ты приехал на Гнилую с женщиной.

— Была, теперь нет.

Рассохин откровенно заглянул в топорщившийся разрез блузки на груди и, просунув руки под косушку, слегка подтянул хозяйку к себе. Она не отстранилась, но напряжённо замерла, холодно ожидая последующих действий.

— Где она? — спросила и уставилась ему в переносицу, чтобы не выдавать чувств глазами. — Твоя женщина где?

Стас нащупал сначала ремни на лопатках, и ниже — пистолет в плечевой кобуре. Выхватил его и выпустил Матёрую из объятий.

— Убил, — сказал он, рассматривая добычу. — Тело бросил в воду.

Пистолет оказался наградным, с гравированной надписью на затворной раме: «Полковнику Галицыну...»

— Неправда, ты не убивал, — настороженно проговорила хозяйка. — И в воду не бросал. Отдай мне оружие.

— Как это сочетается с убеждениями? — спросил Рассохин. — Соитие с природой? Полное растворение в пространстве. .. вместе с пистолетом?

— Я тебя боюсь, — сдержанно призналась Матёрая.

— Удивительное совпадение! — усмехнулся Стас. — Я тоже рискую быть распятым!

— Но я никого не убивала!

— Зато Сорокина поставила на жердь. И Скуратенко. Не хочу быть третьим в твоих садистских опытах.

Стас проверил патроны в магазине и демонстративно убрал оружие подальше, во внутренний карман.

— Они это заслужили, — не совсем уверенно вымолвила она.

— И я могу заслужить. Взбредёт тебе блажь в голову... Не верю я тебе! Дразнишь, завлекаешь, а сама с пистолетом за пазухой.

— Ты мне очень нужен, Станислав. Единственный из всех мужчин.

— Ого! Это что — признание в любви?

— Нет, ты мне нужен для важного дела, — заявила Матёрая. — Ты никого не убивал, я знаю. И эту свою спутницу. Она уехала сегодня утром на лодке. У тебя нет обязательств. Тогда ты должен сопровождать меня.

— У тебя есть провожатые. Целый полковник на вышке стоит.

— О, нет, мне нужен такой, как ты! Яросвет не пригоден для моей цели. Нашей цели! Он не имеет нужных знаний и ещё... Как это?.. Чувственного мышления!

— А это что такое? — ухмыльнулся Стас. — Не слыхал.

— Когда человек думает, как чует, и наоборот, — охотно и с нарастающей надеждой объяснила она. — Яросвет — полицейский и слишком сладострастный человек. Он мне нужен как начальник охраны, службы безопасности. Только мы с тобой можем достигнуть нашей цели. Ведь тебе интересно, есть ли на Карагаче пророчица и где она сейчас?

— Ты же сказала: её нет...

Матёрая вдруг заговорила с неприсущим ей жаром:

— Сказала так потому, что рядом были чужие уши. Люди непосвящённые. Им нельзя знать, можно ли найти пророчицу. А это можно сделать! Невгласам же довольно знать только её истины. Если каждый отправится искать, как это делала Зарница, будет всем плохо.

— Значит, Яросвет теперь посвящённый?

— Он нормальный, то есть умный. Ему нужны деньги, блага, удовольствия от жизни. А другим людям нужна вера, и они кажутся не совсем здоровыми. У них слишком яркое воображение, фантазии. Они хотят слышать истины из первых уст, они творят фетиш, кумиров...

— Ладно, мне всё равно, кто у вас там умный или дурак, — перебил Стас. — По-моему, так все сумасшедшие. В общем, разбирайтесь сами. А я в ваших заморочках участвовать не стану. Так что можешь меня не прятать.

Она услышала решительность и, словно напитавшись ею, скрыла свою неуверенность — даже чуть раскосые глаза побелели.

— А если пророчица — твоя любимая женщина? — вдруг спросила Матёрая. — Та самая, которую у тебя похитили много лет назад и в которую ты стрелял.

— Женя Семёнова — пророчица? Не смеши меня!

— Отвечаю за свои слова, — у неё даже акцент пропал. — Ты стрелял в женщину, в свою избранницу. И всю жизнь думал, что её убил. Но ты ошибся... Она прошла сквозь мир мёртвых и овладела высшим даром пророчества.

— Кто такое сказал?

— О вас здесь ходят легенды, Стас.

— И ты точно знаешь, что это она?

— Знаю. И Сорокин подтвердил. Они встречались на Сохатиной Прорве.

Рассохина передёрнуло от некоего смутного предощущения: на Сохатиной он никогда не был, видел название только на картах, и прорва эта с одноимённой старицей находились где-то ближе к предгорьям, то есть намного ниже золотоносной Рассохи. Искать там Женю Семёнову и в голову не приходило — ни сейчас, ни тридцать лет назад.

— Мистика всё это, — однако же сказал он. — Головы себе задурили.

— Слышал историю о блудной отроковице? Будто её застрелил старатель с прииска. Из ревности. И она ходит теперь, как призрак, ищет убийцу. Все говорят: это про тебя и студентку. Неужели ты не слышал этой легенды?

— Я не был здесь тридцать лет...

— Её Сорокин встретил в первый год, как мы приехали на Карагач. Там же, на Сохатиной Прорве.

— Но если призрак, значит, неживая! — он вскочил. — Всё! Хватит! Мало ли что твоему Сорокину привиделось!

— Она была реальная... Как это? Во плоти и крови! Очень молодая и красивая. Но изменённое сознание, иная сущность, способность к перевоплощению. Такое есть в древнеиндийских практиках.

— Ну, ты сейчас наплетёшь! Какие, к чёрту, практики? Сама-то веришь? Или у тебя тоже... проблемы с рассудком? Жене Семёновой сейчас шестьдесят пять лет.

— У пророчиц нет возраста. И муж у неё есть, молчун, или как их называют — погорелец. Который и похитил её, взял в жены. Теперь он старый.

— Знаешь, сколько женщин похитили? Вот если бы твой Сорокин имя назвал... Ну, или какие-то приметы...

— Приметы есть, назвал! — вспомнила Матёрая. — Она очень громко чихала, особенно после сна. Или когда смотрела в небо... Так громко, что Гарий вздрагивал.

— Чихала? — на миг оцепенел Рассохин и ощутил, как его пробирает озноб.

Вмиг вспомнилось солнечное утро на стане геологов возле россыпи на Рассохе, скворчанье ласточек, гул далёких тракторов на пробном участке...

А Матёрая, эта раскосая томная красавица, словно вколотила последний гвоздь в распятие.

— Ещё она любит купаться в ледяной воде. И очень любит птиц — зимующих ласточек... Откуда бы я знала об этом, Стас? Мне рассказал Сорокин на испытании.

Он пошевелился, стряхивая оцепенение.

— Всё, хватит мне голову морочить! И слушать не хочу!

— И ещё признался, что у пророчицы на груди открывается рана. У мертвецов раны не кровоточат.

— Ну как это возможно?! Сама подумай!

— Сначала она явилась молодой, и ничего не было, — пояснила Матёрая. — Это возможно, если человек переходит и состояние изменённого сознания. Но когда перевоплотилась в старуху, образовалась рана. Она существует сразу и двух мирах.

Рассохин потряс зачумлённой головой.

— Хватит про миры!

Она встала и прошлась перед Стасом, поскрипывая змеиной шкурой кожаных брюк, словно манежила его, тянула время.

— Сорокин не сомневался — это та самая студентка, —  сказала она не сразу. — Но тебе ведь не пророчица нужна — блудница, которую... Которую ты любишь до сих пор. Это для тебя очень важно, я же чувствую. Ты приехал сюда не книги выкапывать — поставить точку. Память о ней жить тебе не даёт, ты почувствуешь себя счастливым, когда её встретишь. И она к тебе непременно явится. Не знаю, в каком образе, но придёт... Не зря же говорят: ходит и ищет убийцу.

Он не мог привыкнуть к мысли, что всё услышанное молот быть правдой; пусть с бредовой заумью, с изменённым  ознанием, ещё с какой-нибудь мистической чертовщиной, но правдой. И это сейчас злило его и одновременно давало некий шанс избавиться от тяжкого прошлого. Надежда катилась призрачной, зыбкой, но сидеть на берегу и ждать уже не хватало сил.

— Но тебе-то она зачем? — спросил Стас. — Тебе какая выгода от нашей встречи?

— Я готова стать её ученицей, рабыней, наперсницей. Готова служить ей, исполнять всякую волю...

— Понятно, чтоб потом занять её место.

— К этому меня ведёт судьба.

— В психушку она ведёт!

— Но ты ведь сейчас мне веришь. И знаешь, что я говорю правду.

Рассохин неожиданно для себя мысленно с ней согласился.

— Где искать-то твою пророчицу? Ну вот в какую сторону мы пойдём?

Матёрая воспряла и надменно усмехнулась.

— На Сохатиной Прорве. Сорокин на испытании признался и место показал. И после встречи с пророчицей сам получил дар провидения.

— Вот как? Пророчествовать научился?

— Предвидит многие грядущие события. Только не владеет системой. Система закрыта. Он искал ключ, эликсир. Использовал наркотики, яды, ел грибы... Ключей нет! Всё происходит спонтанно, стихийно, как отражённый звук, эхо. У всех, кто встречался с пророчицей, пробуждается интуиция. Но как болезнь, бред... Это Сорокин мне сказал, что ты непременно приедешь на Карагач. Только тебя нельзя ставить на испытания.

Рассохин едва скрыл свои чувства.

— За это спасибо, я ещё на жерди не бывал.

— Много раз искала, — сокрушённо призналась Матёрая. — Ходила по лесу, сидела в засаде по целым ночам. И слышала шаги пророчицы. Слышала, как она чихает по утрам, купается в воде... Но мне никто не явился. Потом хотела, чтоб меня выкрали огнепальные. Блудницу же когда-то похитили! Бродила по лесу в белых одеждах, сама купалась в озере. Спала одна под лёгким пологом! Чувствовала — молчуны где-то рядом, таятся и смотрят...

— И никто не польстился? — усмехнулся Рассохин. — Вот беда, не поймёшь этих молчунов, верно?

— Не смейся — моё желание искреннее! — со скрытым звоном проговорила она. — Я хочу проникнуть в их мир и своего добьюсь. Мы можем с тобой соединить наши усилия и пойти.

— Как в сказке — сквозь мир живых и мёртвых. И где эти миры?

Она не услышала иронии.

— В район Сохатиной Прорвы. Там озеро есть, а на той стороне — священная роща, древние кедры. Где-то там обитает пророчица. Твоя любимая отроковица.

— На Сохатиной полсотни озёр! И на каждом кедровник.

— Я знаю, где это. Сорокин водил и показывал.

Сохатиная от Гнилой была километрах в семидесяти вверх по реке, если идти тайгой, и в два раза более — водой, да ещё три перетаска через малые заломы.

Коль Лизу увели пешим ходом, значит, лучше идти сухопутьем, по материковым борам и высокой пойме, где меньше болот, разлившихся речек и где есть заброшенные зимние лесовозные дороги.

Матёрая словно услышала его размышления и поставила точку:

— Выйдем, как только улетят гости.

— Только сомневаюсь, что скоро улетят.

— Прошлым летом тоже была милиция, вертолёты, катера, — как-то лениво проговорила она и потянулась. — По Гнилой Прорве рыскали, в общину явились. Грозили, стреляли, на штурм ходили. Хотели забрать отроков.

— Слышал, как вы ходили в атаку... Милиция голых тёток испугалась?

— Власти пообещали выселить нас всех отсюда. Мол, ждите: приедем и отомстим. Все по лагерям пойдёте, по психушкам... Мы не боялись, пока у нас было высокое покровительство. Теперь его нет, вот они и прилетели... Поэтому сестёр и братьев в отпуск отослали. А нам с Яросветом бояться нечего: нас не возьмут, над нами защита. Ты в убежище поживёшь.

Рассохин встал и направился в сторону схрона. Матёрая впервые дрогнула.

— Эй? — позвала она его с испугом. — Ты куда?

— Разведи костерок, — попросил он. — Тушёнку разогрею. Есть хочу.

В схроне он взял не только еду, но и карту. Он не собирался прокладывать маршрут в некую священную рощу на Сохатиной Прорве и идти туда пока не собирался, ибо отказывался верить приключениям Сорокина. Однако то, что он встречал блудницу на Карагаче, было бесспорно: приводил слишком выразительные детали и точно рисовал образ Жени Семёновой. Он только хотел посмотреть, как в половодье можно туда попасть и каким образом могли увести Лизу. Заодно и Матёрую проверить, чтоб указала на карте, где бродит мёртвая пророчица.

Сухопутным сквозным маршрутом с Гнилой на Сохатиную он никогда не ходил, однако даже на ходу, разглядывая карту, сразу наметил маршрут по незатапливаемым гривам и материковым борам. И он был, этот путь, судя по высотам, даже в пик половодья! Сначала можно пойти на заброшенный лагерный посёлок Ярское Урочище, где когда-то содержали пленных немцев и откуда начиналась зимняя ледяная дорога. И по ней уже — в верховья знаменитой золотоносной речки собственного имени, которую придётся форсировать по какому-нибудь залому. Это два дня пути; и ещё один, если уложишься, от Рассохи до Сохатиной Прорвы. Будь бы в межень или воды поменьше, можно рвануть на россошинский прииск по насыпной дороге и уже оттуда уйти на материк, на Сохатиную, но тогда пришлось бы переправляться через десяток мелких речек, бегущих с гор: деревянные временные мосты смывало каждое половодье и вряд а и их восстанавливали китайцы. Резиновой лодки нет, а тащить с собой облас или строить плоты на каждом разливе — больше времени потеряешь.

Костёр горел, но Матёрой не оказалось — возможно, не дождалась и ушла в лагерь проверить службу Галицына. Рассохин поставил к огню греть тушёнку и тут увидел одежду хозяйки, аккуратно развешанную на кедровом сучке — всё, вплоть до трусиков. Кажется, Матёрая вздумала продемонстрировать ему «белые одежды»...

И впервые уловил её некое сходство с Женей Семёновой: та тоже любила оголяться и дразнить мужиков. Не исключено: пошла купаться в разлив. Если так, то она попросту подражает Жене; скорее всего, с подачи Сорокина в общине сложился культ пророчицы. От подобных легенд и возникают новые религии.

Рассохин съел тушёнку с сухарём, бросил пустую банку на угли, сразу захотел пить и пожалел, что не прихватил котелок. Он прогулялся до старицы, однако Матёрой там не оказалось. Забрёл по колено в воду, напился из пригоршней и вдруг услышал какой-то плачущий вой. Сначала усмехнулся про себя — не Галицын ли завыл от ревнивой зависти? Он там, на вышке, стоит, облечённый должностью сторожа, а его матёрая сестра тем часом разгуливает в чём мать родила с Рассохиным! Потом прислушался и показалось — воет волк! Хотя знал: волков на Карагаче не было и в помине — слишком снега глубокие; но кержаки говорили, что иногда от бескормицы или перед войной они заходили откуда-то из Алтайских или — рыжие — из Казахских степей.

Звук доносился с кромки кедрача, даже не из лагеря, где была единственная собака — кавказская овчарка. Рассохин осторожно пошёл по склону вверх, ориентируясь на переливчатый и почти беспрерывный звук. И лишь когда вошёл под кроны кедровника, понял — это не звериный голос! Человеческий, и не воющий, а поющий, только нечто протяжное и заунывное, без определённой мелодии. Эдакий странный плач. Стас сразу же подумал — голосит Матёрая, однако почему-то сегодня совсем по другому: не мычит, как слышалось с Гнилой Прорвы, и без гортанных низких нот, без раздражающих, неприятных вибраций.

Он подходил на голос, как подходят к глухарю на току, исключительно под песню и, если она обрывалась на несколько секунд, замирал. И когда уже был совсем рядом, увидел у себя под ногами могильные насыпи с почерневшими столбиками вместо крестов. Это было лагерное кладбище — так хоронили зеков. Воющее пение было совсем рядом, где-то за толстыми кедрами, и хорошо, что мягкий подстил скрадывал шаги. Стас подошёл так близко, что, выступив из-за дерева, оказался за спиной Матёрой. Солнце не пробивало кроны, её «белые одежды» светились в лесном сумраке, но не вызывали никаких плотских чувств. Хозяйка Карагача пела, плакала и молилась одновременно, хотя вначале он ни слова не понял. Безумство какое-то, бессмысленное упражнение, вой отчаявшегося оглашенного, кающегося человека среди могил. Но мороз пробирает!

Рассохин слушал её несколько минут, прежде чем начал понимать отдельные слова, что-то про огонёк, про дорогу. Всё это звучало и выглядело дико, бредово, как в дурном сне. Однако он всё-таки дождался, когда закончится плач. Матёрая замолкла, опустилась на землю и замерла — должно быть, притомилась. Он не хотел объявляться и сделал уже несколько шагов назад, однако услышал её слабый окрик:

— Станислав? Подойди ко мне.

Уходить не имело смысла. Рассохин встал у неё за спиной, прислонился к дереву.

— Никогда не смотри, когда я молюсь, — сказала она. —Ты мне мешал.

— Предупреждать надо, — пробурчал он. — Нашла мест, где молиться.

Она наконец-то обернулась к нему, ничуть не стесняясь своего вида.

— Здесь чистейше поле, — произнесла она со слабым восхищением. — Здесь следует стоять только в «белых одеждах».

Матёрая явно ещё находилась в полубезумном состоянии, слова её всё ещё казались продолжением странной молитвы. И тут он впервые услышал, как она смеётся.

— Здесь снисходит благодать с небес! — она раскинула руки. — Ты никогда этого не испытывал?

— Что ты несёшь?! — разозлился Стас. — Какая тут благодать? Вас Сорокин с ума свёл!

Она рассмеялась ещё веселее — а ведь даже улыбаться не умела, и если кривила ротик, то ехидно.

— Это варисовел! Благодатное энергетическое поле! Вот здесь надо жить человеку!

— Да здесь кладбище! — чуть не закричал он. — Здесь могилы! Тут такая... энергия!

— Ты — невглас! — вдруг жёстко заговорила Матёрая. — Ты тупой и ограниченный человек! Ничего не хочешь понимать. И чувствовать! Ты такой же, как Яросвет. Люди тут страдали и умирали. Но энергия мук и страданий перевоплощается в благодать! Она накапливается в пространстве, как в куполе, и потом источается на живых! Страдания Христа спасительны, поэтому он и Спаситель. Это и есть варисовел, открытый нам пророчицей! Варисовелом наполнены нетленные мощи святых, а здесь лежат в земле святые женщины.

И она побежала к сверкающему от солнца разливу. Смело вошла в воду, окунулась по шею и вдруг замерла, уставившись в небо. Рассохин услышал какой-то неясный шум над водой, но внимания не обратил, пошёл на поляну. А там, из куртки хозяйки, беспрестанно раздавалось тревожное пиликанье. Стас помедлил, но всё же достал рацию и ответил. Полковник напрочь забыл, что принял новую веру, носит благородное имя и ему теперь не позволено ругаться.

— Ну, вы что там, натрахались?! — завистливо заговорил он. — Я тебя предупреждал — не трогай её! Даже если она сама!.. Ну, ты мне ответишь!.. Вертолёт запустил двигатели! Где Дуся?!

От старицы прибежала Матёрая и стала сдёргивать одежду, торопливо натягивая на мокрое тело.

— Тебя на самом деле Дуся зовут? — спросил Стас.

— Евдокия!

— Дуся одевается, — с удовольствием сообщил он. — Натягивает трусики и брючки на голое влажное тело. Представляешь, Яросвет? А какая у неё попа!

На сей раз хозяйка даже не просила позлить ревнивца, молча отняв рацию.

— Что там происходит? — спросила совершенно спокойным голосом. — Пожар?

Под кронами кедрача было по-прежнему покойно и умиротворённо.

— Они поднимают вертолёт! — жалобно отозвался Галицын. — Свернули лагерь!

— Сейчас приду!

Рассохин наконец-то услышал гул и хлопанье несущих лопастей. Похоже, невидимый вертолёт шёл прямо на зону.

— Иди в землянку! — уже на ходу приказала Матёрая. — Не высовывайся!

Сама же напрямую, через лес, понеслась к лагерю.

Стас выждал, когда она исчезнет, и пошёл в обратную сторону — к старице.

Граница миров проходила между кедровником и водой, по узкой полосе нейтральной территории змеилась единственная тропинка, густо обрамлённая цветущими одуванчиками. Было полное ощущение, что он находится в полутёмном зрительном зале, в первых рядах, а жизнь кипит на сцене, где выстроена декорация лагерного забора с ворогами и сторожевой вышкой на углу. И всё это условное, ненастоящее, даже солнечный свет напоминает театральный прожектор. Только бинокля не хватает, чтобы рассмотреть детали и выражение лиц актёров.

Скорее всего, Матёрая проникла на территорию зоны через потайную калитку, поскольку её чёрная фигура уже маячила на вышке рядом с полковником. Тревога оказалась ложной, вертолёт сделал круг и удалился за лесную границу залитой поймы, куда-то вниз по Карагачу. Однако хозяева зоны всё ещё смотрели в ту сторону, передавая друг другу бинокль, — им сверху было виднее. Рассохин уже хотел выйти из укрытия, но уловил налетающий звук лопастей. Зазеленевшие кроны тополей и рослого ивняка заслоняли дальний горизонт, и незримый вертолёт словно крался на бреющем под их прикрытием. И не вылетел, а словно выплыл над старицей, совсем не опасно приближаясь к воротам лагеря, поскольку выглядел тоже ненастоящим, будто нарисованным.

Реальность началась, когда под лопастями вскипела вода, расходясь большими кругами. В следующее мгновение облас на помосте опрокинуло, и он, наполненный воздухом, взлетел! И парил несколько секунд, однако чуть не попал под хвостовой винт, после чего боком, как подстреленный, отлетел и ушёл в воду. Казалось, тяжёлая машина целит приземлиться на утлый бревёнчатый настил плавающего причала. Трагедия была близкой и неминуемой!

— Ты что делаешь?! — забывшись, крикнул Рассохин и не услышал своего голоса.

Буря из-под винта сорвала крышки с крайних ульев, потом и сами ульи, не выдержав напора, покатились сначала вверх, а потом вниз по береговому откосу. Вертолёт не сел — завис в полуметре, из открытой двери посыпались люди в зимнем камуфляже, прыгали на жидкий, пляшущий причал, на землю и даже на мелководье. Тяжёлые от снаряжения и оружия, обдуваемые ветром, они неслись к воротам, падали и вскакивали, как в кино. Высадив десант, вертолёт не улетел, а присел на хвост и потянул влево, сметая ульи с единственной ровной площадки перед лагерем. Висел, качался, сдувал детские крашеные кубики и, расчистив себе таким образом площадку, как гигантское хищное насекомое, уселся на землю. Угрожающе погудел, затем сбавил обороты винтов и выжидательно заурчал.

Тем временем омоновцы рассредоточились возле зоны, некоторые побежали вдоль забора в разные стороны, и показалось, что сейчас начнётся штурм. Но они даже не стучали и не пробовали взломать окованные ворота — запустили мотопилу и принялись кромсать плотную дощатую изгородь рядом с калиткой. Полетели опилки, куски дерева и снопы искр, через минуту образовалась просторная брешь, в которую штурмующие и устремились.

Галицына с Матёрой тоже будто сдуло с вышки — видимо, побежали встречать непрошеных гостей. В воздухе роем зазвенели размётанные ветром пчёлы. Рассохин и не заметил, как, взирая на это представление, непроизвольно вышел из-под сени кедровника и стоял теперь среди ульев. И не увидели его лишь потому, что внимание штурмующих было приковано к лагерю. А те, что маячили на углах и вдоль забора, отбивались от наседающих разозлённых пчёл. Спустя несколько минут из вертолёта выпрыгнули ещё трое, но безоружных и в песочном летнем камуфляже. Лица были закрыты противомоскитными сетками, скорее всего, для защиты от пчёл. Они пробежали мимо повергнутых ульев и скрылись в проломе забора.

Стас отступил назад, встал за крайний развесистый кедр, но всякое движение возле лагеря прекратилось, если не считать вертолёта, лениво машущего винтами. Казавшаяся неприступной крепость была взята за три минуты! Вероятно, омоновцы сейчас допрашивали хозяйку с полковником и искали его, Рассохина: не зря выставили посты по периметру, чтоб никто не выскользнул. На миг всколыхнулось полузабытое детское ощущение игры в прятки, когда сидишь, затаившись и, едва сдерживая смех и восторг, глядишь как голящий бестолково снуёт перед тобой всего в нескольких метрах.

Так прошло минут десять, и уже становилось скучно, ибо стремительный штурм оказывался неким последним ярким представлением. Даже вертолёт выключил двигатели, и, когда безжизненно повисли его несущие лопасти, в пространстве остался единственный звук — возмущённое гудение потревоженных насекомых.

Кажется, непрошеным гостям не захотелось ночевать в палатках на голом берегу сгоревшего посёлка, и они попросту захватили лагерь, зная, что Рассохин где-то здесь. Не случайно Матёрая спешила показать ему убежище, предчувствовала жёсткий и решительный характер пришельцев на Карагач. Сейчас ОМОН прошерстит зону и примется прочёсывать кедровник, со всех сторон опоясанный старицей и разливами: не зря кружили — высмотрели, что с острова без лодки не уйти. А облас, похоже, уплыл, если и вовсе остался цел после полётов.

Пока этого не произошло, надо было залечь в тайный схрон молчунов, в эту могилу, в гроб, отремонтированный новыми хозяевами. И только он подумал о подземелье, как ощутил удушливый спазм в гортани, и на лбу выступила холодная испарина. Болезненное, бредовое состояние и замкнутом пространстве землянки навсегда отпечаталось не в мозгу — в теле, в мышцах — и вызвало отвращение на физическом уровне. Мерзостное это чувство взволновало, взбудоражило его, но, как всегда в таких случаях, решение созрело мгновенно, подсказанное воспоминаниями игры в прятки. Можно затаиться на глазах, на самом видном месте — и пусть ищут! Забраться на дерево и отсидеться там: в могучей кроне с земли человека не увидеть, а собак у них нет.

Он уже ухватился за нижний сук, благо, что все кедры тут были лазовыми, и в это время услышал пронзительный женский крик, от которого прошёл мороз по коже. За лагерным забором происходило что-то драматичное или даже трагичное: всё выразилось в одном цепенящем крике — отчаяние, зов о помощи и предчувствие близкой смерти. Затем ударила короткая очередь и словно бичом подстегнула Рассохина. Он выскочил из укрытия и в тот же миг увидел, как из пролома в заборе, согнув пополам, выводят Галицына. А за ним волоком по земле тащат за ноги скованную наручниками Матёрую.

Стас выпутал пистолет из тесного кармана, положил его на толстый сук дерева, повыше, насколько мог дотянуться, и выступил из укрытия.

— Я здесь! — крикнул он и побежал мимо уцелевших и облепленных пчёлами ульев. — Вы что творите, сволочи?!

Женя очнулась, открыла глаза и увидела перед собой крышку гроба, только непомерно большую, сбитую из брёвен, расколотых пополам. И догадалась, что это гробница, должно быть, выстроенная погорельцами, однако смутил тусклый свет, сочившийся откуда-то слева. Вероятно, у молчунов был такой обычай — оставлять горящую свечу в могиле.

Она отчётливо помнила последнюю яркую картинку: растерянного Рассохина с винтовкой, пороховой толчок ветра в лицо, удар пули и руки Прокоши, подхватившие её уже у самой земли. И свою последнюю мысль запомнила: крикнуть, чтобы не стрелял, потому что она беременна. Если бы успела, то Стас бы не посмел убивать — отпустил.

И это был не сон!

В первую минуту Женя не сомневалась, что Рассохин стрелял, только вот странно: она продолжала думать, видеть и даже слышать, потому что доносился какой-то постукивающий деревянный звук. Она скосила глаза влево, а потом повернула голову: на столе горела керосинка с увёрнутым фитилём, с другой стороны сидели старик со старухой, примкнувшие по пути, и сосредоточенно хлебали что-то из деревянной миски. Старик был благообразный, расчёсанный, с седой до желтизны бородой, а бабуля — маленькая, в платочке — божий одуванчик. Оба какие-то сказочные, словно иллюстрации в детской книжке. Женя привстала, огляделась и вспомнила, что это вовсе не гробница — так выглядит потолок в подземном убежище огнепальных.

— Ты спи, спи, — сказала старушка. — Рано ещё...

— Меня убили, — призналась она.

Старики переглянулись тревожно.

— Что ты говоришь-то, ласточка? — участливо спросила бабуля. — Должно, приснилось тебе!

— Нет, я же помню!.. Рассохин стрелял.

— Ну, полно! — она положила ложку и присела рядом. — Спала ты беспокойно, бормотала... Пригрезилось. Это бывает, когда в положении. За дитя переживаешь, вот и снится дурное. Ложись и вспоминай доброе, радостное.

Её спутник за столом продолжал невозмутимо хлебать из миски.

— Но он же выстрелил! — беспомощно пролепетала Женя. — Прямо мне в грудь. Почуяла, как пуля стукнула...

— Сама ещё как дитя, ей-богу! — тихонько рассмеялась старушка. — Коли выстрелил бы, дак убил! А ты жива, и царапинки на тебе нету. Это не пуля стукнула, это младенец ножкой торкнул. У тебя же в утробе общежитие целое.

Она ощупала себя, рассмотрела одежду на груди.

— И правда... А где Прокоша?

— Дак они с Христей под горой ночуют. Тепло ещё на улице... Рассветёт — и пойдёте.

Женя легла и только закрыла глаза, как опять увидела Рассохина с винтовкой в самый момент выстрела. Полежала, попробовала отвлечься, сморгнуть видение — не получалось. И смотреть в потолок было жутковато. В животе и впрямь ощутилась некая возня, потом отчётливый толчок, отдавшийся в рёбра. До этого младенцы смирно лежали, даже и не чуяла.

— А Рассохин приходил? — спохватилась она. — Он был?

— Вчера ещё приходил, — умиротворённо проговорила сказочная бабуля. — Неужто не помнишь?

Яркая картина выстрела затмила всё остальное, будто жизни не существовало — ни прошлой, ни настоящей. Она лишь пожала плечами.

— Рано легла, так и заспала... — заворковала было старушка. — Солнце на закат пошло, а тебя в сон поклонило.

— Что он сказал?

— Отпускаю — сказал. И ушёл. По-доброму расстались.

Женя потрясла головой.

— Но почему в сознании осталось?.. Будто стрелял!

Старушка погладила её по голове.

— Так это во сне! Ты в Усть-Карагаче бывала, поди?

— Бывала...

— Видала — памятник стоит? В сквере? Комсомолке Раисе Березовской?

Женя оживилась.

— Ну конечно!

— Так это мне памятник, — охотно заговорила бабуля. — Я — та самая комсомолка. А секретарю во сне привиделось, будто огнепальные мне камень на шею привязали и в реку бросили. Даже свидетелей нашёл. У нас любовь была с секретарём. Вот он и слепил памятник.

Старик, похоже, был не только молчун, но ещё и глухой, сидел со взглядом отсутствующим, отстранённым, будто никого и рядом не было. Дохлебал, облизал ложку и, утерев усы полотенцем, уставился на огонёк лампы. Этот его непоколебимый вид и старушкин увещевательный говорок в самом деле на некоторое время умиротворили колкие мысли, и даже потолок перестал напоминать крышку гроба.

— Слепил он памятник и отпустил меня, — продолжала сказочная бабуля. — На сердце отлегло, а жизнь-то идёт. Нашёл какую-то другую комсомолку и женился. И мне как-то покойно стало, отпустил меня.

— Всё равно: почему он стрелял? — обидчиво спросила Женя. — Если даже во сне?

— На то и сон, — назидательно сказала бывшая комсомолка. — Толкование-то обратное. Стрела — это любовь. Стрелял — значит с любовью отпустил, обиды с собой не унёс. А уж из ружья ли, из чего ещё — всё одно.

— Может, и стрелял, — внезапно и невпопад проговорил старик. — Да промазал... У Христи отродясь добрых винтовок не бывало.

— Ты что такое мелешь-то? — с ворчливым изумлением вымолвила бабуля. — Я сон толкую!

— Дак и я говорю... Кривоваты у него винтовки, через коленку гнутые. И патроны у него старые, мочёные.

— Ты его не слушай, — рассыпалась смешком бабуля. — Глуховатый стал. Жалуется: пташки в лесу петь перестали... А был какой! Что твой Прокоша. Ногами своими ступить не позволял, всюду на руках носил. Мы ведь, отроковицы, ровно щенята малые: кто от земли оторвал, того вовек не забудешь.

Эта забавная пара стариков окончательно отвлекла Женю от навязчивой памяти сновидения. А скоро и Прокоша явился, взял на руки и понёс в обратный путь.

Маленькое родимое пятнышко под левой грудью она обнаружила не сразу, поскольку в скиту вообще не знали зеркал — ни малых, ни больших. Да и представить себе было трудно, чтобы жёны кержаков в них смотрелись, тем паче оголяя себя. Сначала Женя случайно нащупала некую коросточку, подумала: смолистая кедровая скорлупка залетела. Попыталась отщипнуть. Однако чешуйка пристала, прикипела так, что отдиралась болезненно, но всё же отодралась. Она внимания не обратила, и только когда пошла в баню, истопленную нежарко, наполненную эфирными ароматами пихтовой хвои и живицы, вновь нащупала коросту, теперь уже побольше размером. Женя пополнела, и без того немаленькая грудь увеличилась ещё на размер, поэтому заглянуть под неё и что-либо толком рассмотреть оказалось невозможно. Тогда она поднесла шайку к окошку и заглянула в воду, как в зеркало. Пятно оказалось не чужеродным — живым, выступающим из её плоти, и цвет имело малиновый.

Это открытие произошло вскоре после возвращения с прощального свидания. Крупная родинка потом подросла ещё, стала выпуклой и слегка отвердела, но никак не походила на шрам, оставленный пулей. К тому же на обратном пути сон не то чтобы забылся вовсе, но угасла его яркость, ощущение реальности.

По дороге Женя оценила молчаливое благородство суженого своего, в последнее время много думала об этом. Из богатыря, из ласкового и желанного мужчины Прокоша превращался в мужа и мудреца, умеющего оценить чувства соперника, укротить его желание мести. Но самое главное — он так бережно и ненавязчиво освободил, очистил её душу от сомнений, так искусно развязал последние узелки, связывающие Женю с прошлым, что она впервые ощутила себя свободной. Рассохин приснился ей стреляющим в последний раз и более уже не вспоминался ни наяву, ни во сне, и теперь она ничем не тяготилась. Прокоша сделал всё это осознанно, и результате осмысленных, глубоко продуманных действий, неожиданно представ перед ней совсем в ином образе. Она как-то неожиданно призналась себе, что, даже забеременев, продолжала взирать на мужа, как на некое приключение; смотрела на него, как питерская барыня смотрит на дикого, таёжного красавца-оленя, избалованная видом понурых, приручённых самцов из зоопарка. А он кроме всех мужских достоинств обладал не только горячим, страстным нравом, но был мыслящим, тонко чувствующим и незаурядным человеком. И тем становился всё интереснее!

Появление родинки непроизвольно увязалось с этим её новым отношением к Прокоше и воспринималось как некий  символ, метка переходного этапа, начало иного существования. Обнаружив её, Женя сделала последнюю запись в дневнике и потеряла охоту описывать свою жизнь у огнепальных. Хотелось просто жить, не задумываясь о том, что было, прошлое отпало, отвалилось, словно короста с зажившей раны, оставив на память пятнышко под левой грудью.

И, напротив, между нею и мужем возникла некая незримая, связывающая их пуповина, появилось желание быть всё время рядом с ним, что бы он ни делал. А молчаливый муж минуты не сидел без работы, каждый вечер что-нибудь мастерил в избе, и можно было наблюдать за ним, чуть приоткрыв дверь в мужскую половину. Он готовился к зиме, шил что-то из меха, из кожи, плёл из лозы и столярничал. Потом Женя стала ходить с Прокошей на огород, замаскированный в старом горельнике, где созрели репа, редька, лук и прочие овощи. Работать он по-прежнему не позволял, стелил пихтолапку на валежину, покрывал берестой и усаживал. А сам ковырялся на узеньких, каких-то игрушечных грядках, расположенных между горелых высоких пней, кустов малинника и чёрных головней. Всё здесь было необычно, в том числе и урожай оказывался не игрушечным: Прокоша приносил золотые тыквы в обхват, сказочную репу размером с человеческую голову, морковку величиной с бутылку. Всё раскладывал к ногам Жени и только улыбался. Она же видела, что радуется он не урожаю, а ей и той плодоносной жизни, которая его окружает. Вначале она всякий раз думала, как мало человеку надо! И насколько лёгким, простым и весёлым бывает труд, чтобы вдоволь обеспечить своё существование.

Когда они вместе отправлялись рыбачить на Карагач, Женя и вовсе приходила в восторг от удачливости и везучести своего мужа. Появляться осенью на реке ещё было опасно: полевой сезон не закончился, поисковые отряды рыскали по всем притокам и основному руслу, но сколько бы раз ни приходили на берег, никогда никого не видели. Поэтому Прокоша безбоязненно доставал спрятанный облас, выезжал на середину и бросал сеть. Всего один раз, но вылавливал сразу нескольких крупных нельм!

— Прокоша, ты волшебник! — однажды восхищённо сказала Женя.

Она уже привыкла ко многим чудесам, которые творились вокруг. Например, лосихи сами приходили ко дворам, чтоб их подоили, но она быстро разгадала фокус: просто огнепальные телят запирали в загонах — и матки далеко не отходили от скита. Покормятся и скорее бегут, а кержаки сдоят у них молока, сколько надо, и только потом лосят подпускают. Поэтому и не держали домашнего скота, собак не заводили, хотя все были охотниками, даже кур не было. Считалось: лайки слишком много и без нужды лают, петухи — кричат и этим выдают потаённые жилища молчунов, не любивших никакого лишнего шума.

Жене казалось, что всё вокруг становится привычным, своим, и прошлое уже не вспоминается так остро; напротив — радостное будущее всё сильнее толкалось изнутри, нызывая иногда чувство восторга. Но однажды утром она вышла из вечнозелёного кедровника, увидела, что пожелтели и покраснели листья на деревьях, и вдруг так защемило душу! Тут ещё стая журавлей проплыла над головой с прощальным кликом — и она неожиданно для себя расплакалась, и в голове просветлело.

— Что же я делаю? — спросила она сама себя вслух.

И поняла, что грядущей зимы не пережить в скиту! Она просто умрёт от тоски среди молчунов. А зима здесь не питерская — долгая, сибирская, и с утра до вечера будет одно и то же. Нет, надо бежать, лететь отсюда немедленно, пока не замёрзла река и не окончился полевой сезон у геологов! И беременность — это не причина, чтоб оставаться. Рассохин сам виноват, что её похитили, и пусть искупает вину! Но даже если и откажется, не смертельно. Страшнее остаться здесь навсегда, без родного шумного Питера, без привычного круга друзей. Да как же она могла променять всё это на дикую скитническую жизнь? Затмение нашло, помрачение разума...

Теперь она знала почти сухой путь до Карагача, знала, где у Прокоши спрятан облас и весло. Можно просто сесть и сплавиться по течению до ближайшего лагеря. Муж почти каждое утро уходит на промысел, оставляя ей пищу на целый день, и времени достаточно, чтобы уйти от всякой погони. И только она так подумала, как тотчас оказалась на руках у Прокоши. Когда и подкрался, не заметила, увлечённая своим дерзкими планами. Он же оторвал её от земли и в один миг оторвал ото всех мыслей о побеге. Его волшебная борода была мягкая, щекотная, и так стало уютно лежать на руках, уткнувшись лицом в золото, даже осенью пахнущее кедровым цветом.

Первый раз Женя сказала о волшебстве, повинуясь мгновению восторга, однако впервые задумалась над своими же словами, когда уже выпал снег и муж согласился взять её на охоту. С осени он часто ходил на промысел и что добывал, она никогда не видела, домой приносил уже выделанные беличьи шкурки и сначала сшивал их в некое полотно. Женя думала, что одеяло шьёт, но из этого полотна каким-то чудесным образом получилась роскошная шуба, в которую Прокоша её и обрядил, а ещё — три спальных мешка для младенцев, что-то вроде конвертов. Она и раньше просилась на охоту, однако муж не брал, а тут молча кивнул и повёл на самый край кедровника. Прежде ей казалось, что с луками бегают только кержацкие дети, однако и взрослые молчуны ходили с ними промышлять зверей, и опять от нужды всё время скрывать своё существование. Прокоша подвёл Женю к кедру, пальцем указал в крону, а сам заложил тупую с деревянным набалдашником стрелу и выстрелил. Она ничего и понять не успела, как к её ногам упал соболь — крупный, чёрный, искристый! Но муж ещё более удивил, когда побродил немного по кедрачу, нашёл нужное дерево и опять пустил стрелу. И как в волшебной сказке — ещё один соболь свалился! Однако и на этом чудесная охота не закончилась.

— Троица ниспослана, — сказал он деловито и направился к другому кедру.

— Кем ниспослана? — с лёгкой боязнью и восторгом  спросила Женя.

Прокоша что-то высмотрел на дереве, прицелился, выстрелил и ответил:

— Провидением.

И больше ничего объяснять не стал, подхватил добычу и повёл жену домой. Потом он выделал шкурки соболей и преподнёс ей богатую боярскую шапку.

Тогда она и спрашивать не стала, что такое провидение, вспомнила своё прежнее восхищение его волшебством — Прокоша всё наперёд знал! И не делал ни единого лишнего шага, движения, какого-нибудь пустого, напрасного дела, поэтому никогда не выглядел измученным, уставшим и разочарованным. Он существовал в некоем ритме с этим провидением и слушал только его голос, возможно, потому и молчал, чтоб не пропустить ни единого слова.

Но окончательно она убедилась, что муж ясновидящий, когда в начале января он неожиданно вошёл в светёлку, подышал на свои руки и приложил к животу.

— Срок, ласточка, — сказал радостно и удалился.

Женя научилась понимать его с полуслова, однако не собиралась рожать, никаких позывов, знаков не чуяла. По её подсчётам, недели полторы ещё оставалось ходить. А Прокоша сам уже не показывался, но прислал роды принимать многодетную Галю Притворову. Та тоже руки свои приложила и говорит:

— Верно, срок, поспешать надо. Сейчас схватки начнутся, лежи пока.

Принесла две новенькие кедровых лохани, в одну воды тёплой налила, каких-то травок набросала, горящих угольков из печи и вдобавок накапала золотистой жидкости из зелёной склянки. Дух по светёлке разлился благостный, словно в кедровнике жарким весенним днём, и послышалось, будто птицы запели. И только закончила приготовления, как схватки начались. Женя помнила, как Лизу рожала в питерском роддоме, знала, как нескоро ещё до родов, но тут сразу воды отошли. Галя помогла ей сесть над лоханью, сама присела за спиной, ладонями голову обхватила и начала тужиться, будто рожает. Женя и боли не почувствовала, и даже ни разу не крикнула, хотя изготовилась. В лохань что-то хлюпнуло и живот опал.

— Вот и разрешилась, — обыденно произнесла повитуха, отпуская голову роженицы.

В первый момент Женя ощутила разочарование и даже обиду.

— Почему один? — спросила. — Сказали: тройня...

— Да погоди, только принимать поспевай.

Подала ей пелёнку, достала из лохани младенца, перевязала пуповину, перерезала ножницами и вручила.

— Держи первого. Да запоминай.

А он сам задышал и даже не заплакал! Лежит, глазками морг-морг и будто озирается уже.

— Вот оно, семя молчунов, — произнесла Галя с гордостью.

И словно волшебница, второго из лохани извлекла!

— Принимай!

Женя уж никак не думала, что и третий будет. Но он был!

Три минуты прошло — тройня едва в руках помещалась! Успела рассмотреть — все мальчики, и хоть бы один пикнул. Лежат ещё скорченные, сморщенные, со сжатыми кулачками, ножками двигают и все как один смотрят синими Прошкиными глазами.

Повитуха велела Жене лечь, а сама переложила новорождённых на стол, приготовила воду в другой лохани и принялась их купать, ротики, ушки очищать да пеленать.

— Ты сразу нареки сыновей, — посоветовала она между делом. — А я пелёнки помечу, чтоб не путать. Они покуда все на одно лицо. Что старики-то сказали?

Женя только сейчас и вспомнила, что Прокоша о тройне сказал, но какими именами назвать — нет.

— Ничего старики не сказали, — призналась она.

— Значит, доверие тебе оказано. Сама нарекай.

— Имена у огнепальных чудные, не знаю, какие и дать. Я уже думала...

— Давай, которые самой по душе.

— А что Прокоша скажет? Вдруг не понравится?

— Какие дашь, такие и примет. Его дело — дочерей нарекать.

А Женя приподнялась, глянула на младенцев — лежат рядком и все спят.

— Они что же, близнецы?

— Тройняшки они, — со знанием дела определила повитуха. — Разные, и характер будет у каждого свой.

У неё в голове вертелось первое имя — Прокоша, то есть, Прокопий, но второе — Стас. А третьего ещё не было вообще.

— А подумать можно? — спросила Женя.

— Можно, конечно, — просто согласилась Галя. — Это я к тому, чтобы ты не напутала, когда к груди прикладывать станешь.

— Разберусь как-нибудь, — легкомысленно отозвалась она. — Дело нехитрое...

Повитуха вдруг опечалилась.

— Хитрое это дело, ласточка. Можно отнести и к предрассудкам, да не всё так легко. Почему старики и имён не назвали.

— Почему?

— Судьбы третьего не позрели. На тебя возложили.

— Не понимаю, — искренне призналась Женя.

— Что тут не понимать? — вздохнула Галя. — У огнепальных правило строгое: если дитя в первый раз к одному соску приложила, к нему всегда и прикладывай. Попутаешь — и судьбу им попутаешь. Груди у тебя две, а младенцев — трое, Третьему всегда одёнки достанутся от двух первых. Изрочишь с младенчества. Или много от двух перепадёт — всегда пресыщен будет, или вовсе ничего — всю жизнь ему голодать. Вырастет парень изгоем. Вот и задали тебе старики задачу. Вся надежда на материнское сердце. А мужики твои долго молчать не станут. Сейчас поспят, запоют и узнаешь, какие говорливые молчуны бывают. Молоко-то уже прибывает... I

Женя к тому времени уже привыкла во всём на Прокошу полагаться, как на судьбу. Она даже не заметила, когда и утвердилась столь необычная для её своенравного характера привычка, в какой момент согласилась ему повиноваться. Но заметила облегчение, беззаботность: как он сделает, поступит, так тому и быть, поскольку всё наперёд знает.

— Скоро ли Прокоша придёт? — спросила безнадёжно.

— Ты давай сама думай, — как-то безжалостно поторопила повитуха. — Тут на Прокошу не надейся.

Запелёнутые младенцы лежали рядком, посапывали, и всё ещё были словно чужие: слишком уж легко родились, без боли и страданий, словно и впрямь аист принёс или в капусте нашла. Галя мысли её услышала.

— К груди приложишь — и к сердцу приложишь. Так присвоишь — не оторвать будет.

Между тем грудь уже распирало, и это полузабытое чувство подстёгивало ещё пуще.

— Может, сдоить молозиво? — спросила она, хотя уже знала, что у огнепальных это не принято.

— Ещё чего! Пускай высасывают. Нельзя ребят силы лишать.

Тут один, крайний, вроде просыпаться стал, зашевелился, зачмокал, головкой завертел в поисках соска.

— Не давай им кричать, — предупредила Галя. — Пусть молчунами растут.

Женю и осенило.

— Подай-ка мне его! — попросила и распустила шнуровку на рубахе.

— А что? — согласилась повитуха. — И верно — пускай сами выбирают. Мужики как-никак...

И подала просыпающегося младенца. Едва Женя приложила его к правой груди, как первенец захватил сосок, втянул его с коричневым ореолом и заработал язычком, дёснами — будто и прежде сосал. Ей даже больно сделалось в первый миг, но Галя упредила.

— Терпи — крепкий будет парень.

Женя ещё не знала, что такое тройня, что младенцы не только в утробе, но и в жизни повязаны, чуют друг друга, будто в одной плоти. Вторым зашевелился опять же крайний, третий по счёту, как их доставала из лохани повитуха. И даже голосок подал!

— Вот сами и разобрались, — удовлетворённо, однако же невесело заключила Галя, подавая новорождённого.

Она ещё не освоилась, не привыкла кормить сразу двух, чувствовала неловкость своих рук, и младенец никак не мог поймать сосок. Женя пристраивала свёрток и так и эдак, несколько раз даже мазнула соском по лицу. Однако беспомощная головка свалилась под грудь. И вдруг там губки ребёнку захватили родинку, да с такой жадностью и неожиданной щекоткой, что Жене смешно стало.

— Эх, бестолковый!

Но повитуха насторожилась.

— Это к чему он присосался?

— Да родинку схватил!

— Отнимай.

Женя попыталась отнять — не отпускает, сосёт и дёснами щекотит!

— Не отдаёт!

— Настырный будет, — предсказала судьбу Галя. — Да только пустышку сосёт. Сама-то что чуешь?

— Щекотно!

Повитуха решила помочь, склонилась, уже и руками потянулась, но отпрянула.

— Да у него же молозиво на устах!

— Откуда...

— Вон, погляди! Чудо!

А ей было не видно — грудь перекрывала. Младенец же рассосал родинку, растёр её дёснами и стал сосать успокоено, но всё ещё щекотливо. К тому же и придерживать его почти не понадобилось — лежал самостоятельно, под боком.

— Вот и ладно, если так, — встрепенулась Галя. — Всё равно надо у стариков спросить...

Третий новорождённый всё ещё спал, словно зная, что место его не займут и один сосок свободен. Повитуха спохватилась, взяла и поднесла спящего.

— В большой семье не дремлют, — сказала она. — Проспит ведь, прикладывай.

Младенец почуял грудь и, не просыпаясь, впился в сосок, зачмокал. А Женя засмеялась — теперь от радости.

— Говорят — предрассудки, — облегчённо произнесла Галя. — А характер сразу видно. И судьбу.

Первенец сосал дольше всех, с отдыхами, даже засыпал, но стоило потянуть грудь, как тотчас пробуждался и закусывал дёснами до боли. У левой груди младенец оказался лентяем — потянет немного, вспотеет и заснёт. Потом вроде почуял: так и голодным можно остаться, открыл глазки и минут пять работал без устали.

Первым всё же отвалился тот, что сам себе нашёл сосок. Выпустил родинку, срыгнул воздух, зажмурился и уснул с улыбкой на личике. А родимое пятно после его трудов стало крупным, вишнёвым, и капелька молозива повисла, словно золотистая жемчужинка.

— Ну, чудеса, — только и сказала повитуха, перекладывая младенца в зыбку. Теперь уж никак не спутаешь... Ты сама-то знала?

Женя только плечами пожала.

— У меня и родинка эта появилась недавно. Всю жизнь не было.

— Как — не было? — устрашённо изумилась повитуха, за многие годы жизни у огнепальных повидавшая всякого.

Когда оставшиеся младенцы отпустили грудь и заснули, Женя и поведала, как Прокоша водил её в сентябре на прощальное свидание. И о видении своём рассказала, как Стас стрелял из винтовки и будто попал в грудь, даже удар пули ощутила, как раз в то место, где потом и вызрело родимое пятно. Однако старушка Рая Березовская убедила её, что всё это привиделось ей во сне. А как Прокоша на руки взял да понёс, так и вовсе поверила.

Галя её выслушала и сказала определённо:

— Тебе голову зачумили. Уж чего-чего, а заморочить огнепальные умеют. Сроду не отделить: где явь, где сон. Всю жизнь можно гадать: было ли, не было ли... Слыхала я про геолога Рассохина, знаю, как он богатую россыпь нашёл. Если тебе пригрезилось, что он стрелял в тебя, значит, и ему тоже. Будет думать, что убил тебя, на Карагач теперь шагу не ступит.

Сказала о погорельцах так, словно сама к ним не принадлежала, поэтому и поправилась:

— А что нам делать, если морок не наводить? Давно бы нас с этого места согнали. Вот и приходится чары напускать на легковерных.

— Как же можно так заморочить? — не поверила Женя. — Гипноз, что ли?

— Какой гипноз? Тут другое. Вот ты помнишь, как тебя похищали?

— Помню!

— Сама ведь в руки-то Прокоше далась. Хотя тебя прежде погорельцами настращали. В лес не пускали, под надзором держали... А потом вдруг одну бросили. А жених тебе голову заморочил и унёс.

— Начальник партии пришёл, — объяснила Женя. — На драге промывка не заладилась. Вот и позвал Стаса с лотком.

— Так оно всегда и случается, будто ненароком. А это всё огнепальные задумали. Рассохин давно под мороком ходит. Сначала старики навели его на россыпь. Малое отдали, чтоб большого не потерять.

Галя сделала паузу и, словно вспомнив, что она геолог и специалист по россыпям, вдруг заговорила специфическим языком:

— Он и сам не знает, отчего запёрся на этот глинистый, чахлый ручей, где мощная четвертинка. Ему бы пришлось на семь-восемь метров шурфы бить, чтоб подстил достать. А он сунулся в точку, где россыпь чуть ли не обнажалась. Отмыл несколько лотков — и результат. И всё потому, что старикам Рассохин стал нужен.

— Зачем нужен?

— Сама толком не знаю... Может, чтоб тебя привёл. А Прокоша жену себе взял. А может, по иной причине, нам неведомой... Не укажи старики безымянный ручей, Рассохин бы к нам сюда залез. И стронули бы огнепальных с обжитого места. Тут, под пойменными болотами, огромная россыпь, лет на сорок работы прииску. Вот и отвели беду, подсунули ему малую россыпушку. Драги отработали и пропали, лесу мало, да и тот не взять. Карагач опустел, и нам воля... Но это всё — мои догадки. Правду только старики знают.

Женя выслушала её, потом беззвучно спящую в зыбке троицу.

— Какие-то чудеса ты рассказываешь.

— Поживёшь ещё немного и увидишь: чудес тут мало, — обыденно произнесла геологиня-повитуха. — Вот как третий сосок возник — это чудо. Потому и возложена судьба потомства... Вот зачем именно тебя выбрали и похитили! Значит, есть какие-то замыслы на далёкое будущее.

— Что это за старики такие? — с искренним любопытством спросила Женя. — Давно о них слышу, а спросить некого.

— Есть у огнепальных такие, — сдержанно проговорила Галя. — Которые грядущее знают на много лет вперёд. И мало того что знают, — умеют его подправлять, как надо, или даже изменять по своей воле.

— Нет, могу ещё понять, как Прокоша рыбу ловит или соболей находит. Даже то, как срок мне определил. И чары нанести может — испытала. Но чтоб будущее изменять?

— Я и сама ещё не верю, — призналась повитуха. — Старики женщин особо не посвящают. Иных учат чему-то: лечить, например, головы заморачивать, чтоб беду отвести. Меня вот роды принимать приставили, сказали: рука лёгкая младенцев повивать. К чему тебя приставят, посмотрим.

Но чую: не зря они всё это затеяли. Тройни тоже у огнепальных редкость. А тут ещё молочное родимое пятно... Ой, да что гадать? Не наше это дело.

Она вынесла лохани, вымыла пол, затем исчезла на четверть часа и принесла еду.

— Теперь тебе троих кормить, — сказала она. — И сама ешь за троих.

Постояла над плетёными зыбками, в ряд подвешенными к потолку, посмотрела, как спят младенцы, и заговорила, словно обращаясь к ним:

— Одно слышала: через тридцать лет уйдём отсюда.

— Куда уйдём? — насторожилась Женя.

— Неизвестно... Твои сыновья вырастут — узнаем. Может, им и доведётся огнепальных уводить.

Колюжный предусмотрительно сделал заявку на вертолёт ещё из Москвы, но когда прилетел, оказалось, что во всей области уже бушует внешне почти незаметный неврастенический ажиотаж: встречали гостей из Центра коммуникаций. Что это за организация, с чего вдруг нагрянули её представители вкупе с ОМОНом и что собираются делать — толком даже губернатор вряд ли знал. Ощущение было такое, будто ЦК — это нечто высокое и грозное, сопоставимое со старым, партийным. Начальников в областном аэропорту знобко потряхивало; по распоряжению центра на всякий случай поставили на спецобслуживание все ведомственные вертолёты и ни о каком фрахте налево слышать не хотели.

Было ещё два пожарных, принадлежащих МЧС, однако и там от Вячеслава отмахивались, мол, начинается пожароопасный сезон. Однако как выяснилось, откровенно врали и не давали борт даже на один рейс по той же причине, мол, ЦК негласно запретил всяческие несанкционированные им полёты над территорией области. Спасатели же дали дельный совет — обратиться к местному олигарху, который не так давно купил частный геликоптер французского производства, подержанный, десятилетний, но ведь иномарка, с виду — так приличная. Правда, сам владелец только учился летать, поэтому нанял профессионального пилота. И поскольку содержание вертолёта обходится дорого, то иногда сдавал его в аренду, в том числе и администрации области, когда нет нужды гонять тяжёлую машину.

Колюжному не оставалось времени на раздумья, Бурнашов с компанией уже были в Усть-Карагаче, и младший Галицын рвался немедля ехать по месту пребывания своего отца, то есть на Гнилую Прорву. Он уже сделал попытку прорваться на джипе по старому зимнику вдоль реки, но в пяти километрах засадил машину так, что едва выдрали трактором. Теперь катался по посёлку, искал лодку с мотором и проводника, и будто бы уже договорился с кем-то, но Бур-нашов удерживал его тем, что не хотел оплачивать аренду моторки, а своих денег у Романа будто бы не было. В принципе, его можно было и отправить на розыски Галицына, но Рассохин — когда ещё была связь с ним — отчего-то велел ни в коем случае не пускать его в одиночку.

Колюжный встретился с местным олигархом, в общем-то без особых хлопот подрядил у него вертолёт, невзирая на завышенную цену, залог и строгий наказ не совершать ничего криминального с применением летательного аппарата — будто бы опасался за свою репутацию. Пилот был из уволенных военных лётчиков, воевал в Чечне и вначале показался Вячеславу человеком отчаянным и независимым. Они вместе проработали на карте маршрут до Гнилой Прорвы и в тот же день, уже после обеда, вылетели в Усть-Карагач. Приземлились там на полузаброшенном аэродроме, где Бурнашов, чтобы не тратиться на гостиницу, разбил лагерь из двух палаток.

Всё аэродромное хозяйство Усть-Карагача принадлежало теперь МЧС, рейсовые самолёты не летали уже лет двадцать — с тех пор, как закрылся прииск. Земляное лётное поле однажды и навсегда завоевал вездесущий репейник, и начиная с осени, а особенно весной отойти от старого здания аэропорта, не нацепляв прилипчивых коробочек, было невозможно. И рос он здесь настолько высоким, что скрывал с головой человека. Оставались свободными от его засилья лишь небольшой пятачок с бетонной площадкой и две узкие колеи, ведущие к посёлку. Но дежурным в радиорубке был стареющий парашютист лесоохраны, судя по раскосым улыбчивым глазам, из местных туземцев — ясашный. Кирилл Петрович успел щедро угостить десантника, сразу же найти общий язык и провести разведочный опрос, то есть узнать все местные сплетни за последний год. Пенсионер сразу же предупредил, что он — самый счастливый мужик в Усть-Карагаче, поскольку живёт одиноко, давно переселившись на аэродром, в пустующее деревянное здание. Тут он раскопал огород, развёл пасеку, коз, летом косил сено, когда-то отвоевав у репейника лужок, и, несмотря на уединённую жизнь, знал всё, что творится в округе. Каждое утро дежурный носил молоко к магазину, где его продавал, наторговывал себе ровно на пол-литра водки и возвращался на свой безопасный островок, зная, что его никто не потревожит.

— Ясашные — самые счастливые люди на земле, — сразу же заявил он, — потому что у нас нет врагов. А народ, у которого нет врагов, — самый мудрый народ.

После второй бутылки его потянуло на растительную философию, в результате чего Бурнашов узнал, что самая мудрая из трав на земле — лопух, то есть репейник. У него тоже нет врагов, всё живое и неживое состоит в друзьях, поскольку всё, что движется: будь то звери, птицы, люди или даже ветер — помогают лопухам рассеиваться по земле и сохранять свой род.

К общительному и весёлому учёному мужу из Москвы он так проникся, что позволил поставить палатки на своём покосе и порывался сначала на рыбалку, чтоб сварить уху из карагачской нельмы. Хотя сам признался, что у него нет ни сетей, ни даже удочек, а в обласе последний раз сидел ещё в детстве, поскольку всю жизнь летал и прыгал с парашютом. И ещё грозился зарезать козлика, дабы угостить чапсой — шашлыком на вертеле, как делают это исключительно ясашные оленьи люди. Правда, на чапсу берут молочного оленёнка, но за неимением оного, мол, сойдёт и козлик.

И если бы не Сашенька, отнявшая у них третью бутылку и вставшая на защиту козла, точно бы зарезал.

О Рассохине дежурный слышал (помнил ещё старые его геологические подвиги, но живьём не видел), мол, на аэродроме не появлялся, и слышал, говорили, ушёл по Карагачу вместе с Гохманом на моторной лодке. Зато ментовский полковник Галицын заезжал в компании местного прощелыги Скуратенко, интересовался возможностью попутного авиатранспорта на Гнилую. Было это ещё в ледоход, и вертолёт МЧС планировался, чтоб осмотреть ледяные заторы на реке, которые раньше попросту бомбили с воздуха, а с некоторых пор запретили из-за гибели ценной рыбы — той же нельмы. Полковник ждать авиатранспорт не стал, уехал на моторке, и на Карагаче был пойман Дуськой Сысоевой, в прошлом канадской гражданкой и нынешней хозяйкой всех ореховых промыслов.

От дежурного Бурнашов и узнал, что эта заокеанская тварь поставила Скуратенко на жердь за то, что будто изнасиловать хотел, а самого Галицына захватила в плен!

Если раньше в здешних местах девиц кержаки крали, то теперь бабы воруют мужиков, потому что на Гнилой их живёт целый лагерь, по слухам, бывших проституток, по-этому все они страшно красивые и заманчивые. Мол, они-то и воруют мужиков, содержат на положении зверей в зоопарках: садят в железные клетки и всячески издеваются, глумятся. Например, разденутся догола и перед ними ходят, бёдрами виляют, срамные места показывают, дразнят, но даже руками пощупать не дают. И ещё получают от этого удовольствие, извращенки! Верховодит ими Дуська, молодая девка, что явилась сюда из самой Канады. Ведьма форменная, но настолько влекущая и притягательная, что даже успокоенный и счастливый дежурный испытывает волнение и её присутствии, и Скуратенко это понимает. Любой мужик перед ней теряет голову, становится чумной, покорный, готовый исполнить любую её прихоть, и таким образом оказывается в рабской зависимости.

По предположениям вечного дежурного, Рассохин, скорее всего, вслед за Галицыным попал к ней в плен и томится и лагере на Гнилой. Говорят, там уже с десяток таких сидит; начальство милицейское, прокуратура и даже губернатор знают, но никто выручить мужиков не в состоянии. В прошлом году летали туда целой бандой, человек пятнадцать местной милиции и МЧС, но вернулись рваные и драные: будто сумасшедшие эти девки разделись и пошли в атаку в чём мать родила.  Сами менты не рассказывают про свой позор, однако пилоты вертолёта говорили, что половину когтями исцарапали и покусали, другой половине мошонки отбили.

Теперь на Гнилую никто не суётся, так что Бурнашов и вся экспедиция сильно рискует, если отважится полететь на Карагач.

Вертолёт ждали, и в воздухе показалось, что прыгали от радости, но едва Колюжный ступил на землю, как сразу же понял — ссорятся. И тут же сам попал под наезд милицейского потомка.

Вячеслав, как и его родитель, всю жизнь конфликтовал с людьми маленького роста, считал, что они озабочены своей физической невеликостью, страдают комплексом неполноценности, и поэтому относился к коротышам снисходительно. Этот был метр с кепкой, но зато гонору на троих и никакого уважения к старшим, что Колюжного особенно раздражало. Бурнашова он по-соседски звал по прозвищу Сатир или вовсе Кирюха и даже супруге его говорил «ты». Кирилл Петрович почему-то терпел, видимо, чувствовал себя виноватым, что старший Галицын угодил в переплёт, а может, давно свыкся с хамством и никак не реагировал. Короче, Роман чувствовал себя хозяином положения.

— Ты что творишь, финансист хренов?! — тараща круглые совиные глаза, заверещал он. — Бабки дал — и начальник? Или Рассохин — начальник? Так мне до фени! Я на вас положил с прибором! У меня отец пропал! По вашей вине, между прочим!

Последний раз Колюжный дрался в Англии, когда был студентом, и поклялся себе более не применять силы, если пронесёт, если его не отчислят и не посадят по расовым мотивам — сцепились с негром безо всякой мотивации. В порыве ярости Вячеслав, оказывается, ругался по-русски и назвал соперника чуркой драной. Пронесло чудом, из-за неверного перевода ругательств в судебном заседании: растолковали как «расколотые дрова», что вроде было не обидно для негра, заставили заплатить штраф и отпустили. Даже отцу сразу не доложили, и он узнал о конфликте спустя год.

Сейчас ему хотелось дать отпрыску Галицына в оттопыренное ухо, как-то кривовато приросшее к бритому черепу, но за эмоциональной встречей наблюдала жена Бурнашона, Сашенька, нежное юное создание. А потом, за оборзением этого малого стояла уважительная причина — потерявшийся родитель.

— Езжай, ищи отца, — спокойно посоветовал Вячеслав. — Тебя никто не держит.

Роман обескураженно покосился на Бурнашова.

— Сатир, а ты что базарил: денег у тебя нет?! Я бы уже давно на Гнилой Прорве был!

— Ну и дёргай! — озлился тот. — Не теряй времени. Бери лодку, проводника и дуй! А то уже достал за дорогу!

Младший Галицын похлопал геликоптер.

— На хрен лодка — вертушку пригнали! Давай заводи!

— Говнистый слишком, — мстительно отпарировал Бурнашов. — Не поднимет. Топай пешкодралом!

— Кирилл! — строго окликнула его Сашенька. — Как ты выражаешься? Это нехорошо!..

— Я ваше оборудование из Москвы припёр! — мгновенно взъелся Роман. — Полтонны! Машину изломал! А мне места в вертушке нет?!

— Мы обязаны взять Ромочку с собой! — закапризничало нежное создание. — Разве можно проповедовать доброе, вечное и так поступать? Это отвратительно!

— А ты не лезь в мужские разговоры! — обрёл голос её муж. — Не суй свой носик, куда не просят!

Этого жена вынести не смогла и неожиданно хлёстко врезала Бурнашову пощёчину. Носик при этом и впрямь заострился в птичий клюв, и из побелевших губ отчётливо послышалось кошачье шипение. Она тотчас развернулась и безбоязненно ринулась в прошлогодний репейник. Роман даже слегка опешил от этой семейной сцены, по крайней мере замолчал, а муж капризной особы подержался за щеку, бросился было следом, но резко встал, махнул рукой и вернулся.

— У неё бывает, — попробовал оправдаться. — Выплеск эмоций. Накопилось за дорогу... Из-за тебя, между прочим, козлина!

Последнее относилось к Роману, который внезапно сник, сдулся и как-то по-ребячьи виновато протянул:

— А я при чём?

Колюжный вспомнил, что Галицын-старший оказался в экспедиции по его настоянию, против воли Рассохина, и попытался исправить ошибку.

— Сколько стоит доставка груза и пассажиров? — мирно спросил он младшего. — Я возмещу.

— Какой щедрый! — возмутился Бурнашов. — Я оплачивал бензин, ночлег в гостиницах! А ремонт джипа?! На самолёте дешевле было прилететь. Мы ему ничего не должны!

— Ещё выставлю счёт за отца! — пригрозил ему Роман. — Тебе — в первую очередь! Ты его втравил! Если нас тут за лохов держат!

Всегда улыбчивого Сатира потряхивало — забыл даже о жене, исчезнувшей в прошлогодних лопухах.

— Да он сам навязался! Знать бы, так на выстрел бы не подпустил!

— Это я виноват, — признался Колюжный.

— Виноват — отвечай! — ухватился младший Галицын. — Короче, ты забрасываешь меня вертушкой на Гнилую Прорву! И возвращаешь обратно. Будем в расчёте.

— Согласен. Бери вещи — и на борт. Через десять минут вылетаем.

Роман ухмыльнулся, как победитель, полез в свой джип. Бурнашов такого не ожидал.

— Да пошёл он!.. С отцом возились! Устроил нам нервотрёпку... Теперь сынок мозги парит?

Вячеслав приобнял его и повёл в сторону, куда ушла Сашенька.

— С Рассохиным давно разговаривали? — спросил он на ходу.

— Дней пять назад. Он на связь не выходит!

— Со мной тоже. Я надеялся, что он уже в Усть-Карагаче.

— Нет его. Я домой к участковому Гохману заезжал, они вместе уехали. Дежурный по аэродрому рассказал, что здесь творится. Советовал вообще не соваться на Гнилую Прорву. Рассохин в плену у женщин, что в лагере живут. Есть там девица одна — Евдокия Сысоева.

— Евдокия? — с непроизвольным интересом переспросил Колюжный.

— Ну! Из Канады приехала, но русская. Ты-то откуда знаешь её?

— Знаю, — уклонился Вячеслав. — Поехали к участковому!

— Так его уже нет! Привёз больного, который мотористом был у Галицына. Их же бабы словили и этого мужика на жерди распяли и бросили в тайге. А назад участковый уехал с опергруппой и профессором из Питера. Помнишь, который Стасу вредил с получением разрешения?

— Слышал, Дворецкий — фамилия.

— Ну, который ещё письма писал! Вражина... Так вот, жена Гохмана говорит: сбежал он. С ружьём, будто бы отомстить Рассохину. Тот увёз у него Елизавету. А на неё Дворецкий глаз положил! В общем — сплошная любовь-морковь! Про экспедицию вроде как и забыли, и зачем я прибор паял?

Колюжный тоскливо осмотрелся.

— Кирилл Петрович, а что вообще известно о цели экспедиции?

— Как — что? — растерялся Сатир. — Всё известно! Закопанные книги искать в брошенных скитах. Я прибор привёз!

— Это я знаю... Какие книги? Что они собой представляют?

Бурнашов и вовсе обескуражился.

— Я и сам точно не знаю. Должно быть, церковные, старинные. .. Антиквариат. Этим Стас занимался, ну и Галицын. Моё дело — прибор спаять.

— И оба пропали?

— Ты что хочешь сказать, Слава?

— Хочу сказать: к экспедиции мы подготовились классно. Ничего не знаем. Полный экстрим!

— Так Стас руководил. И Галицын!

— А мы ушами хлопали. Вы слышали что-нибудь о Стовесте от Станислава Ивановича?

Тот посмотрел изумлённо, пожал плечами.

— Не помню. Это что такое?

— Книга Ветхих Царей. Или ещё может называться «Мономахова ересь».

— Про такую точно ничего не слышал! — заверил Бурнашов. — Я прибор конструировал... Откуда про книгу узнал?

— Информация из ЦК. Совсем свежая.

— Какого ЦК? Ты что мелешь?

— Это Центр каких-то коммуникаций. Закрытая кремлёвская структура.

— Ё-ё... — выругался он изумлённо. — А они там откуда знают? Во ё-ё!..

В это время из зарослей внезапно возникла Сашенька, голова которой оказалась в репейнике — подслушивала.

— Кирилл?! — произнесла она в ужасе. — Я тебя не узнаю... Как ты мерзко ругаешься! Что случилось?

— Радость моя! Заткни уши! — он стал выпутывать репейник. — А этот ЦК тут с какого бока? Им что, делать нечего?

Жена шарахнулась от него и скорчила брезгливую гримасу.

— Они давно разыскивают эту книгу, — сказал Колюжный. — Считают её собственностью власти. Получилось, что мы случайно влезли в сферу интересов государства. Где-то здесь уже находятся уполномоченные товарищи.

Бурнашов растерянно вздохнул.

— И что теперь? Сматывать удочки?

— Это мы посмотрим, кому сматывать. Сначала разыщем Рассохина.

— Неужели ты думаешь: он что-то утаил от нас? Не верю.

— Вы, Кирилл Петрович, ждите меня здесь, — Вячеслав направился к вертолёту. — Романа возьму с собой.

Геликоптер стоял возле края зеленеющего покоса, неподалёку от палаток, готовый к вылету. Но тут Колюжный увидел, как пилот, отдыхавший в кабине, вышел с топором и стал привязывать машину, вбивая в землю штыри с тросиками.

— Что это вы делаете? — спросил Колюжный.

— Закрепляю, — меланхолично отозвался тот. — Запретили взлёт.

— Штормовое предупреждение?

— Нет. Диспетчер сообщил: до особого распоряжения.

Подбежавший с рюкзаком Роман вытаращил глаза.

— Эй, ты чего, пернатый?

Вертолётчик забил последний штырь и молча забрался в кабину.

— Взлёт запретили, — объяснил Вячеслав.

Младший Галицын надежды не терял — попытался договориться с пилотом.

— Мне до зарезу надо, понимаешь? У меня отец в тайге, в банду попал. Я выручать его приехал из Москвы.

— Ну и выручай, — лениво отозвался тот.

— Тебе же бабки заплачены!

— Бабки хозяину заплачены! А мне за нарушение талон вырежут на раз. Отдыхай, парень.

— Да кто тебя тут увидит?

— Недалеко эрэлэска стоит.

— Да и хрен бы с ней! Взлетим — и нызенько!..

— А ракета в бочину, — пилот захлопнул дверцу и отвалился на спинку кресла. — Сейчас борьба с терроризмом.

Но Роман не сдался, начал стучать по обшивке. Пилот некоторое время терпел, после чего вышел и как-то меланхолично, однако сильно ударил его по уху. Поднял с земли, дал ещё пинка и снова скрылся в кабине. Младший Галицын улетел в репейник и там пропал.

Бурнашов тем часом пытался замириться с женой: ходил кругами с расчёской, пытался вычесать репей из волос, что-то говорил торопливое, ласковое, но с видом усталым и рассеянным. Сашенька вырывалась из его рук, показывая свою независимость и несгибаемость. А Колюжный осторожно ходил козьими тропами по лётному полю и искал устойчивую связь, намереваясь позвонить в Москву. В общем, все были чем-то заняты, потеряли бдительность, и никто не заметил, как на заброшенном аэродроме появился грязный милицейский микроавтобус. Он остановился поодаль, и скоро из репейника сразу со всех сторон появилось семеро омоновцев с автоматами — окружили! Командовал гражданский с лицом, усыпанным родинками или бородавками — одна крупная чёрная болталась в переносье. Вячеслав спохватился, когда они практически взяли лагерь в кольцо — головы в касках торчали со всех сторон, но первым среагировал побитый и неугомонный сын полковника милиции.

— Менты окружают! — почти весело закричал он. — Атас!

Гражданский был уже рядом с четой Бурнашовых.

— На землю! — рявкнул он басом. — Пакуйте их!

Строптивая оскорблённая жена в тот же миг вцепилась в мужа, а тот заслонил её, подставив спину. Один боец вырвал Сашеньку из рук и отшвырнул в сторону, а этот, с чёрной родинкой, ловко заковал Бурнашова в наручники и сбил на землю, лицом вниз. Сашенька закричала, но и её уложили рядом с мужем.

— Вы что делаете?! — чуть запоздало закричал Колюжный и бросился на помощь.

Двое бойцов внезапно оказались за его спиной, повисли на руках и попытались свалить. Вячеслав одного стряхнул, а второго, цепкого и грузного, ухватил за амуницию и поволок за собой. И успел заметить, как шустрый маленький Роман прыгнул за вертолёт и мгновенно исчез в бурьяне. За ним погнался омоновец в бронежилете, но в прыти явно уступал, да и опасался гроздьев репейника.

Колюжный был уже рядом с лежащей парой Бурнашовых, когда второй боец выпутался из автоматного ремня и с силой ткнул прикладом в затылок, сволочь, — чтобы синяка не оставить!

Колюжный устоял, только почуял: шея хрястнула и перед глазами посыпались искры. Гражданский подскочил, хотел ударить под дых, но Вячеслав увернулся и достал его кулаком в грудь. Добавить не смог — навалились втроём и всё-таки уложили на землю. Защёлкнули браслеты, обыскали, отняли бумажник и телефон.

— Колюжный?! — злорадно воскликнул гражданский, рассматривая паспорт. — Ну, ты попал! Срок тебе корячится!

Тот попытался встать, но боец придавил горло автоматным стволом, как дубиной, и сел верхом. Вячеслав из последних сил сдерживал бульдозерный отцовский нрав и выругался по-английски, однако бородавчатый кое-что понял.

— В какую задницу? А ну, повтори по-русски!

— Пошёл ты в драную задницу! — прохрипел Колюжный.

— Все слышали? — победно спросил тот. — Оказал сопротивление! Обмундирование порвал! И оскорбление!

На бойце, которого он волок за собой, разгрузка болталась, как детская распашонка.

— Как вы грязно ругаетесь! — вдруг возмутилась Сашенька, невзирая на то, что сама лежала лицом в землю. — А создаёте впечатление интеллигентного и воспитанного человека!

— Английская школа! — торжествующе позлорадствовал бородавчатый и пнул Колюжного. — Может, тебе ещё права зачитать?

— Завтра тебе самому зачитают, — огрызнулся Вячеслав.

И внезапным рывком сбросив с себя грузного бойца, попытался достать ногами бородавчатого — тот отскочил.

— Этих грузите! Где ещё один?

В микроавтобусе наручников не сняли даже с Сашеньки — закрыли, как преступников, в зарешечённой клетке. Омоновцы убежали ловить младшего Галицына, а с задержанными остался гражданский.

— Ну что, чёрные копатели? — всё ещё злорадствовал он, и крупная, свисающая родинка в междуглазье подпрыгивала. — Мародёрством промышляете? Приехали могилы рыть?

Задирать и пикироваться с ним не имело смысла, поэтому Колюжный угомонился, зато Бурнашов воспрял.

— Ты, урод, наручники с женщины сними!

— Ничего, браслеты ей идут! — ухмыльнулся бородавчатый. — А за оскорбления при исполнении ответишь! Где находится Рассохин?

Кирилл Петрович покосился на жену.

— Я бы тебе сказал где! Но сам догадайся!

— Ладно, — быстро согласился тот и выдернул из кармана рацию. — Бросьте пацана! Джип его заберём — сам явится. У него документы в машине! Собирайте шмотьё и поехали!

Омоновцы будто и ждали этого приказа: быстро содрали палатки, засунули в прицеп, микроавтобус развернулся и затрясся по разрушенной бетонке. За ним потянулся джип с прицепом, где было нераспакованное оборудование для экспедиции.

На аэродроме остался один геликоптер, сквозь лобовое стекло которого белело лицо невозмутимого пилота.

Их привезли в поселковое отделение — старое, барачного типа двухэтажное здание, с такими же мятыми, в затасканной форме милиционерами, которые стояли безучастно и взирали на москвичей как на диковинных зверей. И сразу стало ясно, что задерживали вышестоящие сотрудники, специально присланные в Усть-Карагач. Они же свели в полуподвал, напоминающий маленькую тюрьму: железный пол, могучие решётки, стальные двери: вероятно, в пору расцвета золотой лихорадки тут был районный изолятор, сейчас пустой и мрачный. Одна камера оказалась распахнутой настежь и доверху забитой колотыми дровами, другая — действующей, просторной, эдак человек на двадцать. Боец отомкнул её, завёл арестованных и только тогда через кормушку снял наручники. Да ещё, уходя, выключил и так тусклый свет, а окна в помещении с нарами не было.

— Какое страшное место, — пролепетал в темноте дрожащий голосок Сашеньки. — Что с нами будет, Кирилл? Что нам делать?!

— Для начала попоём каторжанские песни, — тот присутствия духа не терял. — Кто слова знает?

— Они ищут Рассохина, — определил Вячеслав. — Значит, участковый их с Галицыным не нашёл?

— Менты боятся на Гнилую ездить. Может, и не искали. Думаю так: с полковником возникли проблемы, попал в бабье царство бывших проституток. Стас пошёл выручать и сам вляпался. Бабы там мужиков в клетках содержат, как зверей. А некоторых распинают на жердях по сибирскому обычаю.

— Почему ты говоришь такие пошлости? — строго спросила Сашенька. — Прекрати немедленно!

— Отчего же пошлости? — возмутился Сатир. — Ты же сама слышала! Ясашный на аэродроме говорил...

Во мраке возникло некое движение, но на сей раз не пощёчина: жена попросту заткнула рот мужу.

— Вячеслав, вам есть кому позвонить? — вдруг спросила она. — У меня телефон есть.

— Не отняли? — пробубнил Бурнашов. — Ах ты, моя прелесть! Но как тебе удалось?

— Я спрятала...

— Куда?!

— Не скажу! — Сашенька ткнула телефоном в руку. — Звоните, Вячеслав. Может, нас спасут.

Обращаться к Бульдозеру за помощью не имело смысла: и слушать не станет, скажет, мол, я предупредил тебя и теперь выворачивайся, как хочешь. Он всю жизнь мечтал выпестовать сына по своему образу и подобию, но воспитывала мать, ибо отец всегда был занят, да и сам Вячеслав, восхищаясь его характером, страстно хотел быть непохожим и часто из принципа поступал наоборот. Он никогда не грубил, не ругался матом, в сложных ситуациях искал компромисс, хотя отлично понимал, что при определённых условиях, когда достанут, вынудят, перекроют кислород, может легко превратиться в бульдозер.

На сей раз Колюжный даже матери ничего не стал говорить, позвонил и только дежурно спросил о её здоровье и здоровье населения живого уголка. Она сразу угадала, что Вячеслав где-то далеко, принялась выпытывать и почти угадала.

— Скажи честно, ты не на тихой ли речке в Сибири? Не с этой ли человекообразной тигрицей?

Он покосился на Сашеньку и сказал:

— Женского пола близко нет. А что, понравилась тебе Евдокия?

— Ты же знаешь моё отношение, — уклонилась она от прямого ответа. — Право выбора за тобой. Ты почему опять поссорился с отцом?

Она не захотела слушать аргументы, что ссоры не было — просто разошлись во взглядах. И принялась мирить, долго и нудно повторяя много раз сказанные слова о бережном отношении к родителям. В зоопарке мама освоила ещё несколько специальностей — приручала диких животных и готовила молодняк для продажи в цирки, говорила, что даже тигров укрощала и сводила с нелюбимыми тигрицами, чтоб зачали потомство в неволе. Только вот сына никак женить не могла. Но зато всякий раз устраняла барьеры между отцом и сыном: когда тот подрался с негром и месяц отсидел в английской тюрьме, когда транжирил отцовские капиталы на учёных, изобретающих вечный двигатель, и даже когда из патриотических соображений финансировал на выборах кандидата, который оказался соперником родителя. Ну, кто бы знал? Симпатичный мужик — и говорил правильные вещи.

Пока Колюжный разговаривал с матерью, чета Бурнашовых прислушивалась и о чём-то зашепталась — кажется, ссорились.

— Почему вы не сказали отцу, что мы в тюрьме? — с вызовом спросила Сашенька.

— Потому что маме звонил, — Вячеслав отдал телефон. — Сами справимся — не впервой.

Юная супруга Бурнашова обиделась, снова принялась терзать свои волосы, освобождая от репьёв, но сам он воспрял.

— Сначала тюремщиков надо измотать, — и принялся стучать в дверь, — чтоб боялись и уважали. Сейчас строить буду! Чтоб служба мёдом не казалась.

Барабанил четверть часа, прежде чем в коридоре появился краснорожий, явно местный милиционер и открыл кормушку.

— Чего надо?

— Свет включи! — рявкнул Бурнашов. — Моя жена боится темноты! В камере положен свет! А если я подкоп начну рыть?

Тот заворчал, однако включил лампочку, закованную в сетку железной перегородки. Сатир не унимался.

— Почему нет воды? Здесь, между прочим, женщина! И когда будет ужин? Мы хотим есть!

Спустя несколько минут принесли ведро с водой и три кружки, а через полчаса еду — что-то вроде бизнес-ланча из поселкового ресторана, но за деньги. Потом Кирилл Петрович потребовал прогулку и туалет, затем постель, но когда и это доставили, забраковал слишком грязные и комковатые матрасы, от которых у его жены непременно заболит спина. Ко всему прочему стал требовать чистое бельё и дополнительные одеяла, поскольку в подвале было холодно. Испуганные местные милиционеры сначала суетились, даже извинялись и что-то меняли, несли, но когда Бурнашов запросил врача своей жене и адвокатов для всех, вроде пообещали и надолго исчезли.

— Заело! — с удовольствием определил Кирилл Петрович. — Сейчас последует реакция!

— Тогда мой черёд, — деловито заметил Колюжный. — Явно потребуется физическая сила.

Сашенька заподозрила неладное, напряглась.

— Что вы хотите? Чего добиваетесь? Что всё это значит?!

— Борьба за свои права! — успел сказать Бурнашов.

Загремела лестница, заскрипел ключ в замочной скважине — и дверь распахнулась. Бородавчатый возник в сопровождении двух бойцов, явно оторванный от приятных дел и умеренно гневный. Он приказал выбросить из камеры постель, оставить только воду, вывел Колюжного в коридор, верно, посчитав его главным, и запер глухую дверь в камеру.

Бойцы поставили узника лицом к стене и замерли по бокам, как архангелы.

— Ты у меня будешь париться здесь, сколько захочу! — нестрашно пообещал бородавчатый. — И спать на бетоне. А если спина болит, сейчас полечим.

Вячеслав почуял на пояснице жёсткую резину — не били, и будто обозначали место, где у него почки, слегка постукивая. Это было последней каплей, которая и разрушила железобетонную плотину всякого приличия, возводимую мамой с детских лет. Он снова почуял, как пробудился в нём отцовский характер, а глаз сам отыскал увесистые берёзовые поленья, торчащие из камеры, приспособленной под дровяник.

— А под бульдозер не хочешь?

Бородавчатый не ожидал.

— Что ты сказал?..

— Не надо борзеть! Ты кто такой?!

Тот отскочил в сторону, освобождая место бойцам.

— Сейчас узнаешь. Лечите его!

Омоновцы тоже отступили, чтоб было место для размаха дубинами, и этого было достаточно. Вячеслав метнулся к дровянику, выхватил полено.

— Ну, подходи!

Он был на голову выше каждого из бойцов, руки длиннее и полено увесистей, чем резиновая дубинка. Бородавчатый мгновенно оценил это и отступил. А может, команда была только попугать.

— Отставить! — выдавил он и сунул руку под мышку. — Брось полено!

И вдруг из камеры послышался отчаянный возглас Сашеньки:

— Вячеслав! Не поддавайтесь на провокации! Они вас убьют!

Оказывается, она всё слышала!

— Пусть попробуют! — громко отозвался Колюжный. — Одного так точно успею с собой прихватить!

Палач поднял руки.

— Не будем обострять, — сказал он вдруг дипломатично. — Отдай полено. Всего один вопрос — и пойдёшь в камеру.

Что происходит в коридоре, Бурнашов видеть не мог, но оставаться безучастным тоже, и попытался отвлечь гнев на себя.

— Тебя завтра самого полечат! — заорал он. — У тебя на роже написано — псих ублюдочный! Думаешь, управы на тебя нет?!

Бородавчатый на вопли внимания не обратил, достал из кармана снимок.

— Это кто?

На фотографии была Евдокия Сысоева крупным планом — золотые, огненные волосы по плечам и чуть раскосый, цепенящий взор кошки. Та самая фотография, что была уворована Вячеславом на даче генерала ЦК и хранилась в отнятом бумажнике.

— Не знаю, — буркнул Колюжный, не выпуская полена.

— Зато я знаю: Евдокия Сысоева по кличке Матёрая. То есть вы знакомы.

— Не знакомы.

— Откуда портрет?

— От верблюда.

— Значит, разговаривать не хотим? А знаешь, что девица эта — международная террористка? Интерпол разыскивает. У тебя в кармане — фотография. Такой прокол! Уже этого достаточно, чтоб схлопотать лет семь.

— Пошёл ты в задницу!

Его реплику услышал Бурнашов и заорал:

— И не просто в задницу — в ж.. .у! Мы тебе сейчас рога обломаем! Ты знаешь, кого в клетку засадил?!

— В камеру его! — распорядился палач.

Вячеслав отшвырнул полено, неторопливо скрутил и взял под мышки брошенные в коридоре матрасы. Бородавчатый сам отомкнул замок и впустил его в камеру. И как только оказался в относительной безопасности, поквитался.

— Видал я вас, масквачей поганых! — и выматерился. — Ещё права качают! Вся страна на вас пашет, упыри!

Таким образом выразил какую-то застарелую обиду на москвичей, но буйствовать и угрожать больше не стал, загремел ступенями лестницы.

— Зачем вы их злите? — зашептала Сашенька. — С ними нужно как с дикими животными! Кирилл, что вы делаете?.. Мне так страшно!

— Не бойтесь. — Вячеслав расстелил матрац. — Мы вас в обиду не дадим. Первый раунд выиграли — можно отдохнуть.

— Чего бородавчатый пристал? — поинтересовался Бурнашов.

— Связь с террористами шьёт.

— Даже так?.. На основании чего?

— Фотографию нашёл в бумажнике.

— Чью?

— Евдокии Сысоевой.

— У тебя что, и в самом деле её фотография?

— Ну, была...

— Откуда?

— У генерала из ЦК спёр!

— У меня впечатление: сижу в камере с конченными уголовниками, — испуганно пролепетала Сашенька, ничего не понимая. — О чём вы говорите?!

— И вообще, совет бывалого узника, — Колюжный с удовольствием улёгся на нары: — в тюрьме надо больше спать — скорее время проходит. Когда спишь, ни о чём не думаешь. Правда, тут не английская тюрьма — там можно целый день валяться на белых простынках.

Сашенька вскочила, растерянно отступила за спину мужа.

— Вы сидели в английской? За что? Мне показалось: такой воспитанный, благородный молодой человек...

— С афроангличанином подрался, то есть с негром, — с удовольствием признался Колюжный. — Кирилл Петрович, поскольку мы в тюрьме русской... Нет, даже советской, то нам надо выбрать пахана. По возрасту вы подходите.

— В английской паханы есть? — деловито спросил Бурнашов.

— Нет, у них демократия. Зато стукачей навалом.

— Тогда паханом будешь ты, — предложил Сатир. — У тебя два высших. Одно — заграничное. Ты уже срок тянул, а я нет.

— А вы зато доктор и профессор! И старше. Надо вам погоняло придумать зековское.

— У меня есть кликуха — Сатир. Мне нравится! Только сейчас не смешно. А как тебя будем звать?

— В школе и универе звали — Бульдозер.

— Ничего, звучит! — одобрил Бурнашов. — Только это же погоняло твоего бати?

— Наше фамильное!

— Тогда и паханом будешь.

— Прекратите сейчас же! — с истеричным ужасом воскликнула Сашенька. — Как вы смеете?!. Вас, взрослых, заслуженных людей, бросили в эту темницу! Над вами творят беззаконие! А вы так дурно шутите!

— Да мы и не шутим, — серьёзно сказал Сатир. — Не мы же тюремные порядки придумали. Сейчас будем обучать тебя фене — это базар на сленге. Кстати, а в английской тюрьме на жаргоне говорят? По фене ботают?

— Сам английский феня! — засмеялся Колюжный. — От немецкого. Немцы так в своих зонах разговаривают.

Сашенька сжалась в комок, руки затряслись.

— Замолчите немедленно! Как вам не стыдно?!

Почему-то заботливый и чуткий муж больше не утешал скорбящую, впадающую в истерику жену. И даже перестал спасать от репьёв её волосы.

— А зачем ты фотографию этой террористки в бумажнике хранил? — спросил он между прочим.

Вячеслав потянулся и изготовился к откровению.

— Она прежде всего женщина... И скажу тебе: очаровательная! Есть что-то такое, чего в других нет. Мама определила скрытую агрессию. Возможно, и в самом деле террористка.

— И ты это на снимке рассмотрел?

— Конечно, лучше бы вживую глянуть... На снимке ласковая кошка.

— Значит, мама твоя права, — вздохнул Бурнашов и покосился на жену. — Впрочем, тебе нравится экстрим.

Закончить монолог он не успел, потому как опять загремела лестница и привели Галицына-младшего. Недавно ещё занозистый, горячий парень как-то быстро сломался, сник, даже разговаривать не захотел, возможно, был в шоке. Лёг сразу на нары, долго не откликался, потом сел и сказал будто самому себе:

— Машину ошмонали. Нашли патроны от автомата...

Бритый наголо, он спас голову от репьёв, зато одежда его превратилась в шуршащую, колючую шубу.

— Хорошо — не труп, — отозвался Вячеслав, глядя в потолок. — И не героин. Патроны — мелочь, можно условным отделаться.

— Почему вам ничего не подбросили? — взъярился Роман. — Почему только мне?

— Подозреваю, что из-за твоего папашки, — предположил Бурнашов. — Сотворил что-то непотребное. Закрыть хотят обоих.

— Рома, ты должен знать, — подхватил Вячеслав. — Признавайся честно. Иначе мы тебя к параше определим.

— Давай готовь бабло на адвокатов! Это вы втравили отца! Он — полковник, человек чести!

— Ты бы на пахана рот не разевал, — посоветовал Бурнашов. — Колюжный теперь в авторитете.

— Кто здесь пахан?!

Вячеслав присел рядом с Галицыным-младшим.

— Твой отец отнял бизнес у Сорокина. Провёл рейдер-кий захват его предприятия. Весьма прибыльного. Попросту ограбил человека.

Роман как-то сразу онемел.

— Ни хрена себе! — воскликнул Сатир и разразился бранью. — Вот это новость!.. Ты точно знаешь?

— Прекрати ругаться! — взвинтилась Сашенька и заплакала. — Совсем не жалеешь меня! Ты просто хам и подлец!

— Нечего тебе в одной камере с мужиками делать, — вдруг мрачно проговорил тот. — Я предупреждал: в экспедиции возможно всякое. Теперь сиди, слушай и помалкивай.

Жена безутешно затряслась в рыданиях, а Вячеслав выслушал семейный скандал и похлопал Ромку по плечу.

— Ты знал об этом. И не выручать ехал сюда, а помогать. Теперь это у вас семейный бизнес.

Бурнашов головой потряс.

— Погоди, Слав... Ты-то откуда всё это знаешь?

— Из ЦК. А там знают всё. Так что мы паримся тут по вашей милости, господа Галицыны. Отвечать придётся.

— Ничего себе, какая у Сорокина крыша! — изумился Кирилл Петрович. — Даже представить сложно: скромный репатриант, книжки писал... А я думаю: как ему удалось чуть ли не весь Карагач в аренду взять? Доходный бизнес, рабочая сила, и не китайцы — наши русские бабы. Потому местные бандюганы его не трогают. Так бы давно сожрали!

— Бизнес — только прикрытие. На самом деле они тут спецоперацию проводят, ищут Книгу Ветхих Царей.

— Ты сам-то знаешь, что за книга?

— Да я особенно не вникал, — признался Колюжный. — Что-то про будущее написано. Сейчас же все помешались на предсказаниях. Станислав Иванович в курсе. Мне был важен процесс.

— Мне в общем-то тоже. Я такой прибор сварганил! Вот ещё бы провести настоящие полевые испытания...

Младший Галицын подпрыгнул, но снова сел и принялся механично сдирать с одежды репьи.

— Мужики! Ну, я знал. И ехал помогать. Кто крышует, ничего не знал! Сорокин — ублюдок! Он бабам головы заморочил, заманил в тайгу. И держал в рабстве! Отец с ним разобрался. Освободил женщин! А эта баба сама предложила забрать бизнес. Она же там рулила!

— Что ж ты, сучонок, раньше молчал? — взъелся Сатир. — Всю дорогу вешал нам — отца спасать! Сами разбоем занялись и ещё нас подставили?!

Сашенька хоть и плакала, но всё слышала.

— Вы, два взрослых человека, — вдруг возмутилась она жёстко, — пристали к мальчишке! Не смейте трогать! Его отец поступил благородно! Кирилл, немедленно извинись!

— Не суйся в мужские разговоры, — вдруг тихо прорычал тот. — Ну, ты меня достала.

— Да как ты смеешь на меня кричать?!

— Всё, устал от твоих капризов, — вдруг заявил Бурнашов. — Ты свободна. Испытания тюрьмой не прошла — прощай. Эй, охрана? Уберите отсюда эту женщину! Разведите по разным камерам! Я с ней развёлся!

Его вряд ли кто услышал, кроме сидельцев.

В следующий миг ветхий барак завибрировал вместе с подвальным этажом, а вертолётный гул заполнил пустое пространство тюрьмы. Машина садилась рядом с отделом милиции, норовя сбросить с него утлую кровлю.

Матёрая извивалась как змея и отбивалась ногами от омоновцев. Она больше не кричала, сопротивлялась с молчаливым остервенением, и два бойца, пытающиеся подхватить её под руки, отскакивали, как ужаленные. Ко всему прочему над ними реял пчелиный рой из повергнутых колодок.

— Отпустите их! — кричал на бегу Рассохин. — Вы что делаете?! Они ни при чём! Я здесь! Сдаюсь!

Полковника безжалостно забросили в вертолётное брюхо, как забрасывают мешок. Однако хозяйку Карагача и до вертолёта не дотащили, оставили на земле и подскочили к Стасу сразу со всех сторон.

— Освободите её! — успел крикнуть он, прежде чем его схватили и впечатали лицом в стеклянный нос вертолёта.

Обыскали быстро и профессионально, от шеи до ног, залезли в карманы куртки, вытаскивая содержимое, после чего развернули. Прибежал один пассажир в песочном камуфляже и сходу начальственно закричал:

— Кто такой?! Документы!

— Рассохин! — сказал Стас. — Сдаюсь.

— Рассохин? — в руках у него оказался бумажник с документами. — Станислав Иванович?

Стас видел этого песочного впервые в жизни, но уже испытывал к нему ненависть, и так хотелось броситься в драку, врезать по физиономии — отчаянное сопротивление Матёрой было заразительным. Однако пара бойцов висла на руках, а третий упирал в живот автоматный ствол.

— Ты что здесь делаешь, Рассохин? — чуя свою неуязвимость, мерзко ухмыльнулся тот.

Краем глаза Стас заметил, как хозяйка Карагача ловко вскочила на ноги и скованными руками одёрнула задравшуюся блузку и куртку.

Плюнуть бы «песочному» в харю, но сеткой прикрылся от пчёл. Да и несерьёзно было плеваться.

— Отдыхаю!

— К бабам приехал?

— Полковника отпусти! И женщину.

Начальствующий пассажир молча перетряс все документы в бумажнике, тщательно всё перечитал и аккуратно уложил обратно.

— Вот что, Рассохин, — уже примирительно проговорил он, — у меня приказ — задержать Галицына и Евдокию Сысоеву. На тебя разнарядки нет. Так что отдыхай.

И вручил бумажник. Бойцы его в мгновение отпустили, поскольку их доставали растравленные пчёлы. А «песочный», хоть и был в накомарнике, однако не выдержал — крикнул пилотам, которые не покидали кабины.

— Запускай двигатели! Разгони их к чёртовой матери!

Винты послушно начали раскручиваться, но тут как-то разом все спохватились, в том числе и Рассохин: Матёрой на берегу не было! И никто не заметил, когда она исчезла; началось стремительное разбирательство, и о Стасе сразу забыли. Омоновцы и их начальник засуетились, заметались по береговому откосу, снова полезли в зону. Наверняка хозяйка Карагача воспользовалась случаем, пока бойцы держали Рассохина, и незаметно улизнула в кедровник, по скольку оцепление сняли. Только не через пасеку, а в обратную сторону: добежать до угла ограждения при её-то прыти — минутное дело.

Он успел восхититься Матёрой и позлорадствовать над изжаленными бойцами, как вдруг над зоной взвился беззвучный клуб пламени, потом раздался протяжный хлопок и взметнулся столб чёрного дыма. В следующий миг из пролома выскочил напрочь перепуганный кавказец, и за ним — омоновец.

— Склад горючего! Пожар!

Все, кто был на берегу, бросились обратно в лагерь, и Рассохин остался возле вертолёта один. Винты уже раскрутились, развеяли пчёл, и тут созрела шальная мысль освободить Галицына! Не из сострадания к нему — из мести всей этой бандитской команде ментов. Он сунулся в кабину, однако оставшийся с арестованным боец захлопнул дверцу перед самым носом.

Тем временем омоновцы сделали попытку потушить пожар, открыли ворота и забегали с вёдрами на курью. Горела пока лишь дощатая пристройка к производственному цеху, но так сильно и ярко, что не подойти, да и бойцы особенно-то и не старались, плескали издалека, бросали землю лопатами. Начальник в песочном камуфляже, уже без накомарника и с непокрытой головой, сделался жалким и невоинственным, как обиженный подросток. Метался среди бойцов, командовал, но в сарае начали взрываться канистры с бензином, расплёскивая пламя повсюду. Огонь уже ворвался в цех, полетели стёкла в окнах, сразу и густо задымила белым сухая трава на нейтралке, заваленной «путанкой».

— Кто поджёг? — песочный метался возле отступивших от огня бойцов. — Видели, кто?

Ему что-то отвечали, и даже прозвучало, будто китайцы или ясашные. Кто-то заметил неких раскосых людей на территории, которые потом метнулись к забору и прошли сквозь него. А кто-то уверял, что были они не раскосые, а вроде русские, только в лисьих шапках. Рассохин не вслушивался в шумную разборку, к тому же увидел, как из лосиной фермы выбегали перепуганные стельные матки.

И оттуда же два бойца вытащили Матёрую!

На сей раз её не тащили, а вели, как гордую партизанку, и Стасу стало ясно, кто устроил пожар. Блузка превратилась в распашонку, и одна грудь вываливалась, как у француженки на баррикадах Парижа. Она при этом что-то ещё говорила — то ли проклинала, то ли злорадствовала — и была прекрасна в торжествующем гневе! Это же надо — сбежать в наручниках из-под стражи, но не скрыться, не спастись — безжалостно поджечь зону, своё доходное производство, имущество!

Пощадила только животных, открыла денники и ворота на ферме, выпустила маток на волю.

Было в ней что-то от Жени Семёновой, и не только желание ходить нагишом, взор блудницы и стервозинка — неуёмная страсть и наслаждение жизнью во всех её проявлениях. Она словно радовалась, что поймали, надели кандалы; она не страшилась грядущего, каким бы оно ни было! И эта её полубезумная отвага оказалась заразительной. Рассохин ринулся наперерез, благо, что возле ворот суетились омоновцы с вёдрами, и конвой подпустил вплотную. Первого бойца он сшиб с ходу, второй отскочил и дал очередь над головами.

— Мордой в землю! — заорал истошно. — Оба! Стреляю на поражение!

— Не надо, Станислав, — доверительно попросила арестованная хозяйка Карагача. — Сама виновата — просчиталась. Запомни: они сделали ставку на тебя.

Бойцы рвали её из рук и одновременно оттаскивали Рассохина. Потом его предательски сзади ударили прикладом в спину, и вроде бы не сильно, однако земля закачалась. Он разжал руки и получил стволом под дых.

— Пакуй его! — заревел сбитый с ног боец. — Чего встали?

Но тут откуда-то взялся «песочный» начальник, отпихнул омоновцев.

— Не трогать! Этого не трогать!

Матёрую повели в ворота.

— Скоро вернусь! — пообещала она, оглядываясь с видом торжествующим. — Не скучай! Жди меня здесь!

— Не нарывайся, Рассохин! — угрожающе предупредил «песочный». — Могу и не выполнить приказа!

И побежал командовать тушением пожара.

Старый производственный барак с выпиленными для оборудования перегородками превратился сначала в трубу, задымил изо всех окон, затем разом вспыхнул, и бойцы, побросав вёдра, стали отступать. Однако по-петушиному звонкий начальственный голос вернул их обратно. Омоновцы потащили воду, плеская теперь на стены соседнего жилого барака, но на нём густо задымила деревянная, мшистая крыша, и пламенем загорелись сложенные между ними поленницы дров. По сухой траве полетел стремительный пал, гонимый ветром, и уже занимались доски, причём как-то сразу, снизу и доверху, словно были пропитаны чем-то горючим. Огонь бы сразу перекинулся и на ферму, но мешали терриконы заготовленного и сырого осинового корма, принимая на себя излучение. Выбегающие из скотника перепуганные матки не одичали от огня — лезли к телятам в загородке, ломали изгородь, бросаясь на неё грудью, причём все — и стельные тоже. Какой-то сердобольный и смелый боец отодрал лопатой две жерди и едва успел отскочить — лосята сыпанули табуном.

Больше всех расстраивался начальствующий «песочный» совсем не милицейского вида. Он явно паниковал, неумело подгонял бойцов, всё ещё пытаясь выяснить, кто поджигатель, но потушить пожар без брандспойтов уже было невозможно. Особенно когда вспыхнул жилой барак и огонь, влекомый жарким вихрем, побежал от задней части забора к воротам.

В чувство «песочного» привёл прибежавший пилот. Мокрый от пота и волнения начальник прокукарекал приказ покинуть зону, и омоновцы толпой устремились в ворота, к вертолёту, уже готовому взлететь в любое мгновение. В это время накренился и рухнул внутрь первый пролёт заднего забора, потянув за собой остальные, ещё не охваченные огнём. И вдруг сквозь рыжее пламя и горячее марево проявились некие сторонние люди, наблюдающие за пожаром из мелколесья. Возникли и тут же исчезли.

Бойцы погрузились быстро и без суеты, последним в кабину заскочил «песочный». Машина поднималась медленно, хвостом вперёд, и один из пилотов, свесившись в дверном проёме, что-то высматривал внизу. Опять полетели крышки и покатились кубики ульев, от напора воздуха захлопнулась одна створка ворот, и затрепыхался, прогибаясь, забор. Наконец вертолёт взмыл выше него, развернулся на месте и потянул через курью, набирая скорость. Откуда-то появился кавказец и облаял улетающую машину.

Рассохин выбежал с территории зоны сквозь распахнутые ворота, когда вертолёт скрылся за лесом и почему-то сразу пропал его звук. А ещё через минуту стало слышно, как за спиной трещит огонь и гудит пламя, гонимое в небо смерчем, образовавшимся под стенами могучего и плотного кедровника. Лоси вырвались с территории лагеря и теперь, ровно стадо коров, стояли у кедровника по правую сторону, сторожили уши и фыркали. Телята, наконец-то дорвавшись до маток, припали к вымени и только перебирали несуразно длинными ногами, невзирая на пожар.

Стас бродил по кромке берега, вдоль воды, и часто мочил голову, гудящую от угара и сумасшедших событий, произошедших в последний час. Скоро даже пчёлы начали успокаиваться: те, что уцелели, собирались на опрокинутых ульях, а погибших мелкая волна прибивала на отмель, отрисовывая сушу длинной грязноватой полосой.

Зона горела высоким пламенем часа полтора, после чего огонь изветшал, сник и пожар превратился в дымный, изредка постреливающий дотлевающий костёр. Только баллоны тракторов возле фермы долго ещё испускали красные полотнища, увенчанные чёрным дымом, в одиночку пылал хозяйский дом, вспыхнувший в последнюю очередь, и, словно огромная свеча, горел новодельный сарай, где, судя по запаху воска, хранился пасечный инвентарь. Время от времени в огне что-то рвалось, выбрасывая протуберанцы из угольев и заставляя вздрагивать сторожких кормящих лосих. Практически весь забор вместе с вышками упал внутрь зоны и теперь дотлевал на земле, оставляя лишь огарки столбов и пружинистые нагромождения колючей проволоки.

В кедровник огонь не пошёл, защитила подросший молодняк и сырая земля, почернели только крайние берёзки. Целыми и нетронутыми от всей зоны оставались только ворота, повешенные на бетонных столбах, да железный решётчатый накопитель возле калитки. На месте бараков и хозпостроек высились теперь многочисленные печи с трубами, торчали двухъярусные железные кровати, искорёженное в огне оборудование, а всё, что могло ещё гореть, превратилось в огромные чадящие головни и мощный слой угольев.

Вместе с пожаром дотаивало и дымное солнце, опускаясь и залитые половодьем тополевые поросли. Спохватившись, что скоро стемнеет, Рассохин достал спрятанный на кедре пистолет и побежал вдоль старицы, высматривая, не прибило ли где облас. За поворотом угодил в залитую низину, обошел её кедровником и ещё час продирался сквозь прибрежный краснотал — Христиной душегубки нигде не было. И если даже прибило, то в ивняк по другому берегу, куда прижималось течение. Обойти весь остров он не успел бы дотемна, да и вряд ли бы смог, поскольку чем дальше от лагеря, тем непроходимее становились прибрежные заросли, сплошь покрытые водой.

Уже в сумерках он повернул обратно, однако по пути решил переночевать в схроне молчунов. Яркие и жгучие события дня как-то пригасили, растушевали болезненную память прошлого, возможно, от навалившейся усталости пригасли острые чувства. Спать захотелось невыносимо!

А в кедровнике пожар не ощущался, даже дымом не пахло.  Мощный хвойный подстил без единой травинки даже не шелестел под ногами, вызывая ощущение, будто идёшь по облакам. Рассохин хорошо ориентировался, внутренний компас работал всегда исправно, да и роща на острове была невелика — может быть, полтора десятка квадратных километров, очерченных давно отмершей речной меандрой. Не тайга — ухоженный сад, пройти мимо заметного места с сухостойным кедром — это ещё умудриться надо было, пусть даже и в сумерках. Он хорошо запомнил, что схрон, как и положено, выкопан на самом высоком месте острова, и откуда к нему не двигайся — всегда будет немножко в гору, с лёгким, ощутимым опытному глазу подъёмом. Поэтому он больше доверял ногам, чувствуя отупение от полудремотного состояния. Однако впереди между стволов вдруг блеснула вода, и он очутился на берегу, неподалёку от глухого, не имеющего протоки, другого конца старицы, на прорве.

Лет триста назад Карагач пробил, прорвал себе прямое русло, оставив прежнее, отмершую меандру, на произвол судьбы. Летом через высокий перешеек даже на тракторах ездили, сейчас же тополя и застаревший ивняк стояли в воде.

Рассохин ничуть не расстроился, что дал маху, сел под крайний кедр и набил трубку: теперь он точно знал, что лагерь за спиной и находится в полукилометре отсюда, не больше. И где-то недалеко — берег Карагача, на противоположной стороне которого — Гнилая Прорва. Если Лиза пришла, то непременно увидит пожар, а не найдя Рассохина, начнёт беспокоиться. Он же уехал и не оставил никакого знака, но она должна догадаться, где он, и попытается сюда перебраться, если у молчунов есть облас. Или будет кричать — вечером по воде хорошо слышно.

Пока курил, борясь с тревожными мыслями и со сном одновременно, увидел табунок лосих, вышедших с сумерками на кормёжку. Они забредали в воду по колено и ломали вершинки молодого ивняка, паслись мирно, всего в десяти шагах, невзирая на табачный дым. Тут же показался и лагерный страж — кавказец, возможно, обученный не только охранному ремеслу, но и пастушьему. Он подошёл к Рассохину, обнюхал, сосредоточившись на сапогах, и отошел в сторонку — признал своего.

— Молодец, — похвалил Стас, — службу знаешь. А так бы съели тебя китайцы.

Вдохновлённый похвалой, пёс начал выслуживаться: настороженно сделал полукруг возле лосих, долго вынюхивал лёгкий, горьковатый от запаха гари тягун, наносимый из лагеря, после чего крадущейся походкой исчез в сумраке леса. И вдруг затявкал: гулко, редко, но злобно, как по зверю. Вставшие из берлог медведи на Карагаче промышляли телятами и подавались в сосновые боры, и такие вот кедровники, где телились матки, — добыча лёгкая и питательная для голодных весенних зверей. Вполне возможно, что хищник почуял поживу и приплыл на остров. Тем более, здесь ещё и пасека.

Лосихи насторожили уши, втягивая ноздрями воздух, послушали лай кавказца и, не почуяв опасности, снова принялись за ивняк. А на медведя бы среагировали однозначно! Рассохин выколотил трубку в воду и осторожно пошёл на брёх пастуха — от дерева к дереву, чтобы не маячить в просветах.

Пёс стоял передними лапами на толстой замшелой валежине и сотрясал темноту кедровника предостерегающим охранным лаем — кого-то чуял! И скорее всего — человека.

— Ну, кто там? — громко спросил Стас.

И в тот же миг не увидел — почуял — движение впереди. Словно ночная крупная птица слетела с земли и пропала за толстыми стволами кедрача. Пёс тоже узрел это, залаял чаще и злее.

— Пойдём глянем, — предложил Рассохин, достал пистолет и легко взял метровый барьер.

Пёс добежал до могучего дерева с выпирающими корневищами и закрутился около, вынюхивая землю. Здесь кто-то стоял или сидел, но пружинистый подстил не оставлял следов, как вода. Стас даже спичкой посветил — ничего...

Он уже почти ощутил себя Робинзоном на необитаемом острове, но это состояние одинокого существования в тот час же и пропало. И только сейчас Рассохин вспомнил о мстительном профессоре.

— Дворецкий? — крикнул он в темноту. — Выходи, поговорим!

Акустика в ночном кедровнике была, как в концертном зале, слышался даже малейший шорох, и показалось, что кто-то таится за деревьями, слушает.

— Лизы со мной нет! — предупредил Стас, намереваясь всё же заинтересовать и вызвать профессора. — Иди, я тебе всё объясню!

Кавказец тоже настороженно слушал, шевеля обрубками ушей. И слышал наверняка больше, вдруг с лаем скрылся в темноте, забирая правее, вглубь кедровника. Сразу как-то расхотелось спать и тем паче искать в потёмках логово молчунов.

— Приходи утром! — на всякий случай позвал Рассохин. — Вдвоём веселее!

Он не стал дожидаться возвращения кавказца, взял примерное направление на лагерь и пошёл. Уже метров через триста сделал поправку, довернул на запах дыма и скоро увидел багровое зарево пожарища.

Костра в эту ночь можно было не разводить: от тлеющих пепелищ веяло жаром, и света хватало, чтобы ходить без опаски. Особенно ярко тлели кучи кормового хвороста, шелухи от шишек и останки пасечного сарая, испуская приятное благовоние. Рассохин поднял брошенное ведро, сходил на старицу, умылся, напился и взял про запас. Потом ещё долго стоял, всматриваясь в невидимый противоположный берег Карагача: если молчун или Лиза вернулись в Гнилую, то непременно разведут костёр. А ночной огонь всё равно можно заметить, даже сквозь кустарники, в конце концов, по дыму и искрам, услышать стук топора, поскольку с топливом там проблемы, однако над посёлком лежала глухая темнота и тишина.

В воздухе носился пепел, поднятый горячими потоками, вылетали искристые протуберанцы, и устроить ночлег можно было где-то с краю пожарища. Он выбрал место возле сгоревшего хозяйского дома с подветренной стороны, набрал уцелевших досок от забора и соорудил лежбище. Потом отправился поискать чего-нибудь тряпичного, чтоб подстелить, но не нашёл, зато обнаружил электростанцию, вроде целую, только придавленную упавшей изгородью. И сразу же воспрял: можно запустить её и подзарядить аккумулятор телефона! Но когда добыл её из-под руин, стало ясно, что огонь пошалил и здесь. Хоть станция обгорела несильно, однако бачок с остатками бензина взорвался и напоминал теперь вскрытую консервную банку.

И тут Стас вспомнил, что ещё одна электростанция работала возле стерильно-белого бокса на ферме, где стояли холодильные камеры. С призрачной надеждой отыскал примерное место, однако там горело так, что алюминий расплавился и стёкся в белеющие застывшие лужи. Зато в холодильниках, стоящих на бетонном полу и превратившихся снаружи в чёрные колонны, внутри, у задней стенки, остались целыми пластиковые бутыли с молоком! Крайние превратились в ошмётки, полопались и вытекли, но среди них он нащупал целое горлышко с сорванной пробкой. Литр тёплого эликсира жизни он выпил сразу же, отчего забулькало в желудке, а остальное прихватил с собой, оставив на утро. Рассохин прилёг на свою дощатую постель, стал набивать трубку, но, закрыв глаза, открыть их уже не сумел.

А проснулся оттого, что рядом стоял кавказец, обнюхивал бутылку и пускал слюни, как собака Павлова. Стас выплеснул воду из ведра, вылил туда остатки молока и подставил псу.

— Завтра добудем пищи.

Тот вылакал, вылизал ведро и лёг на доски, прижавшись к спине: от полой воды тянуло ночным холодом, когда как лицо горело от лучистого тепла пожарища.

И показалось, от старицы же доносится отдалённое и знакомое мычание, прерываемое криками весенних закличек. Рассохин понимал, что это уже психоз, навязчивые слуховые галлюцинации, и, чтобы отвлечься от фантазий дремлющего сознания, смотрел в багровое жаркое свечение пожарища до тех пор, пока не начало резать иссохшие глаза. Однако и кавказцу что-то чудилось: вначале он просто вскакивал и вслушивался, но потом убежал к старице и там завыл трубно, как пароходный гудок. Стас не выдержал и тоже пошёл к причалу, но вой оборвался. Было ещё темно, хотя половодье отражало пасмурное небо и высвечивало береговую линию. Пёс куда-то убежал, а Рассохин постоял несколько минут, посмотрел в сторону Гнилой Прорвы, послушал шорох тальников на стрежи и вернулся на пожарище.

Утром улетевшие ласточки вернулись и опять кружили, только сейчас высоко, над пепелищем лагеря, над синеватыми дымами, которые ещё курились от пожарищ. Никакого мычания уже не грезилось, и на свежую голову Рассохин лежал и перебирал в памяти вчерашний день. И внезапно вспомнил, что в общине амазонок были моторки, по крайней мере две! А у причала их не оказалось, значит, угнали куда-то и спрятали, но так, чтоб быстро достать, если потребуются, то есть где-то на острове. И надо искать не облас — лодки!

Эта мысль его взбодрила и подстегнула. Стас побежал на курью умываться, и тут, глядя на разорённые, пустые ульи, его осенила ещё одна дельная мысль, вторая за утро, а это значит — день будет удачный. Он наломал медовых сотов, выбрав колодку, где не было пчёл, потом нащипал веник распускающейся смородины и, залив всё водой, поставил в огненное чрево пожарища. В это время и прибежал мокрый, уставший кавказец, заскочил на доски и настороженно уснул.

Пить чай с мёдом и расплавленным воском пёс не пожелал, только понюхал и отошёл. Но помня ночное молоко и обещание добыть пищи, а скорее, по своей собачьей служилой натуре, теперь не отставал ни на шаг. Надо же быть чьим-то, вернее, иметь вожака стаи. Искать лодки следовало где-то на старице, в глухих и недоступных её частях, примыкающих к кедровнику. Громоздкие «Прогрессы» — не иголка, тем паче одна лодка была в наличии, когда в лагере оставалось всего два человека — Галицын и Матёрая, и утащить её далеко от воды, да так, чтоб не оставить следов, они не могли физически.

Вода за ночь прибыла ещё на полметра, и где вчера Рассохин спокойно проходил пойменной кромкой, огибающей кедровник, сегодня поблёскивали разливы. Утки кормились прямо у берега и совершенно безбоязненно, еды тут было прорва, и добыть было теперь из чего, но лучше не стрелять, не выдавать, что есть оружие. Кавказец вообще не реагировал на дичь, должно быть, воспитанный в вегетарианских традициях. Разбредшиеся по роще стельные матки и лосихи с телятами бродили или вовсе лежали после ночной кормёжки, не обращая внимания на человека. А бурундуки, белки, иногда зайцы прыскали из-под ног, словно кузнечики из травы. Создавалось ощущение некоей первозданности бытия, рая, где ещё не было вражды и разделения природы. Рассохин отлично понимал, отчего всё это происходит на острове, но всё равно хотелось верить, что роща эта и впрямь священная, благодатная, примиряющая непримиримое.

И уже в который раз Стас непроизвольно начинал подыскивать себе место для жилья. Не возле Гнилой следует поселиться, не на сырых болотистых вырубах и горьких осинниках, а здесь, в кедровнике. Кержаки знали толк, где следует жить человеку, и амазонки, ведомые Матёрой и жандармским правнуком, тоже не случайно выбрали эти райские места.

Теперь они вновь опустели, вчерашний огонь зализал прежние гнойные раны в виде лагеря страданий и теперь селись — не хочу!

Иногда он поднимал голенища сапог и забредал в разливы, обследуя подозрительные места в виде одиноких ветровальных кедров с высокими выворотнями и нагромождение старого лесного мусора, притащенного половодьем. Старый опер имел богатый опыт и мог спрятать лодку в самом неожиданном месте. Иногда Стас удалялся в глубь кедровника, если находил хоть малейшие следы волочения, но всё попадались прошлогодние кострища, стоянки шишкобоев, куда таскали из поймы дрова. Пёс искал что-то своё, крутился неподалёку, нюхал землю, даже рыть пробовал и никак не реагировал на команду «ищи»! И вдруг он лёг и замер, уставившись куда-то в одну точку.

— Что там? — шёпотом спросил Рассохин.

И в тот же час увидел непонятное: чуть похрапывающая лосиха приседала на задние ноги и выделывала странный танец, словно намеревалась прыгнуть вверх. Но через мгновение он узрел таинство рождения! Вдруг на землю легко и почти беззвучно вывалился белёсый мешок, лопнул и зашевелился. Роженица тотчас развернулась, сорвала зубами плёнку и стала её поедать, а на мягком кедровом подстиле оказался рыжий продолговатый комок. Он как-то механически разложился, вскочил на ноги, оказавшись телёнком! Живой и молчаливый, он только качался, трясся и отфыркивался, будто вынырнул из воды. Матка же торопливо заглотила место и принялась вылизывать его мордашку, глубоко погружая свой язык в ноздри детёныша. И лишь после этого лосёнок всхрапнул и громко, натруженно задышал. То есть родился и встал на ноги бездыханным!

Всё это произошло всего в десяти шагах от Рассохина! Ошеломлённый, он несколько минут стоял не шевелясь и сам не дышал, поскольку тоже потом непроизвольно всхрапнул, ощущая недостаток воздуха. Лосиха оживила новорождённого, слегка только вылизала его и пошла в глубь леса, увлекая за собой детёныша. Он поплёлся следом, неумело и робко переставляя длинные шишковатые ноги. Амазонки называли лосиного самца богом леса, и выходило, что самки — богини. И вот на глазах одна такая богиня сейчас родила золотистого божка!

Не трогаясь с места, кавказец проследил за всем этим действом, встряхнулся и как ни в чём не бывало потрусил обратно к разливам, а Стас достал трубку.

День и впрямь начинался содержательно, с жизнеутверждающим подтекстом, — не то что разбойный вчерашний...

И пока курил, мысленно выстроил по порядку все задачи, которые необходимо воплотить в ближайшее время: если и сегодня Лиза не вернётся — пойти в одиночку на Сохатиную Прорву, найти и вытащить её! Жалко, Матёрая не успела показать «священную» рощу, но если побродить по округе, следы человеческого пребывания можно подцепить. Молчуны — не снежные йети, случается, даже тропы натаптывают возле своих жилищ. Потом можно забрать лодку с мотором у Гохмана, закупить инструмент, необходимое снаряжение, вернуться назад и построить дом на поляне, где амазонки устраивают ритуальные песнопения! А можно и рядом с местом, где стоял лагерь. Огонь очистил это пространство, избавил землю от накопленных страданий прошлого, и уже грядущим летом пепелище затянется густым кипреем и малинником, как затянулась Гнилая Прорва. Через год-другой перержавеет и обратится в прах обожжённая в пожаре колючая проволока: природа быстро залечивает раны, и душевные тоже.

Только бы дождаться Лизу!

От одной мысли о ней Стас ощущал какое-то мальчишеское нетерпение и одновременно подспудную, щемящую тоску. И место пожара зарастёт, и колючая проволока истлеет, но ни одна его мечта не воплотится. Потому что миновало время, всё в прошлом, и любовь, вдруг обострившаяся на Карагаче, не что иное, как память чувств к Жене Семёновой. Лиза явилась не сама по себе — вышла из прошлого только благодаря сходству с матерью. Такая же своенравная, независимая и недостижимая, как давняя ребячья иллюзия.

И всё равно можно благодарить судьбу за это путешествие в прошлое!

Рассохин уже подходил к северной, самой дальней оконечности острова, где старица делала плавный изгиб, когда услышал редкий, со скулящим призывом лай ушедшего вперёд кавказца. Пройти напрямую мешал залитый водой лог, врезанный в материковый берег. И пока обходил его, машинально высматривая, не спрятана ли где лодка, пёс замолчал. Стас вышел к пойме и окликнул:

— Эй, ну ты где?

Кавказец заскулил, услышав голос, причём где-то далеко, в разливе. Подняв голенища, Рассохин побрёл на звук, и хорошо, что под ногами оказалась луговина, заросшая березняком, дно ровное, однако вода выше колена. Вброд он миновал перелесок и за ним увидел своего спутника, который суетился на громоздком туловище ветровального кедра с раскидистыми, серыми от времени, сухими сучьями кроны: павшее дерево напоминало скелет погибшего чудовища с оголёнными рёбрами. Пёс наверняка добрался туда вплавь и теперь трусил возвращаться назад.

— Ко мне! — приказал Стас. — Иди ко мне!

Только потом догадался — да он же лодку нашёл! Зовёт к себе!

— Да ты, брат, сыскная собака! — похвалил Стас. — Ай да умница!

И побрёл, уже не опасаясь начерпать в сапоги. Когда Галицын прятал здесь моторку, воды было наверняка по щиколотку.

Ещё не добравшись до поваленного дерева, Рассохин внезапно увидел человека, неподвижно лежащего на стволе между сучьев. Сначала показалось — подросток: не заметил длинных серых волос, свисающих до самой воды, не разглядел женскую широкобёдрую фигуру. Она лежала вниз лицом, уцепившись за сучья, и жизнь в ней угадывалась в том, что ещё могла держаться, причём судорожно и крепко. То ли спала, то ли была без сознания — вроде бы дышала, но казалась ледяной, окостеневшей.

— Эй! Ты жива?

Он потряс её за плечи, приподнял голову, потом послушал сердце. И ничего не понял: то ли ещё бьётся, то ли у самого кровь стучит в ушах...

Это была наверняка одна из амазонок, почему-то оставшаяся на острове. На вид лет тридцати, а то и меньше, из-за мертвящей бледности и возраста не определить. Стас отцепил одну её руку, перевернул и поднял, но женщина накрепко держалась другой рукой. И будто сопротивлялась!

— Да отпустись ты! — крикнул он, подавляя собственную панику.

Кавказец залаял часто, словно ругался, и утопленница вдруг отчётливо произнесла:

— Мы тонем...

Стиснутые вокруг сучка пальцы её пришлось отдирать и разгибать по одному. Пёс смело прыгнул в воду и поплыл рядом. По пути на берег Рассохин чуть не выронил ношу, поскольку вытянутое, неестественно упругое её тело вдруг конвульсивно сократилось, как-то механично сложилось, сжалось в такой плотный комок, что из мокрого насквозь спортивного костюма выжалась вода.

Он выбрел на мелководье и там побежал к ближайшим кедрам. И когда уже достиг суши, тело в руках вдруг обмякло и обвисло, словно тряпка. Но зато приоткрылись бесцветные губы и послышалось дыхание — тоже холодное, и показалось, что прикрытые веками глаза — мёртвые!

На берегу Стас положил женщину на хвойный подстил, сбросил куртку, содрал с себя свитер, после чего сдёрнул с амазонки мокрую одежду и обрядил в сухое, как обряжают покойных. Потом свернул женщину в клубок и стал согревать своим телом, хотя самого трясло, прохватывал озноб. Показалось, что она источала ледяной холод и не дышала. Пёс отряхнулся и почему-то стал носиться вокруг с лаем и визгом.

Сначала Стас попробовал растирать бесчувственное тело свитером, грубо и жёстко, мял спину, бока, давил окостеневшую грудь. Стащив кроссовки и носки, долго массировал ледяные вялые ступни, пока не вспомнил — искусственное дыхание! Рот в рот, учили же когда-то!.. Грудная клетка вздувалась и опускалась с шипением, словно дырявые меха. Но после нескольких вдохов услышал, как забилось сердце! И выступающие рёбра отозвались биению звуком глухого шаманского бубна. Стас всё равно продолжал нагонять воздух, и, наконец, амазонка протяжно всхлипнула, задышала сама, правда, коротко и отрывисто.

И вдруг на несколько секунд открыла глаза!

— Мы все погибнем, — произнесла она внятно, и дыхание сделалось ещё чаще и короче. — Лариса, нужна твоя помощь!

Скорее всего, женщина была не утопленницей, как показалось вначале, — умирала от сильного переохлаждения. И эта догадка всколыхнула Рассохина: есть место, где тепло, жарко! Если бежать на пожарище напрямую, через кедровник, то всего километра три — не больше. Нет худа без добра! Не ведая того, Матёрая подпалила лагерь, чтоб спасти одного человека.

Рассохин сбросил сапоги, полные воды, завернул амазонку в свою куртку и побежал, сначала в азарте не почуяв ноши. Ещё и думал на ходу, гоняя по кругу несколько вопросов: откуда взялась? хотела бежать с острова или, напротив, приплыла? только откуда и на чём? не вразмашку же, если вода градусов восемь-десять или даже холоднее? Потом все эти мысли притупились и через полкилометра вовсе сошли на нет. Он ощутил, что сдаёт, слабеют руки и хрупкое тело становится грузным. Тем более, глазом не зрея — босыми ногами чуял хоть и пологий, но подъём, а былой ходкости и выносливости уже не хватало.

Он отдышался, примерился нести на закорках, но обмягшая ноша всё время сползала и своими ногами путала его ноги. Тогда он забросил амазонку на плечи, ногами вперёд, и понёс уже шагом, экономил дыхание и часто останавливался, чтобы своей спиной послушать её сердцебиение. И странное дело — оказавшись вниз головой, она заметно оживала, по крайней мере, перестали болтаться безвольные руки, а потом и вовсе вцепились в майку. Показалось, что сделала она это осознанно, однако когда Стас остановился перевести дух и переложил ношу на колени, амазонка была без сознания, но майки не выпустила.

— Еще немного, — вслух подбодрил себя Рассохин.

И вдруг обнаружил перед собой сухостойный кедр, который вчера не смог найти в сумерках. Тот самый, приметный! Рядом с ним крышка люка, отмеченная невзрачным, выпирающим из подстила корешком-ручкой.

Кавказец тут же и подтвердил, вынюхивая хвойный подстил над потаённым входом.

Стас внёс амазонку в схрон, положил на топчан и, накрыв одеялом, растопил железную печку. И лишь потом зажёг свечу, закрыл дверь и поставил греть водку прямо во фляжке. Смерть вроде бы отступила, дыхание больше не прерывалось и сердце стучало, но тело ещё было настолько слабым и немощным, что едва удерживало жизнь. Как только в подземелье немного потеплело, он стал растирать амазонку горячей водкой. Сначала ледяные ступни ног, потом икры, грудь и спину. Видимо, сознание было каким-то мерцающим: она на несколько секунд приходила в себя, резко открывала глаза, чтобы бросить леденящую фразу:

— Мы все погибнем!..

И опять проваливалась в сон или смерть, которые стояли рядом, как у всякого гибнущего от холода человека. Возможно, бредила, однако это предупреждение казалось роковым, заставляло тревожиться. И всякий раз возвращала к кружению назойливых мыслей: откуда взялась? испугалась вертолёта? пожара? попыталась спрятаться в разливе, но искупалась и стала замерзать? не смогла добраться до берега, когда миновала опасность? показалась на дереве в одном спортивном костюме и шерстяных носках?

За двадцать полевых сезонов в Якутии Рассохин насмотрелся всякого: и тонули, и замерзали, особенно бичи по пьянке. Редкая осень проходила без жертв, без обморожений, болезней от переохлаждения, бывало, что погибали даже при плюсовой температуре. Один побежал за бражкой на соседний участок — своей не хватило, но заблудился и околел; другой с глубокого похмелья вздумал освежиться в замерзающей реке — едва отвадили, третий подрался с собутыльниками, ушёл из палатки, уснул на снегу, и благо, что прилетел вертолёт. Но никто в безумстве и бреду не пророчил всеобщей гибели, даже допившиеся до белой горячки. Обычно жаловались, благодарили, клялись не пить, буровили всякий вздор, ловили пришельцев.

В общине лагерных амазонок пили разве что лосиное молоко. Правда, и без вина сходили с ума, если вспомнить беглую амазонку на резиновой лодке или полуночное мычание, отгоняющее злых духов.

Через двадцать минут в схроне стало жарко, но Стас подбросил в печку дров и опять стал массировать ноги. Амазонка в очередной раз очнулась нескоро, но посмотрела, вроде бы осознанно и, ничего не сказав, на сей раз уснула, поскольку задышала ровно и глубоко. Он посидел рядом, глядя, как на сером, ещё бескровном лице начинают проступать очертания губ. Дождался, когда потеплеют руки и ноги, послушал сердце, после чего укрыл одеялом и полез наверх.

Кавказец сидел возле открытого люка, топорща обрезанные уши, и на Рассохина внимания не обратил.

— Ты — умница, — похвалил Стас, раскуривая трубку. — Без тебя не нашёл бы. Сейчас банку тушёнки принесу.

Пёс даже на его голос не среагировал, переместился за сухостойный кедр, сел и, всматриваясь, стал тихо ворчать. Опять чуял кого-то чужого!

— Кто там ещё?

И не успел договорить: кавказец стремительно и молча сорвался с места, скрылся за деревьями, и оттуда донёсся звучный охранный лай. Рассохин вынул из куртки пистолет и побежал следом.

— Взять его! Фас!

Охранник словно ждал этой команды. Разъярённый лай переместился чуть влево, и тотчас же послышалось гортанное рычание — рвал кого-то! Стас побежал на звук борьбы, и в это время щёлкнул выстрел, похоже, пистолетный. А Дворецкий сбежал с дробовым ружьём! Пёс заскулил, замолк на несколько секунд и опять разразился лаем. Значит, остался жив, и, судя по удаляющемуся звучанию, кого-то погнал.

Следы схватки Рассохин нашёл сразу: на хвойном подстиле остались свежие борозды от обуви и собачьих лап.

Тут же валялся клок песочной камуфляжной ткани, точнее, вырванный набедренный карман брюк. А профессор Дворецкий не носил военной формы, тем паче такого редкого цвета, и путешествовал по Карагачу в цивильном костюме.

Сашеньку вызвали на допрос и отпустили почти сразу же, как только возле милиции приземлился вертолет. Бурнашов хоть и объявил ей развод, однако переживал, часто вскакивал, метался по камере и даже стучать пробовал, требуя вернуть жену. Каталажка в посёлке была единственной, поэтому вечером начали впихивать туда местных хулиганов и дебоширов, правда, быстро выпускали. Сатир даже с одним договорился, чтоб разыскал и позаботился о Сашеньке, устроил неопытную девицу на ночлег, обещал заплатить, когда вернут деньги, и бомжеватого вида мужик пообещал. И так при этом улыбался, что вызвал ещё большую тревогу.

— Этот позаботится! — вдруг ревниво спохватился Бурнашов. — Устроит гостиницу!

Когда ближе к полуночи в камеру впустили бородатого ссутуленного мужика в грязной одежде, в первый миг даже никто не шевельнулся, хотя все лежали на нарах с затаённым арестантским ожиданием. Но железная дверь так часто брякала, что к этому привыкли.

Галицына-старшего сразу не признал даже родной сын. Когда новосёл присмотрелся в полумрачной камере и угрюмо спросил, где свободно, Бурнашов вскинул голову.

— Уж не ты ли это, князь?

И все вскочили с нар.

— Где Рассохин? — спросил Колюжный.

— На Гнилой остался, в лагере. — Полковник несколько оживился. — А вас сюда за что?

— За что и тебя. Евдокия Сысоева тоже там?

— Нас вместе задержали. Её куда-то сразу увезли. Я не знал, что Интерпол у неё на хвосте! За терроризм, между прочим.

— А если бы знал, то что?

— И связываться бы не стал! А теперь мне такое шьют!

— Да погодите вы со своей Евдокией! — встрял Кирилл Петрович. — Ты жену мою видел?

В это время в коридорчике опять загромыхало, и дверь камеры отворилась.

— Колюжный, с вещами — на выход!

— Отпустят — найди Александру, — попросил Бурнашов. — Боюсь, как бы она не сорвалась.

В коридоре на Вячеслава надели наручники и повели наверх под конвоем двух омоновцев. На улице его поджидал уже знакомый рыжий помощник генерала из ЦК, боец с автоматом и джип с местными номерами. Посадить в него не успели — наперерез ринулась Сашенька, поджидавшая во дворе милиции. На удивление конвой был снисходителен, и женщину не оттолкнули.

— Вячеслав, он и вправду меня бросил? — трагично пролепетала она. — Но ведь я же ничего дурного не сделала!

— Кирилл Петрович сильно переживает и волнуется за вас, — на ходу сообщил тот.

И лучше бы таких слов не говорил! Слёзы вмиг испарились, и голос стал визгливым, как у истеричной барышни:

— Он меня завёз в тайгу! И бросил! Я не нужна ему! Он хочет к амазонкам на Карагач! Галицын ему наговорил!Вам всем нужны амазонки! Земные женщины вам в тягость! Вы ищете того, чего уже нет на земле!

— Почему нет? Может, ещё где-то есть.

Она не услышала, охваченная страстью.

— Передай этому... этому бабнику! Он плохо меня знает! Я ему таких тут амазонок устрою!

— Разбирайтесь сами, — Колюжный полез в машину. — Не надо было сюда приезжать!

Сашенька вцепилась в одежду.

— Я хотела всюду быть с ним! Оставила дочь! Чтоб разделить долю! Жена обязана разделить участь мужа своего!

— Кто же тебе это сказал?

— Это по-христиански!

— Твоя участь — дома сидеть! — рыкнул Будьдозер. — Сопли ребятишкам вытирать! А не лезть в мужские дела!

— Какие вы все одинаковые эгоисты! Вы — женоненавистники! Боже, как я несчастна!

Рыжий отвёл её в сторону, и Вячеслав забрался в машину.

Его привезли в поселковую гостиницу, закрытую на спецобслуживание и превращённую в охраняемый штаб, поскольку у двери стоял часовой с автоматом. Однако кафе в холле работало, даже музыка играла, только кормили там ОМОН: человек двадцать в униформе сидели за столиками, жадно ели, пили водку и напоминали киношных полицаев, пришедших с охоты на партизан. Но выглядели не победителями — скорее, напротив, побеждёнными, потерпевшими поражение. Зимняя пятнистая форма в многочисленных дырках, как от пуль, прожжена так, что у некоторых торчат локти. И ото всех вместе густо разит потом, дымом, гарью войны и ещё каким-то едва уловимым эфиром скорой неотвратимой гибели. Спиртное только усилило их мрачность, проявило запоздалое осознание творимого неправедного дела, высветлило предчувствие краха.

Рыжий убежал на второй этаж докладывать, а боец поставил Колюжного лицом к стене, ещё раз прощупал одежду и снял наручники. Вместо помощника вниз спустился сам генерал. Теперь хромал странно, вроде как на обе ноги, его косичка оказалась распущенной, расчёсанные на прямой пробор волосы наползали на лицо, как тогда, на лекции, в клубе «Кедры Рода».

При его появлении бойцы в кафе мгновенно уселись ровно, сделали вид, что едят, а из дальнего ряда столиков свечкой взмыл бородавчатый.

— Почему ваши люди здесь? — булькающим тихим голосом прорычал генерал. — Была команда — всем на поиски! Найдите мне эту суку!

— Люди прилетели с Гнилой, — громко зашептал тот. — Целый день голодные, пожар тушили.

— Отставить разговоры! Я приказал задействовать весь личный состав!

Омоновцы смотрели мрачно, дожёвывали, допивали водку из горлышек, невзирая на присутствие высокого начальства.

— Пять минут на сборы и на выход! — приказал бородавчатый. — Бронежилеты и экипировку не брать!

Наконец генерал заметил Вячеслава у стены и сменил приказной тон на злую иронию.

— Ну что, недоросль? Добрых советов ты не понимаешь. Приключений на свою задницу ищешь? Решил: папаша тяжеловес, прикроет?

— А вот так разговаривать со мной не советую, — предупредил Колюжный, едва сдерживась.

Тот услышал угрозу, но лишь усмехнулся и повёл по коридору первого этажа. Долго разговаривать, как на даче, явно был не намерен, впустил Колюжного в крайний номер, заперся, оставив бойца за дверью, и бросил на стол кожаную папку.

— Вот здесь десяток доносов на тебя. От учёных, уважаемых людей, академиков. Все утверждают, что ты занимался сбором закрытой информации. Знаешь, тут и папаша не поможет — даже пострадает. Думаешь, его не бросят под колёса? Он-то был допущен к секретам государственной важности. И с какой стати вы с ним затеяли столь специфический бизнес — новейшие технологии оборонки?.. Здесь есть всё: с кем и когда встречался, что обсуждали. Хочешь почитать сочинения своих бывших подопечных?

— Вот суки! — восхищённо сказал Колюжный.

— Они-то суки, — подтвердил генерал. — Но судить будут в закрытом режиме. И это только начало! Что ты делал полтора месяца в Австралии? Отдыхал? Нет, занимался промышленным шпионажем. И стащил технологию изготовления герметичного замка «молния». Назвать страну, в пользу которой работал? Пожалуйста — английская фирма «Золотой ключ», в которой ты выиграл тендер на производство туристических космических скафандров. Что скажешь на это, отрок?

У Вячеслава засосало под ложечкой, однако он ответил бодро:

— Клёво!

— И тебе с твоим уважаемым родителем это надо? Идём дальше. На протяжении последнего полугода ты собирал секретную информацию, для чего привлёк Рассохина и Галицына. Имеется в виду информация о местах захоронения старообрядческих книг.

— Секретную? — уже без наигранности изумился Колюжный. — Что же в этом секретного? Я не лазил в ваши сейфы, не похищал документов. И мне никто никаких тайн не раскрывал!

— Рассохин раскрывал! Ты косвенным образом получил от него закрытую информацию.

— И какую же?

— Секретом является само существование Книги Ветхих Царей. Тем более её местонахождение.

— Я об этой книге впервые от тебя и услышал. А где она находится, представления не имею.

— Только не надо мне врать! — грубо заговорил генерал, вновь заставив непроизвольно содрогнуться. — Ты финансировал архивные розыски Рассохина и Галицына? Собирал информацию о жандармском офицере Сорокине?

Нет, точно, он где-то видел этот пугающий, гневный образ!

— Собирал в открытых источниках...

— В открытых, потому что в государстве бардак!

— Это уже вопрос к твоей конторе, — послал он шайбу в ворота генерала-голкипера.

Тот даже не удосужился отмахнуться, явно спешил.

— Теперь по поводу кладоискательской аппаратуры, которую вы с собой привезли на Карагач. Наши эксперты осмотрели: отечественных аналогов не существует. А вот английские есть, только секретные и используются спецслужбами. Или будешь утверждать: Бурнашов сам сконструировал и ты ему никаких образцов не давал?

— Буду!

— И я готов подтвердить! — мгновенно согласился генерал. — Ваш с Рассохиным приятель — гениальный изобретатель. На коленке спаял, из старых телевизоров собрал, с помощью лома и какой-то матери. Когда уже ты начнёшь немного соображать своими мозгами, куда ты вляпался и папашу своего втравил?! Но и это ещё не всё. При обыске у тебя найдена фотография террористки, которая находится в международном розыске. Её имя — Евдокия Сысоева, знакомство с которой ты отрицаешь.

— Каюсь! — Колюжный постучал себя в грудь. — Стащил у тебя на даче.

— А зачем?

— Девица понравилась!

— Так вот, у меня не было такой фотографии.

— Тогда я действительно вляпался!

— Одно неверное движение — и весь компромат будет активизирован. Знаешь, на сколько потянет?

— Как же мне верно двигаться?

Генерал достал чистый лист и ручку и положил перед ним.

— Дать письменное согласие на сотрудничество с нами. Разумеется, негласное. Текст я продиктую. И подписку о неразглашении секретных сведений.

— Что получу взамен?

— Прежде всего — свободу.

— И всё?

— Останешься здесь, на Карагаче, вместе со своими товарищами. И вашим прибором. Наконец, познакомишься со своим предметом обожания — Евдокией Сысоевой. Завяжешь с ней самые близкие отношения.

— Заманчиво! А Матёрую тоже выпустишь на свободу?

Он на миг замешкался, верно, не ожидая такого вопроса, потом воспрял.

— Напишешь согласие — выпущу!

— А могу я с ней встретиться? Прямо сейчас?

— С какой целью?

— Взглянуть на живую! Я же на снимке только видел. А вдруг не понравится? Может, в натуре она крокодил?

— Понравится, — генерал сунул ручку в руки. — Пиши — и свободен. Можешь остаться в этом номере. Тут холодильник заряжен, всё есть.

— А Галицын дал согласие? — вдруг спросил Колюжный.

— Куда бы он делся?

— Почему снова бросили в камеру?

— Чтобы не сбежал. С ним разговор особый. На нём висит несколько уголовных статей.

— Скажи честно: Матёрая сбежала? — ухмыльнулся Вячеслав. — Это же её ищут — всех по тревоге подняли? Ты — взрослый дядька, врать отрокам не хорошо!

— Сбежала! — признался он. — Но это ничего не меняет! Пиши!

— Я восхищаюсь этой женщиной! — искренне сказал Колюжный и бросил ручку. — Вези меня в камеру!

— Понравилось? — глумливо усмехнулся генерал. — Или посоветоваться с Бурнашовым хочешь? Отработать тактику и стратегию поведения? Сговориться?

— Спать хочу, — уклонился Вячеслав. — У меня в камере койко-место есть.

В коридоре раздавались команды, ругань и какая-то беготня. Генерал прислушался и заспешил.

— Сейчас тебя отвезут! — со мстительным великодушием пообещал он. — А мог бы остаться здесь! И ночевать в нормальных условиях.

Он достал наручники и выжидательно замер. Колюжный молча протянул ему руки и сразу же оценил навык: клешни браслетов защёлкнулись одновременно, несмотря на широкие запястья.

— Мастер! — похвалил он.

Генерал молча схватил папку и подтолкнул к выходу.

— Вперёд!

В коридоре поставил его лицом к стене и приказал бойцу охранять. Тот перевесил автомат на живот и меланхолично встал рядом.

Вячеслав глянул вдоль коридора — никого, только в холле всё ещё хлопает дверь и слышен топот ног. Было впечатление, что всё население покинуло маленькую, ещё недавно переполненную гостиницу. Только в одном номере ещё приглушённо бухтели мужские пьяные голоса, и тётушки в кафе убирали столы. Едва генерал исчез, страж постучал кулаком в соседний номер.

— Эй, мужики! Быстро на выход!

Дверь распахнулась. Одеваясь на ходу, бойцы поспешили в холл. И в это время оттуда высунулся бородавчатый.

— Куценко! Особого приглашения ждёшь?

— Да меня приставили к этому! — огрызнулся конвойный. — В камеру надо отправить!

— Загони его в номер! — был приказ. — И сам — в строй!

Страж двинул стволом автомата:

— Давай в номер.

— Скоро повезут? — спросил Колюжный. — Сколько ждать?

— Машина придёт — выведут!

И умчался по коридору. Колюжный вернулся в номер, запер дверь на ключ и сначала поискал, чем бы отомкнуть наручники. В папке с инструкциями для проживающих нашёл стальную скрепку, разогнул её, поковырялся в замках — не получается. Это только в кино расстёгивают браслеты с помощью заколки для волос. В стеклянном шкафчике нашёл столовые приборы, загнул крючком зуб вилки и стал наугад вертеть в скважине наручников. Было очень неудобно, резало запястья, но какие-то щелчки из замка доносились. Опомнившись, он откинул занавеску: на окне была решётка.

Назойливая мысль о немедленном побеге чуть улеглась. Если даже сейчас удрать, в Гнилую Прорву не прорваться: наставят заслонов, а про авиатранспорт можно вообще забыть. Хозяина вертолёта наверняка уже запугали и машину перегнали в город.

Колюжный побродил по комнате, ожидая конвоя, и услышал, как в коридоре снова началась какая-то беготня, будто опять в ружьё подняли. Начальственный голос бородавчатого кого-то грозно отчитывал за пьянку на службе, трезвонили радиостанции, гул тревоги нарастал, и создавалось впечатление, что о Вячеславе забыли. Продолжая искать подходящий инструмент, он открыл холодильник и обнаружил чуть ли не пятизвёздочную зарядку: пиво, минералка, охотничьи колбаски и даже водка есть! Для кого всё это приготовлено, сейчас не имело значения, аппетит всколыхнулся в тот же миг, едва он открыл судок с жареной рыбой.

В это время шум в коридоре стих, и через минуту кто-то осторожно постучал. Колюжный запихал в рот кусок рыбы и пошёл открывать. Он ожидал конвой, однако на пороге стоял человек лет сорока пяти, всклоченный, в тапочках и пижаме, словно только что вылез из постели. Взгляд мутный, похмельный и вид настороженно-испуганный. Гость заскочил в номер и отдышался. Вячеслав был уверен: сейчас попросит выпить.

— Простите за беспокойство... — он выглянул в коридор и тихо притворил дверь. — У меня отняли одежду и обувь, чтобы не ушёл. Я — Гарий. Гарий Сорокин! Или Стюарт. Не бойтесь, это не меня ищут! Я проник к вам незамеченным. Только не прогоняйте!

Колюжный немо восхитился: столько времени пришлось рыскать по Москве, чтоб разыскать, а тут явился сам! И почему-то сразу возникла уверенность, что это действительно правнук жандарма Сорокина: таким полублаженным он и представлялся.

— Проходите, — Вячеслав поставил ему стул. — Как вы сюда попали?

— Сюда попасть просто, — охотно пояснил тот и сел на кровать. — Отсюда вырваться очень сложно. Меня привезли из Москвы помимо воли. Всё вокруг давно уже происходит помимо моей воли.

— Я искал вас, — признался Колюжный.

— Мне сообщили! — он говорил полушёпотом и с оглядкой на дверь. — Поэтому я пришёл сам. Как только узнал, что вы здесь. И как только все кинулись искать Матёрую.

— Она сбежала?

— Да, ей это удалось.

— А говорите: вырваться сложно!

— Нам с вами сложно, а её не держат запоры, — с затаённым восхищением произнёс Сорокин. — Она выпрыгнула со второго этажа — там в окнах нет решёток. Если искали, то обязаны меня выслушать! Вы готовы выслушать?

— Готов, но за мной сейчас придёт конвой, — Вячеслав показал скованные руки. — Видите?

— Не придёт!

— Почему?

— Вот посмотрите! Только не принимайте меня за сумасшедшего! Они сейчас заняты, им не до вас.

— Поможете снять наручники?

— Помогу, — охотно согласился он. — Но сейчас бежать пока рано.

— А когда можно?

— Я скажу... У вас есть инструмент?

— Откуда? Вот вилка есть.

Сорокин осмотрел её, вставил целые зубья в щель между дверью и косяком, отломил их и подправил крючок на оставшемся.

— Давайте ваши кандалы! Я буду говорить о вещах.., Как бы это сказать? Необычных, парадоксальных.

— Читал вашу книгу...

Сорокин замахал руками.

— Забудьте, если даже читали! Это всё — бред, глупость. Меня заставили писать вздор. А больше писали за меня, даже не показывали. Создавали бренд! И псевдоним придумал не я. Но всё по порядку. Сегодня на Гнилой Прорве был пожар! Сгорел лагерь, где жила община. К счастью, обошлось без жертв. Разве вам не сказали об этом?

— Нет. Снимайте наручники!

Он стал ковыряться в замке.

— Скрыли. Они скрыли! Это чтобы вы не волновались за своего человека. Можете проверить, позвонить и спросить. Заодно убедиться, что разговариваете не с больным. Не с сумасшедшим! У вас же на Гнилой есть товарищ?

— Есть!

— И беспокоитесь за него?

— Конечно! Только позвонить не могу, наверное, села батарея.

— Но вы же видели — эти солдаты, милиция... Они при ехали с пожара! От них пахнет гарью, дымом!

— Верно, — встрепенулся Колюжный, вспомнив усталый ОМОН в кафе. — Я ещё подумал: как фашисты.

Гость не давал говорить, но и про наручники теперь не забывал.

— Они и есть фашисты! — с жаром продолжал он. — Но оставим, это они, как всегда, исполняли приказ. Я навёл справки ещё в Москве. И убедился: вы единственный разумный человек, способный выслушать меня, понять и помочь. Все остальные — сумасшедшие! Вы заметили, сколько сейчас людей, лавирующих на грани безумия? И это всё потому, что нет веры! А легковерного человека несёт, как сор. Да, я хочу сказать о другом! Я не могу больше оставаться здесь, Но решительно не к кому обратиться за помощью. В Усть-Карагаче даже адвоката нет! Человека некому защитить!

Он делал паузы и, казалось, в это время сглатывал под ступившие слёзы, стараясь при этом держаться мужественно. И в одной из пауз замок наручников щёлкнул и дужки разошлись.

— У вас отняли бизнес? — участливо спросил Вячеслав, забирая у него вилку. — Второй открою сам.

— Отняли, да. А теперь ещё и сожгли базу на Гнилой. Всё сгорело! А Распутин вынуждает меня вернуться на Гнилую Прорву!

— Кто?

— Распутин! Григорий Ефимович! Колюжного передёрнуло от знакомого уже детского, затаённого страха: генерал из ЦК и в самом деле был точной копией образа придворного «старца»! Эдакого киношного образа, который сложился и существовал в воображении как полузабытый сон, оставив лишь неуловимое его послевкусие. Вот на кого похож!

— Но ведь он только рядится под Распутина, — Вячеслав потряс головой. — Он же не настоящий. На самом деле это генерал...

— Самый настоящий Распутин! — горячо перебил Сорокин. — Перевоплощённый и бессмертный! И заметили: хромой! А это печать дьявола.

— Он в хоккей играл...

— Я знаю его семь лет, и всё это время он припадает на одну ногу.

Колюжного словно колким ветерком обдало: Сорокин источал безумие. И этот больной, шизофренический бред показался липким, навязчивым, ввергал в некое оцепенелое состояние прострации.

Вторая клешня наручников, однако же, распалась сама. Он поднял браслеты, сложил и спрятал в карман.

— Я предупреждал: некоторые вещи очень трудно понять и принять, — забухтел гость, — особенно непосвящённому... Настоящий Распутин не убит. Вернее, даже не так... Его и в самом деле стреляли, травили ядом и топили. Но энергия варисовела делает человека бессмертным! Настаёт час — и он является вновь. Это придумал не я! Это есть в архиве моего прадеда. Алфей Сорокин написал царю: сообщил, откуда взялся, откуда пришёл Распутин. Царица не поверила. А Григорий Ефимович тайно прожил несколько лет на Карагаче у молчунов. И ему позволили читать Стовест. Тогда книга ещё была... А всякий, кто прикоснулся к знанию будущего, обретает энергию варисовела. Но неспособен получать её из пространства! Молчуны надеялись, что он донесёт императору откровения. Но Распутин возомнил себя пророком! И устроил шабаш при дворе, потому что был простой мужик и никогда не принадлежал к толку огнепальных. Теперь он воплотился и опять пришёл ко двору, голодный и злой, напитанный губительной энергией чишовела.

Под его монотонную, но знобящую речь Колюжный зашёл в ванную, умылся холодной водой, но липучий бред не смывался. Сорокин пристроился рядом и продолжал говорить, как будто монотонно читал свою ненаписанную книгу — на одной ноте.

— Варисовел позволяет перевоплощаться, обретать тело, но каждый новый его клон лишён прежних знаний. И потому будет искать их! У него в программе записано — истины существуют! Молчуны понимали это и нашли иной способ сохранения истин Стовеста. Они переложили вещие знания в иную форму и сотворили Сорокауст. Теперь так называют Книгу! Она вложена в сорок уст. И вот этого как раз я и не могу, не имею права объяснить воскресшему Распутину! Мне надо исчезнуть! Но прежде избавиться от этой женщины!

— При чём здесь женщина? — чувствуя некое отупение, спросил Колюжный.

— Да, простите. Она мучает сознание, — Сорокин помаялся, словно от зубной боли, и наконец-то подобрал слова. — Мы были партнёрами! Но разошлись во взглядах... Она меня пытала! Устроила террор! Вы знаете, что такое распятие по-сибирски? Это когда жердь проталкивают в рукава... Впрочем, вам и не нужно знать. Сейчас волнует другое: кто поджёг лагерь? Какой смысл? Чтоб мне не досталось — глупо. Я и не собираюсь возвращать имущество. Неужели всё-таки она?!

— Кто — она? — с трудом улавливая смысл, спросил Колюжный.

— Женщина! Здесь есть такая женщина. Евдокия!

— Сысоева?

— Сысоева! А кто ещё? Кому выгодно? Уверяю вас: она — самая настоящая террористка. В Канаде поджигала школы. Да, ещё будучи подростком! Это она спалила дом вождя! Ради бога, только не подумайте: я не сумасшедший!

— И она в международном розыске?

— Да, Распутин сказал: разыскивает Интерпол. Дом вождя она сожгла давно, в отрочестве. Я это хорошо помню.

Его распирал рой чувств, невысказанных слов, довлел Страх, и времени было в обрез. При этом у Колюжного всё же оставалась надежда добыть, вычленить изо всего этого сумбура что-нибудь полезное. Колюжный запер дверь на ключ.

— Вы не спешите. Какого вождя?

Сорокин страдальчески поморщился.

— Веригина, вождя духоборов. Ну, помните, Лев Толстой, непротивление злу насилием... Это я к слову вспомнил, не обращайте внимания... И не запирайте дверь на ключ!

— Почему?

— Мы не успеем выскочить, а на окнах первого этажа решётки. Сам распорядился поставить! Она подожжёт гостиницу. Чтобы выдворить пришельцев, изгнать Распутина. Он страшнее всего опасается пожара! Как вся прочая нечисть — света! Поэтому она непременно подожжёт!

— Давайте по порядку, — прервал Вячеслав. — Кто подожжёт? Евдокия?

— Хорошо, по порядку, — Гарий потряс головой. — Дело в том, что Дуся... то есть Матёрая верит в существование книги! Она из общины голышей. У духоборов есть такой толк, по природе протестантский. Конечно, я виноват и сам убедил... Но теперь не могу доказать, что её не существует!

— Кого не существует?

— Стовеста! Вернее, существует Сорокауст. Мы с Дусей разошлись, поссорились из-за этой книги... Потому что на Карагаче появился сначала профессор Дворецкий. Ещё в прошлом году. И опять свёл её с ума! Тайно от меня убедил искать Стовест и пророчицу, чтоб получить знания. Впрочем, нет, она ещё была вменяема. И только мечтала встретиться с Рассохиным. Но сразу после ледохода явился этот зловещий полковник, авантюрист! Я сразу заподозрил: он хотел отнять предприятие. Увлёк сказками, мифами! Матёрая его приблизила, сделала подручным. И всё, чтоб заманить Рассохина! И я стал не нужен! Стал мешать им!

Он некоторое время проглатывал обиду и слёзы и, проглотив, чуть воспрял. В мутных глазах даже огонёк появился.

— Нет, я не огорчился — обрадовался! — продолжал Сорокин. — Думал: навсегда избавился, оставил им всё и тайно убежал к китайцам. Они обещали переправить в Китай. У меня есть паспорт! Заплатил наличными, но меня обманули! Я же не мог вернуться назад, Матёрая стала невыносимой! Она грозилась снова поставить на жердь! В общем, и это сейчас не имеет значения. Даже доволен, что всё сгорело! Кто бы ни поджёг — огонь очищает!

— Что-то я не совсем понимаю, — признался Вячеслав. — Кто нужен этой женщине: Рассохин или Галицын?

Сорокин драматически вскинул руки.

— Полковник был нужен Матёрой, чтоб отнять бизнес! И от меня избавиться! Она бросит его немедленно, как только заманит в общину Рассохина. Вот её главная цель! Дуся играет мужчинами, как хочет... Одно не укладывается: кто устроил пожар? Если Рассохин в руках Матёрой, зачем поджигать? Слушайте, а если базу подожгли молчуны?! Как я сразу не подумал?..

Колюжный уже запутался в его комковатой, путаной речи и спросил о том, что пока ещё понимал.

— Зачем Евдокии Рассохин?

— Как — зачем? Вы не понимаете? Он выведет на пророчицу! Для чего ищет Рассохина! И непременно найдёт. Помогите вырваться! Вы — влиятельный человек, и ваш отец...

— Вырваться от кого? — чувствуя полное замешательство, спросил Вячеслав.

Мутный взгляд его вдруг остекленел.

— Распутин требует, чтобы я вернулся в Гнилую Прорву! И продолжил искать Стовест. Это такая книга, книга предсказаний будущего. Как бы вам объяснить, это легенда, миф. То есть бывшая книга...

— Ну, я слышал про книгу. И что?

— Распутин! Он явился в этом образе, чтобы опять низвести основы самодержавия! Всё повторяется... Предупредите своего отца!

— То есть Распутин отправляет вас обратно, в Гнилую Прорву?

— Разумеется! Он считает: если у меня был контакт с пророчицей, то она опять захочет со мной встретиться. И посвятить в тайну существования Книги Ветхих Царей. Он требует, чтоб я восстановил бизнес после пожара! Готов оплатить строительство, поставку оборудования, обеспечить охрану... А сам совершил ошибку и позволил бежать Дусе! Я больше не хочу иметь дела с этим многоликим дьяволом! Зачем я теперь нужен пророчице?! Когда есть сам Рассохин! Стоит ему только появиться на Гнилой, а тем более на Сохатиной Прорве — и она явится сама! Она того и ждёт!

— А у вас был контакт? И то, что написано Стюартом, это правда?

— Не перебивайте! У меня и так путаются мысли... Зачем я нужен, когда на Карагач приехал тот, который её убил? Они же всё знают: слепая пророчица ищет своего убийцу!

Колюжный уже понимал, что перед ним шизофреник, но всё равно мороз побежал от плеч к голове, показалось, что волосы зашевелились.

— Кто же её убил?

— Ваш товарищ, Рассохин. Все об этом знают.

— Она мёртвая?

— Не совсем так! Она живёт за счёт энергии особых полей. Погорельцы научили её извлекать варисовел из пространства! Вам это трудно понять, но это так. Существует энергия смерти — чишовел. Люди добывают её за столом, поедая трупы. Природная энергия варисовела даёт, по сути, бессмертие. Поэтому Распутин всё время перевоплощается... Но вам не нужно вникать в детали! Для непосвящённого они кажутся бредом. Просто помогите мне скрыться, пока я не сошёл с ума!

Он выпалил это одним духом и задышал как загнанный.

— Про чишовел я уже слышал, — оцепенело произнёс Колюжный. — Но никак не пойму, от кого вы хотите скрыться?

— Мне надо вырваться из-под влияния молчунов! Они навели на меня порчу, заморочили голову. Они лишили меня здравого рассудка! Я живу теперь в кажущейся реальности. Но зато я знаю будущее, вижу, что произойдёт. Спасите меня!

— Как?

— Морок огнепальных очень силён, с ним трудно совладать. Как трудно расставаться с искушениями, со способностями предвидеть, предсказывать будущее. Не обращайте внимания ни на что! Я подскажу, как! Отнимите меня у этой женщины! И тогда молчуны не смогут влиять на моё сознание!

Колюжный потряс головой.

— Что я должен сделать? Конкретно!

— Отнять у меня Матёрую!

Он ощутил некое зачарованное отупение, когда невозможно сконцентрироваться ни на одной мысли. Казалось, сейчас и сам сойдёт с ума.

— Как же я её отниму?!

Эта его зачарованность вдохновила Сорокина.

— Вам надо похитить Дусю! Я знаю: сделать это трудно. Придётся украсть не только её тело, но и душу! Как это делают молчуны.

— Похитить, а дальше что?

— И более не оставлять никогда! Сделать её счастливой! Тогда она будет вам благодарна, признательна... Это всё не бесплатно. У меня совсем нет денег, но я расплачусь! Да, получится, я в третий раз её продаю. Но нет другого выхода!

— То есть вы нанимаете меня? За деньги? Чтоб я похитил Матёрую?

— Наконец-то вы меня поняли! — он схватил его за руку. — Денег нет, но отдам вам гостиницу! Последняя собственность, что осталось. И её бы отняли, но успел спрятать документы. Мы завтра можем оформить... Не буду вас обманывать, всё по-честному! Матёрая сбежала, чтоб поджечь гостиницу. Сейчас это нам поможет! Пожар сорвёт тайную спецоперацию. Она всё предвидит, и сегодня ночью гостиница загорится! В любой момент. Она закидает первый этаж коктейлями Молотова — и всё! Или я опять кажусь вам сумасшедшим?

Вячеслав стряхнул его руку и отпрянул:

— Не кажетесь, вы — сумасшедший!

— Но это легко проверить! Только запомните, что скажу. Первый этаж обгорит, пострадают два человека. Пожарная машина приедет без воды. А скажут: замкнула электропроводка! В общем, Распутин вынужден будет уехать вместе со своими солдатами. Он боится света пожара! Я от него избавлюсь. Избавлюсь от влияния молчунов, которые морочат мне голову, как только вы избавите меня от морока Матёрой! Помогите мне! После пожара здесь можно сделать ремонт, восстановить! Возьмите обгорелую гостиницу! У меня больше ничего нет — последнее отняли китайцы.

Его бред был липким, навязчивым, и Колюжный уже не мог ему противиться только словом, ибо сейчас требовался бульдозер. Он молча взял Сорокина за шиворот и чуть ли не волоком потащил к двери. На пороге тот упёрся, заговорил шёпотом:

— Не запирайте дверь. И не ложитесь спать. Когда загорится, бегите в коридор. Намочите простыню, наденьте на голову. Вас никто не узнает. Это единственная возможность скрыться. Будет сутолока, неразбериха. Воспользуйтесь! Я тоже в это время сбегу!

Вячеслав выпихнул его и затворил дверь на ключ. Гарий не унимался, поскрёбся и сказал громким шёпотом:

— Встретимся на Мотофлоте. На берегу — старая самоходная баржа. Там побеседуем предметно. Вам же интересно узнать про Матёрую? Мне есть что рассказать!

В душевой оказалась даже горячая вода, но Колюжный умылся холодной до пояса, растёрся полотенцем, однако чувство некого мерзостного налёта, оставленного безумием, не прошло. Тогда он открыл холодильник, вынул бутылку водки и залпом выпил полстакана. На голодный желудок хмель почти сразу достал головы, потрепетал минуту и угас. Сначала Вячеслав вспомнил мнение отца, который мерил алкоголь не на килограмм веса, а на метр роста в литрах. Налил сразу полный стакан, открыл судок с холодной рыбой, поскольку ощутил спасительный толчок голода, выпил и стал есть.

Самое время было принять дозу смертельного яда — чишовела.

Рыба оказалась вкусной, и Вячеслав вспомнил, что это, должно быть, местная нельма! Вспомнил — и опять мысленно вернулся к Рассохину, который ещё на Вилюе расхваливал эту рыбу, считая, что лучше неё на свете не бывает — ни красной, ни белой.

И заявление шизофреника о том, что Станислав Иванович убил какую-то женщину, вдруг показалась совершенно правдоподобным. Он выглядел необычно молодо для своих лет, но всё время жил с некоей стариковской печалью, особенно заметной отроческому глазу. Будто каждую минуту конца ждал, смерти: даже когда веселился, смеялся или пел песни у костра, по-братски обнявшись с Бульдозером. Он словно знал, что в любой момент откроется дверь, за ним приду  и скажут: пора. Он встанет и уйдёт не моргнув глазом.

Однажды в экспедиционный посёлок за ним и правда приехал следователь и под конвоем увёз куда-то. Взрослые между собой обсуждали это событие, и несколько раз из уст  отца прозвучало: мол, неужели теперь Стаса всю жизнь будут таскать за эту бабу? Дескать, надо идти на выручку, требовать, чтоб не дёргали, — сколько же можно? Геологов на приисках и самих приискателей в милицию и КГБ вызывали частенько, в основном за золото, добытое подпольным путём, чаще — за обручальные кольца, печатки и прочие побрякушки, которые наловчились отливать местные умельцы. В том числе таскали и за баб, на которых оказывалось слишком много драгоценностей, собольих шуб, а во рту золотых зубов. Но у Рассохинской жены, Анны, никогда ничего подобного не было, и его таскали за что-то другое, о чём он никогда не рассказывал. Выручать тогда не пришлось — вернулся сам и сказал, что дело закрыто.

А ещё однажды на рыбалке Славка увидел у него широкий шрам, расчеркнувший между рёбер всю правую часть груди.

— Это чем вас так? — спросил он.

Станислав Иванович был занят спиннингом и как-то мимоходом пробросил:

— На рогатину наткнулся...

— На какую рогатину?

— Медвежью... — помолчал и, словно опомнившись, добавил: — Случайно, в темноте не заметил. И чуть не запоролся... Всё по глупости, Славка.

Его и впрямь больше не дёргали, а потом Колюжные уехали из Якутии, но когда спустя лет двенадцать снова встретились, Рассохин ничуть не изменился. Разве что взматерел и, сообразно возрасту, взматерела печаль.

Он мог что-то скрывать, но не потому, что был скрытным по природе, просто его тайны и тайные замыслы никогда и никому не были нужны, как и ему самому. Он и жил с ними, стараясь не обременять друзей и окружающих, и выдавал лишь то, что могло быть интересно, как закопанные кержаками книги.

Не раздеваясь, Вячеслав прилёг на кровать и пожалел о сложных отношениях с отцом. Тот много чего знал и тоже умел помалкивать. Все эти романтически настроенные мужики расслаблялись и кое-что рассказывали лишь в исключительных случаях. Во всех иных они, воспитанные в суровой приискательской обстановке, вываренные в котле долгих одиноких странствий, тяжёлых летних сезонов и холодных зим, были замкнуты в себе и немногословны.

Колюжный лежал, потягивал пиво, думал и слушал, что творится за стенами номера. Прошло часа два, прежде чем обитатели гостиницы вернулись с поисков Евдокии Сысоевой. В коридоре опять загремели ботинки, и судя по ругани начальства, найти её не удалось. Омоновцы разбредались по номерам, бряцали оружием и хлопали дверьми. Ему показалось, что он не спал, а продолжал размышлять в приятной обволакивающей полудрёме. Только уже не на кровати — возле костра на каком-то берегу. Состояние было желаемым, с ощущением детского блаженства. Но тут дым повернуло на него и никак не сносит! Уже и дышать нечем, слёзы текут, хоть беги, и пересесть некуда, народу вокруг много, сидят плотно, смеются — и ни одного знакомого лица!

Колюжный проснулся от удушья и вскочил: вся комната была в дыму, так что люстра под потолком едва светилась! Он откашлялся, присел и возле пола хапнул воздуха: отовсюду слышался крик, мат и беготня по коридору, кто-то подёргал запертую дверь. Дым валил из вентиляционного окошка под потолком, причём так, будто его нагнетали.

Пророчества Сорокина сбылись! Уже безо всяких сомнений, повинуясь его инструкциям, Вячеслав сдернул с кровати то, что угодило под руку, на четвереньках пробрался в душевую. Там вообще дышать было нечем. Оказалось: попала не простыня, а покрывало, которое никак не хотело намокать. Задыхаясь, он укрыл голову, выскочил и на ощупь отпер замок на двери. Затылок разламывался, начался удушающий кашель, в коридоре тоже было дымно, бежали полуголые люди, иные и впрямь с простынями на головах и тряпками на лицах.

А в фойе полыхал яркий огонь, но все неслись туда, как мотыльки, и исчезали в пламени.

Он плохо помнил, как пробежал коридор, но потом его неожиданно окатили водой из брандспойта и словно привели в чувство. По крайней мере, Колюжный успел заметить, что обугленная входная дверь распахнута настежь, уже не горит, и из неё, как из парной, выскакивают люди.

На улице было человек пятнадцать: все кашляли, ползали по земле, висли на заборе, а рядом с гостиницей стояла пожарная машина с пустыми раскатанными рукавами. Пожар не тушили, работал только один брандспойт в фойе, да и то с малым напором, видимо, от водопровода. Пожарные вытаскивали людей, огонь бушевал в кафе, горело в двух номерах на первом этаже, из окон второго только валил дым.

Вячеслав отдышался, высматривая среди спасшихся знакомую полосатую пижаму, но ясновидца нигде не было — только полупьяные или угоревшие ОМОНовцы, какие-то мужики в одних трусах, с оружием и портфелями. Бородавчатый в обгорелом плаще пытался командовать пожарными, и из его гневной речи, перемежаемой матюгами, стало понятно: пожарка приехала без воды.

Колюжный больше не искал ни самого Сорокина, ни иных подтверждений его пророчествам, сбросил покрывало и ушёл по тёмному, без фонарей, поселковому скверу.

Тайный схрон молчунов, приспособленный новыми хозяевами Карагача под своё убежище, был раскрыт. Даже с той точки, где пёс оторвал неприятелю карман, открытый люк просматривался, а этот, в песочном камуфляже, подходил ближе. Вчера кавказец наверняка чуял его же, и по тому, как призрак не является на глаза и пытается существовать скрытно, можно судить о главном его занятии — следить за обитателями острова. Возможно, конкретно за Рассохиным. И вполне понятно, откуда он появился, — из вертолёта! Людей в таком приметном камуфляже было трое, и выходили они отдельной группой в тот момент, когда ОМОН уже захватил лагерь. Потом Стас видел только одного, и в вертолёт садился один — это точно. Значит, два других незаметно исчезли в кедровнике, так что на острове, скорее всего, двое, вооружены и очень осторожны. Если бы не пёс, ни за что бы не заметил. И то, что они не застрелили собаку, а лишь отпугнули, говорит об их некоей лояльности к Рассохину. Им запрещено вступать в прямой конфликт, как-то влиять на обстановку, задерживать и тем паче арестовывать, о чём третий, улетевший, сказал прямо.

То есть теперь придётся жить здесь под постоянным надзором. А ещё где-то бродит обиженный профессор Дворецкий с дробовиком.

В тот момент Стас и гадать не стал, кому и зачем это надо. Сбегал к разливу, где нашёл амазонку, забрал её одежду, свои сапоги и, вернувшись в схрон, люк закрывать не стал — напротив, распахнул внутреннюю дверь, чтобы проветрить землянку. Давно нетопленная, она стала парной и душной от влаги, как баня. Амазонка спала беспокойно, с тяжёлым дыханием, обильно потела и бормотала что-то неразборчивое. Конечно, простуда ей была обеспечена, но только бы не воспаление лёгких, которое он сам едва пережил, и то благодаря молчунам. Её бы, конечно, отправить в больницу, однако ни связи, ни лодки, а маломощная рация, что висела в схроне, улавливала только монотонный шум пустого эфира. Рассохин перебрал все продукты, бывшие в убежище, но кроме своей водки и припасённого Матёрой мёда, ничего целебного не нашёл. Но и это уже было кое-что! Ко всему прочему он вспомнил о молоке в обгоревших холодильниках на ферме и, послушав успокоенное свежим воздухом дыхание амазонки, решил сбегать в лагерь.

— Охраняй! — приказал он кавказцу. — А я быстро!

Пёс команды понимал или сам знал, что делать, и остался возле схрона.

Лагерь всё ещё дымил, и пахло там не ладанным духом тлеющей кедровой смолы — горелым навозом, собранным в кучи на удобрение огородов. Пока Рассохин вытаскивал грязные и сморщенные бутыли из холодильников, нанюхался до одури, и всё же нашёл ещё одну, исковерканную жаром, но целую, даже с пробкой. Открутил и попробовал — вроде не прокисло. Вокруг бродило два десятка молочных лосих, но как их доят, он представления не имел, да и лосята, наверное, сами уже потрудились. На обратном пути он опять услышал предостерегающий лай — кто-то пытался подойти к убежищу, но когда Стас прибежал, кавказец уже отпугнул гостей и лишь настороженно поуркивал.

Он слил часть молока в котелок, растопил печку щепой и слегка подогрел, после чего размешал мёд. Разбудить амазонку оказалось непросто; она вздрагивала, открывала глаза, начинала часто дышать, бормотать и цепляться руками, но потом ослабевала и вновь засыпала глубоко. Проснулась она внезапно, приподняла голову и огляделась.

— Это что? — спросила она сиплым натруженным голосом.

— Землянка, — отозвался Стас. — Ты теперь в безопасности.

— Как я здесь оказалась? Ничего не помню...

— Это сейчас неважно, — он налил в кружку молока. — Давай будем пить. Тебя нужно согреть изнутри.

И приподнял её голову.

Амазонка, пожалуй, минуту таращилась на него, потом спросила испуганно:

— Ты откуда здесь?

— Зашёл на огонёк. Пей, это молоко с мёдом, эликсир.

Она сделала несколько глотков, пробуя питьё на вкус, затем взяла кружку и выпила до дна. А Рассохин в этот миг вспомнил, как старуха отпаивала его в схроне, вставляя в рот берестяную воронку. И тогда было тоже лосиное молоко с мёдом. Потом его чем-то окуривали, и от сладковатого дыма становилось легко дышать.

Всё повторялось, и в этом повторении он ощутил нечто предопределённое, роковое, неизбежное.

— Опять вчера напилась, — вдруг призналась амазонка и легла. — С Мерлином трудно не напиться. Он — натуральный некрофил, ему нравится. А у тебя нет текилы?

Рассохин слегка оторопел, поскольку был уверен, что амазонка чуть не умерла от холодной весенней воды, а вовсе не страдала с похмелья после вчерашнего загула. Да и где бы она могла пьянствовать на подчёркнуто трезвом острове в компании какого-то некрофила Мерлина? К тому же на алкоголичку она не походила.

— Есть водка.

— Дай водки, — капризно произнесла она.

Пока Стас доставал фляжку из рюкзака, амазонка или уснула, или потеряла сознание. И только тут до него дошло, что это было ещё не пробуждение — бред, навеянный какой-то прошлой жизнью.

После молока она лежала безмолвно и успокоенно часа четыре, но когда очнулась, показалось, что снова бредит.

— Где Лариса? — она резко вскочила и чуть не затушила одеялом свечу.

— Какая Лариса? — осторожно спросил Рассохин.

— Лариса Неволина!

— Не знаю... Всех увезли на вертолёте. Я здесь один.

— Мы же там погибаем! — вспомнила амазонка. — Нас затопило! Спасаемся на деревьях! Я сообщила Ларисе!

— Где затопило?

— На острове! Мы были на острове! — сверкающий взгляд её блуждал.

— Но мне сказали, что женщин переправили на китайский участок!

— Кто сказал?

— Галицын. Яросвет ваш!

Амазонка будто только сейчас заметила Стаса, завернулась в одеяло.

— Он так сказал... Потому что ты чужой! Ты кто?

— Я не чужой. Между прочим, я — товарищ Галицына, моя фамилия Рассохин. Слыхала?

— Рассохин? Тот самый?

— Тот самый. А ты с какого острова?

— Не знаю...

— Ну ты же откуда-то пришла? Или приплыла?

— Сначала брела, по пояс, по грудь... — забормотала она, вспоминая. — Потом поймала щепу, большую...

— Значит, это недалеко? Где остров?

— Мы там корм для лосей стригли...

— Здесь везде стригли корм!

— Он был высокий! Вода так быстро поднялась!.. А я давно здесь?

— Нашёл тебя утром, сейчас вечер. Вас бросили на острове без лодки?

— Яросвет сказал: заберёт, как только... Вода не спадает?

— Вода прибывает! Ты знаешь, где лодки?

— Они все погибнут! — она попыталась встать с топчана, однако ноги не держали. — Там нет больших деревьев. Только берёзки и черёмухи... Они гнутся. Чем выше, тем тоньше.

— Где лодки спрятаны, знаешь? — Стас уложил её на постель.

Мысль о гибели распаляла воображение, и, кажется, снова начинался бред.

— Я пришла сюда, чтоб спасти, — забормотала она. — Отроковицы верят, что потоп наслан в наказание... Огонь в наказание. .. Мы видели пожар...

Рассохин попытался напоить её молоком, но амазонка отстранялась, тряслась и сжималась в комок, хотя в землянке было жарко.

— Мне холодно... Плыть страшно, а умирать — нет. Засыпаешь — и всё...

Через минуту она расслабилась и уснула. Стас поднялся наверх, закрыл за собой люк и услышал злобный, предупреждающий брёх пса — опять по человеку. Всё время крутятся около!

— Эй, вы! — крикнул он и пошёл на лай. — У вас же есть связь! Передайте своим: женщины гибнут! Остров затопило! На деревьях сидят!

Кавказец лаял на одном месте и чтобы не спугнуть неведомых надзирателей, Рассохин остановился.

— Слышите меня? Где-то в пойме женщины тонут! Пусть гонят сюда спасателей! У меня лодки нет!

Они должны были слышать — звук под кронами, как под потолком, распространялся вглубь. Рассохин выждал, но ответа не было, и вообще никакой реакции. Однако пёс выдавал присутствие людей.

— Ко мне приплыла женщина! — он стал приближаться, не скрываясь за деревьями. — Сообщила: люди тонут! У меня нет связи! Надо вызвать МЧС! Выйди кто-нибудь! Поговорим!

Голос улетал в пустоту, а лай стал медленно удаляться.

— У вас и резиновая лодка должна быть! — Стас прибавил шагу. — Оставьте мне! Если сами!.. Эй, ну что молчите? Вас без лодки на острове не оставят! Значит, есть!

Видимо, люди побежали, злобный голос собаки полетел куда-то влево. Рассохин пробежал метров сто — бесполезно.

— Ну, сволочи! — заорал он в отчаянии. — Фас! Взять их! Фас! Рви их, тварей!

Пёс угнал их куда-то в сторону сгоревшего лагеря.

Рассохин вернулся к схрону и, открыв люк, послушал — амазонка вроде бы спала. Кавказец вернулся через полчаса, упал и вытянулся, вывалив язык.

— Пошли лодку искать, — сказал ему Стас. — Они тут ничего не тронут. Иди за мной!

Пёс послушал его, клоня голову то в одну сторону, то в другую, и не пошёл.

Вода продолжала прибывать, и там, где он недавно ещё отваживался идти со спасённой, уже было сыро. Разлив кое-где доставал кедровник, подтоплял крайние деревья, и это заставляло суетиться. Он пошёл краем суши, высматривая поля ивовых кустарников, стриженных, словно в парке, резали на корм молодые побеги. Если Галицын и спрятал дюральку, то она теперь далеко от берега, а заросли уже начинают зеленеть, перекрывать видимость, тем паче лодки у общины выкрашены в зеленоватый маскировочный цвет.

Кавказец догнал его минут через двадцать и, уставший, поплёлся сзади.

— Ищи лодку! — приказал Рассохин. — Ты же как-то почуял амазонку? Тоже далеко была.

Пёс не внимал, равнодушно наступая на пятки. Стас шёл в сторону глухой вершины курьи, где был только единожды, и то вечером. Карагач подкидывал воду, которою рассекал остров, и течение в старице было встречным. Потоки из устья и от вершины сталкивались возле мыса у северной оконечности и, образуя бесконечную цепь воронок, уносились в пойму. Казалось, кедровник, как огромный корабль, плывёт в этом безбрежном пространстве, оставляя за собой кильватерный след. Роковая река, как и тридцать лет назад, показывала свой нрав, мощный подпор воды с горных верховий образовывался за счёт заломов, плотинами встающих ниже Гнилой Прорвы. Такое случалось почти каждую весну: уровень мог подняться за одну ночь метра на полтора-два, а потом так же резко схлынуть. Однако посёлок топило редко, и по слухам, запущенным кержаками, однажды вода прибудет так, что геологи, разорившие покой на дикой реке, не спасутся. Этой мстительной молве мало кто верил, но после каждого ледохода на Гнилую пригоняли самоходную баржу — эдакий ковчег, который дежурил в посёлке, пока не сходило половодье, или бомбили с вертолётов встающие заторы. Ясашные люди считали, что это некий подземный змей выходит из недр, чтобы ему принесли человеческие жертвы. Говорят, в старину туземцы выбирали самую красивую, по их мнению, отроковицу, привязывали камень на шею и бросали в Карагач. Если гад принимал жертву, то половодье останавливалось и река усмирялась.

Вид бегущей вездесущей воды наполнял пространство предощущением некоей грядущей трагичности, суровый Карагач требовал очередного жертвоприношения. А ещё, как назло, с северо-запада погнало тучи, начался мелкий дождь, и вечереющее пространство быстро померкло.

— Ищи! — просил Стас, пытаясь пустить собаку вперёд. — Нюхай! Лодка, мотор, бензин!

Тот упрямо не хотел выполнять команд и даже не принюхивался, тащился позади, показывая тем самым, что он не ищейка, а только пастух и охранник. Рассохин дошёл до тупикового конца курьи, далее начинались заросли чахлого ивняка и тополей, притопленные наполовину, сильное течение выдавало близость реки, кустарник дрожал под напором воды. Кедровник здесь заканчивался, а сам остров постепенно переходил в прирусловой древний вал, поросший старым, гибнущим березняком. Изрытая мочажинами грива, словно пунктир, уходила в глубь поймы и где-то там сходила на нет. Мест, где можно спрятать лодку, тут было полно, только искать становилось бессмысленно: вряд ли Галицын станет пробиваться сквозь чащобник, тем паче по низкой воде. Но для очистки совести Стас прошёл валом чуть ли не до берега Карагача и остановился, когда на пути оказался глубокий и спокойный разлив. Река устремлялась в курью несколько выше, но зато сюда натолкало горы мусора, где можно спрятать даже линкор.

Он уже возвращался назад, когда услышал впереди редкое и неуверенное потявкивание кавказца. Лодочный мотор Стас увидел скорее, чем собаку: он лежал в развилке старой берёзы на уровне глаз, и синий колпак светился в дождливых сумерках, чуть прикрытый куском бересты.

— Молодец! — восхитился Рассохин и, вытащив «Вихрь», поставил на землю. — Теперь ищи бак! Бензин, понимаешь?

Пёс повертелся у ног и улёгся, считая свою задачу выполненной. Стас сделал небольшой круг и сам нашёл бак с вёслами, спрятанными также на дереве. Предусмотрительный опер делал это на случай высокого паводка, но ведь, подлец, женщин оставил на затопляемом острове! Лодка должна была быть где-то недалеко, однако суетливая беготня по прирусловому валу взад-вперёд ни к чему не привела. Рассмотреть что-либо в залитом кустарнике оказалось невозможно, а бинокля впопыхах не взял!

Подняв отворот голенища, Рассохин забрёл в заросли, насколько позволяли сапоги, и двинулся вдоль берега. Воды зачерпнул сразу же, угодив в невидимую промоину, и далее уже пошёл, ничего не опасаясь. Только трубку, табак и спички переложил в нагрудный карман. Дюральку он не увидел — услышал: привязанная цепью к дереву, она моталась на стрежне и иногда ударялась обо что-то бортом, издавая глухой жестяной звук. Течение становилось сильнее, вода уже доставала до пояса, когда он наконец-то рассмотрел знакомый мятый «Прогресс». Хорошо, что плыть к нему не пришлось, но искупался по грудь, прежде чем достал цепь. Стас распутал узлы и, клацая зубами от холода, потащил лодку к берегу. Одежду выкручивать не стал, вылил только воду из сапог и, чтоб согреться, без передышки сбегал за мотором и баком.

И в суете как-то забыл, что за ним следят, благо пёс был на страже — с рёвом ринулся в кедровник. На короткий миг Рассохин увидел фигуру, мелькнувшую в березняке. Кажется, призраки обнаглели и подошли совсем близко, а может, и помешать хотели.

— Пошли вы на хрен, паскуды! — крикнул он и в азарте погрозил кулаком. — Если кто из женщин погибнет — с вас спрошу!

Закрепив мотор на транце, он подсосал «грушей» топливо и дёрнул стартёр. Двигатель запустился с третьего рывка, и на сердце повеселело. Оставалось около часа светлого времени, и можно было ещё поискать затопленный остров. Но пока Стас проталкивал веслом широкий «Прогресс» сквозь стриженный кустарник, небо окончательно заволокло, дождь разошёлся вовсю и заметно стемнело. Однако на открытой курье было светлее, и он поехал к тому месту, где нашёл амазонку.

С воды хорошо было видно упавший кедр с сухой кроной, поэтому Рассохин пересёк старицу, отыскал прогал в зарослях и осторожно въехал в залитую пойму. Чистые луговины попадались редко и больше тянулись вкрест движению, приходилось таранить полосы стриженого ивняка. За прибрежным чащобником начиналось затопленное болото, и ему удалось углубиться в разливы на полкилометра. Висящих на тонких деревьях людей ещё можно было увидеть, однако сколько он ни вертел головой, никаких признаков не обнаружил. Мелкие отдельные рощицы были всюду, и хотя на берёзках распускались серьги и листва, однако же кроны просматривались насквозь. Вокруг носились утки, плескалась рыба на икромёте, били хвостами бобры, но не было ничего похожего на близкое присутствие людей. А должны бы закричать, услышав гул мотора!

Ещё полчаса Рассохин лавировал между полей стриженных кустарников по разливам, пока не угодил на мелкое место и не намотал на винт травы. Он заглушил мотор, прислушался к мерному шороху дождя по воде и крикнул. Даже в ненастье голос над водой показался гулким, громогласным, эхо откликнулось в кедровнике за спиной, но в ответ залаял лишь кавказец, оставшийся на берегу. Пока Стас раздирал травяной ком на винте, стемнело, и редкие рощицы слились в одну серую ленту с другими зарослями. И всё равно он ещё полчаса дрейфовал по пойме, курил трубку, сдерживая крупную дрожь, кричал и выслушивал пространство.

Стало ясно, что даже днём искать наугад затопленный остров — безнадёжное дело, только время потеряешь. А ещё хуже — сломался винт, наскочив на корягу: запасных в лодке не было. Надо пробиваться к своему берегу, ждать рассвета, брать в проводники амазонку и обязательно бинокль. Уже в темноте, часто продираясь сквозь заросли напрямую, он кое-как пробился на курью и там не удержался, погнал в исток, к Карагачу.

Гнилую Прорву затопило почти полностью, торчал бугорок на месте бывшей пекарни и узкая полоска берегового вала, на котором сидели стрижи, лишившиеся своих гнёзд. Рассохин причалил и выскочил на сушу: тут даже костра было не развести. Молчун Дамиан исчез — возможно, успел уйти на кладбище или уплыл: облас у него наверняка где-то припрятан... Стас прошёл по валу почти до бывшей электростанции, дальше плескалась сумеречная и настолько стремительная вода, что начинала кружиться голова.

Карагач требовал жертвы!

Лагерь на противоположной стороне ещё дотлевал, над чернеющим кедровником светился неяркий, призрачный дымный столб, напоминающий извержение вулкана. Рассохин ощущал бесконечную пустоту этого пространства и всё-таки не сдержался, крикнул:

— Лиза-а!

Низкие облака прижимали звук и гасили эхо, однако кавказец на том берегу услышал и отозвался скулящим лаем. По реке несло свежие, рухнувшие с берегов деревья, распускающаяся листва серебрилась в кронах, создавая впечатление, будто весь мир опрокинулся в зловещую реку.

Пока Стас возвращался к лодке, полоска вала уменьшилась вдвое, и кое-где лёгкая прибойная волна уже перекатывалась через сушу, заставляя взлетать береговых ласточек.

Поджидающий на лагерной пристани пёс обрадовался, с визгом запрыгал около, но Рассохин вытащил лодку на сухое, привязал её к столбу, а остаток цепи прикрутил проволокой к ошейнику.

— Придётся тебе, брат, охранять, — сказал извинительно. — Мало ли что на уме у этих гадов.

К схрону он бежал, чтоб согреться, и по пути ему пришла мысль попробовать подзарядить аккумулятор телефона от лодочного мотора. Но каким образом это сделать, придумать так и не смог, не хватало знаний по электротехнике. Зажигание электронное, всё упаковано в резину, и откуда взять нужные двенадцать вольт — одному Бурнашову известно.

В землянку он пробирался осторожно, чтобы не разбудить амазонку. Не зажигая света, на ощупь достал из рюкзака одежду и сначала переоделся в сухое. Потом затопил печку и в отсветах огня увидел, что она не спит — сидит на постели, кутаясь в одеяло.

— Лодку я нашёл, — сообщил Рассохин, зажигая свечу. — Но остров не успел — стемнело. Завтра рассветёт — поедем вместе.

— Они погибли, — уверенно проронила амазонка. — Я сон видела... И слышала крик.

— Это я кричал.

— А сон?

— Сон — не доказательство! — обрезал Стас. — Сейчас будем есть. И спать.

Она будто не услышала.

— Сёстры падали с деревьев, — забормотала она, вздымая волну унявшегося было озноба. — Их уносило течением. Некоторые прыгали сами. И бросали детей. Они же зомби!

— Прекрати! — прорычал он.

И увидел, как её передёрнуло от испуга. Взгляд стал осмысленным и покорным. Рассохин пощупал её лоб — температуры вроде не было, хотя кожа влажная.

— Тебя как зовут? — примирительно спросил он, развешивая возле печи мокрую одежду.

— Анжела.

— Второго имени не дали?

— Это теперь неважно.

— Как себя чувствуешь, Анжела?

— Сильно пропотела, — призналась она. — Одеяло мокрое.

— Пропотела — это хорошо. Может, насморком обойдётся. А одеяло переверни другой стороной.

— Не боюсь простуды, — голос шелестел, как сухая трава. — Купаюсь круглый год... Иначе бы не доплыла...

— Сёстры твои тоже моржуют?

— Ещё по снегу босыми ходят.

— Значит, до утра выдержат, — вслух подумал Рассохин. — Сколько там детей?

И лучше бы не спрашивал — она опять впала в отрешённое состояние полусна.

— Четверо — девочки... Женщин всего было тридцать пять. Теперь я одна... Где Лариса? Она не прилетела? Если не прилетит, мы погибнем!

Стас встряхнул её за плечи.

— Не смей вспоминать! Все живы, завтра снимем твоих амазонок. Водки хочешь?

Анжела отпрянула.

— Я не пью спиртного! Есть очень хочу.

Он не стал напоминать про текилу и Мерлина, о которых говорила в бреду и которые явно были принадлежностью её другой жизни.

— А я выпью. Тебе сейчас молоко подогрею. И тут ещё есть какая-то пища, вроде орехи с мёдом. И с маслом. Не пробовал, не знаю...

Она как-то сразу оживилась, и Рассохин вручил ей банку из запасов Матёрой, дал ложку.

— Это пища огнепальных, — объяснила она со знанием дела. — Лущёный орех заливается жидким вересковым мёдом. А если кедровым маслом — пища богов. Мы сами готовили.

— Ешь — и спать, — грубовато оборвал он.

Сам выпил водки прямо из фляжки и открыл банку разогретой на печке тушёнки. Анжела посмотрела на это с ужасом, хотела возмутиться, однако в последний миг опомнилась.

— Поздно вкусы и нравы менять, — к тому же упредил Стас. — Каждый ест свою пищу.

Несмотря на голод, ела она не жадно и как-то благоговейно, словно исполняя ритуал. Потом выпила горячего молока и послушно легла.

— Почему загорелся наш монастырь? — вдруг спросила она. — Его подожгли?

— Подожгли.

— Люди с вертолёта?

— Ваша Матёрая подожгла!

— Не может быть! — амазонка приподнялась. — Матёрая никогда бы не стала жечь! Ты видел сам, как поджигала?

— Не видел, — признался он. — Но пожар начался, когда она сбежала обратно в лагерь. Её притащили к вертолёту в наручниках.

Она полежала молча, глядя в потолок, затем сказала твёрдо:

— Молчуны подожгли. Мы же у них как бельмо в глазу.

— А чем вы молчунам помешали?

— Им лагерь мешал. Мы жили здесь, как в сейфе. Нас по одной отсюда не выкрасть. А всех сразу — кишка тонка.

— Давай спать, — приказал Рассохин. — Завтра трудный день.

Он сдвинул стол, расстелил на широкой лавке спальный мешок и присел возле печки с трубкой. Мелкие дрова прогорели быстро, оставались угольки, и всё равно нужно было подождать, когда сотлеют, чтоб закрыть трубу. Он курил, стараясь пускать дым в открытую дверцу, однако запах всё равно попадал в землянку.

— У тебя вкусный табак, — вдруг сонно сказала амазонка. — Как из кальяна... Ты курил кальян?

Он хотел ответить, но в это время услышал знакомый звук, доносящийся с поверхности. Печь с трубой в тайном схроне молчунов служила ещё неким слуховым аппаратом, и это Стас обнаружил ещё в землянке сухозаломского урочища, когда услышал скворчанье ласточек. Сейчас, сквозь лёгкий, отстранённый шум дождя в кедровнике, он явственно услышал мычание и, пожалуй, впервые ощутил радость от этого тягомотного пения. Живы были отроковицы! И мантры свои затянули как раз к полуночи!

Рассохин надел сухие берцы из рюкзака, натянул мокрую ещё штормовку и осторожно сунулся в двери.

— Кури здесь, — услышал он за спиной голос. — Мне приятно...

Анжела опять впала в какое-то пограничное состояние, которое существовало на стыке двух её жизней, поэтому он отвечать не стал и молча выбрался наружу. Шум дождя усилился, но сам дождь почти не пробивал кроны, а собирался хвоей и стекал по стволам деревьев или капал только в некоторых местах, словно сквозь дырявую крышу. Печная труба была выведена сквозь дуплистый сухостойный кедр и выходила где-то высоко в кроне, которая, словно локатор, улавливала и усиливала верхние звуки. А внизу, у земли, мычание было невнятным, растворялось, глушилось шорохом дождя и доносилось со стороны неожиданной — от сгоревшего лагеря. Рассохин ощупью прошёл на звук метров сто — темнота в кедровнике была почти как и в землянке. Мантры пели, но как-то уж ровно, слаженно, в один низкий мужской голос.

Выставив вперёд руки, он продвинулся вперёд ещё, прежде чем отчётливо услышал не мычание, а собачий вой. Кавказец голосил трубно, подолгу и почти на одной ноте, наполняя всё это дождливое, шуршащее пространство тревогой. И оставалось только гадать, отчего он воет — от тоски посаженного на цепь невольника или от некоей собачьей привычки подпевать людям, когда они по ночам начинают мычать. Может быть, слышит пение женщин на затопленном острове? Или от предчувствия беды? До лодки оставалось немного, тем паче ближе к краю острова в кедраче было посветлее, и Рассохин всё-таки вышел на берег. Пёс почуял его, забренчал цепью о лодку и замолк.

Над сожжённым лагерем поднимался густой белёсый пар,

— Ну, ты чего? — спросил Стас. — Тебя охранять приставили. Вот сиди и охраняй!

Кавказец ткнулся ему в колени, повилял хвостом и затих. Над курьей и разливами бесконечно сеял дождь, издавая звук закипающей воды в котелке.

— Тоскливо, — послушав, согласился Рассохин. — А думаешь — мне нет? Посадить тебя в одну землянку с такой от роковицей... Лучше бы здесь, на берегу сидел.

Он отпихнул пса и пошёл в кедровник. Потом обернулся и погрозил кулаком.

— Только попробуй ещё вякни! Верну китайцам.

В землянке было тепло, угли давно истлели, поэтому он закрыл трубу, лёг поверх спальника и, послушав мерное сопенье амазонки, уснул.

К рассвету дождь закончился, только небо ещё оставалось низким, серым, и ветер поменялся на северный. Скорее всего, начинались черёмуховые холода, на Карагаче отмечаемые снегом, и хоть Рассохин надел на амазонку всё, что было тёплого, в последний момент посмотрел на утлые кроссовки и брать с собой не рискнул.

— Можешь показать, где был остров? — он развернул карту.

И посмотрев, как она водит пальцем по всей пойме Карагача, понял: толку не добиться. Прихватил с собой спальный мешок и повёл отроковицу наверх. Там хотел предложить свои плечи, однако характер у ожившей амазонки оказался спортивным и дерзким.

— Сама пойду!

По дороге её качало, она шла, натыкаясь на деревья, с частыми остановками, и только когда послышался счастливый визг кавказца, призналась, отчего не захотела на руки.

— Отроковицы словно щенята малые, — вдруг произнесла она явно чужие слова. — Кто от земли оторвал, того никогда не забудешь.

— Кто такое сказал? — усмехнулся Рассохин.

— Пророчица, — обронила она и пошла вперёд. — И я с ней согласна.

На сгоревший лагерь она смотрела с зачарованным страхом и почему-то дышала и всхлипывала, словно только что наплакалась.

У причала Рассохин заметил, что Карагач вроде бы стал усмиряться, по крайней мере, лодку лишь чуть подтопило с кормы, и течение поутихло — либо снег в горах стаял, либо в плотине залома у Репнинской соры пробило значительную брешь.

Ну, или последнее — Карагач принял жертву, если верить сказаниям ясашных.

Он столкнул «Прогресс» на воду, помог Анжеле забраться в спальник, усадил её и выехал на середину курьи.

— Показывай! — крикнул он на ходу. — Откуда ты при плыла?

Амазонка уверенно махнула рукой — вперёд — и замерла, всматриваясь в противоположный затопленный берег. Так проехали километра два, прежде чем она указала направление, пожалуй, метрах в трёхстах от того места, где вчера Стас заходил в пойму.

— Ты не ошиблась? — спросил он.

— Меня течением сюда вынесло, — пояснила она.

На старице ветер гнал приличную волну, в воздухе уже пахло снегом. Стас выбрал место почище, на малых оборотах протаранил полосу прибрежного кустарника и оказался на чистой от зарослей протоке — что-то похожее на за топленную дорогу. Однако ехали по этой просеке недолго, амазонка развернулась лицом вперёд и, высвободив руку, махнула вправо, на луговину. Потом они пробились сквозь густой черемошник, к тополевой гриве, залитой водой, не ресекли её и потянули влево. Удалились в пойму уже кило метра на два, но это блуждание по разливам никак не прекращалось.

— Мы не сбились? — прокричал Рассохин.

— Нет, я здесь ещё вброд шла, — уверенно заявила она. — Мне по грудь было...

Стас на ходу сунул в воду весло — уходило полностью и дна не доставало.

В какой-то момент выскочили на озеро, окаймлённое березняком, но амазонка замахала вправо, к затопленному мрачному осиннику, стоящему стеной среди разливов, без лоцмана, в одиночку, пройти такими зигзагами было бы нереально, и всё равно Стаса не покидало ощущение, что они заплутали. В полноводных разливах карагачской поймы куда ни глянь — везде одна и та же картина, это лишь погорельцы и ясашные знали короткие пути и плавали на обласах где вздумается.

Ещё несколько раз они меняли курс, прежде чем впереди показалась молодая берёзовая рощица. Подобных миновали десяток, и Стас уже выглядывал, какой стороной обойти, по амазонка вдруг вскочила, вытянулась, и её крик заледенил мышцы.

— Что?! — спросил он, сбавляя обороты.

И лишь тогда увидел на согнутых до воды берёзках и черёмухах какие-то трепещущие на ветру привязанные тряпки — майки, платки, кофточки...

Забывшись, что спелёнута спальным мешком, амазонка попыталась выскочить из лодки. Рассохин выключил двигатель и поймал её за ноги, когда она наполовину свесилась за борт. Втащил, уложил на пол и придавил коленом. На белом лице застыл ужас, она продолжала кричать, но уже беззвучно.

Широкий «Прогресс» по инерции въехал в рощицу и застрял среди берёз. Стало совсем тихо, только ветер над головой шелестел тряпьём, и мелкие волны глухо стучали о борт.

В это время, как некий знак неба, образовался проран, и по возникшему в тучах тоннелю сошёл на землю единственный солнечный луч, словно прожектор, высветивший зловещие «флаги» на деревьях.

Почти до утра по посёлку носились пожарки с сиренами и мигалками, милицейская машина, мотоциклы; куда-то в противоположную от гостиницы сторону тёмными улицами бежали люди с вёдрами и лопатами. Для Усть-Карагача пожар стал событием редкостным: всё-таки горело каменное здание гостиницы — не какой-нибудь барак. Колюжный поддался совету Сорокина, сбежал, но куда деваться, тем паче без денег и документов, не знал. Знакомых — никого, если не считать сидящих в кутузке товарищей по экспедиции, оборудование и вещи в джипе под арестом, арендованный вертолёт на приколе, если вообще не угнали! Даже телефона нет, чтоб позвонить кому-нибудь...

Минут через двадцать он уже пожалел, что поддался соблазну шизофреника, сбежал и оказался вне закона, бомжом, иностранцем в своём отечестве. Свобода — это прекрасно, однако когда она вяжет по рукам и ногам, заставляя ещё и оглядываться ежеминутно, скрываться, нырять в подворотни от каждого прохожего, то становится хуже неволи. Конечно, можно в любой момент пойти и сдаться милиции или генералу из ЦК. Потреплют и в итоге выпустят — никаких оснований держать нет, однако посадят в самолёт и отправят в Москву. А это лететь обратно, да ещё и вновь попадать в клещи спецслужбы, выворачиваться, искать способ, как добраться до Гнилой Прорвы, где томится Рассохин, — ещё двое суток потеряешь, если не больше.

Да и стрёмно сначала сбежать и потом сдаться — расценят как слабость, поражение. К тому же он вдруг понял, зачем уже второй час болтается по взбудораженному посёлку: непроизвольно вглядывается в каждую пробегающую либо таящуюся фигуру и пытается узнать Евдокию Сысоеву. Он понимал, что это почти бессмысленно: посёлок наверняка не раз прочесали в поисках сбежавшей террористки, и сейчас ещё мотаются машины и рыщут пешие милиционеры. Вряд ли опытная поджигательница будет курсировать по улицам, скорее всего, уже где-то затаилась и наблюдает за суматохой. И всё же оставалась надежда на счастливый случай!

Экспедиция накрылась, и это теперь понятно. Если взялся за это ЦК со Старой площади, на Карагач можно не соваться, по крайней мере, в этом году. На будущий же, возможно, исчезнет необходимость искать зарытые книги: всё выкопают и утащат, если власти наложили лапу.

Навязчивые мысли несчастного Сорокина всё-таки не были такой уж фантастикой. И опять этот новоявленный генерал в образе Распутина... Вот бы ещё узнать, что это за истины в этом Стовесте, если за ним гоняются аж с царских времён? Причём цари вспоминают о нём и лихорадочно ищут, когда небо с овчинку, когда жареным пахнет, когда вынь да положь информацию, есть ли у них, царей, будущее? Всё это очень уж напоминает авантюрные истории, некие попытки утопающих цепляться за соломину, последние неисполнимые надежды, ожидание чуда, когда уже верить в здравомыслие нет времени. Колюжный насмотрелся на учёных-алхимиков из разваленной оборонки, которые пыжились над неиссякаемыми источниками энергии, из воды делали топливо и у каждого в гараже стояло по вечному двигателю, для запуска коих требовалось всего-то немного денег.

Если власть посылает явного шизофреника искать некую спасительную книгу, значит, с духовным здоровьем у неё напряжёнка. Сам закрытый Центр коммуникаций тоже напоминает параноидальную организацию: ну разве могут серьёзные государственники полагаться на некие истины, изложенные при царе горохе? Привлекать некоего человека, явленного в образе Распутина? Выискивать спасительные рецепты и ответы в предсказаниях Нострадамуса, Ванги и прочей ясновидящей братии? Ментовской полковник Галицын выглядит как самый разумный и здоровый человек, знающий цель, — отобрать у несчастного канадца успешное предприятие. И сынок его тоже, но остальные, в том числе и сам Колюжный, — романтики и фантазёры.

Была в этих рассуждениях единственная нестыковка, и Вячеслав это понимал: воскресший от варисовела Распутин выглядел как вполне здоровый человек, и даже образ блаженного сибирского мужика не скрывал его земного, практичного ума. То есть чудодейственная книга может быть только для лохов, на самом деле в карагачских дебрях есть всё-таки что-то сугубо реальное. Может, в самом деле книги, только те самые, закопанные староверами. Может, там есть некие ценнейшие, древнейшие манускрипты, которые с руками оторвут на Западе, дабы пополнить коллекции, и не за содержание оторвут — за рыночную ценность самих рукописей. А кто-нибудь из властных структур имеет возможность безо всяких проблем переправлять исторические памятники за границу и там выставлять на аукционы. Вот в это Колюжный верил без оглядки, потому что можно сделать огромные деньги из воздуха, не заморачиваясь ни промышленностью, ни нефтью, ни даже золотом. Не надо воровать дорогие скрипки, картины и реликвии из музеев, а потом трястись, что накроет Интерпол: закопанное давно списано, никому не принадлежит и никто не предъявит претензий.

Возможно, Рассохин и в самом деле что-то скрывал от Колюжного, но не по злому умыслу, а чтобы не заморачивать голову, да и Вячеславу некогда было вникать в детали: главное — идея понравилась, и почему бы не прокатиться по суровому Карагачу, да ещё с раскопками? С приключениями, с ночёвками у костров, с рыбалками, с душевными разговорами на природе, как, бывало, в отроческие годы на Вилюе? Почему бы не оторваться от постылой столичной жизни и месяц-другой не побыть самим собой?

В общем, как-то надо пробираться на эту Гнилую Прорву.

С этими мыслями Колюжный исходил весь посёлок вдоль и поперёк, но ни одной, даже примерно похожей женской фигуры не высмотрел. Дважды он подходил к милиции, поднятой в ружьё по случаю пожара и побега; а поскольку к отделению даже приближаться было опасно, то стоял и издали наблюдал: вдруг Евдокию Сысоеву поймают и привезут? Можно внезапно напасть, отбить, и будет случай познакомиться и похитить не только тело, но и душу. Таким образом исполнить заказ сумасшедшего.

Он отмёл навязчивые воспоминания о Сорокине, но ненадолго. Выловить опытную канадскую поджигательницу ни местной милиции, ни приезжему ОМОНу оказалось не под силу. Когда суета возле отделения улеглась, Колюжный отправился на аэродром, благо, что располагался он сразу за посёлком. На бетонной площадке стоял вертолёт МИ-8, подсвеченный фарами машин, шла торопливая погрузка. Полуголые, вышедшие из пожара омоновцы таскали сумки, ящики, и в этом мельтешении людей и теней Вячеслав заметил хромающего Распутина с косичкой. Штаб ЦК в гостинице был разгромлен, тайная спецоперация провалилась! Конкуренты готовились бежать. Предсказание ясновидца Сорокина сбывалось! И тут, хочешь не хочешь, а вспоминать его придётся ещё долго!

На удивление арендованный частный геликоптер торчал на прежнем месте, прикованный к земле тросиками, и пилот мирно спал в кабине, забравшись в спальный мешок. Вячеслав походил вокруг и осторожно постучал в стекло. Лётчик вскинул голову, после чего выматерился и посоветовал идти подальше — спросонья не признал. Потом вгляделся и открыл форточку.

— Вас что, выпустили?

— Выпустили, — соврал Колюжный. — Видишь, сами убегают!

Пилот, скучая, посмотрел на суету возле вертолёта.

— Мне по барабану...

— Полетим сегодня, когда рассветёт? — с весёлой подстрекающей надеждой спросил Вячеслав.

— Разрешение получим — куда-нибудь полетим, — невозмутимо заявил лётчик, укладываясь на сидении. — К какой-нибудь матери... Кстати, в двадцать ноль-ноль заканчивается аренда. Решайте вопрос с хозяином.

— Это мы уладим, — легкомысленно пообещал Колюжый. — Придётся сделать несколько рейсов.

— Только топливо подвозите. Думаешь, мне не надоело торчать в этом дурдоме? То ловят кого-то, то пожары...

Даже у военного летуна сдавали железные нервы.

Подмывало попроситься к нему в кабину и поспать хотя бы несколько часов, но это показалось совсем уж несолидным. Колюжный понаблюдал за суетой бойцов возле вертолёта и вернулся обратно в посёлок, придумывая на ходу, как бы вызволить Бурнашова. Тот с Карагача не уедет, пока, невзирая ни на что, не достанет Рассохина. Возле милиции тревога унялась, многие окна погасли, но в голову ничего толкового не приходило. Вячеслав затаился на противоположной стороне улицы, возле поленницы свежерасколотых берёзовых дров, ещё пахнущих соком, и этот запах весны будоражил совсем иные мысли и чувства. В голову приходили примитивные варианты: пойти открыто и потребовать возврата отнятых при задержании вещей, дескать, генерал отпустил. Глупо — перепуганные местные милиционеры снова закроют и начнут проверять. Штурмовать оплот власти с голыми руками, брать ментовскую дежурку на испуг, на внезапность, даже если удастся разоружить — авантюра и терроризм...

И тут он заметил, как от тёмного милицейского забора отделилась стройная женская фигура в расстёгнутом плаще, заставившая непроизвольно вздрогнуть. Уличный фонарь не горел, свет источался лишь от невидимой лампочки под козырьком входа, но тусклый и беспомощный. Держась в тени, женщина передвинулась к запертым воротам внутреннего двора и приникла к просвету между створок, что-то рассматривая.

Судя по отблескам, в руке несла стеклянную бутылку.

Расстояние было между ними метров двадцать — многовато для стремительного броска — успеет среагировать и исчезнуть! Не выпуская её из виду, Вячеслав прокрался вдоль поленницы. И вдруг женщина стала щёлкать зажигалкой — искры высвечивали лицо, как фотовспышка, — и в эти короткие мгновения перед глазами вспыхивал образ Евдокии Сысоевой! Яркая воображаемая картинка возникла быстрее мысли: она поджигает фитиль и бросает бутылку с бензином в тёмное окошко милиции!

Ждать, когда это станет реальностью, было нельзя! Ослеплённый видом огня, он молча метнулся через улицу, почти наугад, однако намертво схватил поджигательницу в охапку и понёс за угол забора.

И услышал капризный, неприятный голос Сашеньки:

— Вячеслав, это ты?!

За углом он выпустил добычу и притиснул её к забору, одновременно сморгнув видение. Стриженная наголо бурнашовская супруга таращила на него стеклянные глаза и не сопротивлялась, в руке оказалась початая бутылка, а в губах — так и не прикуренная сигарета.

— Ты что хочешь сделать со мной, Вячеслав?!

Её развязный тон, смешанный с шумным дыханием и запахом водки, словно привёл в чувство: Сашенька была пьяна.

— С ума сошла? — спросил Колюжный. — Что ты делаешь?

— Я? — она сдавленно хихикнула. — Я сегодня гуляю! Меня муж бросил!

— Зачем подстриглась?

— Чтобы избавиться от прошлого! И от репьёв! Я тебе такая нравлюсь? Нет? А у тебя такие сильные руки! Хочу ещё!

Понеси меня на руках! Я теперь свободная женщина! Почему меня не носят на руках?

— Замолчи! — рыкнул он. — Где ты водку взяла?

— В ночном магазине! Здесь аж три круглосуточных магазина и ночная парикмахерская — цивилизация... Хочешь выпить?

— Не хочу!

Она ещё раз хихикнула, достала новую сигарету и опять стала высекать огонь — не получалось.

— Дай женщине прикурить! Зажигалки здесь — дерьмо!

— Обойдёшься!

— Какой ты грубый мужчина, Вячеслав! Но это мне нравится.

Сашенька прикурила сама и умело, с удовольствием затянулась, выпуская дым сложенными трубочкой губами.

— Ты откуда здесь взялся? — вдруг спросила она подозрительно. — Тебя отпустили?

— Отпустили, — буркнул он, соображая, что теперь с ней делать.

Не оставлять же её в таком виде на улице!

— Почему тебя отпустили, а Кирилла нет?

— Я сбежал, — шёпотом признался Стас, — из горящей гостиницы.

Она хрипловато засмеялась.

— Видела! Фейерверк! Говорят, забросали коктейлями. Коктейлями Молотова.

Вероятно, так она пошутила, хотя в глазах вроде бы вместо стекла блеснули слёзы.

— Тебе нужно выспаться! Пойдём на аэродром, там стоит наш вертолёт.

— Никуда я не пойду! — капризно заявила Сашенька. — Пока не освобожу Кирилла. Нет, он мне больше не нужен. Навязываться не стану, но на волю выпущу. Чтоб сказать, что он мне безразличен! Чтоб доказать: мы способны обходиться без вас! Без сильной половины. А вы — нет!

Колюжный вырвал у неё бутылку, швырнул через забор и встряхнул почти невесомое тельце.

— Уймись, чудо гороховое! Как ты собралась вызволять его?

— Очень просто! — и вынула из сумочки стеклянную бутылку. — Видел? Это не водка, это уже ацетон. Вставлю фитиль, подожгу и будет коктейль. Они сами выпустят, когда начнётся пожар! Помоги мне открыть пробку, у меня не получается.

— Где ты взяла ацетон?!

— В ночном магазине продают! Очень горючее вещество!

— Так это ты гостиницу подожгла?

— Нет, не я! — засмеялась Сашенька. — Но мне пришла идея спалить и милицию! Открой бутылку. И помоги сделать фитиль. Или лучше давай вместе подпалим!

Вячеслав зашвырнул ацетон вслед за бутылкой с водкой.

— Только попробуй!

В её сумочке в это время зазвонил телефон.

— Я ещё куплю! — она стала рыться в вещах. — Это тебе звонят!

— Мне?!

— Несколько раз уже, твоя мама! И я ей сказала, что ты...

— Как она узнала твой номер?

— Ну, какие вы все бестолковые! Ты же звонил с моего телефона?

— Что ты ей сказала?

— Правду! Сказала: схватили и бросили в тюрьму. А я хочу освободить вас всех.

— Дура! — совсем уж несдержанно рыкнул Вячеслав.

— Сам дурак! — грубо отпарировало вчера ещё нежное создание и сунуло телефон. — Тебе родная мать звонит!

Но в трубке зарычал Бульдозер и сразу на высоких оборотах:

— Ты чего устроил, хрен моржовый? Ты что мать расстроил?! Ты что вытворяешь? За каким... тебя понесло в Усть-Карагач? Тебя предупреждали!

— Дядю Стаса выручать, — оскалился Вячеслав, — Рассохина! Нашего друга молодости. Он попал в беду, у него серьёзные проблемы! Ты же с детства учил — не бросать друзей!

И сразу же убавился гонор довлеющего самца. Отец вроде бы закашлял, закряхтел, перемежая эти звуки уже безадресной сокрушённой бранью.

— Из камеры звонишь? — словно прочистив горло, спросил он. — Или выпустили?

— Сбежал, — признался Колюжный-младший.

— Ты на Старой площади у кого был?

— То ли Тягун, то ли Бегун фамилия. Очень на Распутина похож. А может, и в самом деле воскресший Распутин!

— На какого Распутина?

— Григория Ефимовича.

Видимо, родитель испытывал растерянность и смятение; всегда трезвомыслящий и схватывающий на лету, здесь не сразу и догадался, о ком речь. А догадавшись, как-то очень уж по-стариковски опять закхекал, занукал и наконец спросил:

— А с какого рожна Тягун Карагачом заинтересовался? Он же другие вопросы курировал.

И эта его неуверенность вдруг всколыхнула в душе ещё неведомую доселе жалость к отцу. Бульдозер едва лязгал гусеницами.

— Не знаю, батя... Ты там маму успокой!

— Ладно, — пообещал он. — Стаса-то ещё не видел?

— Сегодня к нему полечу.

— Ну, передавай ему от меня...

И не сказав, что передать, отключился.

Вячеслав очень хорошо знал характер своего родителя: как только его свергли с министерского Олимпа на землю, он огляделся вокруг и обнаружил, как число друзей резко сократилось. Точнее, практически не осталось; новых же, думских, он тихо презирал, о чём однажды сыну и признался. И вспомнил друзей прежних, по якутской молодости, а там первым номером был Рассохин. Просто пойти к нему, покаяться и восстановить отношения не позволяла бульдозерная гордость. Вячеслав не осуждал родителя: жизнь у этого поколения была такая, такие предлагаемые условия игры. Попал в элиту — рви прежние связи, по живому режь, иначе тебя со старым, ещё комсомольским шлейфом не впустят. Государевых мужей подбирали крупных, но пришёл мелкий премьер, и правительство враз помельчало и стало на одно лицо.

— До власти дорвались пигмеи, — заявил однажды Бульдозер, тайно оправдывая свою отставку. — А маленькие люди не способны на великое. Физиология позволяет им устраивать лишь смуты, революции и мировые войны. За подобные нетолерантные речи с трибуны его даже наказывали — лишали слова, но избирателям это нравилось.

Колюжный отдал телефон.

— Не хочешь помочь — подожгу сама! — заявила Сашенька.

— Ты несёшь вздор. Ещё один пожар — это фарс!

— А что ты предлагаешь? — задиристо спросила Сашенька. — Кулаками драться?

— У тебя есть другое оружие!

— Обольщать ментов? Ни за что!

— У тебя есть когти! Иди выцарапывай мужа, если хочешь что-либо доказать. Себе и ему.

— Как — выцарапывай?

— Закати истерику, не мне тебя учить. Царапай, грызи их зубами, рви — отпустят. Покажи им, что ты женщина, декабристка. Они сильных боятся и всё прощают. А поджог — это тюрьма.

Она и в самом деле скорчила хищную гримасу, будто когти выпустила, но в последний миг смутилась.

— А ты куда?

— На берег! Если что, ищите у брошенной самоходки.

— Самоходка брошенная — это кто? Одинокая женщина?

— Баржа такая, ржавое судно!

Сашенька кинулась к милиции, хлопнула входная дверь, и через некоторое время послышался душераздирающий мужской вопль и мат. По коридорам забегали, в тёмных окнах вспыхнул свет.

К восходу Колюжный разыскал на берегу Чилима переломленную пополам лесовозную баржу — с виду зимний приют местных бомжей. Корма была затоплена половодьем, однако носовую часть оборудовали под жильё, утеплив стены трюма брёвнами, пенопластом и картоном.

Попасть сюда можно было и через верхний люк, служивший окном, и через левый борт, обшивку которого уже наполовину срезали автогеном. Вячеслав обошёл всю баржу и ни одной живой души не обнаружил. Видимо, постояльцы съехали отсюда недавно, вместе с теплом, и зимой особо себя не утруждали, устроив свалку мусора и туалет прямо за дверью, в железном трюме. Сейчас он оттаял и дышать было нечем, однако торчать на улице под студёным утренним ветерком с реки становилось неуютно. Зажав нос, Ко-люжный отыскал в бомжатнике спички, прихватил драный матрас и ушёл под прикрытие ближних тополей, где развёл костерок. Все подходы к барже отсюда просматривались, и в случае чего можно было незаметно улизнуть в прибрежные заросли ивняка.

Сорокин появился внезапно, из-за спины, причём был в знакомой пижаме, тапочках и с гостиничным одеялом, наброшенным на плечи.

— Вы убедились? — спросил он безо всякого торжества. — Я всё предвидел и не сумасшедший. Я — человек, загнанный в угол и лишённый воли к сопротивлению.

Он и в самом деле выглядел намного спокойнее, чем в гостинице, и в глазах не было прежнего лихорадочного, безумного блеска.

— Может, мы пойдём в помещение? — предложил он. — Здесь холодно, а там есть печка.

— Там ловушка, — Вячеслав привстал. — Накроют враз. Располагайся!

— На барже мы в полной безопасности, — заверил Сорокин. — Я скрывался два дня, здесь откупленная китайская территория. Местная милиция обходит её стороной.

Меня привезли сюда в закрытой машине и поселили. Сказали: мы на китайской границе, ночью переведут. И пропали. А отсюда до китайской границы тысяча миль. Как их найти, если все на одно лицо?

Колюжный покосился на баржу и снова развалился у костра на матрасе:

— Нет уж, лучше полежим на воздухе!

— Как будет угодно... Я сейчас приду!

Он ушёл в китайский бомжатник и исчез в гремящих недрах. Вячеслав наломал хвороста, подбросил в огонь и уже хотел идти за Сорокиным, но тот явился сам с пакетом, обмотанным плёнкой и скотчем.

— Вот! — торжественно сказал он. — Здесь все документы на гостиницу.

И попытался вручить — Вячеслав отодвинулся.

— Да не нужны мне ваши документы!

— Я же говорил вам! — взмолился Сорокин. — Если я не исчезну, Распутин заставит меня искать Стовест!

— Распутин грузит вещи на аэродроме. Готовится бежать.

— Это манёвр! Сегодня пожар сорвал все его планы, но он никогда не отступит. Завтра появится вновь! Пока не отыщет Стовест, не уйдёт с Карагача!

— Может, легче помочь ему? Найти этот Стовест и уехать?

— Как можно найти то, чего не существует? Я уже несколько лет пытаюсь доказать! И сам когда-то думал, что он есть! А его нет. Никакого Стовеста не существует!

— А что есть?

Сорокин наконец-то сел на краешек матраса и вроде бы даже успокоился. По крайней мере, его речь стала внятной.

— Есть молчуны... Люди, умеющие молчать. Такое заключение сделал Алфей Сорокин, жандармский ротмистр.

— Что-то я про него слышал, — отозвался Колюжный.

— Вы что-то слышали, а это мой прадед! — с гордостью заявил он. — Я читал его последний донос лично императору. К сожалению, неотправленный — царя арестовали... Но читал только я один! Старики толка молчунов выучили Книгу Ветхих Царей наизусть! А саму её уничтожили, сожгли и развеяли пепел. Чтобы не досталась никакому режиму, которые будут сменяться один за одним. И непременно найдётся кто-то, кто захочет продать будущее России! И чтобы этого не случилось, они растворили знания в сознании сорока старцев.

— Ну так и скажите об этом Распутину!

— Не имею права перед памятью своего прадеда, — торжественно и обречённо признался Сорокин. — Но даже если нарушу долг и скажу, заставит искать стариков. Он вновь воплотился, чтобы получить знания! И, разумеется, не понимает, что это теперь невозможно. Их же сорок человек! И каждый знает только свою часть, свою весть из Стовеста. Иногда всего одно откровение, один абзац! Поэтому теперь она называется «Сорокоуст». Они разложили откровения в разные шкатулки и заперли на ключи молчания.

— Разумно придумали старики...

— Ещё бы! Выучили и разошлись по своим скитам! Лучшего способа сохранить истины не существует. А сейчас вестями владеет уже третье поколение носителей Сорокоуста! И все они на одно лицо, будто китайцы. Как их узнать, как с ними говорить, если молчуны? Да никому жизни не хватит, чтоб собрать их вместе! — он перевёл дух и добавил: — Кроме одной женщины, у которой и хранятся ключи от шкатулок.

Колюжного осенило.

— Ее и называют пророчицей?

— Прадед называл исповедальницей. Только она знает всех. У молчунов женское объединяющее начало. Сама она знает мало — лишь то, что необходимо знать, чтобы управлять старцами. Но может собрать их, расставить в нужном порядке и получить информацию!

— Вы же встречались с ней? — спохватился Колюжный. — С пророчицей! Вы же нашли её?

Сорокин в отчаянии потупился, потрепал пакет в руках и поднял уже воспалённые старостью глаза.

— Она сама нашла меня на Карагаче.

— Зачем?

— Чтоб заморочить голову! Она узнала, что я правнук Алфея. И сделала меня блаженным, полубезумным. Нет, на самом деле я здоров, но мне никто не верит. Заманила в лес, а там молчуны заморочили! Они это умеют — насылать морок! Расслабляют волю, и воображаемое начинает казаться реальностью. Человек видит всего лишь свои скрытые страстные желания. Это как сны наяву! Я тогда ещё не знал, что такое возможно. Я поверил...

— И начали писать книжки?

Несчастный встал на колени, потряс папкой с документами.

— Клянусь, не по своей воле! Это было условие! Нет, кровью я ничего не подписывал. Но всё время ощущал контроль людей Распутина. Теперь они от моего имени проводят семинары, создают клубы... На самом же деле расставляют ловушки. Собирают молодых и красивых женщин. Распутин затеял операцию. Он собрал сорок распутных отроковиц на Карагаче, чтобы их похитили молодые молчуны. Им почему-то нравятся блудницы! Эти женихи и есть следующее поколение Сорокоуста. Они пока просто огнепальные, живут по скитам.

— Не воруют невест?

— Не воруют! И всё из-за Дуси! Я повиновался ей, исполнял капризы... А она вышла из повиновения Распутина! И предала меня! Она хочет, чтобы и её украли молчуны. Поэтому прикидывается блудницей. На самом деле она не позволяла даже прикоснуться к себе. Она превратила моё существование в кошмар. Вы должны похитить Матёрую! Украдите её у меня! Отнимите, я вас очень прошу!

Гарий отвернулся, сел, и плечи его затряслись, будто от рыданий. Вячеслав поглядел в его согбенную, полосатую спину и ощутил желание утешить.

— Кто она вообще, эта Дуся? — спросил он осторожно, как бы невзначай, опасаясь спугнуть.

— Дуся? — мгновенно оживился и засмеялся Сорокин. — Евдокия Сысоева! Матёрая! Вы ещё не видели её, я знаю. Но когда увидите!.. Это потрясающая женщина! Если она сыщет исповедальницу... Если её вы украдёте, она овладеет таинством провидения. Весь мир будет у ног. А вы просто обязаны её похитить!

Он был почти счастлив, но в глазах вновь заблестело безумие.

В это время с аэродрома взлетел тяжёлый вертолёт и, заложив круг над посёлком, потянул куда-то вниз по Чилиму.

Штаб-ротмистр Алфей Сорокин, перебравшись из Старого в Новый Свет, сначала оказался в Квебеке. Бедности на чужбине он не испытывал, поскольку своё нерастраченное жалованье за многие годы скитаний переводил в швейцарский банк. Однако в первое время он сильно тосковал по России и более — по общению с соотечественниками, с кержаками. Русских в Канаде было много, в том числе и старообрядцев, но уже испорченных, кичливых, подражающих американскому образу жизни: в двадцатых годах они щеголяли в цилиндрах и носили козлиные бороды.

И тоска привела его однажды в Британскую Колумбию, где, по слухам, жило много русских толстовцев, коих сам граф сюда и переселил. Это оказалась преследуемая у себя на родине секта духоборов, которой правительство сначала выделило благодатные земли в провинции Саскачеван, но, испугавшись коммунистической заразы — а духоборы жили коммунами, — реквизировало их. Тогда они переселились в Британскую Колумбию, где сбросились и выкупили землю в общинное пользование. Сорокин очень скоро вписался в эту среду гонимых и наконец-то обзавёлся семьей, взяв замуж духоборку. Свою принадлежность к корпусу жандармов он вынужден был тщательно скрывать, поскольку его бывшие соратники когда-то вволю поглумились над духоборами, поэтому его знали как университетского преподавателя, то есть человека образованного, умеющего разговаривать с властями и нужного общине.

Жизнь духоборов, напоминающая жизнь старообрядцев, ему понравилась, и Алфей, будучи всё же чужаком, никогда не помышлял о некоей карьере внутри секты. Родил двоих детей, построил дом, насадил сад, исправно ходил в молельный дом и почти ничем не отличался от прочих духоборов. Община жила сама по себе: властей не признавала, законам не повиновалась, служить в армии отказывалась по убеждениям, мол, нельзя брать в руки оружие, впрочем, как и учить детей в школах. Канадское правительство, некогда принявшее отверженных «тёмной России», наконец спохватилось и узрело, кого пригрело на своей территории. Власти провинции начали наводить порядок и воспитывать послушание закону.

И тут впервые в истории Новый Свет узнал, что такое русский бунт. Самые ярые, непокорные и безоружные духоборы отказались от благ цивилизации, отпустили на волю домашний скот, объявили себя свободными, встали в колонну: женщины, дети и старики — все вместе, и отправились походом на столицу. Подобные походы устраивались ещё в Саскачеване, когда общинников заставляли брать землю в частную собственность, против которой они выступали, однако тогда конная полиция силой вернула демонстрантов.

Образованный Сорокин к тому времени законы местные изучил и знал, что стражам порядка в Канаде из неких пуританских соображений категорически запрещалось не то что прикасаться, а даже взирать на обнажённого человека, независимо от пола. И чтобы полиция не смогла разогнать шествие в тысячу душ и даже приблизиться к нему, бывший штаб-ротмистр предложил всем снять одежды. Первыми последовали его совету женщины, а глядя на них, и мужчины. Огромная толпа шла через канадские просторы абсолютно голой, с торжественными и бесконечными песнопениями, а ошарашенная, смятённая полиция стыдливо прикрывала глаза руками, дабы не нарушить закон.

Паника поднялась нешуточная, и чем ближе подходила к столице растелешённая толпа, тем испуг правительства больше напоминал состояние катастрофы, поскольку законопослушные граждане, особенно негры, глядя на голых русских, мотали на ус и учились, как надо бороться за свои права. Полиция попыталась противостоять, но чужими руками: спешно собрала уличные банды городов и бросила их навстречу. Громилы с бейсбольными битами и цепями, головорезы с ножами и пистолетами долго и зачарованно смотрели на колонну обнажённых людей, после чего сцепились между собой, ибо даже по их законам бить и калечить безоружных и голых было ниже их хулиганского достоинства.

Правительство сдалось, когда ярые, отчаянные духоборы были уже на подступах к столице. Свободникам позволили жить как заблагорассудится, сняли всяческий властный призор, убрали чиновников, полицию и оставили в покое. Добившись желаемого, голыши покачали на руках Сорокина, объявили его вождём непокорных и двинулись назад, в свою провинцию. Но в результате произошёл раскол и в среде канадского духоборчества, поскольку основная его часть пошла на сделку с властями и не признала победы голышей — так после похода стали называть ярых свободников.

А они, поверив в чудодейственность раздевания, стали проводить молитвенные обряды в «белых одеждах», то есть обнажёнными. Раскольников оказалось несколько поселений, куда ни прочие духоборы, ни местное население, ни тем паче власть не смели совать носа. Они порубили столбы и отказались от электричества, долгое время не признавали никакой техники, не пользовались деньгами, питались тем, что выращивали своими руками на огородах, и не позволяли детям ходить в школу, тем паче учить английский язык и общаться с канадцами.

Однако власть не смогла долго сносить оплеухи от странных, дерзких русских переселенцев и совершила ошибку: наёмный убийца оборвал жизнь штаб-ротмистра российской жандармерии, вызвав неслыханный гнев голышей. Место и титул вождя взял на себя его старший сын, организовавший второй поход на столицу. И вот после него канадское правительство более уже никогда не вмешивалось в жизнь свободников, по крайней мере, явным, открытым способом. Раскольники же, упреждая всяческие поползновения на свою вольницу, начали самый обыкновенный террор — жгли школы, построенные лояльными духоборами, рубили и взрывали электрические столбы, поджигали их автомобили. Особым шиком считалось спалить дом вождя, коим ещё с российских времён была «королевская» семья Веригиных. Причём дождаться, когда вобьют последний гвоздь, отметят новоселье — и пустить красного петуха.

Прадеда своего Гарий Сорокин не помнил, но дед его вынянчил на коленях, и когда внук подрос, стал готовить его к нелёгкой судьбе вождя голышей. Вся община знала наследника «престола», поэтому он с детства был обласкан вниманием, почитанием, поскольку до восемнадцати лет жил у чужих людей и под разными именами. Родители и вся община опасались наёмных убийц и похитителей, власти всё ещё мечтали лишить свободников будущего вождя. Дома, в которых он прятался, имели от этого свою выгоду и норовили если не женить, то обручить Гария со своими дочерьми и таким образом породниться с Сорокиными.

При внешнем пуританском образе жизни общины голыши страдали от слишком раннего полового созревания детей, и виною тому были вечерние молебны в «белых одеждах». Обычно проходили они при тусклом освещении керосинками или свечами, взрослые самозабвенно пели псалмы и стихи, а дети прятались по тёмным углам и устраивали безобидные «ласкательные» игры, которые не воспринимались как греховные. Напротив, даже поощрялись, ибо считалось, что это весьма полезно для братско-сестринских отношений в общине. К тому же свободники искренне верили, что так целомудренно тешатся ангелы на небесах. И эти ангельские игры длились до подросткового возраста, почти сразу переходя в супружеские. Причём понятие семьи было относительным, поскольку по коммунарским правилам ни муж для жены, ни жена для мужа не могли быть собственностью.

К совершеннолетию правнук жандармского ротмистра Гарий был уже, по сути, вождём свободников, дед мыслил передать бразды правления внуку, а не сыну, который особого рвения в служении общине не проявлял и будто бы в интересах голышей уехал в Ванкувер. И тут случайно выяснилось, что родитель Гария давно уже пошёл на сговор с властью, то есть получил документы, выучился и тайно занимался бизнесом. Прознав об этом, дед немедля вытребовал его домой, однако всегда открытый и честный перед общиной, на сей раз сора из избы выносить не стал и почему-то скрыл ослушание сына, но лишил его наследства — престола вождя, к коему тот и не стремился.

Гарий же, напротив, мечтал о нём и сначала палил дома, фермы и машины Веригинской общины, а потом со своей боевой группой предпринял вылазку в прерии Саскачевана, где жили богатые духоборы-отщепенцы, занимающиеся землепашеством. За один рейд он сжёг десяток дворов вместе с техникой, амбарами и сараями, отпустив скот на волю. Это вызвало восторг среди свободников и неожиданно — гнев деда, который отчего-то стал противиться воле общины и всячески сдерживать её от террора. Однако Гарий чувствовал себя героем и, пожалуй, при жизни деда и против его воли получил бы титул вождя, но помешало единственное — его холостое положение. По старому обычаю, предводитель духоборов непременно должен быть женатым.

А он ещё в юности до отвращения натешился со всеми потенциальными невестами, ни одной не выбрал и теперь боялся признаться деду, что вообще потерял интерес к женщинам.

Канадские власти всё-таки нашли способ, как и чем подорвать авторитет предводителя неуязвимых террористов, и не без участия спецслужб СССР: вдруг выяснилось, что убитый наёмником Алфей Сорокин — штаб-ротмистр корпуса жандармов! То есть мучитель и палач духоборов, извечный их враг, якобы проникший в Канаду, внедрившийся в их среду, чтобы посеять смуту, внести раскол и уничтожить общину. Предъявили даже фотографии, где вождь голышей был в офицерском мундире, и документы, удостоверяющие принадлежность к жандармерии. Веригинские духоборы подняли это как знамя борьбы против свободников, но дед всё отрицал. Однако голыши уже пошатнулись в своей вере в вождя, усомнились в его благих намерениях, и назревал новый раскол. Тогда дед обиделся, взял всю родню и уехал в провинцию Онтарио, где и поселился на берегу озера.

И только здесь признался, что весь их род и в самом деле к духоборам не имеет никакого отношения, а Гарий является правнуком жандарма Алфея Сорокина. В общем, подтвердил то, что говорили. К общине же примкнул из-за того, что они напоминали ему староверов, мол-де, хотел помочь несчастным, неопытным и наивным русским людям, заброшенным судьбой в горнило жестокого капитализма. По крайней мере, научил их выживать и сопротивляться инородной среде.

Поначалу Гарий чувствовал себя обманутым и сердился на родню, ибо видел себя вождём свободников и другой, мирской жизни, знать не хотел. Но оказалось, что дед давно намеревался развязаться с голышами и ждал только удобного случая. Он считал, что община выродилась, утратила веру и превратилась в шайку поджигателей, для которой нет ничего святого. В молельных домах, мол, царит разврат и прелюбодеяния, в обыденной жизни — обжорство, поскольку как-то незаметно среди духоборов возник культ пищи, страсть к наживе, к собственности, и никто уже самоотречённо и самозабвенно не ищет бога. Поэтому дед загодя готовился бросить свободников и отослал своего сына в Ванкувер, и ему, Гарию, теперь следует учиться и вживаться в новую среду. И всё для того, чтобы в итоге получить образование и вернуться в Россию.

Тут он и поведал внуку о Книге Ветхих Царей, которая до сей поры находится на сибирской реке Карагач, и что теперь задача Гария — добыть её, сделать то, что не удалось прадеду. То есть разрушил одну мечту и заронил огонь иной, более притягательной. Сам же дед, ничего не говоря домашним, ушёл из дома и, как позже выяснилось, после долгих блужданий по миру оказался в Греции, где принял монастырское послушание и обет молчания.

Отец Гария на новом месте быстро обустроился; несмотря на аскетичную жизнь у голышей, он кое-что накопил ещё в Ванкувере и, имея предприимчивый дух, вскоре купил лесопилку и отдал сына в университет. После учёбы младший Сорокин вплотную занялся изучением жизни и походов прадеда Алфея, поскольку тот сохранил в Квебеке свой архив, некогда вывезенный из России и переданный внуку. Это были дневниковые записи с размышлениями и предположениями по тому или иному событию либо открытому факту, и тогда Гарию казалось, что нужно лишь поехать на реку Карагач и взять заветный Стовест. Однако СССР был ещё закрыт для подобных авантюрных поездок, и Сорокину удалось всего лишь посетить Москву в составе группы журналистов — далее его не пустили. В отчаянии он сделал попытку тайно от властей уехать в Сибирь, но был элементарно снят с поезда и угодил на Лубянку.

С правнуком жандармского ротмистра сначала вели долгие беседы, расспрашивая и о жизни духоборов, и о семье Сорокиных, после чего предложили на выбор три варианта. Или он даёт согласие о сотрудничестве с властями СССР и в итоге едет на Карагач, чтобы продолжить дело прадеда Алфея, или едет туда же, в Сибирь, рубить лес эдак лет на десять. Третий вариант — можно и в Канаду возвратиться, но ему вослед пойдут бумаги в прокуратуру, где описаны все его террористические подвиги в провинциях Британская Колумбия и Саскачеван. Канадская полиция с ног сбилась, дабы вычислить неуловимого поджигателя, а советские спецслужбы знали всё: от поимённого состава его банды до адреса греческого монастыря, где уже несколько лет живёт молчаливым послушником его дед.

И эти знания его когда-то поразили, вселили уверенность в невероятную мощь СССР и вездесущность его тайных служб. Разумеется, Гарий выбрал первое предложение и под тайным надзором отправился сначала в Грецию, дабы разыскать деда, а потом — в Канаду. Он рассчитывал забрать архив прадеда Алфея Сорокина и, не вызывая подозрений, официально покинуть страну пребывания. Люди с Лубянки сначала контролировали каждый его шаг, заметно нервничали, поторапливали, но потом в одночасье исчезли. И в скором времени стало ясно почему.

СССР так внезапно и быстро развалился, что, кажется, снесло все ценности и государственные тайны вместе с запорами и воротами на границах. Убиенный государь с придворными и аппаратом насилия стали героями, святыми, а большевики с Лениным во главе — мучителями и узурпаторами. Сознание закомплексованного русского эмигранта в третьем поколении не успевало перерабатывать информацию, отказывалось верить. Столь могучая империя не могла разрушиться в одночасье, и он догадывался, что есть тут какой-то расчёт, хитрость, лукавство красной власти. Однако понимал, что ему самое время самому поискать Стовест на Карагаче, пока в государстве неразбериха и драка за власть.

Невзирая на предупреждения, советы подождать несколько лет, Сорокин без труда въехал в Россию и для проверки свободы передвижения попутешествовал по близлежащим к Москве областям. Никто не следил, не преследовал; напротив, начальство встречало иммигранта как дорогого гостя, и просить гражданство было не нужно — сами предлагали, за деньги, переведённые на счёт специального фонда возвращения гонимых соотечественников. Гарий перевёл, выждал полгода, и оказалось, что требуется доплата, поскольку в стране девальвация и очень быстро растут цены. Тогда он ещё не догадывался о подвохе, заплатил ещё раз и ещё терпел целых полгода, после чего узнал, что никакого фонда на самом деле не существует. А если Сорокин хочет получить гражданство в короткий срок, то ему следует вложить деньги в государство, то есть купить какие-то облигации.

В общем, в эту первую поездку на свою свободную прародину Гария попросту ограбили, воспользовавшись его неопытностью, а законы в России, как и судебная система, ещё отсутствовали. Так и не получив гражданства, он кое-как наскрёб на обратный билет и вернулся на родную чужбину в полной растерянности и с единственной мыслью — взять у отца денег и сделать ещё одну попытку. Но и тут сразу ничего не удалось — все капиталы родитель вкладывал в восстановление сожжённой голышами лесопилки. Свободники отыскали беглый род своих вождей в Онтарио и, пользуясь тем, что Гарий задержался в России, отомстили жестоко: сгорело всё оборудование, цеха и склады готовой продукции. Спасти удалось только жилой дом, но самое главное — отец поймал юную поджигательницу, некую Дусю Сысоеву, которая вот уже около года сидела в подвале, ожидая выкупа.

Голыши по-прежнему не подчинялись законам Канады, жили по своим правилам и выкупать не спешили. Пойманная на месте преступления террористка могла вообще остаться в плену навсегда и с ней можно было сделать всё что вздумается. Поскольку выкупа так и не платили, отец перевёл Дусю на положение рабыни, однако, улучив момент, она тотчас же попыталась бежать. Охрана её выловила, вернула в дом, и тут её случайно заметил японский бизнесмен, который поставлял отцу оборудование для лесопилки. Он и предложил продать ему девицу за солидную сумму, благо, что Дуся не имела даже свидетельства о рождении и не считалась гражданкой Канады. Японец обещал вырастить из неё настоящую гейшу и устроить её судьбу.

Пленница же, узнав, что её продали на чужбину, вроде бы даже не расстроилась, но пообещала вернуться. Японец спрятал рабыню в багажник машины и повёз в Ванкувер, откуда собирался переправить её торговым судном к себе на родину. И по пути попытался преподать юной террористке урок послушания, а попросту — изнасиловать. Дуся прикинулась послушной овечкой, улучила момент и оскопила японца с помощью ножниц, после чего бежала. Поскольку же податься было некуда, а ехать в Британскую Колумбию без документов и денег опасно, то она автостопом вернулась к Сорокиным, невинно заявив, что новый хозяин её отпустил. Отец Гария не поверил, навёл справки и узнал, что японец и в самом деле благополучно отбыл в Японию и никаких заявлений и претензий от него не было.

Дуся в неволе особенно не переживала, а, пользуясь заточением, потребовала у Сорокина-младшего книги, учебники и принялась образовываться. Тогда ей было пятнадцать лет, выглядела она как ощипанный цыплёнок, стриглась наголо, носила рабочую спецовку и только вместо рабского смирения огонь в глазах тлел волчий, настоящий — эдакий затравленный зверёныш. Такой она и запомнилась, когда Гарий во второй раз собрался в Россию. Отец в затеи сына отыскать Стовест не верил, считал их напрасной тратой средств, тем паче что следовало выплачивать кредиты, поэтому не хотел отпускать сына и денег не дал. Тогда Гарий вздумал получить с голышей выкуп за пленницу: о его разбойных подвигах юности свободники ещё помнили и знали, что сами могут оказаться погорельцами, если не заплатить. Собрали деньги и получили из рук в руки свою соплеменницу.

— Я ещё вернусь, — пообещала Дуся.

Можно было отправляться на Карагач, но тут у отца случился первый инсульт. Он выдержал пожар на лесопилке, пережил разорение, нашёл силы и средства, чтобы восстановить бизнес, а тут — словно молнией ударило. Болезнь он воспринял как наказание божье за грех — пленницу продал японцу! И в болезненном бреду, и в полном сознании Сорокин-старший пытался об этом сказать сыну, но речь отнялась! Спустя несколько месяцев он поправился, но говорить уже больше не мог, писал письма, в которых раскаивался, предупреждал, чтобы Гарий тоже опасался кары, ибо вернул Дусю за выкуп, то есть тоже продал.

Внезапная роковая болезнь отца спутала все планы, пришлось брать на себя управление лесопилкой. А её называли так по старой привычке; на самом деле это было солидное предприятие: от лесосек, где рубили канадскую сосну, ель и тую, до выпуска вагонки и мебельной плиты. Гарий всецело погрузился в отцовский бизнес, выплачивал кредиты, рассчитывался готовой продукцией с тем самым японцем за поставленное оборудование и вынужден был потратить на предприятие даже выкуп, полученный от свободников.

Через два года он забыл о Дусе Сысоевой, да и о заманчивом архиве своего прадеда почти не вспоминал. Но однажды на территорию лесопилки сквозь бдительную вооружённую охрану и охранные барьеры прорвался затянутый в кожу байкер на чёрном мотоцикле. На большой скорости он опасно покружил между цехов, перепрыгивая технологические линии, въехал на штабель леса и там остановился. Сбежалась вся стража, пожарная команда раскатала рукава, вызвали полицию, однако террорист не спешил поджигать лесопилку, стоял и молча наблюдал за суетой. На своей коляске прикатил даже отец, махая руками и что-то мыча при этом. Гарий поднялся на штабель, чтобы начать переговоры. И тут байкер сорвал с головы шлем, из-под которого вывалился шлейф густых каштановых волос.

— Я вернулась.

Пленницу Дусю он не узнал, ибо в памяти остался невзрачный, стриженый и голенастый подросток; теперь же перед ним стояла знойная красавица, и только прищуренный, хищный взор был знакомым и неизменным.

Гарий, совсем как его отец после инсульта, вначале потерял дар речи. Эта девица полностью лишила его самообладания, и в таком сумеречном состоянии он совершал глупости: куда-то шёл, бежал, ехал, всякий раз приходя в себя где-нибудь далеко от дома, запустил все текущие дела, забросил лесопилку, в его сознании ничего, кроме прекрасного и одновременно зловещего образа Дуси не было.

С Гарием приключилась любовная болезнь, напущенная этой ведьмой, иначе было не назвать то состояние, что охватило его с первой минуты. И это наваждение, единожды отравив сознание, навсегда поразило воображение чумным, одержимым беспокойством, которое было хуже, чем сразивший отца инсульт.

Примерно через неделю он совладал с собой, отошёл от помрачения, занялся работой, однако подспудно дымящаяся в нём хворь уже не отпускала. На несколько месяцев Гарий даже о России забыл, о Стовесте почти не вспоминал, погрузившись в мир сердечных и телесных переживаний. Где обитала эти два года и каким образом из нелепого подростка превратилась в манящую женщину, Дуся не говорила. Она сама поселилась на втором этаже дома и с первых же дней почувствовала себя хозяйкой. Он же исполнял любой её каприз, поначалу заваливал дорогими подарками, а бывшая пленница откровенно дразнила его, щеголяя по дому в «белых одеждах» и не позволяя даже прикоснуться к себе. Клятвенных слов любви, тем паче предложений пойти за него замуж слушать не желала, подарков не принимала, и Гарий впадал в уныние от своих страданий. Завоевать сердце «пленницы» возможно было, лишь возглавив общину голышей, о чём Дуся ему и заявила. А путь в вожди был теперь заказан на вечные времена!

И всё же он собирался поехать к голышам, там пасть на колени перед общиной и просить прощения, однако строптивая девица запретила и вдруг стала расспрашивать о родственниках, в том числе про прадеда, Алфея Сорокина, и его сибирские похождения на реке Карагач. Ему тогда и в голову не пришло узнать, откуда ей известны столь щепетильные и тайные подробности жизни жандармского ротмистра. Он и рассказал о своей полузабытой мечте — поехать в Россию, где у сибирских староверов хранится заветная книга Стовест. И увидев, что недоступная отроковица каждый день зазывает его в свои покои и слушает с интересом, очарованный, влюблённый Гарий однажды потерял всякую родовую бдительность и передал ей весь архив прадеда.

С этого всё и началось. Дуся изначально была склонна не только к разбою и терроризму; изучив архивы прадеда, она настолько увлеклась, что заставила Сорокина готовиться к поездке в Россию. Но в это время у отца случился второй инсульт, после которого он оказался прикованным к постели, и Гарию было невероятно стыдно признаваться себе, что он только и ждёт смерти отца, дабы продать лесопилку, дом и, пока капризная Дуся не передумала, уехать в Сибирь.

Родитель протянул ещё три месяца, но после его кончины толпой пошли заимодавцы, и выяснилось, что долгов он оставил больше, чем стоимость всего предприятия. Тут ещё голыши разыскали беглую соплеменницу и пришли с угрозой, что спалят лесопилку, если он не вернёт им выкуп, коль забрал себе Дусю. Спасением от шантажа могла бы стать женитьба, но девушка по-прежнему придерживалась обычаев голышей, не признавала официальных браков, да и в восемнадцать лет замуж выходить не собиралась.

Избавление от голышей пришло с неожиданной стороны. В самый критический час явился человек и сообщил, что в России его по-прежнему ждут и что от него требуется всего лишь желание продолжить дело своего прадеда Алфея. Всё остальное: расходы на дорогу, обустройство базы на Карагаче и финансирование поисков Книги Ветхих Царей — государство берёт на себя. В том числе и канадские долги по кредитам!

И в доказательство серьёзности намерений выдал российские паспорта и билеты на самолёт в один конец с определённой датой.

Луч светил несколько минут, словно давая возможность убедиться, что на затопленном острове нет живых людей, а лишь следы их пребывания на деревьях. В черёмуховом кусте между отростков было натянуто одеяло в виде гамака, на берёзах белые тряпки напоминали флаги капитуляции.

Рассохин отпустил амазонку, когда она перестала рваться, высвобождаясь из спальника, и почти затихла. Только дышала ещё со всхлипами, опять наплакавшись без слёз. И всё равно запаковал обратно в мешок, намотал цепь на талию и завязал несколько узлов — по сути, приковал.

— Не смей, — предупредил он и, запустив двигатель, выгнал лодку на чистое.

— Сон видела... — просипела она.

— Замолчи! — оборвал Стас. — Не каркай... Они могли переплыть на другой остров! Забраться на другие деревья!

Он говорил и сам не верил, ибо поблизости не было ни островов, ни подходящих деревьев. Единственным местом, где ещё можно хоть как-то зацепиться, была небольшая сора, темнеющая вдали. Лесной мусор стаскивало течением и набивало в плотный, угнетённый ивняк серой, невысокой полоской. Если там были деревья и брёвна, то продержаться на них ещё можно какое-то время, но не согреться, не обсушиться. И будь ты хоть трижды морж — сутки без огня, в мокрой одежде и на ледяном ветру не выдержать. А шли уже вторые.

Он повернул лодку к этой соре и вдруг сообразил, что если женщины потонули, то тела непременно прибьёт в этот же мусор, а показывать их сейчас амазонке смертельно.

Не доезжая до серой полосы, Рассохин круто повернул вдоль неё, вглядываясь в нагромождение мелкого хвороста, и ему показалось, что мелькнуло что-то зелёное, армейского защитного цвета. С первого раза он подъезжать не стал, заложил круг, описывая берёзовый островок с белыми тряпками.

— У вас палатки были? — спросил он, сбросив газ. — Спальные мешки?

— Были! — встрепенулась амазонка и попыталась встать. — Их унесло!

— Лежи!

Она послушалась, но не замолкла.

— Палатки унесло в первую ночь. Они надулись и поплыли вместе с кольями. И продукты унесло. А спальники взяли только для отроковиц. Их привязывали к деревьям. И сами привязывались. Сестёр тоже унесло — я сон видела!

— Никуда их не унесло! — уверенно заявил Стас. — Они ушли! Вброд.

— Но здесь же глубоко! Мне по грудь было!

— Вода спала, — он демонстративно измерил глубину, погружая весло до половины. — На Репнинской соре затор прорвало — и спала. Вот, смотри! Видишь, метр всего.

— Спала?

— Конечно! Спустились с деревьев и ушли.

— Куда?

— На материк! — сначала не глядя, махнул он рукой.

Потом сам посмотрел туда, где должен находиться материковый, боровой берег. Его не было видно, по карте напрямую — километра три разливов и плюс затопленные верховые болота с чахлой сосной. Всего около пяти — даже в гидрокостюме и со свежими силами не одолеть. Кедровник в два раза ближе.

— Что же я поплыла через старицу? Вот дура, на щепке...

— Почему Галицын оставил вас без лодки?

— У нас была лодка, — призналась амазонка, — резиновая... Но её не накачали, и она утонула. Никто не знал, что так быстро зальёт остров. Ночью проснулись — плаваем...

— Самого утоплю, гада, — не сдержался Стас.

Она не поняла, о ком речь, и продолжала:

— Нет, мы думали, в какую сторону мне плыть. И решили, что легче к лагерю и короче. Если вода спала, они ушли, конечно. Держаться — руки затекали. Мы привязывались, боялись заснуть. А берёзки тонкие: выше залезешь — гнутся.

Он не прерывал амазонку: уж лучше пусть выговорится, чем бьётся в истерике.

На втором круге он проехал ещё ближе к соре и, отвлёкшись, налетел на топляк. Мотор рыкнул и хоть не заглох, но лодка потеряла ход — сорвал шпонку на гребном винте. Запасные в лодке были, но пока Рассохин менял, парусящий на ветру «Прогресс» прибило к соре.

И тут Стас увидел то, что больше всего боялся увидеть, — округлившуюся спину человека в замусоренной воде. Синяя куртка из плащовки, руки разбросаны в стороны...

Вытаскивать утопленницу на глазах у амазонки было нельзя. Всё равно не поможешь: часом раньше, часом позже — покойному уже всё равно.

Рассохин запустил мотор и погнал к острову напрямую.

— Ты куда? — запоздало спохватилась она. — Надо ехать за ними!

— Поеду! — на ходу крикнул Рассохин. — Сейчас ты — лишний груз!

— Почему лишний?!

— Все же в лодку не влезут! Лучше возьму одного человека.

— А, ну да! — она вроде бы даже обрадовалась от его уверенности. — Я посижу на берегу. Буду встречать!

— Ты пойдёшь в землянку! Затопишь печь. Женщин обсушить надо! И только попробуй высунуться!

Она повиновалась, а Стас с ужасом думал, как потом объясниться с ней, как сказать, что живых нет? Но отмёл, отверг эти мысли. Сейчас надо было думать, куда свозить выловленные тела утонувших, чтобы амазонка их ни в коем случае не обнаружила.

И, удивляясь своему хладнокровию, придумал: топить на дно у берега. Тем более вода ещё ледяная, сохранней будут.

Рассохин высадил её на острове возле прыгающего от радости пса и, не глуша двигатель, отчалил. Напрямую было не так и далеко до берёз с «белыми флагами», амазонка шла зигзагами, обходя глубокие места в низинах и пойменные озёра. Ветер всё же изорвал плотную ткань низкого неба, в прогалах засветились бирюзовые сполохи, однако тучи уплотнились и почернели — жди снежных зарядов. Вода разливов окрасилась в соответствующие холодные цвета, лишь редкими жёлтыми языками, словно свечи, горели вершинки затопленных цветущих верб. И показалось, все звуки — ветер, шуршанье воды под форштевнем и рёв мотора — сливаются в один скорбный голос церковного хора. Стас был далёк от веры, заглядывал в храмы разве что из любопытства и по случаю, но тут непроизвольно взмолился, причём вслух, громко, и не к богу — к реке:

— Оставь их живыми! Спаси хоть кого-нибудь!

И замолк, чувствуя, что кричит от отчаяния и слабости, а молитва ещё больше отнимает силы, выпускает из него воздух, как из баллона, накачанного до звона.

Каждый год Карагач требовал жертв. Слышно было: там рыбак утонул, там шишкарь или лесосплавщик, даже ясашных вылавливали. Но чтобы вот так, в один раз до сорока человек сгинуло!.. Он стиснул зубы, вобрал голову в плечи и словно изготовился к драке, к кулачному поединку. Когда впереди замелькали белые тряпки на согнутых берёзках, всё равно навернулись слёзы. Он убедил себя — от встречного северного ветра.

Не сбавляя скорости, Рассохин обогнул затопленный остров и погнал к соре, выискивая место, где видел плавающее тело. Перед колючим щетинистым наносом резко сбросил обороты, и обогнавшая лодку волна всколыхнула, зашевелила мусор. Брезентовое затопленное полотнище он нашёл сразу и определил: точно — сорванная и забитая в сору палатка, вон и стальное колечко с верёвкой. Доставать не стал, выключил двигатель и взялся за вёсла, подгребая к синеющему пятну. Других подобных пятен вроде не видно, хотя среди плавающей сухой травы и хвороста разглядеть утопленника было сложно. Только раз содрогнулась душа, показалось — женская голова с размётанными плавающими волосами, однако в следующий миг разглядел сорванную половодьем болотную кочку с сухой осокой. И уже зелёная щетинка свежей пробивается.

Он подчалил к соре и стал подтягивать веслом чуть вздутую синюю куртку. Сразу ощутилось её грузное содержимое, но только у самого борта лодки различил: да это же мешок! С чем-то тяжёлым, пухлым, но самый обыкновенный мешок! Рывком задёрнул в дюральку, распустил шнур — резиновая лодка, большая, четырёхместная, и разобранные вёсла выпирают, вовсе не похожие на руки. Воображение дорисовало!

Облегчения не наступило, почему-то лишь задрожали пальцы и заныло в пояснице. Он встал на носовую площадку и, осматривая наносы, набил трубку. Табак был влажноватый от рук, спички тушил ветер, и всё-таки прикурил кое-как. И не увидел, а почувствовал, что мохнатая, грязно-серая сора пуста, что нет здесь ни живых, ни мёртвых — только лёгкий, плавучий мусор, снесённый с поймы. Ворохнулась призрачная надежда: может, и впрямь ушли?! Отыскали гриву, косу, где мелко и, не дожидаясь, когда окончательно затопит, двинули, куда выведет брод?

Стараясь убедить себя или опровергнуть свои предчувствия, Рассохин проехал вдоль соры дважды, вытащил палатку, неподъёмный ватный спальник, полотенце, несколько пластмассовых бутылок с молоком и даже самодельную куклу с деревянной головой. Что могло как-то плавать — всплыло, всё тяжёлое ушло на дно.

А дна вдоль соры веслом было не достать, но ближе к затопленному острову и в самом деле было помельче — всего метра два. На малых оборотах он проехал вдоль берёзовой рощицы с «флагами» и отмёл спасительные предположения: всюду скрывало весло! Даже если уровень воды был ниже, всё равно не уйти — если только вплавь, а в одежде и обуви нереально. Если бы разделись и разулись, тряпьё и обувь снесло бы в сору.

Надо искать дальше от острова. Всё-таки могли плыть какое-то время, держась за спальники, за щепки, за любую корягу. Стас обошёл сору справа, миновал полосу старого ивняка и оказался на затопленном кочковатом болоте, поросшем угнетённой берёзой. Корявые, однако же крепкие деревья могли спокойно выдержать человека, и если кто-нибудь доплыл, сейчас был бы здесь. Деваться больше некуда! Берёзовая марь лежала в обе стороны, насколько хватал глаз, и глубина тут больше трёх метров. Таких марей по Карагачу было множество, и они обычно отбивали тыловой шов поймы, но в ширину могли иметь несколько километров.

За швами обычно начинался материк и сосновые боры с верховыми болотами, но здесь берегом и не пахнет. Даже в сухую погоду летом сквозь такую марь очень трудно пробиться из-за кочек по плечи и жидкой, засасывающей сапоги трясины.

Неужели потонули, словно камни? Легли на дно, разнеслись течением? Рассохин помнил: утопленники потом всплывают сами, но летом, когда вода тёплая. А в ледяной могут пролежать долго.

И всё равно хоть один, но всплыл бы! Куртки из брезента, из плащовки, и уж тем более синтепоновые непременно надуются, а этого хватит, чтобы удержать тело на поверхности. Да и в небе посвистывают только утки — ни одного ворона. Эти твари уже бы слетелись и кружили, будь хоть какой-то намёк на добычу.

Значит, на дне.

Он не рискнул соваться на широкой лодке в берёзовое болото — на моторе не пройти, а продираться, цепляясь за деревья, — до вечера не пробьёшься. Судя по карте, до материка здесь версты две с половиной. Да и смысла нет: измученным женщинам и до мари-то не доплыть — даже напрямую больше километра.

Рассохин вернулся к затопленному острову с белыми тряпками, загнал лодку в березняк и заглушил мотор. И здесь ему пришло в голову: конечно же, пошли на остров, домой, к незатопляемому кедровнику! Зачем они попрутся к невидимому отсюда материку, когда на глазах тёмно-зелёный спасительный массив? И туда уже ушла Анжела!

Отговорившись от амазонки, он просто убедил себя, что женщины ушли в обратную сторону. А они туда ни за что не пойдут! Пойдут туда, куда проводили свою отважную разведчицу! За помощью. Они видели, что можно не плыть — брести по грудь, доставая дно ногами. И то, что она не вернулась, убедило их: надо пробиваться домой. Там на пути единственная преграда — глубокая курья, и, если нет сил переплыть, можно кричать, мычать, орать, забравшись на кустарник, быть услышанным и спасённым. У погибающих своя логика! Конечно, женщины видели вертолёт, но не знали, что Матёрую и Галицына увезли. Они верят в их неприкосновенность и, напротив, знают, что идёт охота на Рассохина.

Отроковицы, несомненно, пойдут к острову! Даже против течения. И двинулись они теми же зигзагами, верно, ещё с прошлого лета зная высокие места поймы. Скорее всего, женщины приходили сюда летом по дороге или тропинке за голубикой, например... Значит, и искать следует только в этом направлении.

Рассохин завёл мотор и пошёл обратным ходом, указанным амазонкой. Конечно, повторить его полностью было мудрено: он где-то срезал углы, однако точно вышел на просеку, идущую от старицы. Всю дорогу он вглядывался во всякое пятно на воде или в зарослях и, лишь заглушив двигатель перед кустарниковой завесой, понял, что делал это зря. Течением всё равно бы разнесло погибших по всем разливам в сторону материкового невидимого берега.

Весенняя стрежь на разливах Карагача — вещь сильная, неотвратимая и всеобъемлющая, потому в пойме и набивает гигантские соры — такие, в одной из которых погиб Репа.

Он вернулся обратно, к берёзкам с «флагами», и снова причалил к краю щетинистой полосы наносов. На сей раз всю её прошёл на вёслах, время от времени прощупывая подозрительные места веслом. Потом отъехал от соры много правее и обследовал чистую луговину перед тальниковыми зарослями, потом и сами тальники, чувствуя, что занятие это бесполезное. Пока не спадёт вода, тел не найти, а спадёт она через день-два, когда пробьёт брешь в заторе. Всё, что могло как-то плавать, он нашёл: кусок плёнки, зацепившийся за куст, связанные шнурками кроссовки, полупустой рюкзак с пластиковыми банками «пищи богов» — всё в разных местах, далеко от берёз с «флагами». То есть на разливах определённого фарватера не существовало. Сора, как фильтр, задерживала у старого густого ивняка лишь малую часть того, что сносилось с поймы.

В геологии часто говорили: отрицательный результат — тоже результат. А здесь он вдохновлял и вселял надежду! По крайней мере, оставлял крохотную лазейку — амазонки спаслись. Чудом: например, мимо проходило судно, катер, пролетал вертолёт, летающая тарелка сняла с деревьев!.. Чушь полная, но ведь бывают чудеса!

Рассохин опомнился, когда ударил снежный заряд, причём настолько мощный, что носа лодки не видать, и вода загустела. Солнце в этот день так и не показалось, лишь лучи его изредка шарили по разливам, но взглянул на часы — вечер! Он дождался, когда спадёт пелена, откроются горизонты, и поплыл прямым ходом к кедровнику. Что сказать, как оправдаться перед амазонкой — представления не имел, а она непременно спросит, где её сестры.

Говорить придётся одно: спаслись и в безопасности.

К лагерному причалу он не поехал — прибился к берегу там, где нашёл амазонку. Вода за день не прибыла, а, напротив, вроде бы начала спадать: вдоль разлива отметилась тёмная полоска, и на затопленных тальниках зависал пойменный мусор. Примета хорошая, но капризный, непредсказуемый Карагач может изменить нрав за несколько часов. Поэтому Стас всё равно вытащил лодку на сухое, привязал к дереву, развесил на кустах найденную палатку и наткнулся на рюкзак с продуктами. Чтобы не появилось лишних вопросов, он отнёс его в кедровник и спрятал вместе с резиновой лодкой. Кавказца на берегу не было, и чтобы надзиратели не угнали дюральку, забрал вёсла, снял бак и только сейчас обнаружил — топлива осталось литра три! При всём желании завтра далеко не уедешь, придётся грести, так что есть причина не брать с собой амазонку.

Анжела дежурила возле открытого люка, завернувшись в одеяло в белом пододеяльнике, стоя, как привидение. Рядом лежал пёс и меланхолично, неумело трепал недолинявшего зайца — жизнь заставила заняться охотой.

Снежный заряд не пробил кедровых крон, земля вокруг была сухой и чёрной.

— Ну, что?! — она кинулась навстречу. — Нашёл отроковиц? Я знаю: ты нашёл! Нашёл?

— Всё в порядке, — устало пробурчал Рассохин и сел, свесив ноги в открытый люк. — Они на материке, в бору.

— Почему не вывез сюда?!

— Топливо кончилось. Бензин!

— Мы немедленно поедем к ним! — вдруг капризно заявила Анжела. — Я должна видеть женщин!

— Никуда не поедем!

— Нет бензина — сяду на вёсла! Буду грести сама!

— Не будешь. Спускайся в землянку.

— Почему?! Ты оставишь женщин одних? На целую ночь? Я должна их видеть! Ты что, не слышишь меня?!

Стас лихорадочно придумывал причину, однако уставший мозг стал жидким и текучим.

— Слышу, — обронил он. — Не суетись. Слушай, что говорит мужчина. Ты замужем была?

— Нет. И не хочу!

— Куда ты денешься... Так вот, выйдешь — придётся поступать так, как говорит муж. Привыкай.

— Никогда в жизни! Я вас ненавижу!

— От ненависти до любви один шаг.

Амазонка вдруг умолкла и как-то расслабленно присела на корточки.

— Кажется, поняла, — после паузы тускло проговорила она. — Сёстры не хотят видеть меня? Да?

— Не хотят, — уцепился за подсказку Рассохин. — Конечно, не хотят! И сюда не поехали... Они презирают тебя. Кстати, из-за ненависти к мужчинам.

Сказал наобум, но попал в точку.

— Я так и подумала... — она вскочила и гордо выпрямилась. — Да, я намерена спасти этих несчастных женщин! Намерена вырвать из этой проклятой американской секты. Они же безумны! Их зомбировали. Разве ты этого не заметил? Им всем нужна длительная психологическая реабилитация. Они больны! Я через это прошла и знаю.

— Нам всем нужна реабилитация, — многозначительно заключил Стас.

— И я почти добилась результата! — не услышала Анжела. — Когда человек сидит на острове, как заяц... Или висит на тонком дереве над бездной, начинает думать не травоядными заячьими мозгами! Они послали меня за помощью, потому что поверили: я добреду! Я сильная! А теперь меня видеть не хотят?! Спаслись и забыли, что обещали?! Впрочем, что с них взять? Подавлена воля. С ними надо работать.

— Ты кто? Психолог?

— Мне придётся раскрыться, — помедлив, произнесла Анжела. — Я работаю в женском фонде Неволиной. Да, это феминистская организация, мы защищаем права женщин!

— От кого?

— От вас! От мужского насилия.

— А здесь зачем?

— Приехала спасти членов этой страшной секты. Внедрилась... Ты видел, во что Сысоева и Стюарт превращают людей? Полная деградация, разрушение личности, бредовые идеи... Мы собираем материалы для суда! Поэтому я должна быть с ними! Мы сейчас же поедем, и ты мне поможешь.

Рассохин вскочил и выругался.

— Могла бы сразу сказать...

— Не могла! Мне показалось, что ты в этой компании.

— Какой компании?!

— Сысоевой и этого... Галицына! Они оба тебя ждали. Вы же с Яросветом друзья?

— Таких бы друзей!.. У тебя есть связь?

— С кем?

— С миром! С большой землёй, с фондом твоим. С кем-нибудь!

— Была связь, — она слегка уняла страсть и вызывающий тон. — Телефон утонул. Но я успела передать сигнал тревоги. Неволина должна быть в Усть-Карагаче. Ты же знаешь Ларису Неволину?

— Нет.

— Её знают все! Знаменитая киноактриса, звезда.

— Не звездочёт — не знаю... Она прилетит сюда?

— Сегодня ждала. Видимо, проблемы с вертолётом. Но завтра будет обязательно! Или послезавтра... Она тут всех вас лично уничтожит! Если что с женщинами... На уши поставит!

— И так все на ушах. Только толку-то? Полезай в землянку, холодно.

— Мы должны ехать к отроковицам! — не сдалась амазонка. — Их надо подготовить к эвакуации, удержать от глупостей. Привести в чувство!

— Некого приводить! — не испытывая жалости, оборвал он. — Женщин нет. Все утонули. Спастись им было невозможно.

— Ты же сказал?!.

— Нервы твои берёг! Думал, ты из этих... Быстро в землянку!

Она послушно и с пугливой оглядкой стала спускаться в схрон. Рассохин ощупью нашёл спички и зажёг свечу. Натоплено было жарко, но Рассохина трепал озноб.

Амазонка сломленно опустилась на постель.

— Не зря я увидела сон... Провидческий! Вещий!

— Кто придумал спрятать их на острове? — он стал сдирать с себя промокшую одежду. — Галицын?

— Нет, Матёрая, — взгляд её остекленел. — Сысоева...

— А ты что же?.. Спасительница! Не понимала?

— Я подумала... Это единственная возможность вразумить несчастных. Когда мы останемся одни и не будет влияния... Женщины всё время находились под психологическим давлением Матёрой. Нужна была стрессовая ситуация, чтоб вывести...

Рассохин тем временем поставил греть тушёнку и залпом выпил всю оставшуюся во фляжке водку. Амазонка встрепенулась, прервалась на полуслове и вдруг протянула руку.

— Мне тоже дай...

— Больше нет, пустая, — он потряс фляжку.

— Что, совсем нет?

Водка была и хранилась в пятилитровой канистре на дне рюкзака — запас на всё лето. Но сейчас был не тот случай, чтобы его беречь, потому что никакой экспедиции уже не будет. И удерживать сейчас от спиртного женщину, вернувшуюся с того света, не имело смысла. Стас достал водку, наполнил ею солдатскую фляжку и подал амазонке.

— Рюмок здесь нет.

Она сделала несколько мелких глотков, смакуя во рту, и не поморщилась: опыт пития из горлышка был.

— Давно здесь? — спросил Рассохин.

— Десятый месяц.

— Как вы сюда попадаете? — он отнял фляжку. — По конкурсу, что ли?

— Вербуют в клубах Стюарта, — проговорила она заученно, — присматривают на семинарах и предлагают... Сначала — как игры, увлечения, сказки про людей Кедра. Так обычно завлекают во все секты. Под благими предлогами. Тут — освобождение от мужской зависимости, совершенствование личности женщины...

— А у феминисток вербуют не так? В вашем клубе?

— У нас — фонд! Мы проводим акции в защиту женщин!

Рассохин едва сдержал мат.

— Какие акции?!.

— Фонд выполняет благородные задачи! — как-то уже привычно возмутилась амазонка. — Женщин превратили в товар! В предмет купли-продажи!

На голодный желудок даже от глотка хмель ударил ей в голову, но в груди согрелось, спорить и ругаться уже не было сил.

— Сумасшедший дом, — пробубнил Стас, — дурь, конец света...

Он сел за стол и начал жадно запихивать в себя тушёное мясо. Анжела посмотрела брезгливо.

— Вот как ты можешь? Есть, спать!..

— Могу...

— Ненавижу жующих мужчин!

— Отвернись.

— Вы становитесь похожими на животных!

— А моей маме нравилось смотреть... как мужчины едят. Нас было трое: отец, брат и я. Смотрела и радовалась.

— Какая пошлость!

— Не зли меня, — мирно посоветовал Стас.

— О тебе тут слава женоненавистника, — понаблюдав за ним, вдруг заявила она. — Даже Сысоева опасалась.

— Не сказала почему?

— Сказала... Только я не верю.

— Зря не веришь, — вяло признался он. — Мне и сейчас хочется поубивать вас... Или выдрать кнутом. Всю вашу общину мычащих... Для реабилитации. Навоображали себе, напридумывали сказок, отроковицы... А всего-то надо научиться любить.

Рассохин отставил пустую банку, достал трубку и набил табаком, но раскурить не успел, задремал, привалившись к стене. Когда свалился на лавку и как подложили спальник под голову — не почувствовал.

Кошмар начал сниться сразу же — перевозбуждённое сознание продолжало бодрствовать. Ему приснилось, будто женщин снесло севернее затопленного острова, и там есть большая, настоящая сора — когда-то стащенный половодьем залом с Карагача. Среди завалов преющего леса лежали утопленницы, но не мёртвые, точнее ещё не умершие — впавшие в некое состояние между жизнью и смертью, как Анжела. И если найти способ разбудить их, то всех ещё можно оживить.

Во сне он понимал, что это кошмар, и всё равно думал, что завтра надо проверить: может, и в самом деле есть где-то поблизости такая сора, и фарватер на разливах есть, например по озёрным ложбинам поймы...

Потом одна из утопленниц вдруг вскочила и оказалась Женей Семёновой! Она что-то страстно говорила, слов было не разобрать, однако Стас уловил смысл: учила, как вернуть женщин к жизни. Надо было каждую взять на руки и качать, как плачущего ребёнка. И во сне же он догадался, откуда происходит выражение «откачать утопленника». Оказывается, всё так просто! Он уже готов был откачивать, но Женя вдруг сказала:

— Вставай, Стас. Нашу палатку топит!

Он и в самом деле увидел, что они в палатке, вдвоём, и в той самой, что были в кедровнике у рассошинской россыпи. Женя привстала, нависла над ним и смотрит, как блудница, — влюблённо и маняще. Стас хотел обнять её, но тяжёлые руки упали, а на полу уже вода! Ему же так не хотелось расставаться с ней! Будто знал: стоит встать — и блудница исчезнет. И тогда он решил ещё подремать, точно зная, что это не опасно. Будет время спокойно встать, собраться и выйти наружу.

И вскочил резко: не от воды — от тревожного шума наверху. Но наяву всё было тихо, под ногами сухо, и вроде бы амазонка простуженно сопит у своей стены. Всё-таки он нащупал фонарик на столе, включил: Анжела сидела на постели, завернувшись в одеяло.

— Там собака лает! — шёпотом сообщила она. — А ты спишь — не разбудить!

Рассохин зажёг свечу и надел куртку.

— Сиди, я посмотрю.

На улице ещё была ночь, в кедровнике же и вовсе хоть глаз выколи. Пёс вертелся возле люка, лаял и звал за собой, отбегая в сторону лагеря.

— Пошли, — сказал Стас. — Что там?

Кавказец вёл его по кедрачу, стараясь держаться в луче фонаря, и заманивал всё дальше и дальше. С крон капало, и, судя по шуму, моросил мелкий дождь. Рассохин спугнул лосиху с телятами, затем несколько зайцев, попавших под свет, на которых пёс с проснувшимся охотничьим инстинктом даже внимания не обратил. Наконец ветер пахнул горькой вонью сырого пожарища, и впереди чуть посветлело.

И оттуда же послышался злобный гулкий лай.

Стас достал пистолет и передёрнул затвор. На краю кедровника он остановился и, не включая фонаря, осмотрелся. Впереди была когда-то разрубленная и теперь заросшая молодняком противопожарная полоса вокруг лагеря. Густая высокая поросль стояла стеной, холодная и мокрая от дождя, и где-то там, в глубине, остервенело гавкал кавказец. Луч света не пробивал и на пару метров, утыкаясь в чащобник, лезть в который не хотелось, к тому же Рассохину почудился приглушенный звериный рык. Весенние голодные медведи, выжатые половодьем, запросто могли переплыть на остров, благо что по кедровнику всюду бродили непуганые домашние самки с телятами. Соваться в потёмках на голос собаки, да ещё в недра зарослей, было опасно. Стас выстрелил вверх и прислушался. Будь зверь — сразу бы ломанулся даже от пистолетного щелчка, однако в полосе всё стихло. Скоро смолкший кавказец вновь заорал, и на том же месте.

И вдруг отчётливо послышался отчаянный человеческий крик:

— Помогите!

Рассохин стал продираться сквозь заросли, подсвечивая фонарём, однако то и дело попадал в глубокие и старые противопожарные рытвины. А человек уже кричал и стонал почти безостановочно, как звуковой маяк. Оставалось несколько метров, когда в сполохах света показалась жердь, застрявшая между деревьев, и на ней — крестообразная фигура человека!

— Опа! — только и сказал Стас, мгновенно вспомнив распятого на Красной Прорве Скуратенко.

Это был здоровый, мордатый мужик лет под сорок, однако не измученный и не изъеденный гнусом. Физиономия красная, короткие волосы дыбом и вся верхняя одежда — в клочья. А пёс продолжал рвать его за штаны, даже когда Рассохин оказался рядом.

— Убери собаку! — заорал мужик. — Ну, что встал?! Он меня покусал!

На распятом оказался песочный камуфляж!

Стас поймал кавказца за ошейник и оттащил.

— Кто тебя так? — спросил с интересом.

— Не знаю! Освобождай! Давай, шевелись, руки затекли!

Одного накладного кармана на брюках не было, второй

болтался у колена, в прорехах зияло голое тело с запёкшейся кровью.

— У тебя связь есть с большой землёй?

Мужик гневно мотнул головой.

— Была связь! Всё отняли! Освобождай!

— Когда отняли?

— Утром ещё. Скоро сутки сижу... Режь верёвки!

— Что же ты, сволочь, МЧС не вызвал? Я же просил! Кричал: женщины тонут! Скажешь — не слышал?

— Слышал... Не имел права!

— Спасать не имел права?!

— Обнаруживать себя! Специфика службы... Убери пса! А если он бешеный?!

Рассохин оттолкнул пса, подошёл вплотную и посветил в лицо.

— Так вот, женщины утонули. Все! И теперь ты за это ответишь. Где второй?

Мордатый обвис на жерди.

— Мы выполняли инструкции, — вяло оправдался он. — Был приказ... Я действующий офицер ФСБ!

— Тем хуже. Где второй?!

— Там! — мотнул он головой в сторону лагеря. — Его тоже привязали.

-Кто?

— Не знаю! Нас захватили утром. Какие-то люди в камуфляже, бородатые... Мы участвовали в спецоперации!

Скуратенко распяли на жерди обыкновенными верёвками. Этот оказался прикручен сыромятными ремешками, причём умело, и берёзовая жердь была короче, толще, привязана с перевесом на одну сторону. Тяжёлый комель с крючьями сучков застрял в зарослях.

— Рассохин, ты обязан помочь нам! — вдруг заявил распятый. — Из-за тебя мы оказались здесь!

— Из-за меня?!

— Нет, но я знаю, кто ты. Всё о тебе знаю! Наши интересы совпадают. И ты обязан помогать!

— Я тебе ничем не обязан! — выразительно сказал Стас. — Надо было вызвать спасателей, когда тебя просили. А ты... Сорок душ!

— Но мы здесь пропадём! — возмутился он. — Рассохин! Ты что? Ты за это ответишь!

Стас развернулся и пошёл в кедровник.

— Рассохин! — понеслось вслед. — Напарнику помоги! Он хотел жердь переломить и вроде руку сломал!

Его напарник оказался метрах в сорока, поблизости от сгоревшего лагерного забора. Он сидел на пне, пристроив тяжёлый конец жерди в развилку берёзы, пришибленный, перепуганный: слышал весь разговор, ничего не просил и вопросов не задавал. Рассохин ощупал его притянутые намертво руки — кости были целыми, хотя левый локоть припух.

— Жердь тебе вместо шины, — одобрил Стас, — если перелом... Сиди, пока не срастётся.

— Неужели они погибли? — спросил тот. — Эй, погоди! Ты куда?

— Набирайся сил, — уже на ходу посоветовал Стас. — Вода спадёт — придётся женщин поднимать. И откачивать...

— Как — откачивать?

— На руках, как утопленников.

Стас позвал за собой пса и направился к схрону дальним путём, в обход зоны.

Можно было не гадать, кто изловчился, поймал и поставил на жердь двух здоровых, тренированных мужиков. Это не наглый, но худосочный Скуратенко — вооружённые и подготовленные офицеры. Сомнений не было: молчуны — и никто больше! Возможно, устраняли ненужных свидетелей своего пребывания на острове или мстили, например, за преследование, за прежние обиды, за погубленных женщин, наконец.

Значит, огнепальные где-то здесь, близко, всё отслеживают. А что если амазонки не погибли? Что если погорельцы спасли их?! Сняли с деревьев и увезли?..

Надежда была ещё утлой, призрачной: похитить одновременно сорок человек даже для молчунов невозможно. Это же надо по крайней мере сорок обласков, чтобы за один раз всех и вывезти. Такой флотилии на Карагаче никогда не бывало, да и на что им сразу столько невест? По всей реке погорельцев и два десятка едва ли наберётся, считая старых и малых. В самые лучшие времена, говорят, было всего-то несколько семей...

Впрочем, кто их когда считал?

А что если в тишине и покое, которые наконец-то наступили после закрытия прииска, молчуны размножились, их семьи разрослись, появились новые скиты? Невест же нынче в этих краях днём с огнём не сыщешь, женского лагеря нет, посёлки закрылись, население сбежалось в Усть-Карагаче, разъехалось по городам. Тут же, в общине, целый рассадник! И не только здесь: в ореховый сезон их развозят по всем кедровникам Карагача, откуда уворовать невесту ещё проще.

Но почему раньше не воровали? Матёрая бы сказала, если бы хоть одну похитили. Сама этого хотела — никто не прельстился.

Всю обратную дорогу от лагеря Стас шёл, испытывая сомнения и одновременно приподнятое состояние духа. В одном теперь он точно был убеждён: засланных на остров офицеров-разведчиков распяли огнепальные, и они же сожгли лагерь! В любом случае исчезновение женщин и пожар как-то связаны. Ведь могли бы и раньше спалить, но не делали этого, а подожгли, когда точно знали, что лагерь пуст и прилетел вертолёт с ОМОНом. Не исключено, что подпалили из тех соображений, чтобы спасённым амазонкам некуда было вернуться, чтобы сидели похищенные пленницы и не трепыхались: огонь и дымный столб почти сутки стоял над кедровником, километров за двадцать было видно, особенно с затопленной поймы.

Ну не могла Матёрая поджечь так быстро! Конечно, была суета, но не такая, чтобы утратить ощущение времени. Огонь и последующий хлопок взрыва прогремели буквально через минуту, как она вбежала в ворота, причём сразу с высоким пламенем. А надо было со скованными руками преодолеть всю территорию лагеря, войти в сарай с горючим, примыкающий к тыльному забору, найти ветошь, разлить по земле бензин, подпалить и самой не угодить под взрыв топлива.

И вообще, чем поджигать, если не курит, спичек и зажигалок с собой не носит? Да и было бы что — при задержании отняли. И поймали её возле лосиной фермы, когда выпускала маток. Другое дело, что она каким-то нюхом почуяла скорый пожар, возможно, дым первой заметила и понеслась спасать лосих, которые сгорели бы, не открой она запертые стойла.

Эти двое наверняка отслеживали, кто поджёг, надо было попытать их, распятых. Вернуться, что ли? И допросить с пристрастием?

Он бы вернулся, но неподалёку от схрона внезапно услышал приглушённый, хриплый рык кавказца и короткий женский вскрик. Где-то чуть правее от люка! На улице светало, в кедровнике было ещё сумеречно, и Стас сразу не разглядел, что происходит — услышал, что пёс кого-то рвёт за крайними кедрами. Рассохин понёсся на звук и сначала увидел белое привидение, словно висящее в воздухе, и только потом две тёмные фигуры. Один держал амазонку на руках, словно дитя в пелёнках, а второй пытался оторвать кавказца, вцепившегося ему в ногу.

— Мордой в землю! — по-омоновски закричал Стас и, передёрнув затвор, выстрелил над их головами.

Они разом присели, пёс напугался выстрела больше людей, с визгом отскочил. Тот, что был с ношей, бережно опустил её на землю, и оба вмиг исчезли. Рассохин бросился к белому свёртку, и в первый миг показалось, что амазонка спит! Он встряхнул её, похлопал по щекам.

— Что с тобой?

Анжела вздрогнула и порывисто села, под спавшим с плеч одеялом ничего не было.

— Это ты?.. Меня схватили и чуть не унесли!

Стас поставил её на ноги, поднял и накинул одеяло.

— Зачем вышла из землянки? И в таком виде?

— Мне стало жарко, — произнесла она с каким-то пьяным расслаблением. — Кто-то позвал по имени... Какой-то голос. И ещё запах пригрезился.

— Какой запах?

— Приятный, обволакивающий... — и, встрепенувшись, затряслась. — Меня же хотели украсть! А ты!.. Ты где был?

— Скажи спасибо — вовремя вернулся!

Вероятно, пёс был стреляный, но вязкий, вынюхал след и умчался в кедрач. Амазонку покачивало, на лице застыла неестественная, полублаженная улыбка, и это её состояние Рассохин принял сначала за нервный срыв, за шок от пережитой попытки похищения.

— Кто это был, рассмотрела? — спросил он.

— Военные, в форме... Как будто офицеры!

— У них что, погоны? Звёзды?

— Запомнила бороду. Такая мягкая пушистая борода... И руки!

— Офицеры с бородами?

— Разве не бывают? Я видела морских с бородами!

— Ну откуда здесь морские?!

Стас чуть ли не насильно утащил её в землянку, положил на постель. И тут наконец-то догадался понюхать дыхание, однако запаха спиртного не уловил. Есть какой-то, но вроде бы и не алкогольный — мускусный, неприятный, но чем-то знакомый.

— Ты напилась?

— Да, я пьяная! — заявила амазонка с вызовом. — Потому что мне было страшно! Ты можешь пить, жрать и спать! Когда женщине одиноко и страшно!

Рассохин зажёг свечу и выключил фонарик.

— Что ещё скажешь?

— Лучше бы меня похитили!

— Пока не поздно — иди! Может, догонишь.

— Зачем меня отнял?!

Он посидел на лавке с опущенной головой, после чего собрал и засунул спальник в рюкзак. И когда нашёл под кроватью фляжку, оказалось — не тронута, почти полная.

— Ты куда? — опомнилась амазонка и вскочила.

— На свой берег, — буркнул он. — Надоело возиться с тобой.

— Как же я?!

— Как хочешь. Пусть тебя украдут, унесут...

— Я не хочу!

— Прилетит кинозвезда — вот ей и предъявляй претензии. Ты меня достала.

Договорить не успел: амазонка прыгнула, как кошка, вцепилась, обвила руками и ногами намертво.

— Не пущу! Ты не бросишь меня! Не посмеешь!

Стас попытался отодрать её от себя, но хватка оказалась железной, удушающей — точно так же она держалась за спасительное дерево на разливе. Едва удалось высвободить лицо и хватить воздуха. Её тело всё ещё пахло весенней водой, тиной — как от утопленника.

— Мне надо на тот берег, в посёлок.

— Я с тобой! Не возьмёшь — приплыву сама!

— Там меня ждёт женщина!

— Я тоже женщина!

— Ты — сумасшедшая баба! Отцепись!

— Ну хочешь, возьми меня! Прямо сейчас! Все сделаю, как ты хочешь!

— Не хочу!

По её обнажённому телу пробежала конвульсивная судорога, и руки ослабли.

— Но так страшно!.. Что мне делать? Лучше бы я утонула...

— Ты чего такого напилась? — Рассохин положил её на постель и сел рядом. — Наркотики, что ли? Накурилась?

— Ничего я не пила, — амазонка заплакала и вцепилась в руку. — И не курила... Помоги... Если спас, помоги... Не оставляй! Поговори со мной! Расскажи что-нибудь! О любви!.. Мне так хочется поговорить с мужчиной о любви! Ты любил ту отроковицу, что у тебя похитили?

— Ладно, придёшь в себя — поговорим, — пообещал он. — Спи!

— Да я и в самом деле не пила! Ненавижу спиртное!

— Отчего же дурная?!

— От запаха...

— Всё равно тебе надо отдохнуть.

— Ты не уйдёшь?

— Надо кое-что проверить, — уклонился он. — Съезжу и вернусь.

— А если опять схватят? Нет, я боюсь! Хочу и боюсь.

— Мне что теперь, сидеть и охранять тебя? Надо женщин искать.

— Не ищи, — вдруг как-то сонно забормотала она. — Теперь я знаю: отроковицам хорошо. Мерлин однажды сказал: жизнь обездоливает, а смерть делает людей по-настоящему счастливыми. Мои сёстры перевоплотятся в русалок и в лунные ночи будут выходить из глубин на берег. Вижу их, лежащих на зелёной траве, на ветвях деревьев...

Рассохин попытался высвободить руку, но амазонка лишь стиснула жёсткие, колючие пальцы и на секунду стряхнула сонливость.

— Кто пытался украсть меня?

— Я и хотел узнать кто.

— От мужчины пахло... — забормотала она шелестящими пересохшими губами. — Даже не знаю чем. Какое-то ароматическое вещество. Пошла на запах, как кошка на валерьянку. И поймала кайф, будто от кокса.

И замолкла, расслабив когтистую, птичью руку.

Люк и дверь в убежище остались открытыми, и было слышно, как вернулся кавказец: лёг, свесил голову, задышал часто и шумно. Стас вынул из рюкзака последнюю банку, вскрыл её и высунулся из убежища.

— Заслужил честно, — похвалил он и поставил тушёнку рядом. — Вот ещё бы говорить умел...

Пёс награду даже не понюхал, отполз назад и положил морду на лапы. Рассохин спустился и принёс ложку.

— Как хочешь, тогда сам съем. Не пропадать же добру!

Он съел тушёнку, не разогревая, и достал трубку. Пёс не любил дыма и предусмотрительно отполз от люка.

— Если молчуны пытались украсть нашу амазонку, значит, дела некудышные? — спросил Стас. — Некого больше воровать? А я было понадеялся...

Где-то над Карагачом всходило солнце, в кедраче посветлело и даже пробился единственный луч, кровавым пятном отметивший сухостойное дерево. Стас докурил и вычистил трубку.

— Надо проверить, — заключил он. — Может, вода за ночь спала.

Он не будил Анжелу ещё час, после чего поднял и велел одеваться: оставлять одну, даже под надзором кавказца, было рискованно. Амазонка заспала память о ночном похищении и в первую минуту послушно стала натягивать на себя спортивный костюм, однако вдруг замерла.

— Что со мной было? — спросила она испуганно. — Запах какой-то... Или мне приснилось?

— Приснилось, — обронил Стас. — Давай скорее!

— Нет, было на самом деле! Я вышла из землянки и меня схватили... Бороду помню! Мягкая... И этот запах!

— Тебя ночью чуть не украли, — признался он.

Анжела хотела что-то сказать, но передумала и собралась молча.

Вода упала больше чем на полтора метра, лодка оказалась в полусотне шагов от уреза воды, и благо, что берег был суглинистый, скользкий — стащить дюральку удалось за четверть часа. Вставшую у Репнинской соры плотину прорвало основательно, на старице оказалось заметное течение, вода теперь скатывалась с поймы в реку, и мусор, что разнесло по разливам, стаскивало обратно, в прибрежный кустарник. Просека за курьей не только обмелела, но ещё оказалась забитой хламом и сорванными травянистыми кочками. Дважды намотав на винт траву, Рассохин решил выключить двигатель и пошёл сначала на вёслах, потом и вовсе вырубил жердь и стал проталкиваться. Кое-как выбравшись на чистое, он снова завёл мотор и сразу заметил, что кильватерная волна на мелких местах заворачивается в пенный гребень, на миг обнажая землю. Идти прежним путём оказалось невозможно, и он погнал лодку в обход, по глубоким местам скрытых половодьем пойменных озёр и проток между ними.

На сей раз он забыл взять с собой спальный мешок, Анжела зябла на ветру, но не роптала, постепенно всё больше сжимаясь в комок.

Берёзовый островок обнажился лишь в его самой высокой части, и теперь среди разливов чернел небольшой пятачок с прошлогодней травой, но уже пробивалась щётка свежей, пока бледной из-за недостатка солнца. Амазонка по-прежнему молчала, взирая как-то странно — мечтательно и тревожно. Согнутые деревья слегка распрямились, стали много выше, и спад половодья подействовал неожиданным образом: за одну ночь распустилась листва, скрывающая разноцветные тряпки на кронах. Ещё несколько дней — так и следа не останется от недавнего присутствия здесь десятков людей.

Подъехать вплотную не удалось — днище плотно впечаталось в зыбкое дно перед самой рощей. Стас поднял голенища сапог и побрёл, оставив амазонку в лодке. Из мутной воды уже показались колышки от палаток, из толстого, гниловатого пня торчал топор, уцелел даже таганок над чёрным кругом кострища и рядом — несколько ложек из нержавейки. Он ничего не трогал, лишь отмечал то, что привлекало внимание, пытаясь найти хоть какие-нибудь доказательства спасения женщин. На белоствольных берёзах чётко отпечатался зеленью болотной тины уровень подъёма воды — около сажени, и оказалось, что деревья были не такими и тонкими. По крайней мере, на высоте четырёх метров можно было сидеть между сучьев, привязавшись для страховки, — там и трепетали на ветру тряпичные «флаги». То есть вода не топила женщин, вынуждая забираться всё выше. Но почему большая часть деревьев с тряпками загнута? Для проверки Стас сам забрался на одну из согбенных берёз и в двух саженях от земли даже покачаться попробовал: дерево стояло устойчиво, не гнулось, выдерживая его стокилограммовый вес.

Но почему тогда амазонки отвязались и полезли на самые вершины, если ничто не угрожало? А они полезли!

Во второй раз он поднялся на прямую берёзу у края рощи и добрался почти до вершины, прежде чем она склонилась и начала медленно гнуться. Удерживаясь только на руках, Стас плавно приземлился, а отпущенная крона медленно приподнялась на метр и осталась стоять дугой. Размягчённая соком, распаренная теплом древесина стала пластичной, не так-то просто было сломать даже тонкую берёзку. То есть женщины забирались вверх, чтобы опуститься или прыгнуть в воду, но почему этого нельзя было сделать, попросту отцепившись от ствола? Что это значило? Таким образом они опускались в обласа молчунов, чтобы их не опрокинуть? Или от отчаяния, красиво, словно на парашютах, бросались в воду, повинуясь массовому психозу, например?

Рассохин бродил между деревьев, задрав голову вверх, пока не заныла шея. И даже не заметил, как отступила вода и на глазах начал обнажаться плоский остров. Пахло тиной, сыростью, как от тела Анжелы, и даже запах цветущей черёмухи не мог перебить его.

Хоть бы надпись какую нацарапали, знак!

В последнюю очередь он забрался на старый черёмуховый куст, но в гамаке из одеяла тоже ничего не было. Стас отвязал его и уже стал спускаться, когда увидел то, что искал и что боялся найти: на краю встающего из воды острова в лягушачьей позе планирующего парашютиста вниз лицом лежал человек. Тело застряло в развилке сдвоенной у самой земли берёзы, и только потому его не унесло течением.

Он спустился на землю, обошёл вокруг утопленника и осторожно стащил капюшон с головы — женщина, мокрые волосы повязаны тесьмой.

— Ну, вот и всё... — сказал он вслух. — Всё-таки не похитили...

И вдруг связки слиплись, и голос пропал.

Рассохин считал себя несуеверным, далёким от всяческой мистики и фатализма, но в этот миг как-то трезво и осознанно вдруг ощутил некий знак, символ павшего на него проклятия в виде мёртвой женщины. Когда-то пережитое полубредовое состояние из-за убийства Жени Семёновой навязчиво преследовало его, тянулось пунктиром через всю жизнь, и вот наконец-то воплотилось в виде наказания за прошлое.

И это не наваждение, не призрак и не игра воображения.

Стас вынул трубку, набил табаком, сгоняя оцепенение, но прикуривать не стал — расстелил одеяло и, взяв поперёк, переложил скользкий труп, покрытый ровным слоем осевшей грязи. Прикасаться к нему было неприятно и страшно, от вида открытых глаз и рта содрогалась душа, хотелось отвернуться, но он заставил себя смотреть, ощущая, как немеют мышцы и вместе с мыслями каменеет сердце. Стиснув зубы, он стал черпать воду пригоршнями, отмывать лицо, и делал это по какому-то внутреннему, но чужому велению. Опустить веки удалось сразу, но рот не закрывался, и тогда он вспомнил, что нужно делать: снял с волос утопленницы тесьму, подтянул и подвязал нижнюю челюсть.

И ощутил, как начинает замерзать, хотя утро было солнечным, почти летним. Руки словно напитались мёртвым холодом, онемевшие пальцы стояли врастопырку. Он спрятал их под мышки, пытаясь отогреть, и будто два куска льда положил: заломило грудную клетку и показалось, что сердце остановилось. Хотелось костра, огня, но даже спичку не зажечь, и всё вокруг скользкое и мокрое, сухой щепки не найдёшь: вся земля как утопленница. Кое-как он сладил с руками, оживив их за голенищами резиновых сапог, прикурил, и от малого огонька не согрелся, но улеглось внутреннее, конвульсивное содрогание.

И вместе с этим чувством будто и время остановилось, не заметил, когда дотлел в трубке табак. Одновременно в солнечном, овеянном красноватым теплом пространстве зазвучал далёкий лай кавказца. Рассохин прислушался, но из-за расстояния было не понять, откуда идёт этот звук, казалось, что из невидимого материкового бора.

Распрямить окостеневшее тело не удалось. Стас завернул его в одеяло, связал крест-накрест углы, поднял и понёс к лодке. Ноги увязали в раскисшей почве, воздетая и согнутая в локте рука заслоняла дорогу, и он ступал наугад, всё время чувствуя, что кто-то идёт следом и повторяет его движения. Он даже оглянулся несколько раз, настолько явственным было ощущение, но за спиной лишь кланялись берёзы, чуть трепыхались на ветру обвисшие «белые флаги» и колотился в воздухе собачий лай.

Лодка обсохла, вода откатилась к кустарникам, и на луговине оставались лишь лужи, кипящие от рыбы. В поникшей прошлогодней траве путались и прыгали, посверкивая чешуёй, крупные щуки, подъязки и рассыпанной серебряной мелочью — многочисленная плотва.

Амазонка спала на донной деревянной решётке, свернувшись эмбрионом, зябла, но чему-то улыбалась во сне. Стас положил свою страшную ношу на громыхнувшую носовую площадку, одеяло развязалось и обвисло. Анжела вскочила, сразу увидела труп, но маска сонного блаженства не исчезла.

— Зарница, — сразу же определила она. — Это Зарница...

И даже не ужаснулась.

Рассохин вгляделся в лицо утопленницы и не узнал отроковицы, приплывшей к нему на сору в резиновой лодке. Но заметил, пока нёс на руках, что лицо её преобразилось, сошла смертная маска, бледность, синие, сомкнутые губы вроде бы обрели форму и порозовели. Даже окоченевшие руки расслабились и слегка обвисли. Неужели так откачал и согрел, пока нёс?

Стас вспомнил сон, наставление Жени Семёновой и чуть только удержался, чтобы не взять утопленницу на руки и не попробовать откачать. Оборвал мысль приказом — не надо сходить с ума! Он вытянул их вдоль туловища, запеленал Зарницу в одеяло и переложил на дно лодки, к одному краю, чтобы было место для других. И только потом как-то легко и без напряжения, одним духом, стащил тяжёлый «Прогресс» на воду.

— Сиди здесь, — чужим сиплым голосом выдавил он.

Амазонка встрепенулась.

— Одна с ней не останусь! — и занесла ногу над бортом.

На ногах у неё были старенькие тряпичные кроссовки.

— Сидеть! — будто собаке приказал он, сам не ожидая всплеска исступленной ярости.

Она пугливо отскочила на кормовое сиденье, сжалась в комок и замерла.

Стас почему-то был уверен: она не посмеет ослушаться, не поплетётся сзади — и своим следом направился в рощу. Под ногами трепетало и шевелилось чешуйчатое рыбье серебро в исчезающих лужах. Так бывало всегда, если внезапно прорывало заторы на Карагаче, вода стремительно падала, и рыба, мечущая икру на мелководье, не успевала скатываться. Всё прибрежное население хватало корзины, мешки, вёдра и целыми днями гонялось за бегущей по земле дармовой добычей, отпугивая выстрелами оголодавших, тощих медведей. Звери особенно и не сопротивлялись — терпеливо сидели по кустам, зная, что через пару дней рыба завоняет, люди уйдут — и тогда начнётся раздолье. Безбоязненно и независимо жировали вместе с людьми только чёрные вороны, слетающиеся в речную пойму со всей тайги.

Повинуясь ловчему инстинкту, Рассохин поднял нескольку щук и насадил жабрами на ветви — про запас, поскольку тушёнка закончилась. Потом сделал круг по острову и побрёл к краю луговины, где в кустарниках зависла мелкая сора. Мутной, непроглядной воды было ниже колена, густая волокнистая трава путала ноги, и каждая незримая кочка под сапогом казалась головой утопленницы. Всякий раз он ощупывал их, но под руками оказывались не волосы — осока.

Скорее всего, тела растащило по всей пойме, и надо было ждать, когда схлынет половодье. Вороны кружили в небе, однако пищи им было довольно — таскали рыбу. Рассохин ещё раз обошёл поднявшийся из воды остров, прихватил щук и пошёл к лодке. По дороге ему почудился далёкий и звонкий стук топора где-то в материковом бору. Остановился, прислушался и решил, что это стучит кровь в ушах.

Амазонка уже обвыклась и теперь с некоей опаской сидела возле мёртвой Зарницы.

— Больше никого? — как-то обыденно спросила она и накрыла лицо краем одеяла.

Рассохин молча бросил рыбу в носовой багажник и спихнул лодку на глубину. Топливо на дне бака едва плескалось — хоть бы до причала дотянуть.

— Она — больная, — Анжела дрожала от холода. — В смысле — душевнобольная. И склонна к суициду. Все об этом знали. Она читала вслух свой роман... Там героиня по имени Зарница утопилась от неразделённой любви. Вечный сюжет...

Стас снял отсыревший от пота свитер, упаковал амазонку вместе с руками и сел на вёсла. И снова ему послышался стук топора, только теперь на кедровом острове.

Анжела согрелась, настороженно повертела головой.

— От неё так мерзко пахнет! — и капризно покосилась на зловещий свёрток возле борта лодки. — Я спать не могу. Давай спрячем в багажник?

— Потерпишь, — отозвался Рассохин.

Она некоторое время сидела покорно, втянув голову в плечи, забылась и на миг осмелела.

— Я поняла! Это не от неё пахнет. Твой свитер чем-то провонял...

Урезонить её хватило одного взгляда.

— У тебя пот какой-то... — она принюхивалась. — Как от собаки... А мне снился запах... Нет, не снился — источался! От юноши, который похитил...

Однако снимать свитер не решилась, сползла с кормового сиденья на пол и устроилась спать с противоположной стороны от утопленницы. Похоже, её сонливость была спасением психики, лавирующей на грани падения в бездну. Через минуту под монотонное шуршанье уключин она и впрямь уснула, и блаженная полуулыбка вновь проявилась на зарозовевшем лице.

Лодку медленно сносило течением в сторону курьи, вместе с пойменным мусором, и можно было доплыть без мотора, однако лай кавказца и отчётливый стук топора подстегнули. Стас выгреб на глубину и дёрнул шнур стартёра. Пройти на моторе удалось только до затопленной прибрежной дороги, которая оказалась забитой мусором. Он взялся за шест и тут увидел среди топляков и прочего пойменного сора полузатопленный облас Христофора! Изловчившись, поймал его за носовую ручку, подтащил и вылил воду — совершенно целый, хоть бы трещина. А ведь даже летал, поднятый струёй воздуха из-под вертолёта!

И как-то сама собой возникла непривычная суеверная мысль: хороший знак, если возвращается утраченное. Он привязал облас к корме и, удовлетворённый, налёг на шест — воды в протоке было уже всего с метр, не больше.

Когда же он пробился сквозь кустарник и несомый сор к курье, почти сразу увидел ещё один облас, причаленный к острову как раз на том месте, где прошлой ночью стояла его лодка. Чуть выше, на берегу, дымился костерок, и неясная человеческая фигура мельтешила возле поваленного кедра. Рассохин резко переложил румпель и подчалил. Амазонка спала на донной решётке, теперь уже рядом с утопленницей.

Дамиан рубил павший сухостойный кедр: вероятно, готовил дрова. На берегу возле костра с таганком хлопотала его жена, и было ощущение, будто они здесь уже давно, самоуглублённо заняты своим делом, невзирая на то, что творится вокруг.

Смиренный кавказец сидел на привязи и старательно обгладывал кость — прикормили.

И больше никого!

— Где Лиза? — спросил он, прислушиваясь к собственному очужевшему голосу, и выскочил на берег.

— Отстали они, — как-то обыденно отозвалась жена молчуна и глянула из-под руки вдоль старицы. — Супротив стрежи гребут.

Рассохин посмотрел в ту же сторону: из-за поворота и в самом деле выплывали два обласа! Шли борт о борт, но ещё далеко. Посверкивали вёсла, серебристая солнечная рябь на воде мешала рассмотреть, к тому же разгулявшийся над водой ветер выбивал слёзы. Течение на старице было таким, что шевелились и дрожали затопленные кусты, вода скатывалась в Карагач и сносила весь мусор, скопленный в пойме за несколько лет. Казалось, что обласа стоят на месте, лавируя между останками всплывшего колодника и графичных сгустков легковесного хлама.

Амазонка проснулась, отползла от утопленницы и теперь недоумённо вертела головой.

— Что?.. Мы где?

Стас снова заскочил в лодку, ринулся к мотору, но на глаза угодил свёрток с телом — знак преследующего проклятия! Он поплотнее завернул одеяло, взял на руки совсем размягший, обвисающий труп и вынес на берег. Огляделся, куда бы положить, нашёл место под крайним кедром. Жена молчуна лишь на мгновение оторвалась от костра, но сам он подошёл с тонким ивовым хлыстом, деловито измерил длину тела, затем прикинул ширину плеч и преспокойно удалился. Оказалось, что мастерил колоду, словно заведомо зная, что Рассохин привезёт утопленницу.

Анжела пугливо выглядывала из лодки, скрываясь за носовой переборкой. Стас выбросил рыбу на берег, оттолкнулся и запустил мотор. К обласам на середине курьи он подкрадывался, будто к диким уткам, опасаясь спугнуть, и всё же, налетев на топляк, сорвал шпонку гребного винта. Чинить не стал, заскочил на носовую площадку и встал, ожидая, когда поднесёт к старательным гребцам на обласах.

Навстречу плыли четверо, но рассмотреть можно было лишь одного — молодого рыжебородого парня, в долблёнке которого кто-то ещё лежал на дне. Во втором обласе две женские фигуры перекрывали друг друга: одна сидела на корме и гребла, вторая — посередине и спиной вперёд.

Когда расстояние сократилось до нескольких саженей, гребцы дружно положили весла и лодки понесло к устью старицы. Рассохин стоял и пытался рассмотреть и узнать хоть кого-нибудь из этой четвёрки, однако не успевал смаргивать слёзы.

И узнал не глазами — ушами: над рекой раскатился громкий чих, откликнувшийся эхом в кедровнике.

Жёлтый мотоцикл, появившись на берегу, мгновенно спугнул Сорокина. Вячеслав тоже на всякий случай отступил за ближайший тополь, однако разглядел Бурнашова в коляске! За рулём же был небритый мужик в зелёной фуфайке, однако в милицейской фуражке и с автоматом за спиной. Они остановились возле самоходки, разом исчезли в её ржавом чреве, и было понятно, кого ищут. Колюжный тем временем зашёл с другой стороны баржи и явился неожиданно, когда приехавшие выскочили из самоходки.

— Этот, что ли? — как-то равнодушно спросил мужик. — Ну, что я говорил?

Его небритое лицо перечёркивали глубокие и характерные царапины от женских когтей.

— Наконец-то! — обрадовался Бурнашов. — Осталось Александру найти. Не видел?

— Ночью видел возле милиции. А ты под конвоем?

— Каким конвоем? Меня выпустили! Даже Галицыных. И ещё извинились... А вот тебя — не знаю. Суматоха была... Но в милиции вещи твои вернули.

И сунул в руки пакет. Вячеслав перетряс его — всё на месте, даже шнурки от кроссовок, но фотографии Евдокии не было.

Он попытался вставить хотя бы брючный ремень в джинсы, Бурнашов заторопил:

— Давай всё на ходу, некогда. Улетаем!

— Куда?

— На Гнилую Прорву! Геликоптер под парами. Только Сашеньку найдём!

— И взлёт разрешат?

— Сейчас всё разрешат!

— С чего вдруг такое счастье привалило?

— Несчастье привалило, — сник Кирилл Петрович. — Там у Рассохина ЧП. Галицын спрятал женщин из лагеря, отвёз на остров, а его затопило! Всё остальное — по дороге!

Мужик в милицейской фуражке придирчиво и сокрушённо рассматривал своё лицо в треснутое зеркальце заднего вида. Царапины источали сукровицу.

— Это кто такой? — шёпотом спросил Колюжный.

— Знакомься: Гохман, Фридрих, — Бурнашов сел в коляску. — По-нашему — Фёдор, участковый. Он Стаса знает, вместе на Карагаче были. Вечером прилетел и попал под раздачу. С нами летит.

Участковый даже не кивнул, словно и не слышал.— Распутин где? — спросил Колюжный.

— Какой... Распутин?

— Он теперь — генерал из ЦК, Григорий Ефимович.

Бурнашов посмотрел на него как-то с опаской, но ничего спрашивать больше не стал.

— Вся цэкашная братия свалила, — объяснил он сдержанно. — Сегодня утром в спешном порядке! Поэтому неизвестно, освободили тебя или нет. Спросить не у кого! Бардак!

— Не обольщайся, Кирилл Петрович: всего лишь тактический ход. Генерал вызывал на беседу? Только честно.

— Не вызывал, — осторожно признался Бурнашов. — Даже не видел такого!

— На Распутина похож! В исполнении Петренко, волосатый.

— Галицын про него что-то говорил...

— А я попал... — Участковый оторвался от зеркала, зло блеснул глазами: — И куда я с такой рожей?

— Ничего, прорвёмся. — Бурнашов встряхнулся и панибратски похлопал его по спине. — В моей практике и не такое бывало. Сейчас главное — женщин с кустов снять.

— Утопить бы их к чёртовой матери всех, — участковый стал крутить ногой педаль стартёра — мотоцикл не заводился.

— Александра решила отбить меня у ментов, — вдруг с удовольствием объяснил Кирилл Петрович. — Ворвалась в милицию — и первым Фридрих подвернулся. Мужик вообще не при делах! Он сидел, отписывался за командировку. Бумаги понёс... Тут и попал в когти. Потом жену Фёдора черти принесли... А прилетел-то от амазонок с Карагача! Амазонки — это девки с Гнилой Прорвы. В общем, и у него развод. Жена чуть только милицию не снесла.

Гохман мрачно выматерился.

— Вылазьте, господа учёные. С толкача попробуем.

Мотоцикл кое-как завели с толкача и садились уже на ходу.

— Погоди! — Колюжный завалился в коляску. — Что делать с Сорокиным? Он же здесь остаётся, в одних тапочках!

— Это ещё кто такой? — спросил Бурнашов.

— Правнук жандармского ротмистра. Он предсказал всё, что случится. На вид — юродивый, а в самом деле — ясновидящий.

— Да хрен с ним! Там женщины погибают! Спасём — будем герои! Поехали!

Участковый вырулил на единственную улицу Мотофлота и погнал мотоцикл в посёлок.

— Славка, а ты чего какой-то напряжённый? — присмотрелся к нему Кирилл Петрович. — Свобода!

— Да так, — уклонился Колюжный. — Ночь не спал...

— Сейчас развеселю. Знаешь, кто к нам летит? Не угадаешь. И я подозреваю: эта женщина косвенно причастна к нашему освобождению.

— Британская принцесса Диана?

— Нет — наша, земная женщина. Но перед ней трепещут все, даже кремлёвские генералы. И губернаторы.

— Тогда это Евдокия Сысоева.

— Говорят Евдокия — чумовая особа! — согласился Кирилл Петрович. — Спалила гостиницу! Но не угадал. На крыльях МЧС к нам летит сама Лариса Неволина! Знаешь такую актрису?

— Ещё бы, имел честь и даже отношения...

— Какие отношения? — Гохман ухо держал востро.

— Делового характера.

Тот лишь стриганул злобным взором и промолчал.

— Она тут всех построила, — охотно заговорил Бурнашов. — Женщины гибнут! Местная власть от неё будто бы и узнала, что на Гнилой Прорве творится. Жили рядом и не ведали!.. Генерал московский драпанул: испугался, что на него повесят! Кто затеял операцию?

— Он ещё вернётся, — пообещал Колюжный. — Не радуйся.

Кирилл Петрович опять глянул настороженно и скомкал рассказ:

— В общем, губернатор в панике. Лично распорядился организовать спасательную операцию и сам летит с МЧС. Неволина — это хуже ЦК, Славка! Она же феминистка, а там бабы терпят бедствие. Может, потонули уже... Представляешь, что устроит эта особа? Прогремим на весь мир! Журналистов с собой везёт! Во будет реклама экспедиции! Не опередим — и нам всем труба вместе с Рассохиным. Нас размажут тонким слоем по всем газетам и каналам.

— Что про Станислава Ивановича известно?

— Ничего! Но если такое приключилось, он где-то там. Что-то делает...

— А где Галицыны?

— Бросили прицеп с оборудованием и рванули налегке. Спонтанно! Сейчас нам до зарезу надо Сашеньку найти!

— Помирились?

— Ну вот, сейчас! Что ей в голову взбрело ментов царапать, когда нас уже освободили? Психопатка! Фёдора выручать надо. Без него нам в Гнилой никак. А у него — развод!

— Это я виноват, — признался Колюжный. — Научил...

— Царапаться научил?

— Ну да!

Участковый стал тормозить мотоцикл ногой.

— Вылазь к чёртовой матери! Чтоб духу твоего не было, учитель!

— Фридрих, прости его! — взмолился Бурнашов. — Кто бы знал, что именно ты попадёшь ей в когти? Ну, сумасшедшая баба! Мужики, не будем ссориться. Там женщин надо спасать! И самим от Неволиной спасаться. Сейчас найдём Сашеньку, привезём к твоей жене и всё уладим!

— Она была... очень взволнована, — попытался оправдаться Вячеслав. — В общем, хотела тебя выручить.

— Как это — взволнована? Может, пьяная? А ну, говори! Курила?

— Курила... И ещё налысо постриглась.

— Сорвалась, — заключил Кирилл Петрович и замолк.

Гохман попыхкал, как рассерженный медведь, скоро отошёл и вдруг заговорил мечтательно.

— Единственное утешает — Неволину увижу живьём. Я в телевизоре на неё смотрел — насмотреться не мог. До чего же хороша! Вот уж не чаял!.. И такая меня зависть разбирала! Смотрю и думаю: есть же на свете счастливые мужики, кто её каждый день живую видит, разговаривает. Может, даже руками щупает... И кто-то ведь ещё спит с ней!

— С ней никто не спит, — уверенно заявил Колюжный, — и даже не щупает.

— Откуда знаешь? — ревниво спросил участковый. — Сам пытался?

— Знаю.

— С такой женщиной — и никто?! Ерунда!..

— Думаешь, с чего она в феминистки подалась? — вдруг мрачно стал рассуждать Бурнашов. — Проблема отношений с мужчинами. Несчастная она баба, вот и бесится. Вокруг же кто вьётся? Режиссёры, актёры, прохиндеи всякие. От них и мужиком не пахнет — дезодорантами. Знаешь, какого ей надо? Вот что-то вроде тебя, чтоб в сапогах, в фуфайке, небритый и с автоматом. И в боевых шрамах. Чтоб не канючил, а сгрёб и у... Ну, в общем, самец.

— Что, в самом деле? — вдохновился тот.

— Зуб даю...

— Эх, я бы её приголубил! — проговорил Гохман и осёкся.

Он остановил мотоцикл возле своего дома и снова взглянул на Колюжного с ненавистью.

— Это надо же, второй раз возвращаюсь с Гнилой — и рожа расцарапана. И если бы только рожа — отбрехаться можно.

— А что ещё? — Сатир как-то незаметно превратился в трагика.— Вся спина изодрана!

— Это хреново.

— Повисла и драла, как тигрица, — забухтел тот. — Сквозь китель! Жена ещё не видела. Тут уж никак не оправдаешься. Спину царапают от переизбытка чувств. В порыве, так сказать, наивысшего сладострастия... Сам жене объяснял, когда экспертом работал.

— Прости меня, — покаялся Колюжный. — Хотел помочь женщине. Иначе бы твою милицию подожгла.

— Что? — подскочил Бурнашов. — Даже так? По-крупному сорвалась!

— Да лучше бы подожгла! — горевал Гохман. — Давно пора спалить. Как покажусь? Развод железный!

— Найдём Сашеньку, бабы скорей разберутся.

— Где найдёшь? Час мотаемся по посёлку!

— Ты пока спину жене не предъявляй, — посоветовал Кирилл Петрович. — После возвращения с Гнилой покажешь. Отмазка будет: женщин с деревьев снимал — поцарапали.

Участковый тяжело вздохнул.

— Сейчас переодеться бы. Как я предстану перед кинозвездой? Хотя бы рубаху сменить... Да сразу увидит!

— Дам рубаху, — пообещал Бурнашов. — У меня запасных куча. Поехали Александру искать?

— Милицейскую дашь? Форменную?

— Форменных нету...

— Тогда молчи! — Гохман спрыгнул с мотоцикла. — Сдаваться иду. Если долго не будет, выручайте. Придумайте что-нибудь: мол, срочно вызывают, губернатор летит. Только про Неволину — ни слова! Может, хоть побриться успею!

— Не брейся — вслед посоветовал Бурнашов. — Со щетиной ты брутальный самчина. Надо сохранять имидж.

— Чего?

— Ну, образ! Сейчас женщинам нравятся неопрятные, небритые.

Гохман убежал, а Колюжный на месте усидеть не мог — метался вдоль улицы.

— Да где он, мать его!

— Отношения выясняет, — отозвался Бурнашов. — Хлопотное это дело... Александра напилась? Говори честно!

— Чуть-чуть, — признался Вячеслав.

— Если подстриглась, царапаться бросилась и поджигать — не чуть-чуть...

— Ну, подстриглась она из-за репьёв.

— Не оправдывай... Удержать не мог? Впрочем, трудно удержать, если вразнос пошла.

— Бутылку отобрал.

— Ей вообще нельзя к спиртному притрагиваться. Дурная становится. Знаешь, что она вытворяла?

Однако рассказывать не стал, может, потому, что тишина в доме Гохмана действовала успокоительно, только свиньи во дворе хрюкали. И вообще, после сумасшедшей, тревожной ночи посёлок угомонился и отсыпался. Колюжный тоже слегка усмирился, по крайней мере перестал метаться.

— Сейчас историю услышал, — поделился он переполняющими чувствами, — про женщину-террористку.

— Ты про кого? — чуть оживился Бурнашов.

— Про Евдокию Сысоеву.

— Опять про Евдокию.

— Представляешь, Сорокины её дважды продавали, и она оба раза возвращалась!

— То есть как — продавали?

— Как продают пленниц, рабынь. В заложницах у них была! Ещё в Канаде!

Стрёкот геликоптера показался громким и враз испортил момент откровения.

— Это он куда? — сам себя спросил Кирилл Петрович.

Игрушечный вертолёт взмыл над Усть-Карагачом, развернулся, приподнял хвост и понёсся куда-то на восток.

— Вы с пилотом договаривались? — Колюжный таращился в небо.

— Как же! Бензовоз пригнал! Маршрут проложили, то есть курс согласовали... Где этот немец?!

Он бросился к калитке, но Гохман уже летел навстречу: с вилами, в прежней фуфайке и с автоматом — переодеться и побриться не успел.

— Куда вертолёт полетел?

— У тебя хотел спросить!

— Давай быстро на аэродром!

Мотоцикл опять завели с толкача, на ходу оседлали и выползли на центральную улицу.

— Хозяйство запущено, — посожалел участковый. — Огород пахать надо... Единственная отрада — имидж сохранил и Ларису Неволину увижу.

— Её лучше на экране смотреть, — отозвался Бурнашов. — Газу-то прибавь. Чего мы тащимся — пешком быстрее...

— Ты — человек опытный, учёный, — не унимался тот. — Скажи: можно влюбиться в женщину, которую только в телевизоре видел?

— Легко. В наш век техники — так особенно.

— Нет, я серьёзно спрашиваю! Раньше мы на танцах знакомились, в клубе... Даже на улице. Пройдёт мимо — душа так и затрепещет. Смотришь вслед, запах чуешь. А тут — стекло перед тобой и картинка...

— Любовь — давно уже штука виртуальная, — бесстрастно заключил Кирилл Петрович. — И любим мы не женщину — своё воображение, фантазию. Потому и не узнаём, когда встречаем во плоти. Увидишь эту Неволину, а она не такая — вот тебе и разочарование. Это и тебя касается, Славка.

— А правда, что ей сельские мужики нравятся? В одном сериале она врачиху играет. Будто приехала из города и влюбилась в участкового.

— Это в сериале, наивная ты душа!

— Я по глазам увидел — бабью любовь и на экране не спрячешь... Вот соблазню артистку и увезу в фатерланд!

Бурнашов только саркастически ухмыльнулся и промолчал.

Новый приятель Бурнашова, весёлый ясашный дежурный на аэродроме, таскал какие-то брезентовые мешки на бетонную площадку, опасливо поглядывая в пустое небо. Гохман подрулил к нему, но тормоза не работали — пролетел мимо.

— Угнали! — крикнул тот, отпыхиваясь. — Вашу вертушку!.. Три бабы!

— Какие бабы? — Кирилл Петрович спрыгнул на ходу с мотоцикла.

— Одна — твоя, только теперь стриженая! Вторая — сорокинская, Дуська! Которая вся в коже! Ну в общем, стерва!

— Давай всё по порядку, — велел участковый, наконец-то остановившись. — Они что — захватили вертолёт?

Дежурный подтянул неподъёмный мешок на площадку, отдышался и вытаращил узкие, вечно прищуренные глаза — они оказались большими.

— Выходит — захватили! Сначала возле меня кружились, стрекотали. Мы, ясашные, народ гостеприимный — я их чаем стал поить! Даже медовухи выставил! Ну чтоб задержать до вашего приезда. Сам просил: появится жена — задержать! Эта сорокинская — она же без мыла в задницу! Медовухи не пьёт, брезгует. Козьего молочка попросила. Третья у них больная, мол, полезно женщине. Я доить пошёл!.. Ну и подоил!.. Старый дурак, уши развесил!

Он выругался.

— Дальше что? — допрашивал Гохман.

— Приношу молока, а их нету! Карабина-то я сразу не хватился. Он за головкой кровати стоял... Пошёл смотреть, куда ушли, а вертушка уже винты раскручивает! Я к ней! Гляжу: все трое в кабине! Его стриженая баба мой карабин — в затылок пилоту! Фонарь-то стеклянный — всё видать.

— Чья баба?

— Вон его! — дежурный указал на Бурнашова. — Эта кожаная Дуська мне только ручкой эдак! А эта, третья с ними, мне палец вот так показала. Что значит? — И выставил средний палец.

— А кто третья?

— Жена одного вашего! Фамилию забыл... Ну, которого с Гнилой в наручниках привезли, вроде полковник ментовский.

— Галицына?

— Ну! Жёлтая, больная вроде. Молочка козьего просила. Говорит: жена полковника, а по разговору — только что с зоны откинулась.

— Угонять вертолёты я не учил, — упредил вопрос Колюжный. — Что делать будем?

— Ты — пахан, ты и принимай решение!

— Заявить надо! Угон воздушного судна, — предложил дежурный и воровато огляделся. — Строгие инструкции, терроризм...

— Не торопись заявлять, — остановил его Гохман. — Подумать надо...

— Что тут думать? Сейчас борт МЧС прилетит. Моё начальство прёт вместе с губернатором!

— Представляешь, что будет, если заявить ещё угон вертолёта женщинами? Когда здесь будет Неволина с журналистами?

— Да уж представляю... Выселят с аэродрома... И куда мне? Летать на парашюте умею, а на обласе плавать разучился.

— И ещё посчитай, сколько народу пострадает, — участковый стал загибать пальцы: — Жена Бурнашова — раз, Евдокия Сысоева — два, баба Галицына — три. Им всем срок корячится. А ещё пилот, хозяин вертолёта, арендатор. Ну и ты сам! За ненадлежащее хранение оружия. Если всех сажать, Усть-Карагач бы уже парился на нарах.

Дежурный скис.

— Ну и что теперь, Фёдор?

— Думай. Ты говорил: ясашные — народ самый мудрый.

— Так-то так, но от баб никак не ожидал. Наши обласка без спросу не возьмут...

Гохман стал подсказывать:

— Вертолёт частный: откуда прилетел, куда улетел — какое дело? Ты же за него не отвечаешь?

— Нет, но я видел!

— Тебе померещилось. Что ты видел в свои щёлки? Вчера, поди, не только козье молоко потреблял? Говори: с похмелья глаза вообще заплывают, ничего не заметил.

— Ага, понял...

— Нет, а что делать-то будем? — опомнился Бурнашов. — Вперёд Неволиной теперь никак не успеть. Женщин с острова не снять... Придётся к артистке на борт попроситься! Славка! Вся надежда на тебя!

— Мы с ней поссорились ещё в Москве, — хмуро признался тот. — Нахамил и деньги не перевёл на фонд...

— Ну, я-то полечу с ней в любом случае, — победно заключил участковый. — По долгу службы!

— Я тоже, — примкнул к нему Бурнашов. — У меня жена там! Надо спасать. Милицию не сожгла — привлекут за угон воздушного судна. Это аргумент. Остаёшься ты, Слав.

— У меня аргументов нет, — тоскливо отозвался тот. — И ещё не факт, что Неволина соизволит здесь приземлиться. Может, напрямую пойдёт, без посадки.

— Куда денется? — уверенно заявил дежурный и пнул мешок. — Губернатором приказано лодки подготовить к загрузке. Журналисты не только с воздуха — с воды снимать будут, как проститутки эти на деревьях висят.

— Откуда здесь жена Галицына взялась? — сам себя спросил участковый. — И за каким... на Гнилую полетела?

— Мужа искать, например, — предположил Бурнашов. — Она с него не слезет. Эту бабу знать надо. Она его живым в землю зароет. Думаешь, почему Галицын драпанул?

И осёкся, поскольку на дороге к аэродрому показался бегущий человек с портфелем.

— Ну вот, ещё и Кошкина несёт, — сразу узнал и скис Гохман. — Сейчас строить будет. Про угон молчите: это прокурорский следователь.

От одного общения с блаженным Сорокиным Колюжный словно заразился его предощущением опасности. В тот момент он себе ничего объяснить не мог, но на всякий случай ушёл в бурьян за бетонной площадкой и там сел на землю.

Кошкин прибежал на аэродром, на ходу сунул руку Гохману и сразу пристал к Кириллу Петровичу — потребовал документы.

— Да меня только из милиции выпустили! — возмутился тот. — Фёдор — свидетель! Что за произвол? Хватаете людей!

— Где твой товарищ, Колюжный?

Бурнашов хоть и глянул в сторону зарослей, но свою оплошку тут же исправил, выхватил свой паспорт у прокурорского, завертелся перед ним, отвлекая внимание.

— Откуда я знаю? Сам ищу! Его из камеры куда-то увезли!

— Что случилось? — будто между прочим поинтересовался Гохман.

Кошкин поставил портфель, расстегнул пиджак и стал охлопывать себя, нагоняя прохладу: запарился.

— Сейчас придёт борт МЧС — полетишь со мной.

— Я и без тебя полечу, — ухмыльнулся участковый. — Там же ЧП на Гнилой. Я заметил: как к нам чужие приедут, так обязательно неприятности. Без гостей и начальства живём тихо и мирно.

Многословие и тон балагура не помогли, Кошкин не поддержал.

— Спасением баб пусть занимаются спасатели! У нас с тобой другая задача. Надо задержать двух лиц и препроводить в Москву. С твоим начальником договорился. Ты Колюжного в лицо знаешь?

— Конечно не знаю!

— А Евдокию Сысоеву?

— Я-то при чём? — огрызнулся Гохман и закапризничал. — Сысоеву ты сам отлично знаешь. У меня приказ — сопроводить спасателей и губернатора, оказать правовую поддержку. Надо, так сам и задерживай... Вообще никуда не полечу! У меня отгулы, между прочим.

— Фёдор, придётся, — убавил прыти Кошкин. — Ситуация гнилая! Московские на рассвете сбежали, ОМОН слинял! А на меня задержание Сысоевой и Колюжного повесили. По линии Интерпола, между прочим. И ещё этого Сорокина! Здесь где-то ошивается... Нашли крайнего!

— А на кого ещё вешать? Ты у нас — истинный ариец. Холост, в порочащих связях не замечен... Только новый пиджачок уже в перхоти.

— Кто тебе вот рожу разукрасил? — Кошкин стал отряхивать плечи. — Придётся проверить на предмет насильственных действий в отношении слабого пола.

— С чего ты взял, что они на Гнилой? — возмущённо уклонился от ответа Гохман.

— Где ещё, если вертолёт угнали?

Участковый глянул на дежурного — тот немо таращил глаза.

— Какой ещё вертолёт? — спросил он безвинно.

— Частный, вчера ещё здесь стоял! Пилот подал сигнал: воздушное судно захвачено. Сразу ясно, кто угнал и где искать.

— А я при чём? — почему-то стал оправдываться дежурный. — Частная авиация меня не касается! Я не диспетчер — сторож и радист МЧС! К тому же ясашный. Что с меня взять?

— Колюжный угнал! — заявил Кошкин. — Вместе с этой тварью...

Ясашный весело погрозил пальцем.

— Колюжный этот вертолёт пригнал! Глупый ты человек, Кошкин...

— А говоришь: не касается! Всё ты знаешь... Сысоеву здесь видел? Или Сорокина?

— Никого не видел! — мгновенно соврал дежурный. — Я как раз козу доил, когда этот частник взлетел! Потом мабуты готовил!

— Какие мабуты?

— Вот эти! — пнул он брезентовый мешок. — Приказано две резинове лодки на борт загрузить. И два мотора. Губернатор велел. У меня своих дел тут хватает! А я буду за частниками наблюдать...

Прокурорский даже недослушал.

— У нас есть шанс, — стал он убеждать Гохмана. — Вертолёт летит снимать женщин с острова. Не должны спугнуть. Мы их возьмём, Фёдор, спасателей проинструктирую... Интерпол разыскивает: особо опасные. Беглый Сорокин бродит в тапочках — никуда не денется. А вот эта парочка!..

— Уже раз брали — и что? — огрызался тот. — Сами же и выпустили! Ты как хочешь, у меня приказ работать с МЧС, сопровождать губернатора.

— Я их выпустил, что ли?

— Не знаю, — многозначительно произнёс участковый. — Странные дела творятся. Профессор Дворецкий тоже сбежал из-под твоего носа и с твоим ружьём. А если он Рассохина укокошил?

Кошкин заметно обвял, стал обильно потеть, но не сдавался.

— Террористку выпустил московский генерал! Она ему в пах ногой — и в окно... Потом гостиницу подожгла — и Колюжный сбежал! Явный сговор.

— Столько лет знаем — просто Дуська была, — проворчал Гохман, — хозяйка Карагача. Все мужики слюни пускали... Как генералу по яйцам дала — так террористка, Интерпол...

Кошкин всё ещё пытался напустить значимости на операцию.

— Кто бы предполагал? Только сейчас открылись факты... В Канаде знаешь что творила? Но мы её возьмём, Фёдор. И подельника её возьмём. Говорят: у него папаша депутат, но нам даден карт-бланш с самого верха. Так что ничего не бойся. На халяву в Москву слетаем!

— Нас самих-то возьмут на борт? — всё ещё хотел увильнуть Гохман. — Кто к нам летит, знаешь, в окружении столичных журналистов?

— Как же! — восхитился Кошкин. — Ещё под личным сопровождением губернатора! Вот это женщина! Все фильмы с её участием смотрел.

— Поэтому и вырядился?

— Зато ты, как вахлак.

— С актрисой будешь объясняться сам!

— Ну, не тебя же посылать! Хоть бы переоделся, побрился! Бомж, а не работник милиции.

Сам он был в новеньком костюме, галстуке и туалетной водой разило за версту — эдакий сельский франт.

Явственный и уже близкий гул тяжёлого вертолёта вызвал суету. Бурнашов незаметно, козьими тропками удалился в прошлогодний чертополох, где сидел Колюжный.

— На тебя ещё угон повесили. Поздравляю! — И сел рядом. — Не пойму, в самом деле Интерпол ищет?

— Пока — Распутин... А это ещё хуже.

Бурнашов спешил и в детали вникать не захотел.

— Попробуем рекой прорваться. У Гохмана лодка с нашим мотором.

— Матёрую арестуют. Только лететь...

— Всё, мы уже отлетались. Этот из прокуратуры — крутой. И даже Неволина не поможет.

— Я должен увидеть Евдокию Сысоеву.

Бурнашов всмотрелся в него, как доктор в пациента.

— Да ты что, Славка? Запал, что ли? Точно, запал!

— Арестуют, выдадут канадским властям. Распутин ей не простит... Мне надо лететь.

— Так и тебя арестуют. Приказано — обоих! А в придачу — Сорокина.

— Будет причина познакомиться...

— Ты не заболел, Слава?

— Этот борт — последний шанс.

Кирилл Петрович встал, глянул из-под руки на вертолёт у горизонта и спохватился, достал телефон.

— Век цифровых технологий, ёлки зелёные!

— На Гнилую по космическому не дозвонишься, — мрачно проговорил Колюжный.

Он не поверил, всё же набрал телефон супруги, послушал бесстрастный голос компьютера.

— Ладно, рискну... Сховайся и сиди тихо.

— А ты?

— Паду перед артисткой на колени. Покаюсь, поклянусь: жена у меня там любимая... Феминистки снисходят к униженным мужикам. На журналистов сыграю — пусть снимут. Таких пламенных речей наговорю — покуражится и возьмёт. Всё, я побежал!

Пожарный, петушисто раскрашенный МИ-8 зашёл на посадку со стороны леса, поэтому двери его оказались на противоположной стороне, и можно было видеть лишь ноги тех, кто стоял на бетонной площадке перед заветным трапом. Двигателей не глушили, услышать голоса было невозможно, однако поджидающие топтались минут пять, из вертолёта так никто и не вышел. Мужики проворно загрузили мешки с лодками, перестали суетиться и некоторое время стояли выжидательно, с достоинством, но ни губернаторские, ни женские ножки на земле так и не появились. Колюжный видел, как Бурнашов встал на колени перед трапом, потом рядом с ним начали приплясывать лаковые туфли прокурорского, отбивали чечётку заляпанные свиным навозом резиновые бродни Гохмана и даже кирзачи дежурного выколачивали дробь. Всё это действо продолжалось, пока в кабину не втащили лестницу, затем хлопнула дверь и взвыли двигатели.

Бурнашов так и не встал с колен, окружённый замершей на бетоне обувью обиженных мужиков. Тем временем Колюжный зашёл в хвост вертолёту, в мёртвую зону, и одним броском оказался возле задней опоры шасси. Как только вертолёт начал приподниматься и провисло колесо, он заскочил под навесной бак с топливом, лёг животом на сдвоенную трапецию опоры и сразу же пристегнулся брючным ремнём.

— Поехали!

Дежурный заметил его уже поздно, когда вертолёт шёл на бреющем, набирая высоту: выдали болтающиеся ноги. Заметил и указал Бурнашову. Тот вскочил с колен и вроде бы даже погрозил кулаком.

Правоохранители ничего этого видеть не могли, поскольку петушились друг против друга, готовые сойтись в рукопашной.

Ещё на рассвете над головой зачирикали ласточки, рассевшись на уцелевшем проводе, протянутом от сожжённого лагеря к причалу. Сначала их было несколько, бойких, невесомых и пугливых, потом невесть откуда начали слетаться другие, и скоро кабель провис, облепленный птицами, а от их многоголосья заложило уши.

— Ну вот, слетелись, — Женя Семёнова встала и потянулась. — Это местные ласточки, зимуют здесь с тех времён, как лагерь был. Огнепальные говорят: женские души... Скоро встанет солнце! И гляди: кедр зацветает... Люблю это время! Чувствуешь запах? Кстати, знаешь, какой сегодня день? Ровно тридцать лет назад меня похитили. У меня в дневнике отмечено.

Рассохин слушал её, молчал и смотрел в догорающий костёр. Надо было бы сходить и наломать из обгоревшего забора сухих досок, но не хотелось прерывать ощущения источаемого от её голоса счастья. Он манил, звал точно так же, будто и не было прошедших тридцати лет, и если поднять глаза, то появлялось чувство, будто время отмоталось назад и они снова в кедровнике на россошинском прииске. Перед ним сидела та самая отроковица Женя Семёнова, только словно подсвеченная изнутри, искристая, наполненная пузыристой, жгучей и терпкой энергией, как шампанское. Он готовился увидеть старуху, помня, сколько ей должно быть нынче лет, на крайний случай умудрённую, взматеревшую женщину, коль её теперь называют пророчицей. А перед ним оказалась прежняя, пышущая огнём отроковица, только что без блудного масляного блеска в глазах.

И это была единственная утрата за прошедшие годы.

Её состояние сначала изумляло Стаса, и он пытался объяснить это неким умозрительным образом, оставшимся в памяти, призраком, стоящим перед глазами, игрой светотеней — сначала от вечернего солнца, затем от обманчивых сполохов ночного костра. И всё-таки решил, что это опять морок — затмение разума, игра воображения, и стоит отвлечься, сморгнуть наваждение, как всё вернётся в настоящее неумолимое время. Чтобы продлить очарование, он сидел и смотрел не моргая.

Несколько раз за ночь он уходил от костра за дровами и там, ломая обугленный забор на пепелище, в полной темноте всё-таки смаргивал видение, тёр глаза, делал нечто вроде дыхательной гимнастики — не помогало. Возвращался и узнавал прежнюю Женю Семёнову, испытывая при этом затаённый восторг.

Она рассказала уже почти всё о своих приключениях, но её что-то ещё беспокоило, какие-то забытые и важные детали прошлого, сумбурно пришедшие на память.

— Да, я Лизе отснятые плёнки отдала! — спохватилась Женя. — Они упакованы хорошо — в чёрную бумагу и пеналы. Ты не помнишь, сколько могут храниться непроявленными? Здорово было бы, если б сохранились... А сейчас можно найти проявитель и закрепитель?

Стас лишь молча пожал плечами. Она же вдруг вспомнила невысказанную обиду, теперь зазвучавшую как давнее и уже лёгкое сожаление.

— Почему ты позволил меня украсть? Оставил одну?.. Я звала тебя, кричала!

— Только сейчас и услышал зов, — признался он.

— Через тридцать лет! Ты всегда был такой толстокожий...

— А потом, если бы не захотела — не украли б, — сдержанно укорил Рассохин, и она тотчас же призналась:

— Это я тебе назло тогда... Ну, что было взять с блудницы? И похититель меня очаровал. Нёс на руках! А мы же как щенки: кто от земли грешной оторвал — век будем помнить. Прокоша был тогда большой и сильный. Только молчал всё время. Но я привыкла. Вот и ты становишься молчуном.

Он лишь согласно покивал. А ей всё хотелось говорить и говорить, но уже было не о чем. Потому стала разговаривать с ласточками.

— Что вы здесь собрались, глупые? Ну, что расселись? Всё же сгорело, где гнёзда вить станете? Пока не поздно, улетайте к жилью, к людям. Не в лесу же вам жить.

Птицы слушали её — по крайней мере, как по команде, смолкли. Рассохин поднял голову, и тут Женя внезапно чихнула с громким выкриком. Эхо отозвалось на другой стороне, и ласточки разом взлетели с провода, наполнив небо одним сплошным встревоженным гомоном. Она как-то смущённо прикрыла белозубый рот рукой и тихо засмеялась.

— Ой, разбужу ведь... Совсем забыла! Как в небо посмотрю, так и чихаю.

Из обласа Христофора на берегу высунулась косматая и бородатая голова Дворецкого.

— Мама! — позвал он заворожённо.

Профессор сбежал в надежде отнять у Рассохина Лизу и наверняка бы погиб, совершенно неприспособленный к одинокому скитанию по тайге. Молчуны случайно наткнулись на него возле Сохатиной Прорвы: ведомый своими научными умозаключениями о месте пребывания огнепальных, а более — чувствами, он почти достиг цели. Но оголодал, одичал и от сильнейших переживаний стал полубезумным и замороченным безо всякого чародейства. Ему чудилось, будто он — малое дитя, брошенное в лесу, поэтому кричал жалобно и, если к нему подходила Лиза или Женя, путал их, называя обеих мамой.

Женя, как нянька, покачала облас.

— Здесь я, с тобой, — отозвалась она по-матерински и добавила уже Стасу: — Как очнётся, заплачет — молока ему дайте.

Рассохин хотел спросить, что теперь с ним будет, но она услышала его мысли и опередила.

— Ничего, поправится. Будет вспоминать прошлое как сон. И ты будешь вспоминать меня так же...

Когда Дворецкий угомонился, Женя заботливо прикрыла его спальным мешком и вернулась к костру. В эго время зашуршал брезент и из палатки вышла Лиза.

— А где Стасик? — спросила она сонно, щурясь на костёр. — Где мой любимый брат?

— Всё-таки разбудила, — посожалела Женя. — Стас ушёл ещё ночью.

— Как — ушёл? — она мгновенно проснулась. — И даже со мной не попрощался?

— Он и со мной не попрощался, — недовольно добавил Рассохин. — Тут где-то бродит, дурень.

— Не смей так говорить о моём сыне, — строго заметила Женя. — Он сам знает, где своё счастье искать.

— Да что он знает? Я ему вон какую невесту отдавал — нос воротит!

— Какую невесту? — насторожилась Лиза.

— Анжелу! Можно сказать, от сердца отрывал... Теперь и её умыкнули. Ни с чем остался.

— Как это — от сердца отрывал? — спросила Лиза с шутливой подозрительностью. — Она что, прирасти успела? Сколько вы тут с ней были вдвоём на необитаемом острове? Себе хотел оставить? Признавайся.

— Захотел бы — оставил, — проворчал он, ощущая неудовольствие. — Вот Стасу бы она подошла.

— Стас себе сам найдёт, — заверила Женя. — Тоже мне сват выискался.

— Жаль отроковицу, — Рассохин набил трубку. — Привыкнуть успел... Ты этого парня знаешь, который Анжелу украл?

— Я их всех знаю. Надо было отдать, когда первый раз похищали. Так нет, ещё и стрелять начал.

— А что делать? Внаглую тащат отроковицу!

— Небось, когда меня крали, даже не почуял. Звала, звала его...

— Да ладно, что теперь вспоминать... Плохо звала!

Лиза послушала их неторопливый разговор и заскучала.

— Ты иди спать, рано ещё, — сказала Женя.

— Стас, приходи — мне одной холодно. — Лиза пошла в палатку. — А ты, мама, разбуди нас, когда будешь уходить, ладно?

— Я ещё искупаюсь перед дорогой. На восходе уйду, спи.

— Ой, сколько ласточек собралось, — мимоходом заметила она, скрываясь в палатке.

Женя подождала, когда дочь застегнёт за собой вход, затем решительно встала, словно борясь с собой.

— Обязательный утренний заплыв! Советую. Здорово бодрит!

Рассохин отрицательно мотнул головой, шваркая угасающей трубкой.

Она спустилась к старице, попробовала воду рукой и вернулась.

— Тогда подбрось дров, — распорядилась она, — и побольше. А сам иди-ка согрей отроковицу.

— Сначала провожу тебя.

— Не надо. Даже вслед не смотри. А то буду всю дорогу идти и оглядываться.

Она скинула с себя старенькую, ещё экспедиционную штормовку, и Рассохин демонстративно отвернулся, а потом и вовсе ушёл в темноту, к лагерному забору. И пока там выламывал доски, услышал звонкий всплеск воды на старице — даже привычки не изменились! Женя плавала в ледяной воде и при этом ещё что-то пела. Голос не дрожал, не срывался от холода, а путался с эхом, со скворчанием ласточек, редким криком просыпающихся кедровок — и всё это напоминало оркестр.

Стас вернулся с дровами, навалил в костёр и припал к земле, чтобы вздуть огонь. От наносимого дыма слезились глаза, перехватывало дыхание, и когда он наконец-то выпустил пламя на волю, увидел сквозь него призрачный образ Жени Семёновой. Он даже не заметил, когда она вернулась! Ничуть не стесняясь своего обнажённого вида, она стояла за костром и обнимала огонь, словно купаясь в нём.

Рассохин ощутил жар этого пламени, будто сам купался, отвернулся и услышал такой знакомый грудной смех.

— А ты всё ещё мальчик! Что, хорошо я сохранилась? Думал — старуху встретишь? Ладно, не стану смущать.

Пошуршав своими походными нарядами, она оделась, после чего осторожно заглянула в палатку, где спала Лиза. Вместе с тусклым ещё рассветом начинали летать пчёлы из уцелевших ульев, и поднимался гнус — признак грядущего тёплого дня и скорого лета на Карагаче.

— Спит без задних ног, — вздохнула она, любуясь, — и ничего не чувствует. А на Карагаче зацветает кедр! Как в то самое утро! Помнишь, как мы мечтали взять палатку, уйти в самые дебри?..

Она замолчала на полуслове и застегнула «молнию» брезентовых створок входа.

— Ладно уж, будить не стану. Намаялась отроковица — две бессонных ночи. — И возникла перед Рассохиным, глядя сверху вниз. — Ну, пора мне. Прямицами пойду до Сохатиной.

Тот медленно поднялся, откашлялся, пробуя осевший голос. Женя Семёнова посмотрела строго, вдруг отняла потухшую трубку и демонстративно бросила в костёр. Трубка отскочила на тлеющие угли.

— Не кури! — сказала она назидательно. — Надо избавляться от дурных привычек. Вон уже кашляешь... Тебе здоровье понадобится.

Он и сейчас не мог, не умел да и не хотел противиться её воле — будто и не было прошедших долгих лет. Точно так же он робел перед всеми своими учителями, будь то школьные или институтские.

— Это не от табака, — попробовал оправдаться Стас, не делая попыток спасти трубку, — от дыма... С голосом что-то, со связками...

— Поживёшь молча — пройдёт. Ладно, пошла я!

И не уходила.

— Ещё вчера хотел попросить, — неуверенно проговорил он. — Оставила бы мне Стаса. Ты же в честь меня его назвала.

Женя отступила и усмехнулась со знакомым горделивым превосходством — и это было узнаваемым до боли!

— Понравился тебе мой сын?

— Почему на меня похож? Мы же только мечтали... И у нас с тобой ничего не было.

— Как же не было? Ещё как было! Ты что, не помнишь?

— Всё помню... Ты никогда ко мне серьёзно не относилась. Только дразнила, заманивала.

— А кто стрелял?

— Молчуны мне голову заморочили...

— Они-то заморочили, — это прозвучало как приговор. — Только ты и в самом деле стрелял.

Рассохин беспомощно встрепенулся.

— Но это же в бреду!

— Нет, Стас, наяву.

— Если бы стрелял — убил!

Женя улыбнулась с манящим, завлекающим прищуром.

— Ты убил... Ты во мне блудницу убил. За что тебе и благодарна.

— До сих пор ничего не понимаю, — признался он. — Затмение какое-то...

Она знакомо, с вызовом рассмеялась.

— У меня отметина от пули осталась на груди. Показать?

Женя пошуршала штормовкой, но он опередил:

— Не надо, верю...

— Родинка на том месте образовалась, — сказала она между прочим, увязывая котомку. — Ею Стаса вскормила, вот и похож на тебя.

— Оставь его! — безнадёжно попросил Рассохин. — У тебя же ещё два! И Лиза к нему привязалась... Скажи, чтоб вернулся. Он тебя послушает. А я ему невесту найду. Холостяком не останется.

Женя глянула с материнской благосклонностью.

— Дочь тебе оставляю, своих рожай... Сыновья самой нужны. Пойду я... Скоро уже вертолёт прилетит...

— Не хочу возвращаться в Москву, — не к месту пожаловался Рассохин. — Ходил тут по острову, место присматривал.

— Нельзя жить в прошлом.

— А ты знаешь будущее, — спросил он, глядя на затлевшую трубку, — если называют пророчицей?

— Ничего я не знаю, — как-то облегчённо вздохнула Женя. — Потому и обожаю стихию!

Она огляделась и пошла в лес мимо сгоревшего лагерного забора.

— Я провожу тебя, — запоздало спохватился Рассохин. — Недалеко, до поворота?!

Женя на секунду замедлила шаг — наверняка хотела воспротивиться, но вдохнула влекущий запах цветущего кедра и махнула рукой.

— Добро, только до поворота. А то смотри: у Сохатиной меня Прокоша будет встречать.

Заря на востоке высветила верхушки желтеющего кедровника, и ветер со встающего и ещё невидимого солнца принялся опылять землю золотистым семенем.

Мелкий, почти игрушечный вертолёт стриг лопастями воздух над вершинками затопленного ивняка, и казалось, что сейчас с ходу пойдёт на посадку. Спросонья Лиза даже не смогла понять сразу, который час и что солнце уже высоко. Она сдёрнула палатку с кольев и даже попробовала оттащить облас со спящим профессором, чтоб не опрокинуло. Она не пряталась — напротив, даже руками махала, однако перед островом геликоптер сбавил ход, почти завис и садиться передумал — ушёл в пойму.

— Стас! — всё ещё звала Лиза. — Ты где, Стас?!

Костёр угас напрочь, мимолётный поток воздуха из-под винтов поднял столб холодного пепла. Она беспомощно огляделась, наконец-то увидела давно погасшее кострище и высокое солнце над краем кедровника. И оборвалась душа:

— Всё проспала, не разбудили...

В это время из кедровника выступил нескладный рыжебородый детина в синей рубахе и откликнулся негромко:

— Сестра, я здесь... Ты звала меня?

Лиза бросилась было навстречу и медленно остановилась.

— А где же... Станислав Иванович?

— Ушёл провожать маму.

— Давно?

— Как солнце взошло. Сказал: до поворота — я слышал.

— До какого поворота?

— Не знаю, поворотов на Карагаче много.

Лиза подломленно села, а её брат отступил к крайним деревьям.

— Они летят сюда. Мне нельзя являться этому миру. Прощай, сестра!

— Не уходи, Стас! — она потянулась к брату. — Я тоже не хочу... Не хочу оставаться в этом мире!

На опушке уже никого не было, а вертолёт выскочил из-за крон и заломил крутой вираж над поляной.

В обласе зашевелился и застонал профессор Дворецкий, но сейчас было не до него. Лиза обессиленно добрела до того места, где только что стоял брат, и увидела лишь убегающего в кедровник кавказца. Она догадалась, что собака идёт по следу ушедшего брата, кинулась за ним, но пёс мелькнул ещё несколько раз среди тёмных стволов и пропал.

Между тем стрекот геликоптера покружил над поймой, ушёл куда-то за остров и возник уже над Карагачом. Ещё была надежда: Рассохин сейчас явится, прибежит откуда-нибудь на звук вертолёта — вот же его собранный в дорогу рюкзак, резиновые сапоги приторочены. Значит, ушёл в берцах, а в них после паводка далеко не уйдёшь: в низинах грязи по колено. Значит, скоро вернётся — и всё образуется.

Но он не явился, не пришёл и не прибежал, даже когда геликоптер приземлился на сырую полосу берега, недавно вышедшую из воды. Стеклянная дверца кабины откинулась, и на землю сначала вышел мужчина, за ним, одна за другой, спрыгнули три женщины. Самая юная оказалась с ружьём в руках, направленным в спину пилота, — эдакая конвоирша. Тот не сопротивлялся, шёл покорно, однако с надменной независимой усмешкой. Все трое и без ружья выглядели воинственно и решительно, особенно выделялась одна — в байкерском кожаном облачении и туфлях с обломанными каблуками.

— Где женщины? — спросила она с неким жёстким напевом. — Отроковицы с острова? Только не нужно говорить: все утонули!

И сразу стало понятно: знает, о чём спрашивает. Рядом с ней встала другая — тощая, с желтоватым лицом печёночницы. Третья, стриженная под ноль, с карабином в руках, посадила пилота на землю и встала возле как часовой.

— Они живы, — сказала Лиза и отметила взглядом увесистый обломок доски с гвоздями. — И не нужно со мной разговаривать таким тоном!

— Ты рассохинская пассия? — точно угадала байкерша, и в самом деле сменив гнев на милость. — Дочь пророчицы?

— А ты Матёрая? — вопросом отпарировала Лиза. — Хозяйка Карагача?

Желтолицая — недокормленная, но ярая тётка — шмыгнула простуженным носом.

— А она борзая! Зря ты с ней сюсюкаешь.

— Отойди, сама знаю, как, — огрызнулась та.

— Да ей надо сразу матку наизнанку!

От тычка Матёрой советчица отскочила, но не обиделась, и стало ясно, кто верховодит в этой компании.

— Молчуны сняли отроковиц с острова? — спросила она.

Лиза осмотрела её оценивающе и поправила:

— С деревьев сняли. Остров, как и следовало ожидать, затопило.

— Всех?

— Одна утонула. Точнее, сама утопилась. Не захотела, чтобы похищали.

— Зарница?

— Имени не знаю... Мы её схоронили.

— Молодец, — похвалила Матёрая. — Мне всегда нужно говорить правду.

— Скрывать нечего, — благосклонно ответила Лиза. — Тем более от тебя. Ты проиграла, Евдокия! Нет, рассчитала всё верно, ловушку огнепальным расставила, чтоб заманить лёгкой добычей... И — облом! Умыкнули твоих отроковиц! По их доброй воле. Нежно так сняли с деревьев и умчали. А ты осталась! Зато старцы-молчуны просили отблагодарить тебя за добрых невест.

— Да она же тварь паскудная! — опять вмешалась желтолицая тётка. — Она же глумится над тобой!

— Отстань! — отмахнулась хозяйка Карагача.

— И особая благодарность от моей мамы, — выразительно произнесла Лиза. — Как ты её называешь? Пророчица? От пророчицы тебе поклон! Личный. За то, что всё племя молчунов переженили. Только моему непутёвому брату невесты не понравились. Так что у тебя ещё есть шанс! Иди, может, понравишься. Где-то здесь, в кедровнике бродит... Только смотри: брат у меня привередливый.

Матёрая ещё пыталась скрыть назревающее буйство, но движения уже выдавали закипающий огонь гнева. Она прогулялась по пятачку возле кострища, сорвала спальник со спящего в обласе Дворецкого.

— Знакомая личность! Профессор?

Лиза терпеливо подняла с земли мешок и заботливо укрыла его.

— Громкости убавь, пусть учёный муж отдохнёт.

Хозяйка Карагача не вняла совету, напротив, сузила раскосые волчьи глаза. И бросилась бы сразу в драку, но ей мешали туфли! Бывшие когда-то на высоких каблуках, они теперь осаживали Матёрую на пятки, принижали рост, унижали достоинство. Причём острые носки туфель смотрели вверх, словно мышиные мордочки, и не получалось властного грациозного движения.

И она, чувствуя это, бесилась от своего нелепого вида, напор ярости не достигал нужного градуса.

— Где твой Рассохин? — однако же ещё спокойно спросила Матёрая.

— Сама бы хотела знать, — искренне призналась Лиза.

— Ладно... А мамаша твоя, пророчица? Тоже не знаешь?

— Они ушли. Все! Пока я спала под воздействием морока.

— Чего?

— Морока. Мама навела на меня морочный сон и увела Рассохина.

— Дай я ей вмажу! — попросила желтолицая тётка.

Матёрая резко склонилась, схватила Лизу за подбородок.

Та рывком вывернулась и ощутила, как зажгло кожу.

— А вот царапаться — выражение женской слабости.

— Я тебе рожу в клетку разрисую, — со змеиным шипом пригрозила хозяйка Карагача и выпустила когти. — Покажешь, куда ушли?

— Не знаю, куда! — легкомысленно отозвалась Лиза. — Я не ориентируюсь в лесу. Куда-то туда, догоняй.

И махнула рукой в сторону кедровника.

— Сейчас сядешь со мной в вертолёт — и мы их догоним.

— Нет уж, без меня...

Матёрая заметила топор у костра и, резко склонившись, подняла его — испугать хотела! Да не вышло — Лиза не дрогнула.

— Выруби мне жердь, — хозяйка сунула топор своей желтолицей тётке.

— Жердь? — туповато переспросила та. — Какую жердь?

— Длинную и толстую!

Пилот сидел на земле, скрестив ноги, и, несмотря на ствол карабина, взирал на женщин с любопытством. Желтолицая покрутилась на месте.

— Где я возьму... длинную и толстую?

— В лесу! — прошипела Матёрая. — Берёзовую! Живо!

Тётка побежала на край пасеки, уворачиваясь от пчёл, и как только скрылась за кедрами, Лиза стремительно кинулась за доской. Но хозяйка Карагача угадала её движение, вцепилась в волосы и резким рывком опрокинула Лизу на землю. И сама не удержалась, навалилась сверху.

— Я тебе сейчас!..

Они покатились сначала в кострище, затем к обласу, в котором спал профессор. Матёрая была опытнее в драках, но Лиза не сдавалась, ощущая, как вместе с яростью приходит сила. Сначала ей удалось даже схватить соперницу за горло, но в это время хозяйка укусила её сначала за предплечье, а потом впилась зубами в запястье. В пылу борьбы они опрокинули облас, Дворецкий выкатился на землю, но не проснулся. Матёрая сильно стукнулась головой о корму, на миг ослабла, и под пальцами Лизы оказались её глаза, однако ни выдавить, ни выцарапать их не получилось: ногти за неделю в тайге изломались! К тому же хозяйка извернулась, как змея, обвила ногами, замкнула талию и лишила возможности двигаться. А потом перекатилась и села верхом! Но Лиза ухватилась за край кожаной куртки, вывернула её и натянула на голову соперницы, связав таким образом и руки. И пока та выпутывалась, несколько раз успела ударить по груди, вывалившейся из рваной блузки.

И в этот миг ударил первый выстрел — хлёсткий и гулкий. Матёрая попыталась вскочить, но Лиза ухватила её за космы, осадила и увидела, что конвоирша валяется на земле, а пилот с ружьём в руках отступает к вертолёту. От следующего выстрела Матёрая на мгновение размякла, но потом вскочила и ринулась навстречу стреляющему. Пилот уже заскочил в кабину, выставил ружьё наружу, держа берег под прицелом и одновременно запуская двигатель. Винты тотчас начали раскручиваться. Всё равно хозяйка успела бы добежать, но сдвоенные выстрелы заставили остановиться. Видно, пули ударили под ноги или даже по ногам, поскольку она странно, нелепо запрыгала, заплясала, словно хотела на ходу сбросить туфли. Однако без каблуков они разъехались, и Матёрая с маху уселась на задницу.

Меж тем вертолёт взвыл, подскочил сразу на несколько метров, и послышалось, как пилот что-то прокричал торжествующее, после чего кабина захлопнулась. Лиза хотела сбежать, но повергнутая хозяйка Карагача вызвала приступ истерического смеха. К тому же обезоруженная конвоирша привстала и, держась за голову, поползла на коленях к Матёрой.

— Он меня ударил! — вопила она. — Он ударил меня кулаком! По лицу!

А третья, желтолицая, побежала к ним, выпучив глаза, и с разгона налетела на улей, который опрокинулся, и рой взметнувшихся пчёл пал на неё шубой. Послышался крутой сдавленный мат, затем визг и длинный всплеск воды.

Всё ещё закатываясь от хохота, Лиза отряхнулась, охлопала пыльные коленки, поправила разбросанные сиденья и почти победно присела возле кострища. Но в это время застонал профессор, спящий возле обласа. Туча комаров вилась возле лица, и сонный, он скулил, чесался, корчился, словно растревоженный ребёнок, и это развеселило ещё больше. Наконец, она не выдержала, попробовала снова затащить учёного в облас и не смогла: смех лишал всяких сил.

Подавляя его приступы, Лиза вдруг сорвалась в слёзы, заплакала сразу навзрыд, до спазмов, до удушья, до тёмных пятен в сухих глазах. Земля почему-то заколебалась, круто накренилась, и, чтобы удержаться, она сползла на колени, но всё же сунулась руками вперёд и свалилась в золу. На вид холодная, внутри она оказалась горячей, вместе с выбитым пеплом полетели искры, однако в первый момент обжигающего огня она не почувствовала. Она даже не пыталась выползти из кострища — напротив, цеплялась руками, чтобы не упасть, только глубже разрывая затаённый под золой жар.

Немного пришла в себя, только когда окатили водой, потому что уже затлели рукава куртки. Сначала откуда-то появилась Матёрая со ржавым и мятым ведром, что-то говорила, кричала, однако реальность казалась рваной и мятой, как ведро в её руках. Весь мир клокотал, вибрировал, как и всё тело Лизы, и унять это сотрясение было невозможно. Плач клекотал, бился в грудной клетке, как сильная раненая птица, и существовал сам по себе.

Матёрая трясла её, хлопала по щекам, что-то спрашивала, а она не чувствовала ни её рук, ни боли. На крик и рыдания приползла конвоирша, забыв о своих ссадинах, оставленных пилотом, вскочила на ноги, захлопотала возле, бестолково суетясь.

— Что это с ней? Кто её так?

Потом прибрела третья, уже пышная, краснощёкая, с заплывшими от укусов пчёл глазами и мокрая насквозь. Тоже пыталась чем-то помочь, размахивая топором. И когда принесли ещё воды, напоили прямо из ржавого ведра, умыли и Матёрая стянула голову шарфиком, у Лизы загорелись обожжённые руки.

— Он бросил, — кое-как вымолвила она, — он променял меня... Он ушёл с мамой... С огнепальными молчунами...

А сама содрогалась от лёгочных всхлипов, и этот её краткий словесный прорыв наружу оказался страшнее выстрелов и понятнее, чем всё остальное на свете.

— Ну, хватит выть! — завизжала распухшая тётка и наконец-то отшвырнула топор. — Будто одну тебя бросили! Заглохни! Меня не просто вышвырнули — меня вообще на нары загнали!

— И меня бросили, — вставила конвоирша с разбитыми губами. — Ещё по лицу ударили! Я же не впадаю в истерику. И голову пеплом не посыпаю. А ты в костёр полезла!

Хозяйка Карагача ещё бодрилась, грозила то вслед улетевшему геликоптеру, то просто в лес.

— Мы его найдём! И мать твою найдём!

— Как же найдём? — тетёшкая обожжённые руки, шёпотом вопрошала Лиза. — И зачем искать, если он сам пошёл за мамой?

Птица в груди трепыхнулась в последний раз и окаменела. А красные ожоги стали надуваться пузырями.

— Он не за мамой твоей пошёл, — не унималась Матёрая. — На что ему старуха? Я знаю, чем она завлекла Рассохина!

— И козлу понятно! — поддержала её тетка, пытаясь разлепить отекающие глаза. — Это надо же: у дочки мужа увела! Сколько же у твоей мамки бабок в лесу припрятано ?

— Он был не муж, — слабо воспротивилась Лиза.

— Ну, любовник!

— И не любовник...

— Значит, у Рассохина раньше с твоей матерью было! — встряла конвоирша. — Вот и увела! Погоди, а сколько ей?

Голос Лизы окреп:

— У них ничего не было!

— Откуда ты знаешь?

— Они любили друг друга. Мама даже одного сына назвала в честь него — Стас...

— А говоришь — не было! — наседала конвоирша. — Так платонически любили, так любили, что сын родился! И сейчас за старухой побежал! Вспомнил!

Лиза бы ударила её, несмотря на обожжённые руки, но хозяйка Карагача опередила — сшибла на землю коротким и мощным ударом ноги. Юная конвоирша откатилась к профессору, проворно вскочила, готовая наброситься, и не посмела — вернулась на полусогнутых к кострищу, присела с краю.

— Не верила, когда говорили, — вдруг сказала Магёрая. — Думала: легенду сочинили про их любовь.

— Это я хотела увести Рассохина, — вдруг призналась Лиза. — Отнять у мамы и увести... Рассохин не признавался, но я замечала. Смотрит на меня, а видит мою маму. Забывался и Женей меня называл.

— А чего сюда с ним попёрлась? — мрачно спросила слепнущая тётка. — Если взяла за хобот — держи на месте.

— Думала: увидит маму — и разочаруется. Поймёт: нельзя любить призрак прошлого... И будет со мной... Теперь ушёл провожать и не вернулся.

— Доигралась, дура! Мужик у тебя в руках был!

Ей никто не ответил. Лиза побаюкала свои руки.

— Только нашла семью, даже с братьями познакомилась. И всех потеряла...

— У пророчицы ведь муж есть! — вспомнила Матёрая.

— Есть... У Сохатиной Прорвы ждёт, на обласе.

— И что же будет?

— Драться станут, — просто объяснила Лиза. — У огнепальных такой обычай. Только муж старый, но ещё не ветхий. Если Рассохин победит, Прокоша с молчунами уйдёт в горы. А Рассохин победит. Потому что мама этого захочет.

В это время зашевелился в своей зыбке и заплакал Дворецкий. Женщины непроизвольно вздрогнули, замолчали, а стриженая даже шаг сделала к обласу, но Лиза опередила, покачала зачарованного профессора.

— Молока ни у кого нет?

— Ты ему сиську дай! — посоветовала опухшая тётка.

— А водки? — спросила стриженая. — Так выпить хочется... Никто с собой не взял?

— Перебьёшься! — рыкнула на неё Матёрая. — Наслаждайся природой!

— Обидно, — пожаловалась та. — Почему за нас никто не дерётся? Просто берут, потом бросают.

И растрясла угодивший на глаза рюкзак Рассохина. Вывалила половину вещей, нашла фляжку и принялась глотать из неё жадно, неумело, с вороватой опаской. Почти ослепшая от отёка тётка, однако же, заметила это, бесцеремонно отняла и, не припадая к горлышку, стала вливать себе в рот, не делая глотательных движений.

Матёрая вырвала у неё фляжку, хотела вылить водку на землю, но все трое одновременно бросились на неё уже с шипеньем и кулаками.

В первый момент не испытал уныния, пожалуй, только дежурный по аэродрому, поэтому выглядел энергично, как всякий счастливый ясашный человек.

Скандал, возникший возле вертолёта, избавил его от гнева начальства, да и само начальство в присутствии знаменитой артистки вело себя сдержанно и во всём ей поддакивало.

Это было проявление великой силы искусства!

А Неволина, пользуясь своей беспредельной властью, не соизволила даже выслушать тех, кто умолял взять на борт. Требовать посадки в вертолёт посмел только прокурорский следователь Кошкин, но сразу был унижен и растерзан звездой, едва та услышала, какое ведомство он представляет. Ему было объявлено об увольнении из прокуратуры, как только она спасёт женщин на Гнилой Прорве и вернётся в Усть-Карагач. То же самое относилось и к Гохману. Губернатор, стоя за её спиной, тут же заверил актрису, что воля её будет исполнена: эти два сотрудника будут не просто уволены, а ещё будет назначена соответствующая проверка на предмет криминала в действиях всех работников правоохранительных органов, допустивших существование секты у себя под боком. К тому же кинодива, вероятно, не совсем понимала обязанности участкового, перепутала его с главой администрации посёлка и поручила обеспечить оказание медицинской помощи, питание и ночлег спасённым сектанткам.

Услышав об увольнении и наученный Бурнашовым, Гохман отвечал ей излишне грубо, потом и вовсе обложил матом, на какой-то миг заставив даже замолчать актрису, однако ненадолго, ибо она тоже вспомнила соответствующий язык и не осталась в долгу. Напоследок губернатор приказал никуда не отлучаться и ждать его на аэродроме, дабы угодить звёздной гостье, которая намеревалась ещё покуражится над беззащитными мужиками.

Но более всего досталось Бурнашову, едва он назвал свою фамилию. Учёный был обвинён в многожёнстве, издевательстве над брошенными женщинами и детьми и получил совет — хоть единожды проявить мужественность и застрелиться до её, Неволиной, возвращения с Гнилой. После чего дверь захлопнулась, вертолёт взмыл в воздух и улетел, горделиво задрав хвост.

Кирилл Петрович, выстоявший пять минут на коленях и источивший всё своё блистательное красноречие, был посрамлён и унижен в присутствии мужиков до такой степени, что и в самом деле готов был покончить с собой. Единственное, что удерживало его и как-то ещё вдохновляло на жизнь, — дерзость Колюжного, улетевшего на хвостовой стойке шасси вертолёта.

Кошкин и Гохман от обиды в первую минуту вообще чуть не подрались, обвиняя друг друга в непрофессионализме и тупости, уже и за грудки похватались. Но потом оба накинулись на учёного: оказывается, всё испортил Бурнашов, пав на кле-ни перед Неволиной! Она сразу же почувствовала себя королевой и стала попросту измываться над мужиками и всячески их унижать, а орда спасателей в салоне во главе с губернатором, желая понравиться артистке, принялась ей подпевать.

Бурнашов связываться с правоохранителями не стал, поскольку, сражённый приговором взорвавшейся звезды, был ослеплён мыслью, что если Сашенька не вернётся к нему, то и жить незачем. Щупая ногами пространство, он убрёл в сторону и сел переживать случившееся в одиночку.

Пожалуй, полчаса мужики бродили по площадке, не зная, что предпринять, участковый порывался уехать домой пахать огород, но не заводился мотоцикл, а сделать это с толкача одному никак не удавалось, помогать же никто не захотел. Не только Бурнашов — все ощущали себя приговорёнными к смертной казни и теперь мучительно ожидали своего часа.

Потом дежурный по аэродрому сходил в сторожку и вынес три литра парного молока.

— Пейте, — попытался он скрасить трагические минуты. — Утренний удой. Не выливать же теперь...

И поставил банку на стол, укрытый от дождя и солнца добротным навесом из самолётного дюраля.

Уволенные правоохранители посмотрели на него как на чумного, и к молоку сначала не притронулись. К тому же ясашный особой чистоплотностью не страдал, поэтому в банке плавали мухи. Однако Бурнашов, привыкший к драматическим развязкам, первым отошёл от шока и, будучи голодным со вчерашнего дня, выловил мух пальцем, выпил свою долю — треть банки — и опять отдалился. Гохмана не кормили вообще больше суток, поэтому он попросил у дежурного хлеба и с удовольствим выхлебал литр вприкуску, чем и пробудил аппетит у Кошкина. Вечный холостяк был всегда голодным, однако пытался сохранить прокурорское лицо и будто бы через силу допил остатки. И только распалил аппетит и своё глубокое разочарование.

— А ничего в ней особенного и нет, — заключил он. — Баба и есть баба: на экране сладкая, а по жизни — сволочь вроде Дуськи Сысоевой.

— Ещё она ест, пьёт, — добавил мудрый ясашный человек, — и, значит, в сортир ходит. Вы думали, не ходит?

— И матерится, как мужик! — восхитился Гохман. — Вот уж чего не ожидал! Как её целовать-то после этого?

— Сам начал! — у Кошкина неприязнь к участковому ещё не перекипела. — Как ты её назвал и куда послал?

— Она первая послала! — отпарировал тот. — В кино поглядишь — и слов-то таких знать не должна.

Прокурорский следователь сдёрнул галстук, содрал пиджак и развалился на широкой лавке.

— Уволили, да и хрен с ним! Надоело! Какая-то артистка самим губернатором командует! Не переживай, фашист! Я так — в адвокаты пойду. Давно хотел слинять.

— А я к дочерям в фатерланд уеду. — Гохман повесил на гвоздь фуражку, автомат и стащил фуфайку. — Плевать на эту пенсию!

Бурнашов ещё некоторое время посидел в гордом одиночестве, после чего вернулся к мужикам за стол, снял автомат и стал вертеть его в руках.

— Повесь оружие, — предупредил участковый. — Заряжено.

— Может, и впрямь застрелиться? — обречённо спросил он. — А что? Единственный раз удовлетворю женщину мужским поступком. Возможно, и Сашенька обрадуется.

— Ещё чего... — Гохман отнял автомат. — Нечего поважать! Теперь ясно, почему с артисткой никто не спит.

— Будем жить, мужики! — провозгласил счастливый ясашный человек. — Вы только посмотрите: весна, птицы

поют... У меня с прошлого года медовуха осталась. На всякий случай берёг. Напиток дамский, но всё-таки...

— Так чего молока принёс? — взвились пострадавшие правоохранители. — Тащи! И закуси! Жрать охота!

Медовуха хоть и была мутной, некрепкой, но после первого стакана все взбодрились, а Гохман опомнился и толкнул Бурнашова.

— Зови своего Колюжного, учёный! Чего он в траве сидит? Арестов сегодня не будет.

— Колюжный не сидит, — с завистью сказал тот. — Он летит!

— Колюжный? — насторожился Кошкин.

— Ты не напрягайся! — обрезал участковый. — Ты уже адвокат.

— А он здесь?!

— Был здесь и улетел, — с удовольствием признался Бурнашов.

— На чём улетел? На метле верхом?

— Нет, со спасателями.

Прокурорский сначала оцепенел, затем потряс головой, пытаясь сообразить.

— И его Неволина... взяла на борт? Но когда он заскочил?

— Да не взяла, — успокоил счастливый ясашный. — Прицепился к шасси и, как репей, полетел рассеивать семя...

— Напугал, — Кошкин облегчённо вздохнул. — Подумал — у меня провалы, затмение... А почему я не заметил?

— Вы цапались, как два мартовских кота! — ухмыльнулся Бурнашов.

— Ладно, учёный, сам-то на коленях стоял, — обиделся прокурорский. — У тебя чего, и в самом деле гарем? Шесть жён?

— Ну, не в один раз, сам понимаешь. На протяжении всей жизни алименты платил... Всё искал...

Медовухи хватило ещё по стакану.

— Неужто из шести ни одна не запала в душу? — доверительно спросил Гохман.

— Да они все западали, — Бурнашова пробивало на слёзы. — Но, понимаешь, я паять люблю, конструировать, придумывать... А они любят не изобретателей, а изобретательных мужчин.

— Паяльщиков они не любят! — дружно согласились мужики и заскучали.

У ясашного человека оказался запасной парашют — припрятанная пол-литра, но она лишь раззадорила аппетит.

— Ты как-то обещал уху из нельмы и козлёнка на вертеле, — напомнил Кирилл Петрович. — Побывать на Карагаче и не попробовать... А я сгоняю в магазин. Нам всё равно женщин ждать! Куда мы без них?

— Козлёнка зарежу! — подхватился дежурный. — И мне как сыну ясашного народа стыдно — с нельмой не получится. Она и так под запретом, а сейчас ещё икромёт. Вот если бы здесь прокуратуры не было...

Кошкин молча написал что-то на бумажке и протянул учёному.

— Зайдёшь по этому адресу, скажешь: от меня — дадут рыбы... Только тихо.

— Коррупционер, — мирно проворчал Гохман. — УСБ на тебя не было...

— Теперь и не будет! — весело отозвался тот. — Адвокат — это профессия, почти как у ясашных жизнь, — весёлая и независимая!

Если бы не студёный воздух, летать на опорах шасси было бы вполне комфортно. На малой скорости ещё ноги болтались, приходилось всё время вытягиваться, чтобы не парусить, но когда вертолёт разогнался, тело само выстелилось по ветру. Встречный поток, конечно, трепал, стискивал дыхание, и глаза слезились, но лишь в первые полчаса. Зато вид открывался потрясающий — не то что смотреть из иллюминатора. Есть ощущение полёта и такое же просторное, всеобъемлющее чувство бесконечного восторга! Нечто подобное Колюжный испытывал только в раннем детстве, когда огромный и мощный отец брал его на руки и подкидывал вверх. Когда на короткий миг он оказывался в воздухе один, без его рук! Но потом летел в эти руки, совершенно уверенный, что они подхватят.

В этом полёте Вячеслав испытывал то же самое и ещё нечто взрослое, физиологическое, плотское, и хотелось просто кричать.

И он не сдерживал эмоций, кричал:

— А-а-а!..

Никогда не виданный Карагач внизу напоминал искристого чешуйчатого дракона, тело которого прорезало всё видимое пространство. У него даже многочисленные трёхпалые лапы были в виде частых притоков и старых русел, одновременно сочленённых с разных берегов. И поскольку летели вверх по течению, от головы к хвосту, то казалось, что этот змей живой — дышит, шевелится, с треском продираясь сквозь чернолесную тайгу. А выше начинает и вовсе извиваться по бронзовым сосновым борам, закручиваться в кольца, охватывая цветущие, осыпанные золотом кедровники. Ничего подобного он не видел! Хотя родился на Вилюе, прошёл сплавом на байдарках и катамаранах десятки горных рек, зимой на снегоходах ходил из Оби в Енисей по зарастающему Екатерининскому каналу. Это не считая того, что прыгал с парашютом и нырял с аквалангом на дно морей и озёр.

Только ради этого полёта можно было вытерпеть все злоключения, чтоб вот так позреть на живую реку Карагач!

Не зря Рассохина тянуло сюда всю жизнь...

Колюжный не знал планов МЧС и кинодивы, ведущей спасателей, впрочем, как и не знал, где будет первая посадка и будет ли вообще. От многочисленных извивов реки уже рябило в глазах, однако когда вертолёт снизился, угадал, что внизу — заветная Гнилая Прорва. Останки посёлка хорошо просматривались сквозь зеленеющие заросли, но из-за высокой скорости всё это лишь промелькнуло перед глазами. Потом машина пошла на круг, и Вячеслав увидел на краю кедровника квадратное пепелище сгоревшего лагеря. Можно было приземлиться на берег старицы — вода отступила и обнажила довольно широкую чёрную полосу, но кинозвезда или пилоты чего-то испугались, может быть, косогора и близости расставленной по нему пасеки. На пологом склоне даже какие-то вещи валялись: облас, скомканная палатка, мешки, но ни женщин, ни геликоптера не было! Только бегал крупный лохматый пёс и вроде даже лаял на вертолёт, задрав морду.

Значит, и угонщицы приземлились где-то в другом месте или вовсе улетели спасать тонущих.

Вертолёт пошёл ещё на один круг, малый, и стало понятно: сажать вздумали прямо на зеленеющий и ровный пятачок среди пожарища, бывший наверняка лагерным плацем. Заходили от сверкающей на солнце курьи, и Вячеслав ещё раз отметил: на прибрежном стане никого нет. Зато на короткий миг узрел нечто живое с другой стороны сгоревшего забора: в молодом зеленеющем подлеске шевелилось что-то бесформенное, громоздкое — не люди и не звери, какой-то ходячий забор. Толком рассмотреть не успел — машина зависла и пошла вниз. Колюжный отстегнул ремень, готовый спрыгнуть, пока колёса не коснутся земли. Иначе шасси просядет и может прижать к топливному баку. Однако потоком воздуха внезапно сорвало прибитую дождём корку на пожарище, и в один миг из-под винтов восстала огромная туча пепла. Дыхание забило, запорошило глаза, а вертолёт резко увеличил обороты, ещё сильнее вздувая пыль: командир передумал садиться, испугался за двигатели!

Вячеслав угадал это и прыгать не хотел, напротив — пытался сохранить равновесие, но застывшие руки онемели, утратили цепкость, да ещё в этот момент машину тряхнуло, его стянуло к колесу, а там попросту сдуло с осевой трапеции. Он полетел вслепую, спиной вниз, не знал:, сколько под ним высоты, но всё же успел перевернуться и сгруппироваться. Земля оказалась близко, Колюжный рухнул на четвереньки, отбил руки, пальцы ног и сильно ударился лицом, а ещё хряснула шея и в глазах замерцали искры.

Он вскочил, отплевался и ощутил, как немеет разбитый нос и течёт кровь. Завернув майку, кое-как он протёр глаза и ничего не увидел: ветра в кедровнике почти не было, туча пепла зависла на месте, как после извержения вулкана, и он напрочь потерял ориентацию. Даже не понял, в какую сторону ушёл вертолёт, поскольку в ушах после свиста воздуха и лопастей шумело, как в пустой бочке.

Колюжный посидел некоторое время на корточках, отогреваясь на земле и зажимая кровоточащий нос. Пепел оседал, как новогодний снег, крупными хлопьями, и, когда чуть просветлело, он разглядел впереди смутный простор поймы. С трёх других сторон медленно проступал ближний тёмный хвойный горизонт. И тут из серых пепельных сумерек выскочил кавказец. Выросший в зоопарке, Вячеслав помнил, как вести себя в присутствии хищников, и не шевельнулся. Пёс молча обнюхал его, особенно обувь, и поднятая на загривке шерсть улеглась.

— Где люди? — спросил Колюжный. — Ты здесь один?

Кавказец потерял интерес и поплёлся назад.

Когда Вячеслав вышел из уцелевших лагерных ворот, наконец-то потянуло свежим воздухом, пыль понесло на цветущий кедровник, окрашивая золото в серый цвет. И только тут он увидел то, чего не разглядел с высоты птичьего полёта: на стане, вокруг кострища, среди разбросанных вещей в разных позах лежали на земле три женщины. А чуть поодаль, за опрокинутым обласом, — лохматый и бородатый мужик. Все серые, запорошенные пеплом, с неподвижными распухшими лицами, как утопленники, однако надо всеми вились насекомые и сосали кровь.

Значит, живые...

Кавказец лежал возле кострища, равнодушный ко всему, что происходит.

Сашеньку Колюжный узнал только по наголо стриженной голове и розовому плащику, склонился, смёл комаров и пепел — точно, супруга Бурнашова! Вместо лица у нежного создания оказалась затвердевшая гипсовая маска, в уголках вспухших губ запеклась кровь. А из приоткрытого рта опять несло водочным перегаром. Он легонько похлопал её по щекам — Сашенька скорчила недовольную гримасу и ругнулась матом.

Остальных Колюжный и будить не пытался, поскольку Евдокии Сысоевой среди них не было. Бородатый пожилой мужик тоже оказался незнакомым, а вот разбросанные по земле походные вещи были выпущены его фабрикой спортивного снаряжения и в разное время подарены Рассохину! В том числе фирменный камуфлированный рюкзак и спальный мешок.

То есть Станислав Иванович был где-то здесь! А если среди пьяных женщин нет главной угонщицы, Евдокии, и нигде поблизости — геликоптера, значит, они вместе с Рассохиным улетели спасать тонущих.

Он ещё раз осмотрел спящих, осторожно перенёс их на развёрнутый спальный мешок и воздвиг над ними противомоскитный полог. И случайно наткнулся на модельные туфли с обломанными каблуками. Все женщины оказались обутыми: кто в сапожки, кто в берцы и кроссовки — да всякая иная обувь в тайге и не годилась, — а тут лаковые изящные царские черевички, только безжалостно убитые и растерзанные.

В это время вертолёт приземлился в сгоревшем посёлке и выключил двигатели. Что там происходило, можно было догадываться по громким хрипящим звукам насосов-«лягушек»: накачивали резиновые лодки, готовились переправляться через Карагач. Значит, скоро будут здесь.

Колюжный наскоро обежал лагерное пепелище, затем прилегающую к нему местность и наткнулся на то, что принял за ходячую изгородь. Два обессилевших мужика в рваных одеждах ползли на коленях в сторону сотлевшего лагерного забора, волоча на спинах берёзовые жерди. Зрелище казалось странным, пока он не разглядел, что руки их прикручены к этим берёзам и мужики, по сути, ходячие распятья. Глаза уже безумные, вместо речи — бессвязные звуки.

Спрашивать, кто они и за что их привязали к жердям, было некогда: где-то на Карагаче затарахтели два лодочных мотора. Ножа, чтобы разрезать сыромятные ремни, не было, а узлы на посиневших руках затянулись так, что он и зубами расслабить бы их не смог. К тому же мужик не давал — дёргался, хрипел и пытался вырвать жердь из рук. А тут ещё прибежал пёс и начал злобно лаять на распятого.

— Сейчас за топором сбегаю! — Вячеслав вспомнил, что видел топор возле кострища.

И только оставил мужика, как тот вскочил на ноги, заорал и попытался ударить концом жерди — не дал кавказец, вцепившись в лохмотья штанов.

— Ты чего? — Колюжный едва успел отскочить. — Ну, как хочешь! Там спасатели прилетели, вот пусть и спасают.

Кавказец бросил рвать распятого и побежал за Вячеславом. Моторы жужжали возле входа в курью, искать Матёрую времени не оставалось, надо было самому убегать. И тут ему на глаза снова попали царские черевички, и присутствие собаки подсказало выход. Он сунул туфлю псу под нос.

— Нюхай! Ищи!

Тот понюхал, взглянул доверительно и повилял хвостом.

— Матёрую ищи! Её туфли?

Пёс неторопко развернулся и побрёл куда-то вдоль сгоревшего лагерного забора, ни разу не опустив морду к земле. Надежды найти таким образом Евдокию Сысоеву не было никакой, однако Колюжный пошёл за кавказцем, ибо пора было смываться: моторные лодки приближались и уже слышались голоса людей, один из них — женский, знакомый и властный. Вячеслав добежал до края леса и нырнул под низкие разлапистые ветви деревьев.

В кедровнике сразу стало тихо, как в другом мире, хвойный ковёр под ногами глушил шорох шагов, пахло свежей смолой и ещё чем-то терпким и горьковатым, как пахнет миндаль. Идущий впереди пёс встал возле толстого дерева, поднял голову и завилял хвостом — кого-то видел и чуял! Сразу зажгло в груди от предчувствия, что сейчас случится то, чего он так ждал, но из-за кедра вдруг выступил высокий парень в старомодной синей рубахе, с золотистой русой бородой и так похожий на Рассохина, что Вячеслав в первый миг отпрянул и чуть не окликнул по имени — удержало, что этот слишком уж молод, улыбчив и счастлив.

— Ты что тут делаешь? — спросил Колюжный.

— Свою отроковицу ищу, — охотно признался парень, — должна на вертолёте прилететь.

— Отроковица — это кто? — его простодушие было заразительным.

— Суженая блудница... Женщина.

Речь у него, как и вид, была странной: по-детски летучей и не к месту весёлой.

— Там, возле лагеря, лежат целых три — выбирай, — в тон ему ответил Вячеслав. — Все на вертолёте прилетели.

— Они на маленьком прилетели. А мне надо, чтобы на большом вертолёте! И одна-единственная.

— Большой сел на той стороне, — посожалел Колюжный. — Сюда — побоялся.

— Ладно, я подожду, — легкомысленно отозвался парень. — Она прилетит, ты иди. Тебе вон туда надо!

— Куда?

Он глянул в указанную сторону, отвлёкся на мгновение, а парень уже исчез, словно растворился в сумеречном пространстве кедровника. И осталось чувство, будто Вячеслав только что разговаривал сам с собой...

Козлёнка ловили втроём по всему аэродрому, каждый поодиночке и совместным загоном, однако наловили только репьёв. И так раззадорились, что заставили Гохмана палить из автомата. Тот долго отпирался, не желая стрелять рядом с посёлком, но оказалось, что и стрелок из него никудышный: попал только с третьего выстрела. Да ещё когда подбежали к добыче, оказалось, не козлика застрелил, а случайно молодую козочку. Жалели её все, поносили и ругали стрелка-фашиста, ясашного оленьего человека, что вовремя не отличил, какого пола животина, но делать было нечего. Пока Бурнашов ходил в магазин, козу освежевали, натёрли солью, перцем, чесноком, нафаршировали колбой и щавелем, обернули молодой крапивой и положили мариноваться. Дежурный заявил, что это национальное ясашное блюдо и называется «чапса».

— Да ведь так печёная рыба у ясашных называется, — блеснул знаниями прокурорский, на что получил мудрый ответ:

— Что на углях жарено — всё чапса!

Потом затворили уху по-русски, то есть немного воды, картошка, лук и морковка целиком, а остальное — порубленная крупными кусками рыба и полстакана водки.

И пока кухарили, как-то сдружились, смирились с участью и повторяли одну и ту же фразу, особенно прокурорский:

— И на что нам бабы?

Но едва выпили под ушицу и выхлебали по две миски, как мужская дружба начала распадаться.

— Нет, я бы вот на такой женился, — вдруг сказал Кошкин. — Сорок лет терпел, а на этой бы рискнул.

— На этой — на ком? — спросил Гохман, будто не догадывался, о ком речь.

— На Неволиной. До чего же хороша, зараза. Видно же: распутная, блядовитая, но вот именно такую и хочется. С ней будет интересно.

Участковый ещё не терял внешнего благодушия, но закипал.

— Да уж, с такой не соскучишься... Но сам подумай: ты-то ей нужен? Тем паче с канцелярской рожей адвоката? Вот спроси учёного — он тебе скажет, какого мужика ей надо.

— Какого?

Бурнашов самоустранился, с упоением, как в последний раз, поедал нельму и делал вид, что другие темы его не интересуют.

— Нет, Рассохин прав... Вкуснее рыбы не бывает! Повезло же напоследок испытать истинный вкус пищи!

Дежурный по аэродрому слушал, щурился, усмехался и, повесив козлёнка над огнём, с удовольствием крутил вертел — процесс был долгий и неспешный, а мужики утолили первый голод.

— Ну, говори: какого мужика? — не отставал пьянеющий Кошкин.

— Учёный знает — у него спроси!

— Ты учёному веришь? Который из шести баб не выбрал одной паялыщицы? Да он вообще в женщинах ничего не понимает! На коленях стоял — и что? Нашёл спеца!

— Неволиной нужен настоящий мужик — с запахом! — объяснил Гохман.

— Это как? Вонючий, что ли?

— С мужским, ядрёным запахом! Чтоб не канифолью пахло и не твоей бумажной пылью. Чтоб сгрёб и унёс в кусты. Ты вот хоть раз женщину носил на руках в кусты?

— За кусты статья есть...

— А они хотят! Мечтают, чтоб унесли! Поэтому тебя бабы не любят. А феминистки так и терпеть не могут. Чуял, как она тебя мордой возила?

— Тебя так обласкала! Ты не водку жри, а беги приказ исполнять. Ищи, где спасённых женщин разместить. Гостиницу спалили. Прилетит — таких матюгов схлопочешь!

— В карагач, твою мать, Кошкин. — Гохман решил выигрывать по очкам. — Чему тебя в университете учили? Никакой иносказательности не понимаешь. Мы с Ларисой не ругались — мы обменялись эротическими любезностями! И отлично понимали, куда друг друга посылаем. А это оставляет след в подсознании. Ты психологию изучал?

— Лучше заткнись, фашист! — уже злобно предупредил прокурорский, не готовый ответить равнозначно. — Услышу ещё мат в присутствии этой женщины — по харе получишь.

Счастливый дежурный, дожаривая мясо, попытался ещё как-то предотвратить назревающую драку, незаметно отстегнул магазин от автомата и спрятал.

— А я знаю, зачем Дуська свозила девок на Гнилую! — вдруг заявил он, чтобы отвлечь от опасной темы. — И вовсе не шишки собирать.

— Ну и зачем? — поддержал его миротворческие старания Бурнашов.

— Это всем теперь понятно, — скучно отозвался Гохман, чтобы более не пикироваться с соперником. — Собрали утопическую общину. Сейчас модно, какой только хрени не придумывают. Вон в Японии так людей травили!

Кошкин выпил в одиночку, с усмешкой поглядел на мужиков. Ему казалось, что он знает тут больше всех, а ещё спиртное поднимало чувство собственной значимости.

— Какие ещё будут версии?

— Именно утопическую, — подхватил дежурный. — Я слыхал: их сразу планировалось всех утопить.

— Это ещё зачем? — насторожился Бурнашов. — Маньяки, что ли?

— Вот ты — учёный, а не понимаешь... Чтоб в жертву принести!

— Кому?! Водяному?

— Не знаете вы сказаний и обычаев нашей земли, — глаза у дежурного превратились в щелки. — По ясашному понятию, Карагач — это подземный змей. Ну, или дракон, по-китайски. Китайцы это сами в прошлом году подтвердили. У них всё так же. Если иероглиф дракона нарисовать, то получается Карагач. Вот чего китайцев и тянет к нам.

— Да их лес наш тянет, — отозвался прокурорский, — дармовая древесина. Скоро всю берёзу выхлещут — за остатки кедрача возьмутся.

Счастливый ясашный уважительно выдержал паузу.

— Ещё в детстве от бабки слышал... Раз в тридцать лет змей этот вылазит из недр, чтоб шкуру сменить. Вот тогда и бывает высокое половодье. Он такой чешуйчатый, как рыба, но весь в золоте. Если ему принести жертву, то он трётся о дно Карагача. Дырявая шкура с него слазит и чешуя осыпается. Погорельцы змея этого рыбой считают, по-ихнему называется «тёрка». Дескать, огромная, пугливая и на дне живёт — не поймаешь. На самом деле змей это, и не пугливый вовсе. Где потрётся, там потом и находят золотые россыпи... А любит только молодых красивых девок!

— Ты давай мясо неси, сказочник! — поторопил Кошкин. — Хватит баснями кормить!

— А что? — воспротивился тот. — На нашем ясашном языке Карагач — тоже подземный гад. В том месте, где девки на Гнилой утонули, можно золото искать. Натёр, натряс, поди, чешуи, раз сорок девок сразу ему преподнесли...

— Зачем он трётся-то?

— Ты разве не трёшься, если красивую бабу увидишь? Вот чего ты сегодня натёрся, аж блестишь весь?

— Я не трусь, — серьёзно сказал прокурорский. — Я женщин другим способом беру!

— Потому с тебя только перхоть и сыплется, — зловредно вставил Гохман, — когда репу чешешь. Или даже не чешешь.

Они бы сцепились в этот момент, но дежурный принёс козлёнка на вертеле и торжественно водрузил на стол.

— Глядите, чтоб не пронесло, — предупредил он. — Немного недожарился. А то будете в репейниках сидеть и золото трясти, как гады ползучие.

Мужики потянули носами, на минуту забыли распри, Бурнашов взялся разливать водку.

— Горячее сырым не бывает!

Кошкин отрезал у козлёнка заднюю ногу, выпил и стал есть. Гохман уступать ни в чём не хотел, потянулся за второй и тут увидел, как из прошлогодней травы выступил Гарий Сорокин. Был он в пижаме, тапочках, весь всклоченный и усыпанный репьями.

— Явился добровольно, — заявил он, приблизившись. — Прошу это зафиксировать в протоколе. Который потом составят. Безо всякого принуждения...

Прокурорский чуть не подавился и, чтобы скрыть смятение, наехал на ясашного, дескать, мясо жёсткое — не угрызёшь. Бурнашов Сорокина в лицо не знал, поэтому обратил внимание только на его странный вид и некое заворожённое отстранение в глазах. Но Кошкин вовремя вспомнил, что почти уволен, собрался в адвокаты и ощутил соответствующий кураж — налил стакан водки.

— Вкуси, клиент! — и положил перед ним щедро оторванный козлиный бочок.

— Он не арестует — не бойся, — язвительно заверил Гохман. — Его пнули из прокуратуры. Он теперь — адвокат доморощенный!

— Нет, я же знаю, — простодушно признался Сорокин. — Вы — следователь Кошкин. Потому я и пришёл к вам, чтоб потом недоразумений не было, чтоб сами всё зафиксировали. А то много всяческих домыслов будет, версий, вопросов. Особенно когда канадское правительство вмешается...

Кошкин посмотрел недоумённо, из сказанного он ничего не понял.

— Зачем оно вмешается?

— Из-за меня.

— Давай сначала выпьем! — решил прокурорский. — С тобой без стакана не разберёшься. А правда говорят: у вас, сектантов, спиртное под запретом и мясо не едите?

— Это смертельный яд, — признался Сорокин. — Чишовел... От него люди сначала теряют свой образ, потом умирают. Запретный плод.

— Ты хоть раз в жизни пробовал эти плоды запретные?

— Нет ещё...

— Тогда брось свои заморочки и не прикидывайся. Пей и закусывай, пока угощаю. Заодно испытаем, какой это яд!

Тот посмотрел на Кошкина с надеждой, вдруг взял стакан, залпом выпил до дна и стал жадно сгрызать мясо с козлиных рёбер.

— Ну вот, можешь, когда захочешь! — одобрил Кошкин. — И как? Не стошнило? Прокатился твой яд, как по маслу?

— Я ничего не чую, — с сожалением произнес Сорокин, прожёвывая. — Чишовел не имеет ни вкуса, ни запаха...

— У вас случилось что-то непоправимое? — спросил Бурнашов, тревожно наблюдая за Сорокиным.

— Да, случилось, — живо откликнулся тот, налил себе и выпил ещё стакан, словно воду. — Я избавился от многолетней зависимости.

Прокурорский усмехнулся.

— Ты так, братец, можешь и горькую запить. И попасть под другую зависимость! С трезвенниками это бывает.

Сорокин отложил ребро и вытер руки о пижаму.

— Нет, я пить больше не буду. И мясо есть. Это в первый и последний раз. Вот увидите.

— Всё понятно, — со знанием дела заключил Бурнашов. — Тебя бросила любимая женщина.

Тот неожиданно просиял.

— Она не бросила! Её похитили. Наконец-то это свершилось! И я теперь свободен и даже счастлив.

Мужики за столом вопросительно переглянулись.

— Кто похитил? — спросил Кошкин.

— Мне был послан провидением человек... Которому я доверился. И доверил мою Дусю. Он и похитил. Причём сделал это бескорыстно! А я, глупец, гостиницу ему предлагал!

— Дуся — это Евдокия Сысоева? — уточнил Бурнашов. — А похитил Колюжный?

Сорокин скорбно опустил голову.

— Матёрая прошла через страдания и муки... Она достойна быть счастливой.

— Не переживай! — подбодрил прокурорский и налил водки. — Украли — туда и дорога. За это и выпить можно. Если не брешешь... На что министерскому сынку воровать эту тварь? Да у них в Москве таких!..

— И отроковиц из общины тоже похитили, — как-то просто и счастливо добавил Сорокин. — Всех до одной! Так что вам и спасать некого.

— Тьфу! — Кошкин выругался, выпил и стал закусывать. — Я уже поверил! Ты что, на всю голову отмороженный? — и повертел костью у виска.

Сорокин невозмутимо вылил водку на землю.

— Очень просто проверить... Сейчас вертолёт прилетит, и случится большой переполох, разочарование...

— Всех женщин похитили? — Бурнашов подсел к нему ближе.

— Всех, и вашу тоже.

— Мою? Сашеньку? Александру?

— Не знаю имени... Вы недавно перед ней на коленях стояли. Такая очаровательная блудница, которая на вертолёте прилетела... Разве это не ваша?

Кошкин выронил кость.

— Ты что несёшь, урод?! Учёный перед артисткой стоял!

— Да-да! Артистку и похитили! — подхватил Сорокин. — У нёе на лице печать лицедейства. Сейчас за вами прилетят, заставят её искать. Но это уже бесполезно. Не для того похищали.

Бурнашову отчего-то стало тревожно и неуютно.

— А кто же их всех похитил? — спросил он.

— Кто всех женщин на Карагаче ворует? — Сорокин начал клевать носом. — Огнепальные молчуны... Артистку — так сын самой пророчицы. Тот, которого она родинкой вскормила. Родился плоть от плоти, вот и искал себе... такую же блудницу, как мать родная.

Кирилл Петрович ощутил знобящую волну, однако в следующее мгновение это чувство затушевалось хлопающим гулом, внезапно накатившимся от горизонта. Мужики вскочили, побросав закуски, ринулись на площадку; дежурный вдруг засмеялся, что-то прокричал вслед, но его никто не услышал.

Поддавшись общей тревоге, Бурнашов не сразу вспомнил, что так и не выспросил ничего о жене. И ужаснулся одной мысли, что Сашеньку похитили! Спохватившись, он прибежал под навес и сразу понял, что опоздал: ясновидец сидел, уткнувшись лицом в столешницу, и не подавал признаков жизни. Напротив него безутешно плакал счастливый ясаш-ый человек.

А вертолёт уже заходил на посадку, виновато поджав хвост.

2015 г.

Москва — Вологда