«Суть установки заключается в возможности прослеживать возрастные изменения как в прошлое, так и в будущее. Допустим, перед нами фотография старика, снятая где-то в Сибири в восьмидесятых годах прошлого века. Есть предположение, что это фотография известного писателя, поздних портретов которого не сохранилось. Так вот, есть ли возможность убедиться в том, что перед нами именно этот писатель? Наша установка, проанализировав фотографию, синтезирует затем образ этого человека, каким он был двадцать лет назад. Затем нам достаточно сравнить его с известными портретами писателя, чтобы убедиться, не ошиблись ли мы в своих предположениях… Сложнее заглянуть в будущее. Казалось бы, принцип здесь тот же самый, однако если прошлое человека существует объективно, то будущее проблематично. Над решением этой задачи и работает сейчас наша лаборатория…»

— Нет, — сказала Лера и отложила перо. — Керам из меня не выйдет.

— Кто не выйдет? — спросил Саня Добряк, который, пользуясь затишьем, расчесывал свои буйные, до плеч, кудри, видно, стараясь достичь сходства с неизвестной Лере эстрадной звездой.

— Ке-рам.

— Естественно, — согласился Саня. — Керам — мужик, а вы, Калерия Петровна, прекрасная и еще сравнительно нестарая женщина.

— Спасибо. Ты хоть знаешь, кто такой Керам?

— Физик, — ни на секунду не усомнился Саня.

— Правильно. Популяризатор археологии. Тебе не попадалась книга «Боги, гробницы, ученые»? А жаль.

— Обязательно прочту, — сказал Саня и открыл свою большую записную книжку, в которую заносил телефоны знакомых девушек и мудрые мысли, которые ему довелось услышать. Какая-то часть этих мыслей была высказана Лерой. Саня Добряк полагал, что Лере лестно, когда ее слова фиксируют подчиненные.

— Ниночка, — попросила Лера лаборантку, — прочти галиматью, которую я написала. Меня просили сделать статью о нашей работе для журнала, а у меня буквально перо валится из рук от литературной бездарности.

— Кстати, Эйнштейн — слышали о таком? — сказал Саня Добряк, — не написал в жизни ни одного романа. И ничего. Прожил. А ведь даже Эйнштейн не смог бы вычислить из того лупоглазого младенца Льва Толстого, как мы с вами вчера сделали.

Ниночка читала недописанную статью, подчеркивая карандашом слабые места. Ниночка была отличницей во всем, этакая профессиональная отличница, и фамилия у нее была невероятная: Успевающая. Ниночка Успевающая.

— Если ты сегодня куда-нибудь спешишь, можешь идти, — сказала Лера Сане.

— Вас мучает совесть, что вы держали меня вчера до восьми вечера? Но я же не обижаюсь. Я согласен на жертвы. Ведь они ради Науки с большой буквы. Я правильно вас цитирую?

— Ты цитируешь не меня, а директора института и отлично знаешь об этом.

— Вообще-то правильно написано, — сказала Ниночка. — Но совершенно нет тайны. И нужны примеры.

— А что ты предлагаешь?

— Тут обязательно должна быть завязка. Допустим, к нам приносят миниатюру, и никто не знает, кто это такой. Только один старик-коллекционер говорит, что это — Лев Толстой в детстве. Ну и так далее…

— Ясно, — сказала Лера. — Придется тебе, Ниночка, все это и написать, потому что я бездарна, а они уже взяли с меня клятву, что статья будет сдана в четверг. Ты чего не уходишь, Саня? Обычно тебя не удержишь.

— Думаю, — сказал Добряк.

Ниночка фыркнула.

— Могу же я иногда думать?

— Нет, Калерия Петровна, мне не справиться, — сказала Ниночка. — Это ответственная работа. Одно дело — читать, а другое — рассказать, как мы это делаем.

— Ты мне в среду принесешь, что у тебя получится, мы вместе сядем и подумаем. Может, тебя шокирует, что ты, настоящий ученый, будешь печататься в популярном журнале?

— Если вы считаете нужным…

— Тогда иди.

Лера принялась за отчет и так увлеклась, что не заметила, как прошло полчаса. Саня все торчал в лаборатории.

— Никакого сравнения, — сказала Лера, закончив абзац. — Отчет писать легче.

— Практика, — ответил Саня.

— Так над чем ты изволишь мыслить?

— Калерия Петровна, поймите меня правильно, — сказал Саня. — Я не о себе пекусь, а о науке.

— Ты всегда печешься о науке. Даже когда уносишь пол-литра спирта на день рождения к двоюродному брату.

— Но это же было полгода назад! Нельзя быть такой злопамятной.

— Можно и нужно. Продолжай.

— Наверное, мы сами еще не знаем всех возможностей установки.

— Конечно, не знаем.

— Вот вы обратили внимание, что наши девчата меня держат за первого человека в институте?

— Я думала, что из-за твоих бесценных мужских качеств.

— Не только. Они догадались, чего вы не догадались.

— Открывай тайну.

— Они мне свои фотографии подсовывают. С тех пор как установка пошла и вы доклад на ученом совете сделали, они только и подсовывают свои фотографии.

— Так почему же?

Лера уже догадалась, в чем дело, но лучше пускай Добряк расскажет об этом своими словами.

— Они хотят знать… — Добряк сделал драматическую паузу, и тут Лера не выдержала и разрушила все одним ударом:

— Какими они будут через десять лет.

— Нет, — сказал Добряк, — через пять. На десять у них смелости не хватает. Вдруг растолстеют?

— Ну и ты сдался?

— Ни в коем случае. Вернее, пока еще не сдался.

— Ясно, недостаточно соблазнили.

— Еще проще, Калерия Петровна. Ведь установку включишь, она столько энергии забирает, что весь институт об этом знает — заработала, голубушка. Без вас дежурный электрик примчится, а при вас — тем более нельзя.

— Так ты предлагаешь теперь, чтобы мы с тобой открыли совместное ателье по прогнозированию прелестей наших девушек?

— Нужны они мне! Я просто хотел проиллюстрировать, как моя идея развивалась.

— Тогда продолжай. Только кратко. Я еще отчет не дописала, а у меня дома мужчины некормленые сидят.

— Ничего, им не впервой. Я подумал: а вдруг наша машина и другое сможет?

— Так не томи же!

— Человек жил-жил и умер. Допустим, от старости или от болезни. А мы не знаем, в каком году это случилось. А знать нужно. Допускаете такой вариант?

— Допускаю.

— Ну ладно, с Пушкиным может и не получиться, он нечаянно умер. А если кто своей смертью? Вдруг наша установка может это указать?

— Как ты себе это представляешь?

— Ведь не до бесконечности человек стареет. Покажем его столетним, а потом она должна вам сказать: шабаш — дальше ничего не было. Не дура же она.

Есть у Сани Добряка хорошая черта — относиться к приборам и установкам как к живым существам.

— А зачем? Показать, каким был бы Пушкин в восемьдесят лет? К науке это не имеет никакого отношения.

— А вдруг машина покажет Толстого в восемьдесят и ни шагу дальше, так как после восьмидесяти ему быть не положено?

— Слушай, Саня, отстань ты от меня. И поменьше читай фантастики. Богом тебя молю. Иди домой и дай мне дописать отчет. Этого за меня Ниночка не сделает.

— А может, попробуем разок?

— И не проси. Электричество денег стоит. Кроме того, я все материалы сегодня сдала в отдел к Любимову.

— И даже плохонького портретика нету?

— Нету.

— А если бы был?

— Нету же.

— А если я собой пожертвую? Это же пять минут машинного времени.

Добряк вытащил из бумажника свою фотографию. Уже сделана в размере 6х4 и отглянцована. Все как полагается. Только загоняй в машину.

— Когда успел, негодяй? — изумилась Лера.

— Я сегодня еще днем нашего фотографа упросил. Сказал, что надо для опытов.

— Ты всерьез собираешься свою смерть предсказать?

— А что? Не исключено, что я проживу сто лет, и даже интересно поглядеть, каков я буду в старости, окруженный внуками и правнуками.

— Истинный сумасшедший дом! — воскликнула Лера. — Мистика в моей лаборатории. Таких людей в нормальном научном учреждении держать нельзя.

— А кто знает? Вы здесь. Я здесь. Больше никого. Пять минут машинного времени. Вчера же я работал до восьми — и хоть бы что!

— Нет.

— Даже самая дикая гипотеза имеет право на существование. Можем ли мы… — дальше Саня уже читал по своей книжечке, — можем ли мы предугадать возможности разбуженных нами сил природы? Любимов. Выступление на институтской конференции третьего октября прошлого года.

— Только пять минут, — засмеялась Лера. — И чтобы следующая смелая гипотеза появилась у тебя не раньше чем через год.

— Не обещаю.

И Саня принялся готовить установку к работе.

Минут через десять, когда Лера вновь углубилась в свой отчет и благополучно забыла о существовании Добряка, она услышала голос:

— А разве вам не интересно поглядеть?

— Погоди. — Лера подошла к установке и проверила, все ли в порядке. Все было в порядке. Может, лучше, если Саня кипит, чем угасает от умственного безделья?

— Сколько мне лет? — спросил Добряк. И ответил себе: — Двадцать два.

— Я всегда удивляюсь тому, что ты такой старый, — сказала Лера. — Больше шестнадцати не дашь.

Установка зажужжала, разогреваясь, словно в комнате поселился супершмель.

Серьезная физиономия Сани смотрела с экрана на Леру. Каких трудов ему стоило не улыбаться перед камерой! Только мысль о надвигающемся открытии смогла заставить его убрать с лица вечную улыбку.

— А если получится, — сказал вдруг Саня, — это можно будет назвать эффектом Добряка?

— Эффектом Дурака, — проворчала Лера, понимая, впрочем, что создала не лучший каламбур. — Ты не боишься узнать, что умрешь через два года от хронической глупости?

Она уже жалела, что согласилась на эту великовозрастную шалость, словно, наслушавшись сказок про ведьм, пошла на кладбище поглядеть, как они летают на метлах.

— Я боюсь, честно скажу, боюсь. Но, что характерно, наука главнее.

Рядком загорелись зеленые огоньки. Можно начинать.

Саня медленно повел рычажок вправо, по оси времени.

Его портрет расплылся по экрану, задрожал и исчез.

— Ну вот, — сказала Лера. — Сломал машину. Этого еще не хватало.

— Все в порядке. Работает. Только не хочет со мной дела иметь. Давайте еще раз пройдем, медленнее.

Портрет Сани вновь возник на экране.

— Медленно, — приговаривал он, — медленно. Еще медленней.

Портрет задрожал и исчез.

— И нет меня, — сказал Добряк растерянно. — Нет, как не было.

— Этого быть не может.

— Да? Сами попробуйте. Машина в порядке. Фотография в порядке, а меня нету.

Лера сама подошла к установке. Портрет все равно исчезал.

— Какое у нас минимальное деление? — подумала она вслух.

— Месяц, — сказал Добряк.

Она шевельнула рычажком чуть-чуть, на волосок. На месяц или меньше.

И портрет исчез.

— Ничего не понимаю, — сказала Лера. — Ну ладно, завтра разберемся.

— Но установка работает! — сказал Добряк жалобным голосом.

— Работает, работает. Но шалит. Не терпит над собой издевательства.

— Или другой вариант, — сказал Добряк.

— Какой?

— Что я прав.

— Ты хочешь сказать, что умрешь меньше чем через месяц?

— Да.

— А ну-ка, — сказала Лера, которой надоело шутить, — прогуляйся назад.

— В прошлое?

— Конечно! И ты увидишь, что тебя не было месяц назад. А виноват во всем фотограф Валя.

Добряк с облегчением бросился к пульту. Этот вариант его устраивал.

Через несколько минут они уже лицезрели медленное превращение Добряка в юношу, подростка и мальчика.

Прошлое установка показывала нормально.

Добряк, мрачный как туча, не мешал Лере вырубить ток.

— Иди домой, — сказала Лера.

— Сейчас. — Добряк выдвинул верхний ящик своего стола. — Сколько всего неразобранного, лишнего. Никогда не успеваешь привести в порядок личные дела. Как говорит поэт Симонов: «Как будто есть последние дела…»

— Иди-иди, — сказала Лера, садясь за стол.

— Я все-таки попрощаться хотел, — сказал Саня. — Вы всегда были добры ко мне, Калерия Петровна. И если нам не удастся увидеться…

— Если ты сейчас не уйдешь, то в самом деле больше со мной не увидишься. Завтра же пишу заявление в отдел кадров, что больше с тобой работать невозможно. Пускай увольняют.

— Разумеется, — согласился Добряк. — Может быть, вы даже успеете все это сделать. И я умру безработным.

Лера с облегчением вздохнула, когда дверь за Добряком закрылась. Надо же быть таким суеверным. Типичная фетишизация техники. Машины загадочны, каждая — черный ящик. Вот мы и переносим на них человеческие качества.

На следующий день Добряк на работу не вышел.

— У него телефон есть? — спросила Лера Ниночку.

— Нет, — сказала та. — Он недавно в Чертаново переехал.

— Он с мамой живет?

— Да.

— Мог бы и позвонить, что не придет, мне он сегодня позарез нужен.

О портретной эпопее она начисто забыла.

Не пришел Добряк и на следующий день.

Под конец дня в лабораторию влетела какая-то пташка лет восемнадцати в белом халатике.

— Саня здесь? — спросила пташка.

— Его сегодня нет.

— Ах, как жалко! — Пташка совсем не оробела при виде Леры. Никто не робел при виде Леры. — А он мне так нужен.

— Мне тоже, — буркнула Лера.

— Я ему фотографию принесла, — сказала пташка. — Он обещал мне ее в машину запустить, чтобы показать, какой я буду в двадцать пять лет.

— Машина — не игрушка, — сказала Лера. Ничего лучше придумать не смогла.

— Ах, как жалко! — повторила пташка. — А я фотографию сделала шесть на четыре. Он так велел.

И тут Лере пришла в голову дикая мысль. Ведь могут же люди убедить себя черт знает в чем. Она где-то читала, что в Африке колдуны могут приговорить человека к смерти и тот вскорости помирает от страха. Разумеется, ничего подобного не может случиться в Москве в конце XX века…

Лера вскочила и схватила со стола сумочку.

— Ниночка, — сказала она, — я уйду пораньше.

— Вы же хотели со мной статью просмотреть.

— Завтра, Нина, завтра.

— Если кто будет звонить, что сказать?

— Скажи, что меня в президиум вызвали.

Лера могла бы спросить адрес Сани у Ниночки, но делать этого не стала — с чего бы вдруг ей бросаться домой к лаборанту? Можно же кого-нибудь послать, если так приспичило. Взяла адрес в отделе кадров.

Такси поймала почти сразу. Нет, все-таки идиот, полный идиот. А почему установка в полном порядке? Весь день сегодня гоняли — хоть бы что.

Дверь открыла маленькая заморенная женщина со строгими глазами и вьющимися, как у Сани, каштановыми волосами.

— Простите, здесь живет Александр Добряк?

— Что еще? — воскликнула женщина. — Что еще случилось?

— Ничего. — Лера старалась унять дрожь сердца. — Он дома?

— Сани нет.

Голос женщины был трагичен.

— Как так нет?..

Нужно было куда-нибудь сесть, не падать же в обморок на лестнице… Но женщина стояла, загораживая дверь, и не собиралась впускать Леру в квартиру.

Лера попыталась сглотнуть комок в горле.

— Как это случилось? — спросила она.

— Он позавчера пришел с работы… — начала женщина, и тут снизу послышалось сдавленное:

— Ах!

Лера быстро обернулась.

Саня, вернее, некто, одетый как Саня и ростом схожий с Саней, пытался, прикрывая руками лицо, извернуться и скрыться с глаз.

— Добряк! — воскликнула Лера. — Иди сюда.

Нет, это был не Добряк. Это было жалкое подобие Добряка. Потому что все краски тела, вся его мощь сконцентрировалась в малиновой, раздувшейся впятеро щеке. Глаз закрылся, рот был перекошен в односторонней ухмылке. Это был фантастический, невероятный флюс.

— Я от врача, — прошепелявил Саня. — Они его вырвали. Завтра пройдет. Честное слово, пройдет. Я думал, обойдется…

— Почему ты не попросил мать позвонить на работу?

— Я только что звонил. По дороге от врача позвонил. Ну буквально десять минут назад.

— А вчера?

— Вчера я думал…

— Добряк, — сказала Лера, — от флюса не умирают.

— Как сказать, — прошипел Саня. — В истории зафиксированы такие случаи.

— Ты думал, что обречен?

— Да. И не было смысла звонить на работу, чтобы приглашать друзей на предстоящие похороны… — Он постарался улыбнуться, но, видно, тут ему стало больно, и крупная слеза потекла по малиновой щеке. Женщина в дверях тоже заплакала.

— Постой-ка, — сказала тут Лера. — У тебя когда зуб заболел?

— Позавчера утром. Только не очень сильно.

— И ты фотографировался уже с флюсом?

— Ну, это был флюсенок, вы даже не заметили.

— Но ведь установка заметила! Представляешь, что ты наделал? Каково было ей высчитывать твое будущее, если она знала, что уже через день ты на человека не будешь похож. Это же наше счастье, что она от такого усилия не взорвалась.

— Правильно, — согласился Саня, пропуская Леру в прихожую. — Ведь таких людей не бывает.