– Заправлены в планшеты космические карты, – в наушниках слышался голос Санина. Руководитель сокращенного боевого расчета не вмешивался и не требовал прекратить этот, как он выражался, «концерт по заявкам радиослушателей».

Считаные минуты оставались до конца дежурства, когда можно будет свободно вздохнуть, переключить все тумблеры на приборной доске в нейтральную позицию, откинуть колпак и, вдыхая свежий вечерний воздух, пронизанный запахом океана, дожидаться, пока техники подкатят к истребителю лесенку и начнут длительную процедуру освобождения пилота от пустолазного костюма.

Зоя коснулась пальцами того места, где под слоями синтетической ткани притаился конверт со штемпелем Центрального военного архива. Она успела лишь мельком просмотреть его перед дежурством, буквально вырвав из рук почтальона, но выхваченные из отпечатанного текста фразы продолжали жечь память.

– Солист, Солист, я – Маэстро, прием, – прошелестело в наушниках.

– Маэстро, я – Солист, слышу вас хорошо, – автоматически отозвалась Зоя.

– Последние минуты моей военной карьеры, – обычным голосом сказал Санин. – Даже жалко, черт возьми, что ни одного нарушителя.

– Что? – переспросила Зоя. Пальцы в толстых перчатках судорожно сжались, захватив ткань пустолазного костюма, словно пытаясь добраться до жгущего сердце письма.

– Спрашиваю, что тебе привезти с пыльных тропинок далеких планет, – пояснил Санин.

– Устав несения боевой патрульной службы в частях отдельной армии ПВО привези, – едко посоветовал руководитель сокращенного боевого расчета товарищ майор Свиркис. – Опять разговорчики в строю?

– Последнее дежурство, товарищ майор, – сказал Санин. – Когда еще представится случай потрепаться в эфире с напарником?

– Мне вот интересно, в космосе все такие болтуны? – проворчал Свиркис.

– Мы тебя сегодня с Настей ждем, – сказал Санин. – Как слышишь, Солист, прием? Прощальный ужин пройдет при свечах и на голом полу. Вчера контейнер со всеми вещами отправил.

– Маэстро, – с трудом сказала Зоя. Когда ей еще удастся произнести этот позывной? – Слышу тебя хорошо.

– Ты витаешь по иным орбитам, – в последнее время Санин любил щегольнуть космическими метафорами. – Не грусти, набор в отряд космистов каждый год проходит. Мы с тобой еще в одной связке по Венере походим.

Не в этом дело, Зоя закрыла глаза. Не в этом дело, хотя и в этом тоже. Три года в спарке, на границе, на самом краю Союза, где через пролив начинается совершенно чужая земля, – кое-что да значит. Но самое главное притаилось на груди в обычном казенном конверте. Сухие строки архивной службы, информирующие, что…

Что?

Что в ночь на 30 июня 1941 года в расположение 136-го Тирольского горнострелкового полка прибыл перебежчик.

Перебежчик.

Не взят в плен.

Не захвачен в тяжелом кровопролитном бою.

Перебежчик.

Восьмой день войны.

Сигнал тревоги заставил вздрогнуть. Она посмотрела на циферблат, отщелкивающий последние секунды боевой смены.

– Маэстро, Солист, срочный взлет, – подтвердил руководитель боевого расчета. – Повторяю, Маэстро, Солист, срочный взлет.

– Первый, вас понял, вас понял, – раздался голос Санина, и Зое показалось, что она слышит в нем трудно сдерживаемую радость. Все-таки разрешили! Дали возможность в последний день тряхнуть крыльями, вонзиться в бездонное синее небо узким телом стальной хищной птицы, пройтись последним дозором по рубежам Родины.

Удар катапульты привычно вжал тело в ложемент. Включились маршевые движители. Резкий толчок. Переход на гиперзвук. Впереди, чуть левее, точка ведущего. Поднимаемся до открытого коридора. А внизу! И не успеешь заметить. Только память услужливо подбрасывает картинки – вот полосы и квадраты аэродрома, где притаились в катапультах истребители. Вот шпиль башни-излучателя, пробивающей даже облака, когда те наползают на Хоккайдо со стороны пролива, вот ряды белоснежных локаторов дальней космической связи, сверху похожие на шарики пинг-понга, которые кто-то уложил в строгой регулярности, а на самом деле – огромные, почти циклопические сооружения.

А дальше, в глубине острова, – мирные города, поселки, военные части, дороги, школы, магазины, люди, уже привыкшие к мирной жизни и не вздрагивающие от частых хлопков переходов истребителей на гиперзвук. Зона их ответственности. Ее и Санина. Здесь и сейчас.

Зоя была уверена, что ничего серьезного они не обнаружат – опять случайная флуктуация поля около башни, которую засекли приборы, проходящие долгую и изнуряющую физиков калибровку. А потому им предстоят рутинный облет воздушной границы, до полной выработки топлива, и посадка. После чего – проводы, объятия, поцелуи, тосты за авиацию, за космистику, которая почти та же авиация, только чуть повыше летает, а на следующий день Зоя вернется на службу, а Санин уже будет лететь на материк, в Союз, в Звездный.

– Вижу цель, Первый, – как-то буднично сказал Санин. – Крылатая ракета. Высота двести. Цель… цель – объект А.

– Вас понял, Маэстро. Приказываю идти на перехват.

– Солист, курс прежний. Иду на перехват. До встречи в точке.

– Маэстро, вас понял. Курс прежний.

По инструкции на перехват должна идти она, Зоя. Но то, что произошло, было всем понятно – и на земле, и в воздухе. Последний вылет, последний перехват. Кто откажет Санину? Кто рискнет произнести: следуйте инструкции, Маэстро? Даже Свиркис не решился. И потому ведущий резко сбросил скорость и нырнул в голубую бездну, где беззвучно чертила курс крылатая ракета, направляясь к башне излучателя.

– Играет в кошки-мышки, – голос Санина.

– Не понял вас, Маэстро. Повторите!

– Цель пропадает с локатора и появляется, Первый. Шьет поле, зараза такая.

Шьет поле, то есть ныряет за горизонт событий. Но как такое возможно здесь, вблизи башни излучателя, где напряженность поля коммунизма такая, что уходы за горизонт требуют огромных энергозатрат? Нет у крылатой ракеты такой мощности!

– Продолжайте преследование, Маэстро. Солист, доложите обстановку.

– Вышел на точку, Первый, – сказала Зоя. – Осматриваюсь.

Внизу море. Точнее – пролив. Цугару. Последний рубеж, разделяющий мир коммунизма от лагеря капитализма. Место прямого касания поля коммунизма и некрополя. Поверхность кратких и затяжных боестолкновений, которые затем дипломаты облекают в формулировки: «отклонение от курса», «потеря ориентировки» и даже «по трагической случайности». Как же – случайность! Последствиями таких случайностей усыпано все дно пролива.

Истребитель пробил облака, и хотелось зажмуриться от близкой зелени с частыми крапинами барашков на гребнях волн.

Ионный движитель сбрасывал мощность. Гиперзвук, сверхзвук, еще немного – и скорости будет как раз столько, чтобы пойти на перехват нарушителя, все преимущество которого в его медленной скорости. В несовпадении масштабов. Хитрые буржуины, где вы притаились?

– Маэстро, я – Солист. Нахожусь в заданной точке. Радиоконтакт отсутствует. Пока все чисто. Как у тебя?

– Солист, я – Маэстро, продолжаю преследование. Странно все это. Никогда не видел, чтобы в такой близи их цели ныряли за горизонт.

– Первый, докладываю – сектор пуст. Нарушителей не наблюдаю ни на радаре, ни визуально. Прошу разрешения идти на поддержку Маэстро.

– Солист, Солист, я – Первый, категорически…

В эфире настала тишина, которую опытные истребители называют черной. Исчезают все звуки, даже крошечная пыль помех, что создает фон в наушниках. Черная тишина – скверный признак. Она – предвестник. Гораздо более точный и неумолимый. Вслед за черной тишиной приходит враг. Тот самый, из-за которого пишутся приказы – «наградить (посмертно)», а на материк отправляются письма от имени командира части: «С прискорбием сообщаю…»

«Да что со мной такое?! – захотелось крикнуть в плотную подушку кислородной маски. – Что за мысли?! Где смелость?! Где азарт?!»

Но по ту сторону трусливых мыслишек и неминуемой гибели кто-то холодный и расчетливый фиксировал признаки резкого усиления некрополя. Лучший датчик близкого прорыва – сам пилот. Его физиология. Именно поэтому в РИЦе на главный планшет, на котором солдатики стеклографами наносят траекторию полета, выводятся биение сердца пилота, давление, частота дыхания, электрохимическое сопротивление кожи, а проще – интенсивность потоотделения.

– Первый, Первый… – зашептала непослушными губами Зоя. – Маэстро, Маэстро… – словно просила помощи, а синева неба приобрела гангренозный оттенок, набухла омерзительным нарывом, зачернела и лопнула так, что брызги полетели в стороны, на самом деле – микросингулярности, где поле коммунизма и некрополе скрутились в тугую и неразделимую спираль пустоты.

Из этой дыры в небе полез он.

Собственной персоной.

В окружении плотного венца пульсирующих щупалец, на чьих кончиках – огромные глаза, даже не глаза, а буркала, от одного вида которых леденеют внутренности, руки безвольно соскальзывают со штурвала и хочется завопить от невыносимого ужаса.

Зоя вбила кулаком кнопку реверса, истребитель рванул назад из почти готовой поглотить его гниющей мерзости, одновременно уступая дорогу врагу.

Враг не отрывался. Тяжело перевалился с боку на бок. Качнул крыльями. Легко набрал скорость, извернулся и исчез.

Зоя посмотрела наверх. Так и есть. Сквозь блистер видно, как враг висит над ней, сравняв скорости, отчего казался неподвижным, если бы не вращение с бешеной скоростью лопастей в турбинах. Ржавое брюхо, будто склепанное из разнородных бронированных листов – не истребитель, а древний броненосец, злым чудом вознесенный в небеса. Нелепые выступы, заусенцы, вмятины – прямой вызов законам аэродинамики, которым нужно подчиняться в поле коммунизма, но там, за горизонтом, они необязательны. Чернеющие отверстия выхлопов, откуда сочится вязкая гадость, похожая на кровь. Толстые крылья, которые только и могут выдержать бронированные обрубки генераторов некрополя и гроздья пушек.

А потом враг тяжело перевернулся, задрав брюхо к дыре и повернувшись блистером кабины к Зое.

И вот они смотрят друг на друга, сквозь двойной слой бронированных стекол. Лейтенант, летчик-истребитель войск ПВО Зоя Громовая и безымянный пилот загоризонтного истребителя.

Человек и заг-пилот.

Живой и то, что живым не является, потому как ничто живое не может пройти за горизонт событий.

На нем нет кислородной маски. Заг-пилот не дышит. Зоя видит белесую башку, что торчит из воротника пустотного костюма. Раззявленная пасть – черная, пустая. Оплывшие, точно из воска, уши. Лысина с редкими пучками волос, будто скверно побритая, испещренная шрамами и отверстыми ранами с потеками. Но хуже всего – глаза. Пуговицы, а не глаза.

Зоя удирает.

Руки на штурвале живут отдельной жизнью. Они ей не подчиняются. В них одно желание – оказаться от этой штуки как можно дальше. Лучше всего – на другой стороне Земли. На Луне. Еще лучше – на Марсе. Но только бы не видеть. Не чувствовать.

И вновь перед ней только синева. А где-то вверху… нет, не заг-пилот, не загоризонтный истребитель, а солнышко. Яркое, жаркое солнышко. Икаром она стремится к нему, незаметно для себя переходя на сверхзвук, а потом и на гиперзвук, не слыша в наушниках крика Первого (его бы самого сюда!), не слыша бормотания Маэстро (ему еще лучше – он почти космист). Только слегка хрустит бумага, что спрятана у самого сердца под слоями пустолазного костюма. Та самая бумага в казенном конверте и со штампом вместо обратного адреса.

Перебежчик…

Перебежчик…

И я такая же, вяло подумала Зоя, почти теряя сознание от запредельного ускорения. Такая же, как он.

– Маэстро вызывает Солиста, иду на подмогу. Прошу продержаться еще минуту, очень прошу продержаться…

Минуту? Минуту можно. Всего лишь шестьдесят секунд гиперзвука. Достаточно на разворот и атаку на врага. Который наверняка списал ее со счетов. Самоуверенный мертвец, который считает, что с офицером советских противовоздушных сил можно справиться, лишь показав свою гниющую морду? Мы не такие морды видали.

И дальше – кошки-мышки.

Заг-пилот оказался крут. Это Зоя готова признать, будь хоть мгновение на такое признание. Но его нет. Выпущенные ракеты он обошел играючи. Даже не соизволил ответить. Зато пристроился в хвост и больше оттуда не уходил, как Зоя ни старалась его скинуть. Она словно тащила его на буксире. Вверх. Вниз. Влево. Вправо. Высший пилотаж, туда, к солнцу. Низший пилотаж, туда, к морю.

Не уйти, не стряхнуть.

И лишь через секунды безумной гонки она поняла, чего он хочет.

Загнать в дыру.

Во все еще разверстую дыру загоризонта событий.

Туда, где только ужас и ничего, кроме ужаса.

А потом он невероятно легко обогнул ее, пристроился в нос, будто подставляясь, – ну-ка, всади мне ракету в сопло! И когда Зоя готова была это сделать, ионные движители истребителя смолкли. И лишь единственная мысль в наступившей тишине продолжала свой бег: перебежчик, перебежчик, перебежчик… Изнуряющая, изматывающая, высасывающая последние надежды на то, что личное поле коммунизма все же поможет, окажется той малостью, которой сейчас недостает ионным движителем, захлебнувшимся в некрополе вражеского истребителя.

Черное пламя вело ее в черную дыру.

И она, как загипнотизированная, следовала за ним.

Пока вдруг откуда-то сверху не ударила ослепительная молния, уродливый вражеский истребитель задрал хвост в нарушение всей физики полета, по его бронированным плитам прокатилась волна, он резко ушел вниз, освобождая падающему истребителю Зои путь туда, где пульсировал разрыв загоризонта событий, похожий на зев колоссального спрута – с мириадами зубов, в венце колоссальных щупалец.

– Соскучилась? – Санин. – Вот уйди от вас в космисты, сразу в беду попадете. Что с движителем?

– Санин? – переспросила Зоя. Ей показалось, что начались слуховые галлюцинации. – Ты где?

– Что с движителем, Солист? – нетерпеливо повторил Санин. – Доложите!

– Да, да, сейчас, сейчас, Маэстро. Слышу вас хорошо…

– Зоя, соберись!

– Так точно, – Зоя стряхнула растерянность. Машина падала. – Отсечение некрополем погасило ионный движитель. Сверхнизкая напряженность поля коммунизма. Ничего не могу сделать. Прием, Маэстро.

– Все понял, – сказал Санин. – Сейчас тебя заведу. Готовься.

Белая молния чиркнула раззявленную черноту. И вот перед истребителем Зои машина Санина – в тугом венчике свечения эквипотенциала, там, где от близости загоризонтного разрыва некрополе замыкалось на поле коммунизма.

Опасный маневр.

Да что там говорить! Это смертельный маневр. Теперь два самолета падали в черноту, но свечение, охватившее истребитель Санина, удлинялось, превращая машину в комету с лохматым хвостом. И в это свечение погружался истребитель Зои. По корпусу машины прокатился гул, в ушах возник знакомый писк запуска ионных движителей, в истребитель вновь вдохнули жизнь, и Зоя сделала пробное движение – качнула крыльями Санину.

И когда ей казалось, что все в порядке и теперь оставалось самое простое – вывести самолет из плоскости падения на горизонтальный полет, нащупать противника локатором и вновь атаковать, отверстая бездна внезапно плюнула чем-то черным и вязким, что опутало истребитель Санина, стиснуло его множеством паутин, закрутило, завертело, переломало.

– Нет! – закричала Зоя и вновь было бросила машину в сторону разрыва загоризонта событий, но перед ней кошмарным наваждением возник из пустоты вражеский истребитель, и Зоя, почти ничего не соображая, охваченная судорогами смертельного ужаса, взвилась свечой в бездонно синее небо и направила нос истребителя прямо в ослепляющее солнце.

Джон Доу поклялся сожрать мозг руководителя миссии «Кочевник».

– Повторяю приказ: срочно прервать плановое задание. Вернуть экипаж на борт. Новая цель – кратер Циолковский. Командир, вы меня слышите?

– Слышу тебя, ублюдок, – прорычал Джон Доу в микрофон. – Возвращаю экипаж на борт, могила вас всех забери, и стартую к Циолковскому, чтоб у тебя мозги сгнили, до которых я все равно доберусь, дерьмовый кусок живого мяса.

Загоризонтный передатчик без задержки донес все сказанное до Хьюстона, где и ухом не повели на угрозы какого-то там заг-астронавта на обратной стороне Луны. Это все равно что вести дискуссии со скрипящим от долгой эксплуатации педальным вычислителем – надо либо механизм смазать, либо не обращать внимания. Хозяева на Земле предпочитали не обращать внимания.

– Команда, слушать меня, – Джон Доу переключился на внутреннюю связь. – Бросаете все, что нашли, и срочно ковыляете на борт. У нас тут новая работенка наметилась. Как слышите?

Пустолазные костюмы заг-астронавтов кислородом не заполнялись – слишком затратно даже для загоризонтного корабля нести лишний груз того, чего экипажу и не нужно. Поэтому на пульте горели красные огоньки световой коммуникации. Одно глотательное движение гортани – вспышка. Некоторые умельцы, как правило, рекруты из морфлота, ухитрялись таким способом бить морзянку. Но подобных экземпляров в команде «Кочевника» не имелось. Здесь лишь отбросы. Со сгнившими мозгами, только и способные чучелами бродить по лунной поверхности и собирать камни.

Перелет за каким-то Ктулху в кратер Циолковского под самый бок русских ублюдков означал удлинение экспедиции еще на несколько суток. Чем больше выигрываешь в расстоянии, тем больше проигрываешь во времени. Дерьмовое правило загоризонтной астронавтики.

Сработал входной люк. Вошедший не удосужился снять пустолазный костюм. Он лишь откинул колпак, и тот болтался у него за плечами, словно вторая башка – бледная и безглазая. Тяжелой даже при лунной гравитации походкой подтащил распухшее тело к решетке, уставился внутрь клетки. Джон Доу не оборачиваясь наблюдал происходящее в отражении черного экрана.

Жаль, что эта тварь появилась первой. Самый износившийся член экипажа «Кочевника». Зачем его вообще засунули в экспедицию? Он функционировал за горизонтом всех гарантийных сроков. Ему прямая дорога в печь, а не по Луне пылить – ужасающе медленно и неповоротливо. Зато, надо же, первым приперся. Тише шагаешь, дольше просуществуешь.

Вот и второй вернулся. Новичок. Кожа еще толком не облезла. И волосы на башке кое-где сохранились, чем он, кажется, гордился. Аккуратно раскладывал по синюшной коже грязные патлы и недовольно клекотал, когда в толстых, распухших пальцах обнаруживал очередной выпавший клочок.

Последний тащился, согнувшись под грузом контейнера с образцами. Почти полз. Медленно. Потом еще медленнее, накренился, подломился, завалился на бок. Джон Доу оторвался от перископа:

– Всем по местам, уроды. Даю поворот на старт.

Командир взял висящий на шее ключ, склонился над пультом. Клацнул затвор, принимая штырь активатора. И внутри движительной камеры ожила сфера Шварцшильда.

Моторы «Кочевника» взвыли. Джон Доу вновь взглянул в перископ – ублюдок поднялся и теперь волок контейнер по поверхности, оставляя в лунной пыли глубокую борозду. Эх, жаль, что старый притащился первым. Командир нащупал стартовый тумблер. Поверхность Луны разверзлась зевом Ктулху и принялась перекатывать «Кочевник» между миллионами стальных зубьев, что покрывали глотку прохода загоризонта событий. Во все стороны брызнули черные копья сублимированного некрополя такой напряженности, что вспахали поверхность вокруг павшего в бездну «Кочевника». Среди этого кошмара все еще тащил свой контейнер последний член экипажа и, кажется, грозил бросившему его кораблю кулаком.

Вслед за этим наступил ужас.

Вслед за ужасом пришел ад.

Академика Ефрема Ивановича Антипина называли «Человек эпохи Возрождения». Называли многочисленные ученики, соратники и недруги. И даже Председатель Совета министров СССР как-то обмолвился по поводу академика: «Ну что вы хотите? Это же человек эпохи Возрождения!»

Огромный, красивый, дьявольски обаятельный, с раскатистым басом и ревербирующей «р», он не шел, а шествовал по коридорам многочисленных институтов, лабораторий, издательств, музеев, словно комета в окружении многочисленной свиты, состоящей из учеников, горящими глазами взирающих на учителя.

Ефрем Иванович начинал утренний обход с Института палеонтологии, затем перемещался в Институт геологии, а оттуда, ловко достав белый халат из пухлого портфеля, нести который почтил бы за честь любой из учеников, но который академик никому не доверял, устремлялся в гулкие коридоры Института перспективной медицины, вслед за которым нырял за глухие двери Лаборатории биологических проблем, оставив снаружи переминающихся с ноги на ногу учеников, которым, ввиду септичности, не дозволялось входить внутрь, где Антипина уже ждали прорезиненный халат, маска, стерилизаторы, наборы инструментов, и он, кивнув коллегам и ассистентам, немедленно включался в сложнейшую операцию по спасению чьей-то жизни.

Наскоро выпив стакан почти кипящего чая, Антипин все в том же окружении учеников двигался в Музей древних форм жизни, где на месте руководил установкой очередного окаменелого чудища, привезенного им из Гоби, и пока рабочие при помощи все тех же учеников крепили к свисающим с потолка цепям огромные кости, Ефрем Иванович присаживался где-нибудь в сторонке, доставал из бездонного портфеля пухлую рукопись и принимался с невероятной скоростью ее править.

С невероятной же пунктуальностью он появлялся на заседаниях Академии наук, где, обложившись папками, блокнотами, ручками, карандашами, делом доказывал, что и ему присуща способность Гая Юлия Цезаря, по преданию умевшего одновременно писать, слушать, говорить.

После заседания он торопился в Совет министров, где его с распростертыми объятиями ждали многочисленные комиссии и подкомитеты, консультационные советы и группы, а также приемы у министров, заместителей министров, председателей комитетов, желавших получить у светила советской науки неоценимую помощь в решении очередной сложной народнохозяйственной задачи.

Когда же на улицах Москвы сгущалась тьма, а ночное искусственное светило еще не вспыхивало над городом, Ефрем Иванович широко шагал к станции монорельса, и поезд уносил его далеко за город, где расположились комплексы Центрального управления полетами, откуда держалась связь с орбитальными поселениями и комплексами, городами на Луне, многочисленными околоземными спутниками, межпланетными автоматическими станциями.

Огромные белые шары локаторов выступали из густоты лесов шляпками гигантских грибов, а здания ЦУПа были разбросаны по столь огромной территории, что между ними курсировали электромобили. Один из таких электромобилей и доставлял Антипина, окончательно растерявшего свою дневную свиту, в его очередной рабочий кабинет с расстеленными по столу и полу картами звездного неба, лунной и марсианской поверхностей, щедро утыканных булавками и флажками.

Как только дверь кабинета хлопала, извещая о появлении хозяина, до того пустые коридоры внезапно наполнялись людьми в белых халатах, комбинезонах и даже кожаных штанах и куртках космистов. Люди заполняли кабинет, раскладывали принесенные папки, рулоны бумаги, портативные вычислители, немилосердно трещавшие от отсутствия в них смазки, доставали из карманов трубки и сигареты, а заодно и пепельницы, дабы наполнить кубатуру кабинета плотной завесой табачного дыма, а заодно и громкими голосами жарких споров.

Когда спал Ефрем Иванович и спал ли он вообще – никто не знал.

Но, но, но.

Как и у каждого Моцарта был свой Сальери, а у каждого Максвелла – свой демон, так и у Ефрема Ивановича имелся собственный недобрый гений, извечный антипод, тот самый хлад, что соседствовал с пламенем, тот самый лед, в который обращалась вода.

И звали этого человека Петром Александровичем Казанским.

Петр Александрович хотя и не носил высокого неофициального звания человека эпохи Возрождения, но вкупе с вполне официальными, как то – академик, профессор, лауреат государственных премий, почетный член зарубежных научных обществ и академий, имел еще одно, не менее официальное – Генеральный конструктор Арктики. И в этой ипостаси он железной рукой руководил грандиозным проектом преобразования заполярных областей СССР, превращения их из ледяных пустошей в зоны если не курортные, то вполне комфортного проживания и уверенного земледелия.

Подогрев Гольфстрима и прокачка его к арктическому побережью Советского Союза, размещение термоядерных источников тепла, что новыми многочисленными солнцами нависали над когда-то безжизненной тундрой, строительство купольных городов, выведение передовыми методами мичуринско-лысенковской генетики растений, которые в кратчайшие сроки должны были наработать необходимый для уверенного земледелия слой чернозема, возрождение мамонтов и шерстистых носорогов – в лаконичном и далеко не полном изложении круг вопросов, который курировал и реализовывал Генеральный конструктор.

Какое бы мнение и по какому бы поводу ни высказывал Ефрем Иванович, у Петра Александровича оказывалось собственное и, как нетрудно предположить, ровно противоположное. Какую бы статью на научно-популярную или народнохозяйственную темы ни публиковал Ефрем Иванович в газетах «Правда», «Труд», «Красная звезда», журналах «Наука и жизнь», «Техника – молодежи» или даже «Пионер», незамедлительно в том же либо в ближайшем номере появлялась скромная врезка рубрики «Другое мнение», а то и целая статья, в которых Петр Александрович выражал иную точку зрения, веско, аргументированно, но не без иезуитской едкости к «безудержному полету неуемной фантазии», как он это именовал, своего коллеги.

Вот и сейчас, в вестибюле Зала заседаний Академии наук СССР, что располагался на одном из верхних этажей колоссального Дворца Советов, архитектурного шедевра Иофана, Щуко и Гельфрейха, столы с разложенными книгами воочию являли собой единство и борьбу таких ярких противоположностей, какими являлись академик Антипин и академик Казанский. Ибо на столах в изобилии лежали свежие, только отпечатанные, пахнущие типографской краской книги, авторами которых являлись эти в высшей степени уважаемые люди.

– Что вам, молодой человек? – спрашивала продавщица с улыбкой. – «Великое Кольцо» или «Арктический посев»?

И молодой человек, пришедший, как нетрудно догадаться, послушать доклад своего учителя Ефрема Ивановича Антипина, брал со стола книги, осторожно их листал, словно пытаясь удостовериться – автор Е.И. Антипин, чей очередной научно-фантастический роман опубликован в популярной серии «Библиотека приключений и научной фантастики» издательства «Детгиз», и его великий учитель, академик, профессор, – одно и то же лицо. Затем молодой человек протягивал магнитную карту, расплачивался и уносил с собой драгоценную добычу – нередко в двух экземплярах.

– Ефрем Иванович, Ефрем Иванович! – слышалось от книготорговых столов. – Автограф, пожалуйста! Автограф!

– Ну, что тут у нас, – раскатистый и рокочущий бас Ефрема Ивановича раздался в вестибюле, и он, как всегда окруженный учениками, словно Аристотель, вышагивающий под сводами древнегреческой Академии, подошел к книгам, принял от страждущего раскрытый томик, достал из кармана ручку и широким почерком надписал «Мечтайте!» и подписал. – А это что за новый труд? – Антипин взял со стола скромно притулившуюся книжку. – Ба, уважаемый Петр Александрович тоже разродился очередным опусом! Хм, «Арктический посев…» так, так, так…

– Интересуетесь? – раздался рядом тихий, вкрадчивый голос.

Ефрем Иванович оторвался от книги и посмотрел на согбенного человека с суковатой палкой вместо трости и академической ермолкой на седых кудрях.

– Здравствуйте, Петр Александрович! – поклонился и расшаркался академик Антипин перед своим альтер эго. – Как ваше здоровье?

– Здравствуйте, Ефрем Иванович, – ответил академик Казанский и язвительно добавил: – Не дождетесь. Вы, я вижу, вновь предались безудержным и беспочвенным мечтаниям, уважаемый коллега. – Петр Александрович указал подбородком на книгу.

– Да, – кратко ответствовал Ефрем Иванович. – Предался.

– И куда вас на этот раз занесло?

– На десять тысяч лет вперед, Петр Александрович. Захотелось, видите ли, представить – чем и как будут жить наши далекие потомки, описать их путешествия в космическом пространстве, контакты с далекими братьями по разуму. Впрочем, я вижу, и вы детской литературой балуетесь? – Ефрем Иванович потряс раскрытой книжкой.

– Балуемся, балуемся, – сказал Петр Александрович. – Не без этого. Дети и юношество – благодатный материал, чтобы вложить в них настоящую мечту, – академик Казанский сделал ударение на слове «настоящую». – Потому и носит мой опус подзаголовок «Роман-мечта». Да и заглядываем мы всего лишь на несколько лет вперед. Держим, так сказать, ближний прицел. У вас космические корабли на… на… этих, как его…

– Анамезонных моторах, – подсказал Антипин.

– Вот-вот, на безответственной и ничем не подкрепленной фантазии, а у нас всего лишь трактора на термоядерном ходу – идеальная машина для суровых условий Арктики. У вас Великое Кольцо объединенных разумов, а у нас всего лишь пахота на вечной мерзлоте, да выпас мамонтовых и носорожьих стад. Вы зовете молодежь туда, куда она не сможет попасть никогда, если только кто-то не изобретет эликсир бессмертия, а мы зовем молодежь во втузы, в мастерские, на заводы, в Арктику, куда она может попасть хоть завтра, получив в школе аттестат зрелости.

Но тут беседу двух корифеев прервал звонок, означавший, что заседание вот-вот начнется и что участникам следует поспешить в зал и занять полагающиеся им места вокруг огромного круглого стола, концентрическими кругами от которого расходились ряды амфитеатра для почетных гостей, студентов, молодых ученых и просто интересующихся последними достижениями советской науки.

Председатель негромко ударил молоточком по стоящему перед ним гонгу и объявил:

– Уважаемые коллеги и приглашенные, слово для доклада предоставляется академику Ефрему Ивановичу Антипину. Прошу вас, Ефрем Иванович, на трибуну.

– Благодарю вас, Алексей Ермолаевич, – поклонился Председателю Ефрем Иванович, – за предоставленную возможность донести до уважаемых коллег весьма важную информацию. Полгода назад на Луне вблизи станции «Циолковский» произошел трагический инцидент, в результате которого погибли три члена лунной смены. По официальным каналам сообщили, что причиной стала неисправность «Лунохода-4», на котором наши космисты обследовали кратер Эльба, а точнее, так называемую «Лунную магнитную аномалию» – предположительно выход на поверхность протуберанца железных руд с показателем намагниченности около восьми гауссов. Однако реальная подоплека трагического инцидента по нашей просьбе была на некоторое время закрыта от широкой общественности. Но сегодня я готов полностью раскрыть имеющуюся у нас информацию.

В зале зашумели. Академики склонялись друг к другу и о чем-то перешептывались. В амфитеатре некоторые, особо нетерпеливые, даже привстали на своих местах, дабы лучше разглядеть возникшее на демонстрационном экране изображение.

– Как мы теперь понимаем, – продолжил Ефрем Иванович, – источник сильнейшего магнитного поля располагался вблизи космического корабля, прилунившегося или упавшего на лунную поверхность несколько сотен тысяч лет назад.

От столь поразительного известия некоторые из академиков тоже вскочили со своих массивных кресел, перегнулись к стоящим перед ними экранам телевизоров, дабы близоруко рассмотреть расплывчатое черно-белое изображение.

– Инопланетный корабль выглядел следующим образом. – Ефрем Иванович чиркнул световой указкой по экрану, на котором появился рисунок тушью – странного вида асимметричная загогулина, которой было сложно подобрать хоть какую-то земную аналогию. Словно из какого-то сложного механизма извлекли странного вида деталь.

Ефрем Иванович продолжил:

– Следует уточнить, что источником сильнейшего магнитного поля оказался не сам корабль. Вблизи находился раскоп, на дне которого располагалась опорная плита, которая и являлась пресловутой ЛМА. Плита также имеет искусственное происхождение, но ни ее назначения, ни какое отношение к ней имели инопланетяне, выяснить пока не удалось. Но была высказана гипотеза, что плита являлась лишь основанием для чего-то еще и что именно это инопланетяне демонтировали и погрузили на свой корабль.

И хотя академик не уточнил, кому принадлежала эта гипотеза, ни у кого в зале заседаний не возникло сомнений, что именно Ефрем Иванович ее и выдвинул.

– К сожалению, в результате инцидента корабль был разрушен. В нашем распоряжении оказались только фрагменты его обшивки и свидетельские показания выжившего члена экспедиции. С его слов и восстановлен первичный вид находки. За эти полгода проведена огромная работа по изучению фрагментов инопланетного корабля. Подробный доклад о результатах физико-химического анализа будет представлен уважаемым академикам завтра утром, но уже сейчас можно сказать, что с подобными технологиями мы до сих пор не сталкивались. Откуда мог прилететь корабль и с какой целью? Конечно, здесь мы погружаемся в область гипотез, но некоторые факты все же склоняют к мысли, что мы имеем дело с цивилизацией, чей дом находится в Солнечной системе.

– Марсиане? – спросил седовласый академик.

– Венера? – предположил его более моложавый коллега.

– Фаэтон, – ответил Антипин, чем вызвал очередной взрыв шума как в зале, так и на галерках. – Именно так, коллеги. Планета, которая когда-то существовала на орбите между Марсом и Юпитером, пока приливное действие гиганта не разрушило ее и не превратило в пояс астероидов. Вероятно, угроза гибели их планеты и заставила жителей Фаэтона отправить корабль к Земле, а вполне вероятно, и к другим планетам земной группы – Марсу и Венере. Невозможно установить, что произошло с кораблем, оставшимся на Луне, – поломка или попадание метеорита. Но, исходя из нашей гипотезы, следы цивилизации Фаэтона следует искать на Венере или Марсе, причем именно Марс нам кажется более вероятным местом, куда могли переселиться жители погибающей планеты.

– Почему вы считаете, что гипотетические жители гипотетического Фаэтона совершили гипотетический исход именно на Марс, а, скажем, не на Землю? – тихий голос академика Казанского прервал Ефрема Ивановича.

– Ко времени гибели Фаэтона Марс представлял вполне пригодную для колонизации планету, то есть обладал плотной атмосферой и водой. По его поверхности текли реки и даже плескались моря, как это неопровержимо доказано нашими автоматическими станциями. Но вы правы, уважаемый Петр Александрович, мы пока блуждаем в лабиринте зыбких гипотез. Поэтому суть нашего предложения в том, чтобы в самые сжатые сроки организовать и послать экспедицию на Марс. Ее основной задачей должен стать поиск следов цивилизации Фаэтона, которая когда-то могла колонизировать эту планету. Кроме того, это станет огромным вкладом в наши знания о других планетах, не говоря уже о том, что будет организован постоянный форпост человечества на Марсе.

– Позвольте, уважаемый Ефрем Иванович, – приподнялся со своего места руководитель экономической секции Академии. – Экспедиция на Марс – дорогое удовольствие. Бюджет Академии наук сверстан на пятилетку и в нем заложено финансирование арктического проекта. Откуда вы предлагаете взять дополнительные средства?

– Предлагаю выйти с ходатайством в Совет министров об изменении статей бюджета Академии, – хладнокровно сказал Ефрем Иванович. – Ввиду внезапно открывшихся обстоятельств. Считаю, мы должны сместить приоритеты Академии с близлежащих целей на более перспективные.

– Что вы предлагаете конкретно, Ефрем Иванович? – спросил Председатель.

– Предлагаю урезать расходы на арктический проект и направить эти средства на организацию марсианской экспедиции.

Академики ошеломленно молчали, переглядывались друг с другом. На галерках крикнули: «Браво! Вперед, на Марс! На Марс!»

– А ведь я этого ожидал, – раздался тихий голос Петра Александровича. – Я ожидал, что мой арктический проект не оставит в покое наших смелых мечтателей, которые не задумываясь предпочтут журавля в небе синице в руках. Уж поверьте, Ефрем Иванович, если бы не этот гипотетический корабль на Луне, то вы бы откопали в Гоби динозавра с дыркой от пули в черепе и объявили о необходимости организации экспедиции к Проксиме Центавра, откуда в мезозойские времена прилетели инопланетные охотники на динозавров. А если бы не нашли череп, то отыскали что-то еще, потому как вам претит сама мысль о том, что ближние и практические цели, которые уже в ближайшие годы принесут советским людям новые и неисчислимые богатства, которые создадут крепкий фундамент для окончательной фазы перехода от социализма к коммунизму, которые…

Петр Александрович говорил и говорил все тем же тихим голосом, но от этого нисколько не страдала неопровержимость его аргументов. Он с методичностью иезуита-теолога вбивал гвозди в то, что хоть как-то могло бросить тень на саму идею о существовании высшей божественной силы.

И когда он закончил говорить, Председателю ничего не оставалось как только поблагодарить Ефрема Ивановича за интересный доклад, который несомненно будет изучен самым внимательным образом, а статьи расходов на исследования по данной тематике будут заложены в бюджет Академии в следующей пятилетке.

Удар молоточка по гонгу закрыл собрание.

Мама лгала ей, рассказывая про отца – военного летчика. В доме не имелось ни одной его фотографии военного времени, поэтому Зоя верила ей на слово. Раз мама сказала, значит, так оно и есть. Наверное, именно поэтому она и записалась в аэроклуб.

Ей нравилось летать. Нравилось ощущение отрыва от земли, когда все тяжелое, материальное остается там, внизу, а перед тобой распахивается бескрайнее синее небо. Ты словно птица – свободная, сильная, смелая. И даже тогда, когда мама все же призналась, что отец не имел никакого отношения к авиации, это ничего не могло изменить – Зоя хотела быть только летчиком. Военным летчиком.

Зоя не могла понять – почему она думает об этом сейчас? В своей квартире лежа на диване и уставившись в потолок. Фоном работал телевизор, сообщая о новых достижениях советских целинников, собравших очередной миллион тонн заполярной пшеницы, об успехах химизации промышленности и сельского хозяйства, в результате чего на сорок процентов увеличился выпуск товаров – хороших и нужных, а плодородие почв возросло на шестнадцать процентов, о запуске очередной термоядерной станции в Комсомольске-на-Амуре, которая должна с лихвой перекрыть дефицит электроэнергии в Сибири, об успехах космистики и выведении на орбиту Венеры нового спутника, которому предстоит исследовать поверхность далекой планеты.

Страна жила мирной, созидательной жизнью, и вряд ли в этом потоке новостей нашлось бы место тому, что произошло над проливом Цугару всего лишь сутки назад. Хорошо это или плохо? Зоя не знала.

Ей исполнилось шесть лет, когда война в основном закончилась. Где-то далеко-далеко, на берегах океанов, она еще тлела, но жизнь постепенно перетекала из военной в мирную, гражданскую. Возвращались эшелоны солдат. Расчищались и восстанавливались разрушенные города. Но она мало что помнила о тех годах. Детская память милосердно забывала плохое, а поскольку от тех времен остались лишь обрывочные картинки, то можно предположить – плохого было намного больше, чем хорошего.

Разве что День Победы крепко врезался ей в память, и то исключительно в конфетно-сахарном виде. День, когда она в первый раз попробовала настоящую конфету, которую мама сунула ей в рот – еще сонной, мало что понимающей, недовольной, что ее разбудили посреди ночи, слегка испуганной плачем матери, хотя ее слезы были всего лишь слезами счастья. Победа! Победа! Вкус непередаваемой сладости во рту, с которой не сравнятся ни свекла, ни сушеные яблоки, ни самодельная пастила из картофельных очисток.

Последствия долгой и кровопролитной войны ощущались во всем. Мама говорила, что людей на улицах городов стало заметно меньше, чем до войны. Особенно не хватало мужских рук, ибо сколько мальчиков, юношей, мужчин полегло, освобождая Советский Союз от фашистов на Западе и от самураев на Востоке! Сколько жизней пришлось отдать, чтобы очистить Европу, Китай, Индокитай, Японию. Война на два фронта вымотала страну, нанесла ей чудовищные раны. Победа далась с таким трудом, что и через десять лет после войны к станкам приходилось ставить вчерашних школьников, чтобы восстановить разрушенное народное хозяйство. Из-за огромной нехватки мужского населения было принято решение Совета министров СССР о широком привлечении в военные училища девушек, так называемый «косыгинский призыв», благодаря которому Зоя после года обязательной трудовой повинности на Сталинградском тракторном уже примеряла форму курсанта Краснодарского высшего военного авиационного училища.

Для девушек на первых порах не было организовано отдельного проживания и отдельных бытовых надобностей. Спали, жили, гладились, подшивались в совместных с юношами кубриках, разве только в баню ходили раздельно – по женским и мужским дням. Да толку-то от этой раздельности – за время проживания коммуной так друг на друга насмотришься, что и нет у тебя никаких заветных тайн.

Потом быт наладился, девушки получили собственные кубрики, а на старших курсах они переходили из казарм в общежития. Никаких эксцессов от подобного быта, разве что редких приступов стыдливости, не возникало. Не для того они выбрали такую профессию – Родину защищать. Не для того садились за штурвал учебно-тренировочных «мигов» и «сушек», чтобы затем, в свободное от теоретических и практических занятий время кокетничать и ухаживать друг за другом. Они – дети войны. И впереди их тоже ждала если не война, то тяжелая и опасная военная служба. И этим все сказано.

Получив звездочки лейтенанта и со всеми положенными ритуалами обмыв их во время выпускного, Зоя отправилась на далекий Хоккайдо в дивизию истребителей-перехватчиков Отдельной армии ПВО, на самый форпост противостояния стран социалистического мира и капиталистического лагеря. В свою первую летную часть.

И последнюю.

Зоя встала, прошла на крошечную кухню, набрала в стакан воды, выпила. Прижалась лбом к холодному кафелю. Даже хорошо, что она одна. Как молодой специалист по приезде она сразу получила отдельную квартиру в недавно отстроенном в военном городке доме. Ей это казалось невероятной роскошью! Она никогда не жила в собственной квартире. С мамой они переезжали из барака в барак, существуя в условном личном пространстве, отделенном от других семей занавесками, а в лучшем случае тонкой фанерой. Потом – общие кубрики летной казармы, комната в общежитии на четырех курсанток. И вот – целая квартира! И не беда, что все казенное и выдвижное – выдвижные шкафчики, выдвижные полочки, выдвижные столы, выдвижная кровать, чтобы скрадывать крошечность жилого помещения, создать иллюзию простора.

Получив ключи от квартиры, Зоя по подсказке работника КЭЧ пошла в службу проката и взяла радиоприемник, телевизор, фотоаппарат, магнитофон, кастрюли, посуду и еще какую-то ерунду, просто потому что на нее упал взгляд. Глаза разбегались от представленного на полках изобилия. Потом, как оказалось, половина из взятого ей не пригодилась, пришлось вернуть обратно фотоаппарат – фотографировать она не умела, магнитофон – никаких записей у нее не было, а музыки достаточно и так – поймай в радиоприемнике музыкальную волну и слушай на здоровье. Да и посуда зачем ей? Готовить она не умела, всю жизнь на маминых супах, а затем на казенных харчах, в том числе и здесь – в офицерской столовой. Да и когда ей заниматься хозяйством? Служба. Служба на границе.

Санин.

Лихой, смешливый, надежный, как скала.

Она как сейчас помнит их первую встречу, когда отбилась от группы новоприбывших и новоиспеченных лейтенантов, гуськом ходивших за дежурным офицером, который, пока комэск был занят на оперативке, показывал их новое место службы, и пошла вдоль ряда новеньких «Су-17», только-только поступивших на вооружение и с которыми они не успели познакомиться в училище.

– Эй, молодежь, – раздался голос из открытой кабины, и Зоя увидела улыбающегося белобрысого парня, едва ли старше ее. – Новенькая?

– Так точно, новенькая, – сказала Зоя.

– Таких железных птиц уже видела? Летала?

– Не видела и не летала, – ответила Зоя. Парень ей понравился. Широкая улыбка, светлые глаза. И ни капли превосходства матерого летчика над зеленым выпускником.

– Хочешь попробовать? – предложил парень и выбрался из кабины. Легко спрыгнул на землю. – Дыхательные аппараты нового типа тоже еще не освоили?

– Нет, – качнула головой Зоя, не веря, что ей разрешают сесть в кабину.

– Взлетай, – парень слегка хлопнул ее по спине, будто придавая ускорение.

И она взлетела.

Компоновка приборов оказалась совершенно незнакомой. Некоторые из циферблатов были ей непонятны – для чего они? Что показывали? Но это ерунда. Несколько полетов с инструктором, и она все поймет, все узнает. Главное – вот оно! Боевой истребитель! Зоя робко потрогала штурвал.

– Самое трудное – дышать, – сказал склонившийся над ней парень, помогая застегнуть ремни и приладить дыхательную маску. – Что-то конструкторы намудрили – на дозвуке и сверхзвуке одно мучение, словно из коровьего вымени дышишь. – Зоя хихикнула от столь образного сравнения. – Зато на гиперзвуке воздух в тебя манной небесной вливается. Готова?

Зоя задержала дыхание и кивнула.

Как она ошибалась!

Ей показалось, что сознание к ней вернулось только на раскаленном асфальте взлетной полосы, куда ее усадил Санин (а это был он), но Санин клялся и божился, что испытание дыхательной маской, которое обязаны пройти все вновь прибывшие в часть новоиспеченные летчики, дабы служба медом не казалась, Зоя достойно выдержала и сама выбралась из кабины и спустилась по приставной лесенке на спасительную землю. И если он, Санин, ей помогал, то совсем немного. Чуть-чуть. Поддержал под локоток. Делов-то.

А кто ей поможет сейчас? Дыхания не было. Воздух встал твердой неподвижной пробкой поперек горла – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кто поддержит под локоток? Ведь Санина больше нет. Нет совсем. Даже тела. Даже кусочка тела. Даже чертова кусочка обшивки. Канул. Исчез. Испарился. Отдал свою красивую, такую нужную его семье жизнь в обмен на никчемную, никому не нужную жизнь Зои.

И лишь назойливый телефон продолжал напоминать – жизнь продолжается. Нужно добраться до низенького кресла, опуститься на его полосатое седалище, взять трубку, прижать к уху и попытаться понять – кто говорит? Кому говорит? А самое главное – что говорит?

– Так точно, – Зоя разлепила спекшиеся губы. Дыхание незаметно вернулось. – Есть немедленно прибыть к командиру эскадрильи в штаб. Не в штаб? Домой? Хорошо, есть прибыть к командиру эскадрильи домой.

Командир эскадрильи Василий Иванович Чкалов с семьей проживал, как и весь командный состав, в старом общежитии – приземистом, угрюмом одноэтажном здании, наследнике тех самурайских времен, когда здесь располагалась японская авиационная часть, а с аэродрома взлетали одни из лучших истребителей Второй мировой войны – «Зеро».

Дети гомонили и бегали по общему коридору, раскатывали по нему на велосипедах и досках на колесиках, а кто-то даже пытался, разогнавшись и бухнувшись животом на санки, сдвинуть их полозья по натертым фиолетовой мастикой доскам. Пахло сложной пищевой смесью общей кухни, сушившегося под высоким потолком белья. Общим туалетом тоже попахивало. Скудный свет сочился в окошки-амбразуры, прорезанные под потолком, а от плотных клубов пара из постирочной становилось еще темнее. Зое пришлось постоять, прежде чем глаза после яркого света дня привыкли к сумраку командного общежития.

В ноги ткнулась огромная грузовая машина, в кузове которой восседал карапуз, такой толстый, будто составленный из шаров и складок.

– Вы к кому? – деловито осведомился он.

Как разговаривают с детьми, Зоя не представляла, поэтому ответила будто взрослому:

– Прибыла по вызову командира эскадрильи полковника Чкалова, – разве что каблуками не щелкнула, ну да это и по уставу не полагалось.

– Там, – ткнул пальчиком-сосиской карапуз, – отойди с дороги.

Зоя постучала в обшарпанную, щелястую дверь и, дождавшись разрешения, шагнула через порог.

Узкую комнату делали еще уже кровати, стоящие по бокам. Между ними у окна притулился стол, еле-еле туда втиснутый. Около стола – табуретка, на которой спиной к Зое и восседал Василий Иванович, копаясь в древней швейной машинке. Никого, кроме него, в комнате не было, но это не добавляло ощущения простора. Зоина квартира казалась огромным дворцом по сравнению со здешним аскетизмом.

– Садись, – сказал не поворачиваясь Василий Иванович, – я сейчас. На кровать прямо и садись, стульями не разжились. Да и некуда их здесь ставить, эти стулья.

Зоя осторожно опустилась на край застеленной казенным одеялом кровати.

– Вот черт! – Василий Иванович звякнул инструментами, вытер руки промасленной тряпкой и развернулся к Зое. Она сделала попытку встать и по-уставному отрапортовать о прибытии, хотя понимала, что беседа будет не уставной, а очень даже личной.

Василий Иванович крякнул, достал из кармана коробку «Казбека», прикусил папиросу, чиркнул спичкой.

– Ты ведь знаешь, что Санин получил направление в отряд космистов? – спросил Чкалов.

– Так точно, товарищ полковник, – сказала Зоя. – Знаю.

– Ты ведь тоже подавала заявление и проходила комиссию?

– Так точно, товарищ полковник. Проходила.

Василий Иванович поморщился, но продолжил:

– Значит, так, лейтенант. Поскольку возникла вакансия, а направить в распоряжение ГУКИ мы человека должны, то есть мнение, – он неопределенно пошевелил у виска пальцами, – направить в отряд космистов тебя.

– Так точно, товарищ полковник, – начала было Зоя, но только сейчас до нее дошло, что сказал комэск.

Ее? В космисты? За что?! Ее не в космисты надо направлять, а в три шеи гнать из армии. Рвать погоны перед строем и с позором вышвыривать из рядов офицеров.

Зое захотелось плакать. Потом – смеяться. Еще через некоторое время – дышать, потому как в горле опять образовался этот чертов плотный комок – надоедливый синдром гиперзвукового дыхания, когда в мгновения особого волнения организм вдруг принимает всплеск адреналина за команду перейти на это самое дыхание. Зоя по-неуставному ударила себя несколько раз ладонью в грудь. Встала, вытянулась по швам:

– Я недостойна столь высокой чести, товарищ командир эскадрильи. Мое недостойное поведение в бою стало причиной гибели товарища. Прошу наказать меня по всей строгости воинского устава.

Это оказалось последним, на что ее хватило. Все остальное время она прорыдала на плече Василия Ивановича, а тот отпаивал ее водой, горячим чаем с брусникой, затем опять водой и опять чаем, только на этот раз с чем-то остро-алкогольным. Мудр, ох, мудр был отец-командир, что не вызвал ее в штаб, а пригласил к себе домой. Знал, что дело кончится девчоночьими слезами и соплями, и пусть уж лучше эти слезы и сопли увидит и утрет он один, нежели сбегутся посмотреть на ревущего лейтенанта замполит, зампотех, ординарцы и дежурный по части.

– Успокоилась? – спросил Василий Иванович.

У Зои хватило сил только кивнуть. Мокрый платок она прикладывала к распухшему носу. Слезливое соплетечение, слава богу, подходило к концу.

– Немедленного ответа от тебя не требую. Подумай до утра. Я уже говорил на твой счет с членом военного совета, он не возражал. Уверен, что ты будешь достойной заменой Санина. Кто, если не мы? Так, товарищ лейтенант?

– Так, товарищ полковник, – прошептала Зоя.

Вернувшись домой, она долго стояла у окна, дожидаясь, когда из подъезда появится Настя с коляской. Ежевечерняя прогулка, которой не могла помешать даже смерть. Замшелые слова – «жизнь продолжается», которые в последние дни Зоя наслушалась на всю оставшуюся жизнь. У кого-то жизнь безвременно завершилась, а у кого-то она продолжается. Долгая счастливая жизнь. С прибытком. Вот какую ей честь оказали – отдали место, которое принадлежало Санину. А ведь Настя так радовалась, что они переезжают из «этой дыры», как она выражалась, в Москву! Надо ей срочно сообщить, поделиться:

– Ты знаешь, а в Москву из этой дыры поеду я! Я, может быть, все специально и подстроила, чтобы завладеть местом Сергея. Потому как своего места у меня отродясь не было и быть не должно. Потому как у дочерей предателей-перебежчиков не может быть никакого места. Дети за родителей не отвечают? Вот только живут они так, как родители, даже если их в глаза не видели. От предателей рождаются предатели, от героев – герои. Вот и сынок ваш будет героем, потому что его отец – герой.

По ступенькам стучала осторожно спускаемая коляска, а Зоя подошла к двери, взялась за ручку и продолжала говорить, говорить, говорить. То, что она никогда не скажет Насте. И на глаза ей не покажется. Нет в мире такой силы, которая заставит ее, Зою, открыть дверь на лестницу.

Она вернулась в комнату, достала листок бумаги и написала:

В романе Александра Дюма «Три мушкетера» главный герой Д’Артаньян ухитряется в первый же день в Париже быть трижды вызванным на дуэль. Сохранись и в наше время традиция выяснять недоразумения искусством фехтования, Зоя имела бы все шансы оказаться в ситуации храброго, но неуклюжего гасконца.

– Я опаздываю, товарищ сержант, – говорила Зоя. – Понимаете, первый раз в Москве, не рассчитала времени, хотела на Красную площадь, а еще в Музей космистики.

– Понимаю, – невозмутимо отвечал товарищ сержант, сверяя пропуск с длинным списком, – но порядок есть порядок. Вот, есть – лейтенант Громовая. Вы?

– Я!

– Можете проходить. Во-он там лифт, а во-он там узкий проход в заведение, если вам не терпится. И осторожнее, пожалуйста, у нас наплыв школьных экскурсий…

Зоя буквально выхватила пропуск и быстрым шагом, переходящим в бег рысцой, направилась к лифтам, где одна из створок готова была сомкнуться и отправить кабину ввысь. В последнее мгновение Зоя успела бочком протиснуться внутрь, где, кроме нее, оказался только маленький мальчик в кожаном комбинезончике. Мальчик стоял к ней спиной и изо всех сил тянулся до верхнего ряда кнопок.

Впопыхах Зоя как-то не сразу сообразила – что делает здесь ребенок, да еще с явным намерением оторваться от товарищей-школьников и уехать от них этаж на тридцатый? Или он, наоборот, собирается воссоединиться со своей группой, от которой отстал, засмотревшись на чеканку или модели космических кораблей, подвешенные под потолком в вестибюле? Но раз мальцу нужно, значит, нужно, решила Зоя – добрая душа.

– Сейчас, малец, я тебе помогу, – она подхватила его за бока и подняла ровно настолько (мальчишка оказался ужасно тяжел), чтобы его палец смог достать нужную кнопку. – Давай, жми…

Ничего жать мальчишка не собирался, наоборот, он принялся сучить ногами, извиваться, издавать странные звуки, вертеть головой так, что Зоя заметила у мальца аккуратно подстриженную бородку.

– Ой, – вскрикнула она, разжала руки, так что малец бухнулся на пол лифта, нелепо скрючился, напрягся, всхлипнул и повернулся к Зое побагровевшим и совершенно взрослым лицом. – Простите… простите…

Перед ней был, конечно же, не мальчишка, а очень маленький человечек с непропорционально большой головой с залысинами, глубокими морщинами на лбу и щеках. Ярко-красный рот шевелился, силясь нечто произнести, но человек не мог выдавить из себя ни слова. Не только от возмущения. От щекотки. Держа его за бока, Зоя невольно вызвала у него приступ смеха, от которого он не мог оправиться.

– Да как… – просипел он, – да как… вы… да как вы смеете… ой, да как вы…

Больше всего Зое хотелось провалиться сквозь пол от стыда. Но в голове продолжали настойчиво отстукивать стрелки, неумолимо приближаясь к назначенному сроку, и она вдавила пальцем кнопку с цифрой «34», рассудив: стыд глаза не выест, а опоздание на встречу – проступок несоизмеримо более серьезный, нежели переживаемая сейчас неловкость.

Человечек в комбинезоне тем временем выпрямился, зажмурил глаза, переполненные слезами, несколько раз глубоко вздохнул, притопнув ногой, будто делал какую-то странную зарядку. Зоя отступила к дверце лифта, прижалась к ней спиной, умоляя, чтобы отражаемый в зеркале огонек быстрее дополз до нужного ей окошечка, дабы не вступать с оскорбленным гражданином в диалог.

А, вот! Наконец-то!

– Простите меня! – крикнула Зоя напоследок, ударила рукой по кнопке, к которой, как ей показалось, и тянулся человечек еще там, внизу, успела выскочить, двери лифта сошлись перед ее носом, унося человечка на нужный ему этаж.

Несколько мгновений на то, чтобы забрать очередную порцию воздуха в грудь, развернуться на каблуках и рвануть по коридору туда, где, как сообщали указатели, и располагался нужный ей кабинет за номером «3412». Но недобрая и какая-то прихрамывающая сегодня судьба Зои сотворила все, чтобы ее мытарства никоим образом не завершились, а вовлекли девушку в цепь малоприятных столкновений.

Столкновений в прямом смысле. Ибо бегущая на всех парах Зоя внезапно врезалась в нечто колышущееся, тонкое, матерчатое, нырнула туда с головой, запуталась, забилась, будто птичка в силках, рванула изо всех сил и освободилась, при этом больно ударившись об пол коленями.

– Ох, – прокряхтел лежащий ничком человек, чей широченный плащ раскинулся в стороны, точно крылья, а трость с круглым набалдашником откатилась далеко к стене.

– Дедушка, дедушка, простите, я сейчас, – забормотала Зоя и, не поднимаясь с колен – некогда! – подползла к откатившейся трости, схватила ее и вернулась к упавшему.

Мамочка моя, да что же сегодня со мной такое?!

– Дедушка, вы не очень ушиблись? Я вам помогу…

– Ты уже мне помогла, внученька, – неожиданно молодым голосом сказал упавший, приподнялся, подтянул к себе плащ и с сомнением оглядел зияющую в нем прореху.

Дедушке было лет сорок. Сквозь прореху он посмотрел на Зою, которая стояла все еще на четвереньках и протягивала ему трость – ни дать ни взять верная овчарка принесла хозяину брошенную им палку.

Со стороны все это выглядело по меньшей мере потешно.

– Милостивая сударыня, – сказал человек в плаще, продолжая разглядывать Зою через дыру, – за подобные вещи в славном городе Париже пыль с ушей стряхивают даже дамам. Надеюсь, вы не станете возражать, если я пришлю к вам своих секундантов?

В горле у Зои пересохло, она покачала головой и спросила:

– Не подскажете, где кабинет тридцать четыре двенадцать?

В приемной кабинета 3412 сидел отнюдь не секретарь устрашающего вида, какого представляла себе Зоя, – прожженного в прямом и переносном смысле космиста, искалеченного суровыми испытаниями космических кораблей и опасными полетами в пояс астероидов до такой степени, что ему больше ничего не оставалось, как сидеть в подобном кабинете, сурово глядеть одним глазом на опоздавших и принимать пропуска ладонью-клешней. Строго говоря, в приемной никто не сидел, а только стояли, опершись задом на стол с неизменной печатной машинкой и счетно-решающим устройством, держа двумя пальцами мундштук с незажженной длинной сигаретой и внимая мягкому рокочущему голосу живого воплощения лучших качеств советской космистики.

– Вы даже не представляете себе, Лидочка, какого неимоверного труда мне стоило провезти эту шоколадку сюда, на Землю. Оттуда, с лунных высот, – живое воплощение лучших качеств советской космистики ткнул пальцем в потолок, – откуда не разрешается забирать ни грамма лишнего веса, я, памятуя, какая вы у нас прелестная сладкоежка, тайком, почти контрабандой, рискуя даже не жизнью – что жизнь для космиста! – а собственной репутацией, которая, поверьте, Лидочка, для меня гораздо важнее собственной жизни, спрятал, пронес, укрыл, сберег вот эту плитку, дабы вручить ее вам и только вам.

– Ой, Аркадий Владимирович, балуете вы меня, – жеманно сказала Лидочка, принимая шоколад и с любопытством осматривая невзрачную обертку.

– Обратите внимание, Лидочка, вот на эту печать, – Аркадий Владимирович осторожно показал, словно невзначай коснувшись пальцем руки Лидочки, – эту печать можно использовать только для спецгашения особо ценных марок на станции «Циолковский». Это так называемая Большая Круглая Печать, все с заглавной буквы, которая хранится под строгим контролем в сейфе начальника экспедиции и извлекается оттуда с соблюдением строжайшего церемониала только тогда, когда специальная ракета с грузом почтовых марок прибывает с Земли. Но, как вы понимаете, я решил украсить столь простую обертку лунного шоколада еще и оттиском Большой Круглой Печати, и не спрашивайте, умоляю, Лидочка, – Аркадий Владимирович театрально прикрыл глаза тыльной стороной ладони, – чего мне это стоило! Каких трудов и треволнений…

Грохот упавшего с низкого столика дипломата нарушил романтическую идиллию соблазнения юной секретарши матерым космическим волком. Дипломат обрушился на пол, распахнул широко пасть с отлетевшими замочками и изрыгнул неимоверное количество одинаковых плиток шоколада в одинаковых невзрачных обертках с одинаковыми оттисками одинаковых Больших Круглых Печатей, по кругу которых шла надпись: «Шоколадная фабрика „Большевичка“, Калуга».

Кто виноват?

Нетрудно догадаться.

Невозможным образом зацепившаяся за ножку столика носком ботинка лейтенант войск ПВО Зоя Громовая, наконец-то прибывшая в место предписанного ей назначения. Путь до высоких дверей в кабинет 3412 ей теперь устилала сладкая дорожка лунного шоколада.

Воцарившееся молчание нарушил потусторонний голос:

– Лидия Федоровна, там уже все собрались? Приглашайте товарищей в зал совещаний и организуйте чай с лимоном и бубликами. Ну, все как полагается.

– И с шоколадом, – почти язвительно сказала Лидочка, наблюдая, как Аркадий Владимирович пытается уместить обратно в дипломат богатую россыпь продукции калужской фабрики «Большевичка».

Когда в зал заседания бодрым шагом вошел человек, завернутый в плащ и с тростью, Зоя поняла, что у нее проблемы, а когда дверь тихо приоткрылась и в нее проскользнул маленький человечек в комбинезоне, просеменил к пустому креслу и ловко в него запрыгнул, будто в седло, она окончательно убедилась, что погибла.

Три пары глаз внимательно и, как ей показалось, презрительно, ее рассматривали. Она крепче сжала подлокотники кресла, натянуто улыбнулась и произнесла нечто подобное:

– Здрась-те…

– Ну, и тебе здравствуй, дитя, – величественно сказал Аркадий Владимирович.

– Привет, торопыга, – усмехнулся пока безымянный человек с тростью.

– Здоров, – буркнул маленький человечек и, поколебавшись, добавил: – Выскочка.

Под взглядами этих трех матерых космических волков, а в том, что они таковы, сомневаться не приходилось, иначе не сидеть им в этой комнате, Зое хотелось встать, щелкнуть каблуками, вытянуться в струнку, приложить пальцы к пилотке и официально принести извинения за причиненные товарищам космистам трагические неудобства (ага, она именно так и квалифицировала все происшедшее – «трагическое неудобство»). Она даже привстала, но дверь в зал заседаний распахнулась и вошли двое. Теперь поднялись все они, обмениваясь с вошедшими крепкими рукопожатиями.

– Вы ведь Зоя Громовая? – уточнил моложаво выглядящий человек в идеально подогнанном костюме. – Очень рад, что удалось столь оперативно найти дублера для… как, Борис Сергеевич?

– Должен был лететь Санин, товарищ Председатель, Сергей Санин, – подсказал вошедший с ним человек с мужественным лицом и короткими волосами с обильной сединой. Его щеки прорезали глубокие вертикальные морщины.

– Да-да, трагическая случайность. Но, надеюсь, вы сможете достойно заменить своего товарища, товарищ Громовая. Так?

– Так точно, товарищ Председатель, – отчеканила Зоя. – Приложу все усилия, товарищ Председатель.

Председатель от того, чтобы занять место во главе массивного и длинного стола под зеленым сукном и с бронзовыми писчими принадлежностями (бронзовым было даже счетно-решающее устройство) под портретом Юрия Гагарина и Константина Эдуардовича Циолковского, уклонился и предложил расположиться вокруг низенького столика, на котором заботливая Лидочка расставляла чайнички, кофейники, чашечки и вазочки с вареньем. Лунного шоколада не наблюдалось.

– В неформальной, так сказать, обстановке, если не возражаете, товарищи космисты, – сказал Председатель.

Товарищи космисты не возражали, в том числе и Зоя, которая с легким волнением приняла данное почетное звание и на свой счет.

– Прежде всего позвольте представить вам вашего командира – Мартынова Бориса Сергеевича, – Борис Сергеевич кратко кивнул. – По ряду причин, – продолжил Председатель, наливая себе чаю, – уважительных причин, я бы уточнил, присутствующие здесь товарищи космисты несколько опоздали на основную церемонию представления.

Почему-то Зоя со стыдом приняла сказанное исключительно на свой счет.

– Товарищ Председатель, я… – она запнулась, не зная как лучше сформулировать – сначала она написала заявление на увольнение из армии, воспользовавшись правом, данным ей Законом о сокращении Вооруженных сил СССР, в просторечии именуемым «миллион двести», поскольку именно на такое количество предусматривалось сокращение, но потом… что потом? Потом она передумала.

– Я повторяю, – прервал Зою товарищ Председатель, – причины были у всех уважительные – у кого лечение в госпитале, кстати, как ваше самочувствие, товарищ Багряк?

– Полностью реабилитирован медицинской комиссией – беспощадной, но справедливой, – отчеканил человек в плаще. Тросточка упиралась в пол, а ладони он сложил на набалдашнике – ни дать ни взять средневековый рыцарь, опирающийся на верный боевой меч.

– А как же тросточка? – показал глазами Председатель. – Там, – он кивнул в потолок, – не помешает?

– Даже поможет, – усмехнулся Багряк, но уточнять, чем и как в неназванном «там» поможет его трость, не стал.

– У вас, Аркадий Владимирович, если не ошибаюсь… – начал было товарищ Председатель.

– Не ошибаетесь, товарищ Председатель, – торопливо перебил Аркадий Владимирович. – Об этом и упоминать смешно, так что, если вы не возражаете, мою причину опоздания просил бы не упоминать.

– Да-да, Аркадий Владимирович, конечно, – сказал Председатель, отхлебнул чай, хрустнул сушкой. – Угощайтесь, товарищи, угощайтесь.

– У меня все просто, – сказал маленький человечек. – Я был в рейсе. Доставлял модули автоматических заводов в Пояс астероидов. Биленкин нарасхват, – добавил человечек. – Без ложной скромности скажу: все Управление рыдало крокодильими слезами. Вот такими, – человечек показал.

– Сам себя не похвалишь, – усмехнулся Борис Сергеевич.

– Я не хвалюсь, товарищ командир, – последнее обращение Биленкин особенно подчеркнул, – я констатирую факты, товарищ командир. И как только до меня донеслись слухи, я немедленно сказал себе – это дело по плечу только товарищу Биленкину. Но товарищ Биленкин человек гордый и уважает субординацию и свободу выбора вышестоящего начальства. Поэтому товарищ Биленкин набрался терпения и продолжил выполнять все возложенные на него Космофлотом обязанности, вовсе не принимая позиции к низкому старту, чтобы по первому свистку кадровой комиссии броситься сломя голову получать предписание в ГУКИ.

– Да-да, Игорь Рассоховатович, – торопливо вклинился в речь Биленкина Председатель. – Я все знаю. Вы ничего не ждали, вы отправились в рейс, доставили ценное оборудование нашим сталеварам, за что честь и хвала вам. Но, прежде чем мы продолжим с постановкой задачи, у меня имеется персональный вопрос к новичку не только в нашей команде, но и в космической отрасли. Ответите, Зоя?

– Постараюсь, – она облизнула пересохшие от волнения губы. Вот он – долгожданный экзамен! Ведь не может так быть, чтобы ее, Зою Громовую, самого обычного лейтенанта, вот так запросто приняли в отряд космистов. И от того, как она ответит на вопрос товарища Председателя, ее ждет… ее ждет…

– Скажите, Зоя, зачем нам нужен космос? Нам, я имею в виду советских людей, наших товарищей по странам народных демократий, все прогрессивное человечество. Ведь не секрет, что на Земле еще столько проблем, что некоторым кажется, будто завоевание космоса – слишком расточительное предприятие? У нас, в СССР, когда после войны минуло столько лет, еще сохранились разрушенные районы, города, которые требуют восстановления. Да мало ли других проблем! Может быть, вы, молодежь, считаете, что главное все же остается на Земле? Помните знаменитую полемическую статью Жилина в «Правде»? «Главное остается на Земле, или не могу поступиться принципами»?

Зоя кивнула. Потом набрала воздуха в легкие и заговорила. Ей показалось, что она говорила ужасно долго. И бессвязно. И коряво. Перескакивая с фразы на фразу, заставляя мысль совершать нелепые и неуместные здесь фигуры высшего пилотажа. Но ее слушали не перебивая. Внимательно. Иногда кивая. Иногда улыбаясь. А когда она закончила, все какое-то время молчали.

– Дите, – наконец сказал Аркадий Владимирович.

– Выскочка, – возразил Биленкин.

– Торопыга, – заключил Багряк.

– У меня остановилось сердце, – сказал Антипин Зое. – Слушай внимательно, что ты должна сделать. Во-первых, никакой «Скорой помощи»… Вообще никакой помощи, – он слегка сжал ее пальцы холодеющей рукой. – Никто не должен знать. Вообще. Повтори.

– Никакой «Скорой помощи». Никто не должен знать. Но, Ефрем Иванович, как же так…

– Не перебивай, – говорить Антипину становилось все труднее. – Академиков… перебивать… нельзя… Телефон… номер в кармане… найди…

Еле сдерживаясь, чтобы не разреветься, как девчонка, Зоя ощупала комбинезон Ефрема Ивановича.

Вот! Зоя достала бумажку. От руки написанные карандашом цифры. Ни имени, ничего. Просто телефон.

Жена, почему-то подумала Зоя.

– Скажи ему… – в горле Антипина заклекотало, Зоя вскрикнула, решив, что все, но Ефрем Иванович еще тише продолжил: – Скажи, чтобы сделал так, как договаривались… Он обещал… Повтори… задание…

– Позвонить по телефону и сказать… сказать… ой, мамочки… чтобы сделал так, как договаривались.

– Хорошо… не реви… солдат…

– Я не реву, – сказала Зоя, вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Я вообще не умею реветь.

– Скажешь ему… где… тело…

Тело? Какое тело? Ах, тело…

– Я не брошу вас, – сказала Зоя. – Я не могу вас здесь бросить!

– Беги… Зоя… беги… – прошептал Антипин.

И Зоя побежала.

Отсюда, с монтажного стапеля орбитального сборочного завода «Великий путь», открывался великолепный вид на Землю, тонкую нить Башни Цандера и ажурную вязь астросооружений, которыми она увенчивалась. Зоя, как и предписывалось инструкцией, делала частые краткие перерывы, потому как здесь, в пустоте и невесомости, даже самая простейшая операция по соединению и закреплению двух секций солнечных батарей требовала недюжинных физических затрат. Большая часть которых уходила на то, чтобы привести в движение, а затем остановить сам пустолазный костюм, который жил, казалось, отдельной от Зои жизнью.

Висящий на соседней секции Биленкин помахал ей рукой.

– Устала? – Он спрашивал каждый раз, когда Зоя останавливала монтаж и отдыхала предписанные пять минут.

– Засмотрелась, – ответила Зоя. – До сих пор не могу привыкнуть к такой красоте.

– Очередной рейс прибывает, – сказал Игорь Россоховатович.

Внутри решетчатого тоннеля башни двигался состав – пять цилиндрических вагонов с горящими точками окон. На последнем участке космического лифта магистраль была полностью электрифицирована – энергия поступала с огромных лепестков гелиостанции, поэтому зрелище было не столь эффектным, когда в состав впрягался толкач и, изрыгая пламя, упрямо выталкивал поезд из гравитационной ямы Земли.

– Второй, Второй, вы меня слышите? – раздалось в наушниках.

– Слышу вас хорошо, Центральный, – ответила Зоя. – Работы ведутся в штатном режиме. Монтаж секций солнечных батарей приближается к запланированному. Еще пару смен, Борис Сергеевич, и аврал ликвидируем.

– Аврал ликвидировать невозможно, – проворчал командир корабля Борис Сергеевич Мартынов, он же сегодня – Центральный. – Это обычное состояние человека в космическом пространстве.

– Ликвидировав один аврал, мы немедленно столкнемся с другим прорывом, а заштопав и его, немедленно вступим в очередную штурмовщину, – засмеялся Биленкин.

– Попрошу без обобщений, – строго сказал Борис Сергеевич. – Вам же, Второй, приказываю сдать оборудование и рабочее место дежурному технику стапеля и прибыть к шлюзу для встречи делегации.

У Зои внутри похолодело. Вот и до нее дошла очередь выступать в роли экскурсовода для нескончаемой вереницы почетных гостей и журналистов, которые чуть ли не каждый день повадились посещать «Красный космос».

– Но, Борис Сергеевич… – начала было Зоя, лихорадочно подбирая аргументы тому, что сегодня она никак не может исполнить столь почетную, но хлопотливую обязанность. – У меня тут гайка…

– А у меня тут винт, – опять хохотнул в эфире Биленкин. – Нет уж, не отговаривайся, Зоя. Каждый через это прошел. Это вроде как посвящение в космисты – в полном обмундировании и в ледяную ванну.

– Что за журналисты? – упавшим голосом спросила она. – Или делегаты?

– Журналисты, журналисты, – сказал Борис Сергеевич. – Из братских стран. Но не только. Приступай к выполнению поставленной задачи.

Около шлюза пришлось подождать минут сорок пять. Затем, когда вереница людей в пустолазных костюмах показалась на лесенках стапеля, еще столько же времени наблюдать, пока они неуклюже двигались с яруса на ярус под бдительным присмотром дежурного техника, который разве что не летал над ними, направляя, а точнее сказать – загоняя журналистов в объятия Зои.

– Вахту сдал, – пропыхтела Светлана, на долю которой выпала роль провожатой. – Принимай их на руки по счету, подруга. Пятеро.

– Вахту принял, – ответила Зоя. – Обратно их тоже ты поведешь?

– Ви уже нас и обратно провожаете? – поинтересовался веселый голос с акцентом. – Даже и на порог и не пущаете?

– Как можно, пан Станислав, – ответила Светлана. – Зоя очень гостеприимная хозяйка. Сами увидите.

– Ой, – пискнули радостно, – ой-ой, вы та самая Зоя Громовая? Единственная женщина-пилот на «Красном космосе»? У меня к вам миллион вопросов от читательниц журнала «Работница». Это просто чудо, что вы будете нас сопровождать, – тараторила журналистка с невероятной скоростью на пределе пропускных возможностей наушников. Словно птичка чирикала.

– Зовите меня Ади, – веско сказал голос с немецким акцентом. – Меня зовут Адольф. Я представляю широкий спектр немецких изданий. Но предпочитаю, чтобы меня называли Ади. Так я чувствую себя стоящим на дружеской ноге.

– Ногу отдавите другу, – съязвил кто-то. – Угораздило вас, камрад, иметь такое имя, да еще и в журналистскую профессию угодить.

– Что ви имеет в виду, герр Роберт? – акцент Ади стал жестче. – Я не имейт никакой отношение…

– Товарищи, товарищи и… господа, – вмешалась Зоя, почуяв, что пахнет международным космическим скандалом. – Предлагаю начать нашу экскурсию прямо здесь, откуда открывается прекрасный вид на МОК, что означает – межпланетный орбитальный комплекс. Именно в этом комплексе находятся все основные модули корабля и именно в нем экипаж будет находиться во время перелета с Земли на Марс.

– Скажите, Зоя, – раздался до того незнакомый и очень спокойный голос. – Это я говорю, Ярослав из «Комсомольской правды», – он помахал рукой, обозначая свое присутствие. – Насколько нас информировали, на ранних стадиях проекта, предусматривалось несколько вариантов ионного двигателя…

– Движителя, – автоматически поправила Зоя.

– Да-да, движителя. Электроракетные с термоядерной накачкой и с фотопреобразователями. Судя по тем фермам, выбран второй вариант? Это ведь модули фотопреобразователей?

Зоя набрала побольше воздуха и принялась объяснять.

Только потом Зоя поняла – вопрос Ярослава помог ей успокоиться и сосредоточиться. Именно с этой целью он и был задан. Рассказав о движителях, а также о модуле спуска на Марс, который еще не был упрятан в брюхо корабля и висел рядом с ним, похожий в оболочке обтекателя на его миниатюрную копию, о комплексе возвращения на Землю, которого видно не было, поскольку его еще не пригнали с соседнего стапеля, где он проходил заключительные стадии монтажа и тестирования, Зоя повела всю честную компанию внутрь «Красного космоса», честно предупредив: обстановка у них пока сугубо рабочая, поэтому передвигаться по коридорам корабля требуется с еще более предельной осторожностью, чем здесь, в открытом космосе.

– Вы это называете рабочей обстановкой? – опять же ехидно спросил американский журналист Роберт Хейнлейн, который ловко, почти профессионально прежде всех избавился от пустолазного костюма и теперь прохаживался по отсеку, зажав под мышкой колпак.

Зоя, разоблачившись, помогла остальным. Особенно много возни оказалось с похожей на птичку журналисткой «Работницы», которая никак не могла сообразить – в каком порядке отщелкивать боковые застежки.

– По-моему, – продолжил Роберт, – у вас, русских, это в крови – хаос и штурмовщина. Да? Так это называется?

– Так-так, уважаемый коллега, – подтвердил Ярослав. – Мы без этого жить не можем, ох, – он запнулся о лежащий сытым удавом провод и чуть не свалился на полуразобранные полы.

– А мне нравится, – сказал пан Станислав, оглаживая пышные усы. – Сразу хочется взять в руки стамеску или рашпиль, снять парочку заусенцев.

– Предлагаю продолжить беседу в моей каюте, – сказала Зоя. – Там не так все… разобрано. Заодно угощу вас чаем.

– Ой, ой-ой, – захлопала в ладоши журналистка «Работницы». – Мои читательницы очень хотят знать, как будет жить на корабле единственная женщина-пилот экспедиции. Это так миленько!

Когда она вошла в каюту Зои, то снова восторженно воскликнула:

– Ой, занавесочки!

Воспользовавшись пониженной силой тяжести, скорее бессознательно, чем намеренно, так как до того подобной ловкости и прыти она не демонстрировала, журналистка одним махом перепорхнула к занавескам и хозяйским движением распахнула их. За ними открылось самое настоящее окно с великолепным видом на сборочные цеха, лепестки стапелей, суматошное мельтешение больших и малых кораблей, которые подвозили на возводимый гигант оборудование и снаряжение в серебристых контейнерах.

– Матка бозка, – сказал пан Станислав разглядывая каюту Зои. – Это настоящие хоромы!

– Вас ист… то есть это есть общая кают-компания? – немец поразился не меньше.

– Первый раз вижу у русских столь трогательную заботу об экипаже, – признался нехотя Роберт. – Если все это не по-ка-зу-ха, – последнее слово он произнес по складам.

– Я, конечно, видел эскизный проект, но не думал, что все получится столь уютно, – добавил Ярослав. – Это рассчитано на одного?

Каюта и впрямь больше напоминала просторную комнату, даже обстановка мало напоминала космическую и была максимально приближена к земной – низкая тахта вместо откидной койки, треугольный столик из тех, что называют журнальными, несколько кресел в модной полосатой обивке, этажерка для книг и даже разлапистая подставка для горшков с цветами, сейчас пустующая.

Пока Зоя готовила чай в закуточке небольшой кухни, где на электроплите можно было вскипятить чайник, сварить кофе, разогреть консервы для перекуса, журналисты прохаживались по каюте, изучая обстановку. Бесцеремонный Роберт даже улегся на тахту, проверяя мягкость космического матраса.

Ярослав перебирал книжечки на полке – самые настоящие, бумажные, а не микрофиши, которые приходилось читать с помощью светового планшета. Ади оседлал стоящий в углу вычислитель новейшей марки на двенадцать регистров и педальным сумматором, что позволяло гораздо быстрее осуществлять расчеты. Пан Станислав развалился в кресле и что-то уже строчил в блокноте.

Когда все расселись и принялись прихлебывать чай и хрустеть крекерами, Зоя, слегка расслабившись и уверенная, что с набитыми ртами журналисты ни о чем в ближайшие пятнадцать минут допытываться не будут, неожиданно попала под перекрестный огонь вопросов. Даже журналистка «Работницы» не давала ей никакого послабления, въедливо интересуясь подробностями трудовой, военной и космической биографии Зои, а также вворачивая вопросики о личной жизни. Зоя пыталась отвечать – порой невпопад, часто – неловко и по ее личному ощущению – глупо.

– Как будет проходить наш полет? – Зоя жадно уцепилась за вопрос Ярослава, который опять явно пришел ей на помощь. – Предполагается семь этапов. Первый этап – это, конечно же, старт комплекса с околоземной монтажной орбиты и разгон до гиперболической скорости.

Перелет с Земли до Марса включал два этапа – так называемую раскрутку, то есть отлет от Земли до границы действия ее поля тяготения и выхода в точку, именуемую космическим экватором, – где поля тяготения Земли и Марса уравновешивали друг друга. Затем наступал этап скрутки – «Красный космос» совершал маневр поворота маршевыми двигателями в сторону, обратную вектору его скорости, чтобы затем, сбрасывая скорость по скручивающейся спирали, выйти на орбиту искусственного спутника Марса. К Марсу запускался исследовательский поезд, а корабль продолжал оставаться на орбите, ожидая возвращения экспедиции с поверхности планеты. А дальше полетная эволюция совершалась в обратном порядке – сход с орбиты, набор гиперболической скорости, раскрутка, скрутка и пересечение орбиты Земли. Оттуда, из точки наибольшего сближения с планетой, экипаж на КВЗ отправлялся к Земле, а «Красный космос» продолжал полет к Венере. Там ему предстояло в автоматическом режиме выйти на ее орбиту и стать базой для будущего штурма Утренней звезды, хранящей под плотным слоем облаков несметные сокровища трансурановых руд.

– Поразительно, – сказал Роберт. – Тогда, быть может, вы мне объясните, почему ваш Советский Союз не строит загоризонтные корабли? Вы тратите уйму времени и ресурсов для того, чтобы попасть на Марс, да что там – даже на Луну. Путешествуете по космическому пространству, подвергая себя угрозам метеоритной атаки, вспышек на Солнце и еще миллиону случайностей, тогда как мы, американцы, вжик, – Роберт рубанул ладонью, чуть не смахнув со столика вазочку с печеньем, которую успел подхватить Ади, – и в этих… как у вас говорят? В дамках!

– Но ведь, но ведь, – пролепетала журналистка «Работницы», – у вас такими кораблями управляют… управляют по… покой… неживые люди, – выдохнула она.

Роберт искренне рассмеялся:

– Ох уж эта советская пропаганда! Чего только не наговорят, чтобы принизить достижения западной науки. Вопрос мой был риторическим, я прекрасно знаю ответ.

– Это какой же? – покосился на американца Ади.

– Советы не могут воспроизвести загоризонтные технологии, которыми мы обладаем. А украсть, как украли у нас атомные секреты, не получается. Американский инженерный и научный гений не по зубам русскому медведю. – Роберт рассмеялся.

– Вы преувеличиваете ваши достижения, – спокойно сказал Ярослав. – Без тех ученых и тех секретов, которые вы вывезли после войны из Германии, никаких загоризонтных технологий у вас бы не было.

– Я, я, – сказал Ади. – Я ненавижу фашизм, но все эти страшные изобретения – дело рук нацистских преступников, которых вы укрыли от правосудия. Шайзе! Порождение сумрачного тевтонского гения.

– Ну-ка, коллега, – оживился пан Станислав, наконец-то прикончив очередную порцию сливового варенья, до которого оказался большим охотником, – напомните, ваши автомобили уже все на воде работают или вы продолжаете отравлять атмосферу бензиновыми выхлопами?

– Ах, пан Станислав, оставьте вашу пропаганду. Никаких двигателей на воде не существует. Я в этом самолично убедился. Вы все придумали для обмана! Я, представьте себе, купил такой ваш автомобиль, ужасно уродливый на вид, кстати, – о промышленном дизайне его инженеры и не слышали никогда. И что? Он даже не завелся!

– Поле коммунизма… – начал было Ярослав, но Роберт вдруг налился кровью, вскочил и закричал, потрясая кулаками:

– Вот только не надо! Не надо все эти ваши пропагандистские сказочки о мифическом поле коммунизма! Нет такого поля! Оно – ваша выдумка! Наша наука никогда не могла его обнаружить. И знаете почему? Потому что его нет! Нет! И этот ваш дурацкий розыгрыш, будто вы отказались от добычи нефти! Какая наглая ложь!

– Почему ложь? – внезапно набралась отваги журналистка «Работницы». – Нефть – концентрат некробиоты, сильнейший источник некрополя. Мы, коммунисты, не можем использовать такое… такое…

– Оставьте, милая. – Роберт успокоился и опустился в кресло. Отхлебнул чая. – Ваши гонения на генетику, кибернетику, или как вы ее там называете? Текто… текото… тьфу, не важно! Этот жуткий Лысенко… Все это доказывает, что никакой советской «Маэстро», и уж тем более коммунистической «Маэстро», науки не существует. Наука универсальна. Опыт, который производится в Бостоне, с теми же результатами может быть повторен хоть в Осло, хоть в Москве. А что это за наука, если ваши пресловутые водяные двигатели у вас работают, а в Нью-Йорке работать отказываются? Что это за ваш управляемый термоядерный реактор, если наши ученые руками разводят – большего бреда и некомпетентности они не видели. Поэтому и вся ваша космистика насквозь архаична. Удивительно, что вы Гагарина успели запустить, да и то – сколько таких безвестных гагариных запускалось до него и не смогло вернуться на Землю?

– Вы лжете, – тихо, еле сдерживая клокочущую ярость, сказала Зоя. – Вы очень зло лжете.

– Большей чепухи я не слышал, – усмехнулся Ярослав, – но к чему вы клоните, господин Хейнлейн?

– Вы отчаянно спешите, хотите попасть на Марс первыми, присвоить себе лавры первых людей на Марсе. Но у вас ничего не получится.

– Вы говорите ерунду, коллега, – сказал Ярослав. – Решение об организации экспедиции принято Советом министров на основании рекомендаций большой группы ученых и специалистов…

– О да! – саркастично воскликнул Роберт. – Однако за несколько месяцев до этого решения было решение вашей Академии наук, что подобный полет является преждевременной и бесполезной тратой ресурсов, которые лучше направить на обогрев чумов в Арктике. А эта ваша группа ученых… не лукавьте, коллега! Решение продавил господин Антипин, этот ваш русский Леонардо, так вы его зовете, кажется? Все дело в престиже, желании успеть первыми, все остальное – лукавство. Кстати, по возвращении на Землю я хочу встретиться с господином Антипиным…

– Он умер, – сказала Зоя. И поставила чайник на столик. Иначе бы швырнула его в лицо Роберта.

Некробиот бесновался, ощутив мучительную близость живых людей, грыз сетку и пытался просунуть сквозь нее распухшие синюшные пальцы.

– Познакомьтесь, господа, – сказал фон Браун, – командир нашего новейшего загоризонтного корабля Джон Доу. За руку здороваться необязательно.

Конгрессмен от штата Айова, круглый толстячок, неуверенно хохотнул, вытянул из кармана полосатых штанов, которые держались на его брюхе не иначе как чудом божьего произволения, платок размером с простыню и промокнул лысину.

– Выглядит голодным, – сказал он. – Вы бы его покормили.

– Голод и некробиот неразделимы, – тихо сказал господин Зет и поправил черную маску, закрывающую лицо, что указывало на принадлежность к высшему руководству Центрального разведывательного управления.

– Горизонт, шмаризонт, – пробурчал генерал Маккарти, представитель Пентагона. – Моя стратегическая авиация раскатает эту вашу мертвецкую за две минуты, дайте только приказ.

Фон Браун криво усмехнулся:

– Однако наши истребители с загоризонтными движителями вы охотно приняли на вооружение. И заг-летчики вас не остановили. Вполне себе смирные ребята отчаянной храбрости, особенно если пообещаешь отдать им на съедение мозги врага.

– Ой, – конгрессмен из Айовы икнул. – Господа, я надеюсь, что все эти сожранные мозги – лишь фигура речи?

– Пора бы вам знать, конгрессмен, хотя бы по статусу, что человеческие мозги – естественный анестетик для некробиота, – холодно сказал господин Зет. – Единственное, что они испытывают, – это боль и голод, голод и боль. Только это и заставляет некробиотов оставаться живыми.

– Пойдемте отсюда, – почти жалобно сказал толстяк. – Здесь воняет гнилью. Эта ваша загоризонтная астронавтика – жуткое дело.

Они вышли из ангара и вновь расселись в электрокаре. Фон Браун устроился рядом с водителем и повернулся к гостям:

– Предлагаю проехаться до стапеля, где собирается экспериментальный образец.

– А пожрать у вас нигде нельзя? – спросил конгрессмен из Айовы.

– Война войной, а жратва по расписанию, – и генерал вновь хлопнул Айка по плечу. – Из вас получится отличный некробиот, конгрессмен.

– Судя по уровню взяток, они там, в Конгрессе, все некробиоты, – сказал господин Зет и аккуратно промокнул струйки пота, что стекали из-под маски.

Электрокар поехал по дорожке мимо приземистых ангаров и решетчатых башен излучателей некрополя, стараясь объезжать многочисленные рытвины, трещины в асфальте, горы гниющего мусора, в которых копались жирные и перепачканные черным маслом чайки.

– Нравится вам у нас? – спросил толстяк, и фон Браун не сразу понял, к кому относится вопрос.

– Очень, – процедил он и закрыл глаза, чтобы только не видеть всю эту разруху, которую терпеть не могли пригоняемые на общественные работы отряды негров и латиносов.

Эх, как хорошо было в Пенемюнде. Никакого мусора. Никаких чаек. Никаких негров. Орднунг. Истинный тевтонский орднунг. Даже ряды А-4 и А-5, раскрашенные в аккуратную шашечку, выстроены во все том же шахматном порядке на бескрайнем, неохватном стартовом поле. Вундерваффе. Чудо-оружие. Оружие возмездия. Даже смешно вспоминать все эти их игрища с реактивными двигателями в самом начале войны. Бесконечные заправочные трубы, покрытые изморозью, закачивающие жидкий водород в необъятные брюшины А-2, от которого у тех нередко случалось несварение, и при зажигании они либо вспыхивали, как свечи, либо, тяжело приподнявшись над стартовым полем, кренились и обрушивались вниз, морем огня сметая стоящие рядом пузатые бочонки еще не заправленных ракет.

– Герр фон Браун, – сказал однажды фюрер во время визита в Пенемюнде, – мне кажется, вы делаете что-то неправильно. Я всегда верил в ракетную технику. Но ракеты должны летать, бомбы – падать и взрываться. А лучшие немецкие ученые – непрестанно думать о том, чтобы не было наоборот. Настоятельно рекомендую вам подумать, герр фон Браун. Настоятельно.

И фон Браун подумал. Крепко подумал. Потому как и его самого не удовлетворяла вся эта баллистика. Через несколько дней группа физиков под руководством Гейзенберга наконец-то взорвала в Пархимской лаборатории первый прототип ядерного котла, а последующая обработка данных обнаружила то, что впоследствии и назвали некрополем, что и открыло путь для разработки загоризонтных двигателей. И тогда на свет появилась А-4, еще спроектированная под обычные заряды, а через год – А-5, которой предстояло нести на борту ядерный котел.

Германия должна была выиграть войну против всего мира. Должна была. Должна.

Еще безымянный загоризонтный корабль новейшей конструкции находился в длинном ряду ангаров. Там он проходил доводку перед серией пробных прыжков. Фон Браун провел членов комиссии внутрь и ожидал если не бурных восторгов от чудо-техники, то, по крайней мере, восторженного удивления уж точно. Он был даже готов на пару дружеских тычков в спину и предплечья, которыми так любят злоупотреблять эти американцы и к чему он так и не привык за годы пленения. Но то, что он услышал, не лезло ни в какие ворота.

– Это что за рухлядь? – осведомился конгрессмен из Айовы. – У нас ниггеры и латиносы на более современных тракторах пашут, а им, поверьте моему слову плантатора, ничего новее времен Гражданской войны не доверят. Загубят, чертовы цветные!

– Господин фон Браун, если вам не хватало металлолома на обшивку, я бы вам подкинул десяток списанных «Б-52», – сказал генерал Маккарти. – Нам, в стратегической авиации, для космоса ничего не жалко.

– Разбазаривание средств американского народа, – вынес поспешный вердикт конгрессмен из Айовы.

– Лучше бы эти миллионы пошли на новое крыло стратегических бомбардировщиков, – рубанул генерал Маккарти.

– Вы действительно хотите выдать эту ржавую нелепость за новейший загоризонтный корабль, заключенный фон Браун? – стыло осведомился господин Зет, назвав конструктора так, как его не называли с десяток последних лет. – Я начинаю сомневаться в излишнем милосердии американского народа, который скрепя сердце все же согласился укрыть вас от петли Нюрнбергского трибунала.

Корабль и впрямь выглядел так, будто его на скорую руку собрали из металлолома, что отыскали на соседней помойке. Ржавые потеки с проплешинами чудом уцелевшей покраски, вмятины, выдранные куски обшивки, что свисали до земли неопрятными языками, кривые обводы, будто конструктор, создавая чертеж, был мертвецки пьян и выводил линии так, как бог на душу положит. А может, то вообще был не конструктор, а пьяная шимпанзе, которой доверили завершить чертеж, ведь ценятся у знатоков картины, нарисованные слонами, так почему бы в НАСА на должность конструкторов не принять обезьян? Выпуклая передняя часть с прорубленным крестообразным окном ходовой рубки напоминала череп, по которому несколько раз врезали молотком, а потом кое-как соединили осколки костей – вкривь, вкось, с прорехами, заделанными потемневшими от времени досками. Для крепости доски перевязали шпагатом.

– Господа, господа, – устало сказал фон Браун. – То, что вы видите здесь и сейчас, на самом деле проекция загоризонтного корабля в нашу реальность. Бледная и весьма неказистая проекция. Это как бы дрянная копия фильма, на затертой до дыр ленте, тысячу раз склеенной, исцарапанной, какие показывают черномазым хлопкоробам Южной Каролины. Но от этого фильм, который на ней записан, не потерял своих достоинств.

– Да вы поэт, фон Браун, – процедил господин Зет.

– Я пытаюсь объяснить, – сказал фон Браун. – Такова специфика проектирования и строительства загоризонтных кораблей, мы обязаны это делать сразу в нескольких проекциях – в нашей реальности и в той, что скрыта за горизонтом событий.

– Вы что-то врете, господин фон Браун, – ввязался в разговор конгрессмен из Айовы. – Я видел эти ваши загоризонтные корабли и что-то не заметил, будто они похожи на кучу мусора. Выглядят странно, согласен, но смотрятся – солидно. Вы меня понимаете?

– Понимаем, Айк, – генерал Маккарти вновь звучно хлопнул толстяка по жирной спине. – Ты бы посмотрел на наших красавцев последней конструкции, что скоро сойдут со стапелей «Локхид-Мартина». Вот где спрессованы мощь и гений Америки! Стратегическая авиация – наша единственная надежда, господа. Господин фон Браун еще раз показал нам – насколько американский гений превосходит изворотливый и лживый немецкий гений, то есть… тьфу, и не гений вовсе, – запутавшись в гениях, генерал замолк. Но его пафос прокатился суровым эхом под сводами ангара.

– Хорошо, – сказал фон Браун, – лучше один раз увидеть.

– Это ваш последний шанс, заключенный фон Браун, – угрожающе произнес господин Зет.

Фон Браун почти добежал до лесенки, что вела в диспетчерскую, пинком распахнул дверь:

– Доннерветтер, бездельники, приступайте к заправке моторов и начинайте предстартовый отсчет.

Люди в белых халатах, что сидели перед панелями счетно-решающих устройств, как один сгорбились над тумблерами, сдвигая их в нужные позиции. Никто и слова не произнес, и это хорошо. Очень хорошо. На слова времени нет. Взвыли насосы, проложенные к кораблю шланги напряглись, надулись, пошли пузырями, словно неохотно пропуская в баки вязкую субстанцию.

Тишину корабля разорвал вой бортовой сирены.

Вой сменился металлическим голосом:

– Внимание всему экипажу! Получено предупреждение о метеорной атаке. Прошу всех оставаться на своих местах. Возможны сбои в гравитационном поле. Все системы работают в штатном режиме. Повторяю. Внимание всему экипажу…

Бездушный робот еще пару раз успел повторить свое сообщение, которое Зоя за время пробежки по коридорам от каюты до рубки успела возненавидеть всеми фибрами души.

Дело скверно.

На корабль надвигался плотный метеорный поток.

Шизофрения счетно-решающих устройств. Зоя не была уверена, что подобная болезнь может поражать и мозги на лампах и транзисторах, но не смогла подобрать лучшего диагноза происходящему. По гулким и пустынным коридорам корабля продолжал разноситься глас бездушного робота об опасности столкновения с метеорным потоком, однако навигационная машина, чудо киевских разработчиков, уместивших в небольшой объем практически полноценное счетно-решающее устройство, какие встретишь только в узлах ОГАС первого уровня, и то не во всех, так вот эта машина упрямо стояла на своем – никакой угрозы ни впереди, ни сзади не предвидится. А поскольку, по мнению навигационной машины, полет продолжался в штатном режиме, то совершать маневры по переходу на новую, более безопасную орбиту в автоматическом режиме она отказывалась.

– Центральная, – устало сказала Зоя в микрофон, – еще раз прошу вашего подтверждения об угрозе столкновения с метеоритным потоком.

– «Красный космос», «Красный космос», данные объективного контроля подтверждаю. Приказываю срочно изменить орбиту! Повторяю параметры разрешенного коридора и эшелона… – дальше посыпался ряд цифр орбитального склонения, угловых скоростей маневра, коды коридоров, по которым такой огромный корабль, как «Красный космос», да еще с обвеской фотоэлектронных батарей, должен совершить маневр, не опасаясь задеть какую-нибудь астроинженерную конструкцию.

– Понятно тебе? – Зоя стукнула кулачком по панели машины, хотя подобного ох как не одобрил бы суеверный Биленкин, искренне уверявший, что у навигационной машины имеется свой характер, довольно склочный, и ей надо всячески потакать, то есть разговаривать исключительно ласково.

– Лаской надо, лаской, – пробурчала себе под нос Зоя слова маленького штурмана. И взорвалась: – Дура ты, стоеросовая! Совсем ослепла?!

Перфолента шуршала в недрах машины, как показалось Зое, обидчиво и надменно.

Предстояло сделать то, чего Зоя ужасно боялась, хотя и не признавалась себе в этом. Перейти на ручное управление. Отключить вышедшую из строя навигационную машину и вести огромный корабль по старинке, ориентируясь по показаниям приборов и одновременно выставляя на сумматоре цифры склонений и ударяя по педали, чтобы на экранчике выскакивали ряды орбитального перехода. Такая работенка требовала двоих навигаторов. Зоя была одна.

Так сложилось, что у остальных членов экипажа внезапно отыскались срочные и неотложные дела на Земле, на «Гагарине», на Луне. Командира ждали с докладом в Совете министров, Биленкин отправлялся за новыми навигационными программами в Совет космистики и грозился привезти такие перфоленты, от которых корабль будет летать по исключительно экономичным траекториям, Варшавянский пустился в вояж на Луну – как подозревала Зоя не столько по научной надобности, сколько последний раз перед долгой разлукой пообщаться с коллегами на симпозиуме или коллоквиуме (Зоя не разобрала, в чем отличие) на «Копернике». Багряка срочно отозвали в госпиталь на последний предполетный осмотр, и он очень переживал, как бы эти «служители клистирной трубки» не нашли у него такого-этакого, из-за чего его в последний момент спишут на Землю. Гор и Гансовский о своих планах лично Зое не доложили, но наверняка они были столь же неотложны и срочны.

В общем, Зое как наиболее молодому члену экипажа предстояло провести несколько суток на корабле в полном одиночестве.

На связь с ней регулярно выходил ЦУП, пару раз позвонил Биленкин, отметился командир, выслушал ее рапорт и предложил сдать вахту автоматике, а самой прогуляться до Башни Цандера и там потолкаться между людьми, поскольку в ближайшие месяцы толкаться ей придется исключительно с членами экипажа. Но Зоя предложение Бориса Сергеевича отклонила.

– Кто там? – спросили из-за двери глухим прокуренным голосом, словно говорил древний и больной старик.

– Кей Джи Би, – насмешливо ответил Георгий Николаевич.

– Шуточки у вас, – покачал головой Тульев. Он приоткрыл дверь шире, как раз достаточно для того, чтобы Багряк протиснулся внутрь. Перед тем как ее вновь запереть, он просунул голову в щель и осмотрел лестничную площадку. Именно так и должен себя вести шпион в дрянном детективе.

Георгий Николаевич прошел по коридорчику, постукивая своей тросточкой по стенками, будто выискивая там скрытые пустоты с притаившимся кладом, и оказался в зале, до отказа набитом всем тем, что у мещан почиталось за непременные атрибуты уюта и материального благополучия. Огромная люстра чешского хрусталя отражалась сотнями огоньков в мерцающей полировке немецкой стенки. Ноги утопали в пушистом ковре. Все емкости стенки заполняли хрустальные вазы, фужеры, сервизы с пошлыми пасторальными картинками, а также солидные с золотыми обрезами подписные фолианты. Магнитола, огромный телевизор, переносной магнитофон аж на две кассеты – «Фишер» или «Грюндик», Багряк не рассмотрел, – дополняли обстановку образцового мещанского быта. Низкая кушетка с небрежно скомканным пледом, два кресла около журнального столика завершали бытописание явочной квартиры резидента ЦРУ в Москве.

– Вы еще и фарцуете в свободное от основного занятия время? – кивнул Георгий Николаевич на стенку. – Наверное, и золотишко имеется?

– Интересуетесь? – поинтересовался Тульев. – Уиски? Водка?

– Водка, – сказал Багряк и опустился в низенькое кресло, дотянулся тростью до телевизора и включил его. – Сами пейте свой самогон.

– Не самогон, а скоч он вэ рокс, – Тульев плеснул ему в стакан «Столичной». – Так как насчет золота? Могу с хрусталем помочь, книгами, антиквариатом. А может, вы иконами интересуетесь? Сейчас модно. Повесите у себя в каюте.

– Как сообщает наш корреспондент на орбитальной станции «Гагарин», нештатная ситуация, которая произошла с тяжелым межпланетным кораблем «Красный космос», благодаря смелым и решительным действиям экипажа благополучно разрешилась.

– Вот оно как. – Багряк сглотнул водку, подцепил пальцами селедку, закусил. – Надо же, что на белом свете делается.

– С утра передают в каждом выпуске, – кивнул Тульев на экран, сел в другое кресло, покачивая квадратный стакан, наполненный льдом и желтоватой жидкостью. – У вас в стране других новостей нет? Два канала – и никаких шоу. Как так можно жить, скажите мне, Багряк? Вот у нас, там, – он неопределенно кивнул в сторону окна, – телевизор работает без перерывов. А у вас днем перерыв на обед, как в магазинах, так еще и вечером только до одиннадцати работает. Программа «Время», унылый фильм из жизни партии – и спать? Не понимаю!

– Нам некогда телевизор смотреть, – сказал Багряк. – Мы очень много работаем. У нас утро в одиннадцать часов ночи начинается. Поэтому и в сутках у нас на час больше. И все равно ничего не успеваем.

Тульев сморщился, разгрыз попавший в рот кубик льда.

– Вы это так шутите, Георгий Николаевич? Это у вас такое чувство юмора прорезалось? Переметнулись на сторону КГБ и решили меня идеологически обработать? Доказать превосходство коммунизма над свободой частного предпринимательства?

– А разве это не так? – усмехнулся Багряк. – Я ведь понимаю, почему у вас тут все барахлом забито.

– И почему? – озлился Тульев. – Ну? Ну?

– Потому что никому у нас это барахло не нужно.

Тульев сник, присосался к стакану.

– Ваша правда, товарищ коммунист, – признался он. – Я прошелся по вашим магазинам – убогий выбор, пустые полки…

– Ну, не надо преувеличивать, – поморщился Багряк.

– Хорошо, признаю – минимум необходимого имеется. Одна пара туфель. Одно платье. Один костюм. Но ведь человек так устроен – ему нужно больше! Вот как здесь, – Тульев обвел широким жестом свои владения. – Вы думаете, что я действительно, как вы выразились, фарцую? Чепуха! Это все для меня самого. Понимаете? Меня бесит вид голых стен, ваш аскетизм, убогость, равнодушие к красивым вещам.

– У советского народа своя гордость, – объяснил Георгий Николаевич. – Наши корабли бороздят просторы космоса. И даже в области балета мы впереди планеты всей.

– Понимаю-понимаю, – усмехнулся Тульев. – Но вернемся к нашим негритятам.

– К нашим баранам, – поправил Багряк.

– Простите?

– У нас говорят – вернемся к нашим баранам, – сказал Георгий Николаевич.

Тульев до хруста прикусил очередной кубик, подошел к телевизору и прибавил звук:

– Хлеборобы Заполярья рапортуют о досрочном сборе и отгрузке в закрома родины первого миллиона тонн зерна нового урожая, – сказала симпатичная дикторша. Картинка сменилась со студийной на полевую, где под множеством висящих искусственных солнц, превративших вечную мерзлоту в новую житницу СССР, шла битва за урожай – сквозь плотные ряды колосьев двигались комбайны на атомном ходу, а в кузова атомных грузовиков могучими водопадами обрушивались потоки золотистых зерен.

– Очень хорошо, – сказал Тульев. Он вернулся в кресло. Побарабанил пальцами по подлокотнику. – Просто отлично. А теперь не соизволите объяснить, почему мы сидим здесь и слушаем дурацкие новости с этих ваших целинных земель? Почему я не вижу на экране в траурных рамках портреты погибших на посту членов «Красного космоса»? Почему не слышу под звуки «Лебединого озера» сообщение партии и правительства о страшной катастрофе на орбите, в результате чего вошел в плотные слои атмосферы и сгорел новейший межпланетный корабль, гордость и краса советской космистики? У вас есть ответы на эти вопросы, Багряк? Где вы опять напортачили?

– Нигде, – пожал плечами Георгий Николаевич. – Действовал строго в соответствии с вашей инструкцией. Заменил перфоленты. Дали бы взрывчатку, заложил батон взрывчатки. Но вы взрывчатку мне не дали, так? Вам подавай элегантные решения. Уронить корабль с орбиты, чтобы все выглядело как неумелые действия впавшего в панику вахтенного. Вот и получите. Только расписаться не забудьте.

– Мы не ожидали маневра входа в атмосферу, – нехотя признался Тульев. – В метеоритном рое скрывалась парочка «гостинцев».

– Ну, вот видите, – с облегчением вздохнул Багряк, – сами лоханулись, сами и расхлебывайте. Хотя чего вам переживать? Старт все равно отложат. Вы ведь к этому и стремились?

– Да, – сказал Тульев. – Программа-минимум намечалась именно такой. Нам нужен был гандикап, чтобы… чтобы…

– Чтобы оказаться на Марсе первыми, – завершил Георгий Николаевич фразу замявшегося резидента. – Так ведь, Тульев? Вам, точнее – вашим хозяевам, покоя не дают успехи советской космистики. Первый полет в космос человека – русские. Первый запуск спутника – русские. Первая посадка на Луне – русские. Есть отчего в тоску впасть, – Багряк хохотнул.

– Очень хорошо, прекратим обоюдно неприятный разговор. И приступим к разбору плана Б, а на всякий случай – планов В, Г и Д, если вы опять соизволите что-то сделать не так.

Тульев подошел к книжной полке, извлек из-за фолиантов тонкую папочку и положил ее перед Багряком:

– Тот, кто нам мешает, тот нам и поможет. Вы ведь знаете этого человека?

Георгий Николаевич нехотя открыл клапан папки и заметно вздрогнул:

– Вы шутите? Совсем с ума сошли, Тульев? Такого человека невозможно завербовать…

– Завербовать можно всех, – отрезал Тульев. – И если мы кого-то еще не завербовали, то это не достоинство данного человека, а наша недоработка. Которую, кстати, поможете ликвидировать вы, Багряк. Будем действовать тоньше.

– Все равно ничего не получится, – Георгий Николаевич перелистал странички. – Образцово-показательная биография. Без сучка и задоринки. Прямая, как светлый путь коммунизма. Что вы там могли нарыть?

– Читайте-читайте, – Тульев демонстративно зевнул. – Идеальных людей не бывает, в каждом своя червоточинка.

– Насколько изложенное здесь является правдой?

– Правдой? – делано изумился Тульев. – Помилуйте, Георгий Николаевич, что такое есть эта ваша правда? Газета цэка капээсэс? Мы не оперируем правдой, мы оперируем фактами. Факты нашего объективного контроля подробно изложены в соответствующем разделе данного досье. Ну, еще там имеется документик несколько сомнительного свойства, но, согласно нашим специалистам-мозголомам, объект вербовки обладает пониженной критичностью. Поэтому ваша задача – обставить все с максимальной убедительностью. И советую при этом не брать с собой нейтрализатор… простите, вашу трость. Добавка некрополя помогает успешной вербовке.

Багряк захлопнул папочку:

– Я могу ее взять? Почитаю на досуге.

– Конечно-конечно, Георгий Николаевич! Для того мы ее и сочинили – доставить вам на досуге истинное эстетическое удовольствие.

– Ну, – Георгий Николаевич поднялся, – пора и честь знать. Выпили, закусили, а теперь домой и на боковую.

– Попрошу остаться, – Тульев тоже встал. – Наша встреча еще не завершена.

– Бросьте, Тульев, я все понял, повторять мне не нужно. Сделаю точно так, как вы хотите.

– Конечно, сделаете. Но всякий проступок, даже самый невинный, требует наказания. А у нас тут целая проваленная операция.

Тульев извлек из стопки видеокассет в потертых коробках нужную и сунул в кассетоприемник видеомагнитофона, нажал на воспроизведение. По экрану поползли помехи, но изображение быстро установилось. Съемка велась с рук, к тому же в скверном освещении.

– Что это? – Багряк почувствовал беспокойство. – Порнографией решили побаловаться?

– Нет, документальным фильмом из жизни астронавтов, которым первым посчастливилось испытать загоризонтные корабли. Канал «Дискавери», для любознательных то есть. Вы ведь любознательны, Багряк? Желаете знать – что с вами происходит сейчас и будет происходить в ближайшие месяцы?

Багряк, не отрывая глаз от происходящего на экране, взял со стола бутылку, да так и замер, прижимая ее к себе, будто грелку.

– Звука по техническим причинам нет, ну да вы бы и не поняли, там все на английском. Позволю лишь кратко прокомментировать. Вот это – первый командир загоризонтного корабля «Аполлон-1» Армстронг. Вернее, то, во что он превратился. Хотя… – Тульев делано наклонился к экрану, будто всматривался в изображение. – Здесь он еще фотогенично выглядит. Если гниль подретушировать, да темные очки надеть. Первая стадия процесса. Тогда думали, что все дело в каких-то мутациях вируса гриппа. Представляете, Багряк? Вирус гриппа! А… вот и вторая стадия… Сейчас лучше покажут, на медицинском освидетельствовании. Разденут голубчика. Смотрите, Багряк, смотрите, не зажмуривайтесь. Вы попали под удар загоризонтного мотора вскользь, поэтому процесс развивается не столь стремительно. Но не обольщайтесь – скоро вашей трости вам не будет хватать. Поэтому не останется другого выхода, как самому приложить усилия к генерации некрополя внутри «Красного космоса».

В дверь постучали.

– Кого-то еще ждете? – спросил Багряк. – И прошу вас, выключите эту дрянь… и так тошно. Я все понял, шеф. Больше не повторится, шеф.

Но Тульев не обращал на него внимания. Он шагнул к занавескам, выглянул в окно. Странно, на цыпочках, что выглядело бы смешно, если бы не исказившееся страхом лицо резидента. Вернулся к распахнутому бару и извлек оттуда пистолет – длинный, черный, с насадкой глушителя.

– Что? Вы что? – забормотал Георгий Николаевич, но Тульев жестом приказал ему молчать и так же на цыпочках вышел в коридор.

Стук повторился. Гораздо настойчивее.

– Кто там? – Багряк не сразу узнал голос Тульева. Звонкий, детский. Так мог говорить юный пионер, оставшийся один дома и строго выполняющий наказ мамы не открывать дверь посторонним. Ни в коем случае.

– Вам телеграмма, – сказали из-за двери. – Открой, мальчик. Это, наверное, от папы.

– Мама не велела никому открывать. У меня и ключей нет. Бросьте телеграмму в почтовый ящик. Когда мама пойдет с работы, она ее достанет.

– Это очень срочная телеграмма. И за нее надо расписаться, – сказал почтальон, но вдруг изменил тембр голоса: – Хватит придуриваться! Немедленно открывайте! Вам все равно не уйти!

Странные звуки, будто рвалась тонкая струна. Вновь возник Тульев. Резко запахло порохом. Отбросив в сторону пистолет, он полез под кушетку («Прятаться», – возникла у Багряка идиотская мысль), вытащил нечто похожее на рюкзак и опять же жестом приказал Георгию Николаевичу его на себя напялить. Подтянул ремни, защелкнул застежки. Рюкзак походил на парашют. И действительно, Тульев подскочил к окну, распахнул его и показал пальцем – прыгай, мол, прыгай.

В дверь уже ломились. Глухие удары перемежались с хрустом петель.

Багряк вскочил на подоконник и прыгнул в узкое ущелье высотных жилых домов. Его тут же дернуло, падение замедлилось, и он заскользил по пологой кривой туда, где виднелись плотные шапки парка. Обернувшись, он увидел, что это не парашют, а портативное монокрыло, что стоят на вооружении спецподразделений. Земля медленно приближалась.

Проводив глазами фигуру Багряка, Тульев оглядел комнату. Как не вовремя! Еще много чего следовало подчистить. И тут же усмехнулся своим мыслям. Эти люди всегда приходят не вовремя. Работа у них такая – заставать врасплох. Тульев ударил ногой по столику и опрокинул его. Бутылки и стаканы полетели на ковер.

– Жабы, – пробормотал Тульев. – Какие же вы все жабы.

Посмотрел на валявшийся у самых ног пистолет. Поднял его, проверил обойму.

– Не стоит, господин Тульев, – сказали из-за спины. Спокойно так сказали. Вроде бы и утешали – всякое, мол, бывает. Вчера ты нас обвел вокруг пальца, сегодня мы тебя накрыли на конспиративной квартире, да еще чуть ли не во время встречи с агентом, а завтра еще что-то произойдет. Игра. Большая игра.

Тульев повернулся, не отпуская холодившую ладонь рукоятку.

Трое. Тот, что говорил, посередине. И лицо у него из тех, что называют мужественным – рубленые черты, упрямый подбородок, серо-стальные глаза, ежик волос с проседью.

– Майор Пронин, – представился человек. – А вы, насколько могу предположить, господин Тульев – резидент разведки США в СССР?

– Ви есть ошибаться, – умело изображая иностранный акцент, сказал Тульев. – Я есть иностранный гражданин. Я есть дипломатик. Я требую свой консул.

– Пистолет бросьте, – сказал молодой парень слева от Пронина. Бисеринки пота проступили на его верхней губе. Дуло автомата подрагивало. Темный штурмовой комбинезон припорошило побелкой.

– Пистолет? – Тульев изобразил непонимание. – Какой есть пистолет? Не понимать. Я есть дипломатик. Ах, это! Сорри. Зажигалка. Это не есть оружие, это есть зажигалка.

– Тульев, перестаньте кривляться, – устало сказал Пронин. – Вы ведь прекрасно знаете…

Но договорить он не успел. Тульев вскинул руку с пистолетом, будто собираясь выстрелить, но палец не успел нажать на спусковой крючок – автомат молодого парня плюнул огнем, по телу резидента словно ударили молотом и вбили в распахнутый бар. Огромной неуклюжей кеглей он влетел в ряды бутылок. Комната наполнилась звуками бьющегося стекла, разливающегося спиртного и запахом дорогого алкоголя.

– Коля, черт тебя подери, – Пронин покачал головой.

– Товарищ майор, он же сам, – сказал парень. Третий оперативник подошел к распростертому среди осколков телу Тульева, тронул за шею, пытаясь нащупать пульс, поднял пистолет, осмотрел его.

– Патронов нет, товарищ майор.

Коля дрожащей рукой вытер пот со лба.

– Обыщи его, – приказал Пронин. – А ты, мастер-ломастер, вызывай остальных.

– Станислав Лец, журналист, – оперативник прочитал в красной книжечке, которую извлек из кармана пиджака Тульева.

– Журналист, говоришь, – Пронин потер ладонью подбородок и посмотрел на экран телевизора, где продолжалось беззвучное воспроизведение фильма. – Интересно.

До старта тяжелого межпланетного корабля «Красный космос» оставались сутки. На предстартовом табло с резким щелканьем сменялись таблички, отсчитывая последние часы, минуты, секунды. Шли решающие проверки систем корабля. Монтажные бригады в спешке устанавливали оставшееся оборудование, а Борис Сергеевич устал подписывать ворохи приемных актов.

В самый последний момент к кораблю причалил грузовой челнок и заполнил пустовавшее пространство кормового шлюза многочисленными коробками, контейнерами, емкостями. Грузчики в пустолазных костюмах вперемешку с нелепыми грузовыми роботами, похожими на богомолов, носили все это на указанный им склад, а когда дело было завершено, то оказалось – никому и в голову не пришло хотя бы свериться со списком – что же такое загрузили на корабль?

– У нас есть предписание, – в который раз повторял бригадир – белобрысый парень, потрясая ворохом накладных. Колпак пустолазного костюма он зажал под мышкой и облизывал языком пересохшие губы. – Товарищ, у нас ошибок не бывает. Мы смешанная бригада коммунистического труда. Работаем не за страх, а на совесть. Поверьте, я сам лично…

– Молодой человек, – невозмутимо говорил Аркадий Владимирович, – поверьте моему опыту – в условиях предстартовой суматохи возможны всяческие сбои даже в отлаженном механизме снабжения дальних экспедиций. Вот, как сейчас помню, когда мы летели на Весту, то нам по ошибке вместо положенных консервов поставили банки с вареньем. Представляете, что это такое – весь дальний рейс питаться одним вареньем? Я с тех пор на сладкое смотреть не могу, а тогда не до шуток было.

– Мы не привезли варенья, – устало сказал бригадир. – Это исключительно оборудование.

Зоя, которая в предстартовом мандраже не могла найти себе дела, ибо до ее смены еще оставались часы, которые необходимо чем-то заполнить, поэтому она предложила свои услуги:

– Аркадий Владимирович, у меня есть часок перед вахтой. Если не возражаете, я могу сверить инвентаризационный список.

– Великолепно! – величественно сказал Аркадий Владимирович. – Тогда поручаю это вашей совести, – и он сунул Зое планшетку с карандашом.

– Почему ваша бригада называется смешанной? – спросила Зоя у белобрысого, когда они остались одни. Почему-то данный вопрос ее очень занимал.

Бригадир почесал затылок:

– Тут такое дело, в нашей бригаде, кроме комсомольцев и коммунистов, еще и роботы трудятся. Они проходят как оборудование, но мы посчитали, что это оскорбительно для трудящихся масс. У них и интеллект какой-никакой есть, с некоторыми даже в шахматы можно сыграть. Вот и перевели их в штат как полноправных членов. Поэтому и бригада смешанная. То есть из людей и роботов. Такие дела.

– Понятно, – Зоя осмотрела штабеля коробок. – Вы очень торопитесь?

– Очень! – с чувством сказал бригадир. – У нас повышенные обязательства, понимаете, товарищ? Нам еще пяток кораблей под завязку надо загрузить. Сегодня все как с цепи сорвались, столько рейсов предстоит отправить. «Красный космос» у нас в приоритете, конечно, все же такая экспедиция, но ведь и другие ждут.

– Давайте ваш акт, – решилась Зоя. – Подпишу на свой страх и риск.

Когда люк был задраен, а легкий толчок известил об отстыковке грузового челнока, Зоя вздохнула, вернулась на склад и погрузилась в увлекательное занятие сверки номеров ящиков с накладной. К счастью, бригада действительно сработала на совесть – все, что нужно, она загрузила. И даже с лишком.

Лишком оказался огромный ящик, на который Зоя наткнулась в самом отдаленном углу склада. Его номер в накладной не значился.

Зоя уцепилась в крепления верхней крышки, потянула, и ящик неожиданно легко открылся, обнажив зияющую пустоту. Точнее говоря, основное его пространство и впрямь было отдано на откуп пустоте, лишь разбавленное мотками легкой синтетической стружки, которые используют при перевозке хрупких приборов, а в изголовье, на что указывали заботливо нанесенные по бокам стрелки, приветливо мигала коробочка непонятного предназначения с шаровыми выступами контактов.

Поскольку никто за это время никакие ящики, коробки, контейнеры не вскрывал и не разбирал, причем столь огромные, что в них легко уместится человек, а то и два человека, то Зоя логически рассудила – содержимое ящика вполне могло встать само и куда-то отправиться вполне самостоятельно.

И словно бы в подтверждение где-то далеко за коробками послышались шаги.

Сквозной отсек склада одной дверью был обращен к жилому модулю, а другой – в переходную трубу, что соединяла модуль с движителем. Зоя, стараясь не шуметь, двинулась в сторону кормы. Штабеля грузов мешали сделать это по наикратчайшей кривой – прямой линии, но это даже на руку Зое, которая могла подобраться к диверсанту на расстояние вытянутой руки.

– Ну, диверсант, погоди, – прошептала Зоя.

Зою подмывало сообщить в рубку, что на корабль проник неизвестный, и попросить подмогу для его поимки, но она боялась ошибиться в своих предположениях, да к тому же отвлечь экипаж от важнейших дел в самый разгар предстартовых процедур.

Нет уж, она сама настигнет и скрутит злодея. Она как-никак стояла на охране рубежей родины и прекрасно обучена выслеживать, нападать и обезвреживать. Правда, делала она это на истребителе-перехватчике, а тут ведь придется сойтись в рукопашной, а у нее из оружия – только планшет через плечо. Поэтому костюм высшей защиты, который, согласно правилам, располагался перед входом в модуль движителя, показался ей вполне адекватной компенсацией ее безоружности.

По счастью, костюм высшей защиты был на то и рассчитан, чтобы надевать его быстро и без посторонней помощи. Зоя провела сварочной иглой по линии на груди КВЗ, и он с легким шелестом раскрылся, точно двустворчатая раковина. Она втиснулась внутрь, заварила шов и сошла с подставки, где он и пребывал до нештатной ситуации. Жаловаться ему не на что – нештатная ситуация наступила.

Зоя сняла со стенда тяжелый противопожарный шест, имевший множество полезных функций для борьбы с огнем, пробоинами, пробоями и прочими напастями, но самой полезной на данный момент являлись его увесистость и длина – идеальное оружие для приведения диверсанта в бесчувствие.

Облаченная и вооруженная, Зоя с большей уверенностью открыла очередной люк, пробралась внутрь отсека и увидела диверсанта. Диверсант стоял у аварийного люка и, как показалось Зое, задумчиво его рассматривал. И еще ей показалось, что на диверсанте напялен такой же костюм высшей защиты, что и на ней, и подобное было вполне разумным – совершив черное дело, враг наверняка должен был выйти в открытый космос, где его ожидали подельники. Не гибнуть же ему вместе с кораблем.

– Стой! – закричала Зоя. – Стрелять буду!

Она не сообразила, что при отключенном интеркоме, который она, конечно же, не озаботилась включить, из недр костюма высшей защиты наружу не доносится ни звука. Но диверсант что-то учуял, так как перестал возиться с люком и повернул неуклюжую башку к несущейся с шестом наперевес Зое. Шест скользнул по металлическому боку диверсанта, не причинив никакого вреда, даже не пошатнув его. Поэтому Зоя, не замедляя набранной скорости, сжала кулаки, выставила перед собой и изо всех сил врезалась в металлическую фигуру.

Бегать в тяжеленном костюме высшей защиты – занятие для сильных духом и телом. Зоя немедленно взмокла, сбила дыхание, ноги и руки налились свинцом, а диверсант не шелохнулся. Он стоял и ждал, пока Зоя окончательно выбьется из сил и перестанет молотить в него, точно в боксерскую грушу.

– Слушаю ваших приказаний, – прогудел голос. – Слушаю ваших приказаний.

– Руки вверх, – из последних сил прошептала она. – Руки вверх, проклятый диверсант.

– Прошу включить кнопку интеркома, ваш приказ я не могу услышать. Кнопка интеркома в костюме высшей защиты находится в верхнем ряду панели управления…

– Сама знаю! – Зоя наконец-то сообразила, что диверсант на самом деле ее не слышит. – Руки вверх! Шаг назад от люка! Имя! Фамилия! Номер части!

Диверсант послушно поднял руки, отступил от люка и ответил лязгающим голосом:

– Эл эр, модель семнадцать, сектор восемь.

– Что такое эл эр? – спросила Зоя. – Назовите ваше настоящее имя!

– Лунный робот семнадцатой модификации, пункт приписки – восьмой сектор лунной станции «Циолковский», – сказал диверсант.

От неожиданности Зоя отступила от металлической фигуры и внимательно ее осмотрела. Это действительно был робот из того славного неуклюже-металлического племени, что сопровождало человека в его космических странствиях. Новехонькая броня еще блестела заводской полировкой, не нарушенная ни царапинами, ни вмятинами, ни масляными потеками из гидравлики. На груди сияла табличка Ленинградского завода космической тектотехники.

– Вы не подскажете, где находится второй механический отсек? – продолжил лязгать робот. – Согласно инструкции, мне необходимо пройти послеполетную профилактику. Я заблудился. Моя карта, загруженная в память на заводе, не совпадает с реальным расположением отсеков станции.

Зоя не знала, плакать ей или смеяться. Вот удружил белобрысый бригадир так удружил! Протащил по ошибке на корабль целого робота. Хорошо, что еще не лунный комбайн для сбора гелия-3.

– Ты находишься не на станции «Циолковский», – сказала Зоя. – Тебя по ошибке привезли на борт «Красного космоса», который через несколько часов стартует к Марсу.

– Вы ошибаетесь, – возразил робот. – Мое предписание точно указывало пункт назначения. Погрузочно-разгрузочные работы совершаются машинами. Машины не могут ошибаться.

– Зато человек может, – проворчала Зоя.

Зоя не часто сталкивалась с подобными роботами. Человекообразные великаны встречались в земных профессиях исключительно редко в силу малой рентабельности по сравнению со специализированными роботами. Только здесь, в космическом пространстве, они доказали свое превосходство, поскольку такого железного человека при загрузке соответствующих перфолент можно было отправить на лунную поверхность собирать образцы, чинить комбайны и снимать с них полные контейнеры с гелием-3, перетаскивать грузы и поручить еще тысячи различных дел, где именно человекообразность создавала нужный уровень универсальности подобных истуканов.

История ЛР-17 в его изложении была сколь обычна для таких моделей, которые прямо из сборочных цехов отправлялись на большие и малые тела Солнечной системы в качестве универсальных помощников человека в его неукротимой космической экспансии, столь и необычна, ибо он еще на стадии проектирования оказался жертвой жаркого спора, поразившего конструкторское бюро Ляпунова, что, кстати, на самом деле означала буква «Л» в маркировке человекоподобной машины. Тамошние умники внезапно озаботились вопросом – имеет ли столь сложное творение человеческого ума и практики свободу воли или все в ней жестко детерминировано производственными программами? Поставь погрузочного робота между двумя одинаковыми контейнерами, кои необходимо уложить на грузовую платформу, какой из них он возьмет первым, а главное – почему? Все это, конечно же, напоминало известную проблему буриданова барана, которому в теории предстояло умереть между двумя одинаковыми охапками травы, а на деле баран вполне довольствовался обеими, выбирая их совершенно произвольным образом.

– В меня встроили генератор случайных чисел, – сказал робот. – И с тех пор моя деятельность определена случайностью, а не строгой детерминированностью. Со мной произошло множество историй.

– Ты их расскажешь позже и не мне, – сказала Зоя. – Нужно срочно вызвать погрузочную бригаду и отправить тебя по назначению. Пойдем отсюда.

– Прошу вас не делать этого, – ответил робот, в лязгающем голосе невероятным образом вдруг прорезались просительные поскрипывания. – Прошу разрешить мне остаться на вашем замечательном корабле.

Зоя оторопело еще раз осмотрела бронированного гиганта с кончиков верхних антенн до тяжелых башмаков. В надраенной до стеклянного блеска стали она могла разглядеть собственное отражение, нелепое в костюме высшей защиты.

– ЛР-семнадцать, это невозможно. Вы должны понимать ту важность народнохозяйственных задач, которую вам предстоит выполнять на станции «Циолковский…»

– Я не хочу выполнять эту глупую задачу, – объявил робот. – Я не буриданов баран, я даже не тектотонический буриданов баран. У меня имеется свобода воли. Мой полет на вашем корабле гораздо больше послужит науке. Мой генератор случайных чисел, моя свободная воля и могучие манипуляторы станут дополнительным фактором новых успехов коммунистического мира в деле освоения космического пространства.

– Объявляется часовая готовность до старта, – раздался в динамиках голос командира. – Прошу экипаж занять свои места согласно стартовой процедуре. Требую обеспечить полную герметизацию корабля и закрытие всех отсеков служебных модулей. Движителю наращивать подаваемую мощность до шестидесяти процентов от расчетной.

– Хорошо, – решилась Зоя, – на болтовню времени нет. Мы не эти самые – буридановы бараны, в выборе не колеблемся.

– Я остаюсь? – спросил ЛР-17.

– Я тебя спря… то есть размещу в своей каюте, а дальше определимся, где тебе находиться.

– Я могу находиться в любом отсеке корабля, – сказал робот. – Моя защита делает меня неуязвимым для воздействия самых неблагоприятных условий открытого космического пространства.

– Это не самое из неблагоприятных условий, – говорила Зоя уже на ходу, буквально вытаскивая болтливого робота из отсека. – Тебе предстоит разговор с командиром корабля, вот где условия так условия. Гораздо жестче, чем на лунной поверхности.

Зоя осторожно приоткрыла люк в жилой модуль. Маленький пятачок, на котором размещались небольшой диванчик, несколько стульев и телевизионная панель – «уголок свиданий», как сострил Биленкин, и куда выходили двери кают, был наудачу пуст.

Незамеченные, они оказались в ее каюте.

Робот поводил башкой из стороны в сторону, так что слышалось жужжание сервомоторов, и изрек:

– Здесь очень уютно. Вы обладаете хорошим вкусом.

Сделала бы Зоя это, если бы всего лишь несколько часов назад в ее каюту не вползла самая обычная черепаха-уборщица с прикрепленным к панцирю листком бумаги? Листком, на котором было написано: «Нам все известно о вашем отце. Если не желаете, чтобы правда открылась, выполняйте все поручения человека, который выйдет с вами на связь».

Не хватало только подписи, коими любят украшать анонимки: «Доброжелатель».

Единственное место, куда оказалось возможным спрятать ЛР-17, оказался шкаф для одежды. В нем сиротливо висели несколько вещичек, которые Зоя покидала на кровать, и приказала роботу осторожно втиснуться в нишу. Для этого ему пришлось сесть, подтянуть колени так, чтобы они уперлись ему в грудь, а огромными стальными ладонями охватить стальные же лодыжки. Антенны и боковые локаторы складывались внутрь башки, отчего она стала похожей на идеально гладкий шар, словно робот облысел.

– Тебе удобно? – заботливо поинтересовалась Зоя.

Робот вытянул вбок руку, сжал кулак и выставил большой палец. Затем вновь принял позу механического эмбриона. Зоя со вздохом задвинула дверь шкафа и уселась в кресло.

Ее прошиб озноб отчаяния – угораздило опять попасть в пренеприятнейшую историю.

Она налила себе воды, жадно выпила.

Зато у нее теперь есть союзник. Огромный, преданный и стальной союзник, который поможет ей выявить и нейтрализовать того, кто прислал записку. Робот мог стать оружием в игре против опасного противника. Именно так. Поэтому она и решилась нарушить все инструкции – на войне инструкции не помогают. Кроме одной инструкции – как эффективно использовать данное тебе оружие. Как бы к ней ни относились члены экипажа, Зоя все равно ощущала себя с ними словно в пустолазном костюме, который создавал тонкую, почти неприметную, но тем не менее существующую зону отчужденности.

И правильно она сделала, что не пошла с тем письмом к командиру.

Ей угрожают?

Ее шантажируют?

Она с этим разберется. Сама. Без посторонней помощи. Докажет свое право занимать данное ей с большим авансом место на борту «Красного космоса».

Зоя встала с кресла, вновь подошла к шкафу и отодвинула дверь.

– Мне нужна твоя помощь, Паганель. Отныне я буду звать тебя так.

Подкоп они рыли, выбиваясь из сил, выскребая твердую почву ложками, а когда те стачивались, и просто пальцами. Горсти земли выносили из барака и осторожно вытряхивали из штанин лагерной робы. И подкоп вывели именно туда, куда рассчитывали, – под лагерным забором, рядами колючей проволоки, полосой вытоптанной земли к крошечному лесочку. Всего-то три жухлых деревца да кусты, но там можно перевести дух перед последним броском к полосе настоящего леса.

Бывалый уверял, что до леса они не добегут. Лагерную баланду срезали вдвое, зондеркоманда зверствовала с особым усердием. В барак, который все называли «Добровольным обществом борьбы с вредителями имени Фрица Габера», отправляли все больше и больше людей. Оттуда никто не вернулся – ни на своих ногах, ни в виде трупа.

Бывалого поддерживал и Сморчок. Поначалу он и не собирался бежать из-за переломанных и криво сросшихся ног, отчего еле-еле ковылял по лагерю. Сморчок клялся, что самолично слышал близкую канонаду, а потому не сегодня-завтра сюда нагрянут передовые отряды Союзников или Советов.

Но сам он от плана не отказался. На Союзников надейся, однако зловещее, отлитое из бетона «Добровольное общество борьбы с вредителями» с возрастающим аппетитом поглощало заключенных. А новых партий не прибывало. Сквозь прореженные ряды лагерников на утреннем построении теперь виднелись доски заборов, еще недавно скрываемых плотной серо-полосатой массой. Некоторые из бараков опустели.

Поэтому когда оставалось пробить тонкий слой дерна, чтобы выбраться из подкопа, они собрали приготовленное для побега и поползли по узкому земляному ходу. Даже не верилось, какого адского труда стоило его прорыть. Фрицы не лгали: труд и вправду освобождал.

Он последним выбрался наружу, вдохнул свежий воздух, невыносимо сладкий после лагерной вони и затхлости подкопа, и тут темноту прорезал свет прожектора и до невыносимой жути знакомый голос лагерфюрера каркнул:

– Стоять на месте!

Сморчок и Бывалый скрючились перед автоматчиками, сцепив руки на затылке. Овчарки рвались с поводков, беззвучно разевая пасти, и от этого еще более жуткие.

– Это все? – спросил лагерфюрер.

Один из охранников подскочил к отверстию подкопа, встал на четвереньки и засунул голову внутрь.

– Никого больше нет, господин лагерфюрер, – доложил он. – Бежали трое, господин лагерфюрер.

– Ну что ж, преподайте им урок, – велел лагерфюрер. – Начните вон с того, крайнего. Он выглядит чересчур упитанным для нашего аскетичного режима.

Сердце у заключенного предательски екнуло, а затем еще более предательски отпустило – охранники схватили за шиворот Бывалого и волоком оттащили в сторону. Собак спустили с привязи, они наскочили на неудавшегося беглеца. Бывалый отчаянно завопил, пытался отбиваться от овчарок, но те методично и умело продолжали свое дело, натренированные убивать жертву долго и мучительно. Свет прожектора отчетливо вырисовывал сцену расправы, не позволяя ни малейшей тени проявить милосердия и укрыть от глаз хотя бы толику происходящего.

Он хотел закрыть глаза и не мог. Он хотел заткнуть уши и не мог. Изнутри поднималась раскаленная волна, разъедала невыносимой горечью горло, и он непроизвольно завыл в унисон со Сморчком, будто этим нечеловеческим воем оплакивая умирающего.

Собаки перестали рвать подрагивающее в агонии тело, отступили и повернули головы к ним, воющим. Шерсть на загривках псов вздыбилась. Лапы когтями рванули землю, и словно замершие в воздухе хищные твари вдруг придали ему такую силу, что он непостижимым образом оказался на ногах и рванул туда, где, как казалось, находилось его спасение.

Свет прожектора тут же погас, плотный воздух ударил в лицо, он споткнулся и покатился под откос.

– Повтори, – потребовала Зоя. Паганель еще больше выпрямился, под потолок, и оттуда донесся его гудящий глас:

– Я должен находиться в шкафу. Я не должен предпринимать никаких действий, даже если я буду оценивать ситуацию как угрожающую твоей жизни. Я должен внимательно слушать. В случае, если ты произнесешь кодовую фразу: «Паганель, на помощь», я должен незамедлительно покинуть шкаф и оказать помощь в задержании человека, который сейчас явится.

– Все правильно, – сказала Зоя. – Ты верно запомнил.

– Роботы ничего не забывают, – с некоторой обидой в гудении сказал Паганель. – Моя улучшенная модель обладает долговременной памятью на ферритовых стержнях и кратковременной на…

– Хорошо-хорошо, – подняла руки Зоя. – Лекции по тектотехнике отложим на потом. Возвращайся в шкаф, чудо железное.

– На основании каких данных ты рассчитала, что этот человек придет именно сейчас? – Паганель согнулся, дабы влезть в шкаф, но замер неподвижной железной, тьфу, композитной горой, дожидаясь от Зои ответа.

– Интуиция, – попыталась отделаться краткостью Зоя, но робот с сестрой таланта был явно незнаком, его башка повернулась к девушке.

– Интуиция есть результат невербализованной логической цепочки, – выдал Паганель. – Мне бы хотелось иметь более строгий расчет.

– О боже, – вздохнула Зоя. – Залезай же, чайник ты композитный! А потом я вербализую логическую цепочку своей интуиции.

Но тут в дверь постучали.

За порогом стоял Багряк и улыбался.

– Вы? – спросила Зоя, не пригласив его войти. – Вы тот человек, который…

– Подкинул вам записку, – закончил фразу Георгий Николаевич. – Позволите войти? Не хотелось бы говорить через порог, да и время поджимает. Сколько до старта?

Зоя посмотрела на циферблат обратного отсчета, вделанный над столиком.

– Гораздо меньше, чем вам потребуется, – ледяным тоном сказала она, но отступила, впуская двигателиста. – Разве ваше место сейчас не на посту?

Георгий Николаевич переступил комингс, с любопытством огляделся, подошел к окну и отодвинул занавеску.

– Оперативников здесь нет, если вы их ищете, – усмехнулась Зоя. – И это ваше подметное письмо не имеет никакого значения. Сейчас другие времена.

– Да что вы говорите? – Георгий Николаевич оторвался от созерцания удаляющейся Башни Цандера. «Красный космос» перемещался в зону старта толкачами. Один из них был виден – белый шар со множеством гибких захватов, похожий на спрута.

Багряк уселся в кресло, еще раз пытливо осмотрел каюту. И Зоя догадалась, что, не задень она его обидными словами, он бы и под койку заглянул, и в шкаф залез.

– Сядьте, – потребовал Георгий Николаевич. – У нас действительно не так много времени, а нам необходимо прояснить наши отношения до старта. Во избежание, так сказать.

– Во избежание чего?

– Недоразумений.

Зоя обхватила себя за предплечья, упрямо наклонила голову:

– Нет и не будет никаких недоразумений. Зарубите себе на носу. Да, мой отец оказался… оказался не тем, кем я его считала…

– Предателем, – легко сказал Багряк, чем заслужил полного ненависти и муки взгляда девушки. – Будем называть вещи своими именами, хорошо?

– Да, он оказался… предателем, – с трудом произнесла Зоя последнее слово, – вопреки всему тому… – что мне рассказывала о нем мама, хотела добавить она, но замолчала. – Однако дочь за отца не отвечает. Не отвечает! – почти выкрикнула она. – Вы понимаете? И что такое предательство моего отца по сравнению с вашим предательством?! Вы так неосторожно мне открылись, и мне достаточно… достаточно сделать вызов, чтобы вас схватили и судили как вредителя, как врага, как предателя.

Зое показалось, что она произнесла убийственную речь и Багряк раздавлен, ошеломлен – он не ожидал от нее такого нападения.

– Ваш единственный выход – признаться во всем самому, признаться, пока корабль не стартовал, и тогда еще есть шанс облегчить свою участь чистосердечным признанием и выдачей компетентным органам подельников…

– В том числе и вас? – Георгий Николаевич делано прикрыл ладонью зевок. – Кстати, Зоя, а что решила комиссия по поводу гибели вашего напарника, лейтенанта Сергея Санина? Напомните мне, а то я запамятовал.

У Зои пересохло в горле, но графин с водой и стаканами стоял на столике рядом с Багряком.

– Не смейте… слышите? Не смейте своими грязными… – горло свело от такого неукротимого приступа бешенства, что Зоя даже начала вставать, чтобы броситься на Георгия Николаевича.

– Оставайтесь на месте, – в руке Багряка появился пистолет. – Не надо истерик. Не верите мне? Вот вам подарок с той стороны. Английским владеете? – он извлек из кармана кожанки сложенные вчетверо листы бумаги и кинул их Зое.

По кораблю прошла дрожь торможения. Раздалось переливчатое клацанье освобождаемых захватов толкачей. «Красный космос» прибыл в зону старта.

– Этих данных у комиссии, понятным образом, не было, – сказал Багряк. – Здесь записи объективного контроля с другой, так сказать, стороны. И они показывают – у второго истребителя имелось время для спасения напарника. Я, конечно, не летчик, но, попади эти данные в руки тех компетентных органов, которыми вы мне угрожали, вас немедленно отдадут под трибунал. Дочь за отца не отвечает, говоришь? А если дочь такая же предательница, как ее отец?

«Паганель, на помощь», – сказала Зоя. Точнее, ей показалось, что она сказала. И даже не сказала, а прокричала. Во весь свой звонкий, отчаянный голос. Так, чтобы услышали все на корабле. Не только сидящий в шкафу робот с генератором случайных чисел в металлической башке, а все-все-все – командир, маленький Биленкин, насмешливый Гор, внимательный Варшавянский, задумчивый Гансовский. Чтобы они явились, примчались на ее крик и застали все как есть – ее, сидящую на полу с бумажками в дрожащих руках, Багряка, с самодовольным видом развалившегося в кресле. Хотя нет, он уже не будет сидеть с самодовольным видом в кресле, потому что она, Зоя, не выдержит того, чтобы он сидел с таким видом, а также стоял с таким видом, лежал с таким видом, и вообще – жил. Нет у таких людей права на жизнь.

«И что потом? – спросил другой голос. – Что потом, Зоя? Ты подумала? Что должно последовать за сообщением по радио и телевидению: „На борту тяжелого межпланетного корабля разыгралась трагедия. Один член экипажа убит, а другой находится в заключении на орбитальной станции „Гагарин““? Это означает, что экспедиция на Марс будет надолго отложена. Это означает, что экспедиция на Марс приобретет привкус скандальности, а самое плохое – даст ее противникам дополнительные козыри. Посмотрите, мол, какие драмы разыгрываются на борту, когда корабль еще не стартовал! А что можно ожидать за время полета? За время длительного пребывания на поверхности другой планеты? За время возвращения экспедиции? Нет-нет-нет, человечество, даже в лучшей его части, пока не готово к столь опасным экспедициям. Придется подождать. Лет десять. Еще лучше – двадцать. А там – посмотрим».

Проклятый Багряк ее обставил. Он правильно рассчитал. Дождался самого последнего момента и нанес ей неотразимый удар. Удар, от которого не защитят ни смелость, ни совесть.

Но должен быть иной выход. Обязательно должен быть.

– Не переживай ты так, – развязно сказал Багряк, разглядывая Зою. – И на старуху бывает проруха. Своя рубашка ближе к телу. Моя хата с краю.

Он не видел ее лица, спрятанного в ладонях, только плечи, которые вздрагивали от каждого его слова, точно от удара хлыстом. Но Георгий Николаевич не собирался ее жалеть. Требовалось раз и навсегда дать укорот строптивой девчонке.

– Ты не переживай, с кораблем и экипажем ничего не случится. Я не самоубийца, сама понимаешь. Если хочешь знать, то у меня инструкций с той стороны никаких нет. Понимаешь? Наши доблестные спецслужбы успели схватить резидента раньше, чем он смог мне их передать. А если бы и передал, то зачем мне их выполнять? В космосе? В десятках миллионов километров от Земли? Ха-ха, – Георгий Николаевич натужно засмеялся.

Однако неподвижность Зои начинала его беспокоить. Не переборщил ли он? Кто ее знает, эту девчонку? Вдруг он все же неправильно ее просчитал? Не учел ее молодости? Горячности? И эта горячность выйдет ему пулей? Или разоблачением – несмотря ни на что, ни на голос разума, ни на безупречную логику. Поэтому он заторопился:

– Пойми, успех экспедиции – даже больше в моих интересах, чем кого-то еще на борту. Перед отлетом у меня был разговор в ГУКИ. Не век же мне летать, кому-то надо и космической бюрократией заниматься. Тоже своего рода движитель, только работает на особом топливе – приказах да рапортах. Наш брат космист на такую работу неохотно соглашается. Что касается меня, так это по мне. Хватит, отлетался. Могу и за тебя словечко замолвить. В этом деле расположение друга никогда не мешало. Глядишь, командиром космического корабля станешь.

– Уходите, – сказала Зоя. – Очень вас прошу, уходите. Я… я все… поняла… я сделаю все, как вы хотите. Только оставьте меня сейчас, очень прошу…

Багряк криво усмехнулся.

– Будем считать, что высокие договаривающиеся стороны достигли обоюдного согласия. Не смею больше задерживаться, – он поднялся из кресла. – Можете меня не провожать, выход я найду сам.

В отсеке управления движителем Георгий Николаевич привычным взглядом окинул свое подмигивающее огоньками, шевелящее стрелками хозяйство, удостоверяясь, что все идет в штатном режиме. Счетно-решающее устройство медленно жевало перфоленту, которая уходила в нее неспешными толчками, завершая предстартовую проверку.

Он не солгал Зое. Теперь в его интересах, чтобы экспедиция прошла успешно. Чтобы были получены необходимые научные результаты. Отработаны технологии дальних пилотируемых перелетов и высадки на иных планетах. Даже, чем черт не шутит, обнаружены следы марсианской цивилизации. Почему бы и нет?

– Георгий Николаевич Багряк – первооткрыватель древней марсианской цивилизации, – не удержался и вслух сказал Георгий Николаевич Багряк – первооткрыватель остатков инопланетного корабля на темной стороне Луны.

Один из первооткрывателей, поправил его внутренний голос.

Один из?

Ха. Как бы не так!

На Марс летит семь человек, и вернись они все обратно, мир бы запутался запоминать имена героев. И поэтому герой должен остаться один. Один-одинешенек.

Прореживание, так про себя назвал Георгий Николаевич то, что ему предстояло сделать во время полета на Марс, пребывания на Марсе и возвращения с Марса. Устроить героическую гибель экипажа. Не торопясь, вдумчиво, безупречно, с четко продуманной последовательностью – кто за кем обретет бессмертную славу героя, положившего жизнь на коммунистический алтарь человечества.

Когда он пришел в себя и поднял голову из натекшей жижи, напротив сидел лагерфюрер собственной персоной. Лагерфюрер кивнул, беглеца крепко сжали с двух сторон, натянули плотную маску, с сетчатыми прорезями для глаз и рта, на руках и ногах защелкнули тяжелое и холодное, надо полагать – кандалы. Потом отпустили, и он огляделся. Кафе переполняли люди в черном – на его поимку подняли всю зондер-команду.

– Как себя чувствуете? – с неожиданной заботой и неподдельным интересом осведомился лагерфюрер. Его фуражка с высокой тульей, свастикой и черепом лежала на тщательно прибранном кусочке стола, куда жижа не натекла. Знакомый стек лежал рядом.

– Гори в аду, – сказал беглец.

Лагерфюрер усмехнулся:

– Желаете поговорить о преисподней? Извольте. Но прежде ответьте – у вас не шевельнулось ни капли сомнения после столь впечатляющего исчезновения из места… хм… предыдущего пребывания? Ни на столько? – лагерфюрер вытянул мизинец, пару раз его согнул и разогнул.

– Нацист проклятый, по тебе петля плачет…

– И все же, заключенный, признайтесь – вы до сих пор уверены, что сейчас сорок третий год? Или сорок четвертый? Черт, я и сам сбился с вашим календарем. И что вы находитесь в Германии, которая продолжает доблестно сражаться с врагами Рейха?

Заключенный дернулся, но кандалы держали крепко. Не будь сетки, он бы плюнул в лицо мучителю.

Лагерфюрер расхохотался:

– Господа, господа, могу вас поздравить – наши методы еще раз доказали свою эффективность! За такое и не грех опрокинуть кружку пива.

– Могу распорядиться, Вилли, – с неподобающей фамильярностью сказал сидящий за соседним столиком ефрейтор, протиравший салфеткой автомат. – Неужели тебя еще берет эта гадость?

– Меня даже вот эта гадость берет, – сказал лагерфюрер, вытащив из кармана пачку сигарет. – Представляете, господа? Сигареты! – он достал одну, чиркнул спичкой.

– Ну? – подал голос зондер у стойки. – Тебе, Вилли, может, и бабу надо? Я могу Лени попросить. Она не откажет…

– У нее там сгнило все, – отозвался другой. – Тут у нас в машине свежатинка имеется, можешь ее, Вилли, оприходовать!

Лагерфюрера насмешки солдат нисколько не задели. Он продолжал вдыхать и выдыхать дым, разглядывая беглеца. Когда всеобщее ржание и шуточки на тему, что еще может попробовать Вилли, поутихли, дверь в кафе распахнулась и внутрь стремительно вошел человек в штатском костюме, а за ним пяток сопровождающих в зеленоватой форме, касках и с автоматами наперевес.

Увидев входящего, лагерфюрер отбросил сигарету, вытянулся во фрунт и гаркнул:

– Смирно!

Зондеркоманда повскакивала с насиженных мест. Лагерфюрер щелкнул каблуками:

– Хайль Гитлер!

Вошедший брезгливо поморщился:

– Не можете из роли выйти, господин Шлосс? Нельзя без маскарада? У вас как в Голливуде на съемках фильма про войну.

– Требования маскировки, – отчеканил лагерфюрер, – строго следуем протоколу действий при поимке опытного образца, господин Освальд.

– Где? – спросил Освальд, и Шлосс указал на беглеца.

Освальд все той же стремительной походкой подошел к столику, уселся на место лагерфюрера, смахнул на пол его фуражку и стек.

– На сколько он прыгнул? – спросил Освальд. Из-за плеча человека в штатском протянули лист бумаги, Освальд нетерпеливо его вырвал, положил на стол, уперся кулаками в столешницу и набычился над ним так, будто собрался боднуть. Тряхнул головой. – Хорошо. Отлично. Он что-то понимает? Или до сих пор воображает, будто говорит по-немецки?

Заключенный осклабился:

– Понимаю, фашистская морда.

– Меня зовут господин Освальд, – человек посмотрел на него исподлобья. – Для информации – война закончилась три десятка лет назад. Победой Соединенных Штатов, естественно. Он из какой опытной партии? – повернулся к Шлоссу.

– Из самой первой, господин Освальд. В Освенциме подвергся обработке «Циклоном Б», затем содержался в Доре. Использовался в качестве основного движителя при первых пусках А-4. Ветеран.

– Ага. Значит, эвакуирован в США в ходе операции «Прищепка…»

– «Скрепка», господин Освальд, – поправил лагерфюрер.

– Скрепка, прищепка, – поморщился Освальд. – Вы гарантируете, что экземпляр готов к использованию? Сколько в нем «Циклона Б»?

– Из ушей льется, – усмехнулся лагерфюрер. – Собственно, поэтому мы и не ожидали инцидента с заложниками. Предполагалось их немедленно нейтрализовать, но «Циклон Б» их инфицировал, поэтому…

– Где они?

– На заднем дворе, господин Освальд. И девочка…

– Девчонку я забираю с собой, а вы, Шлосс, позаботьтесь об остальном, – господин Освальд поднялся из-за стола.

– Мы с тобой еще встретимся, – сказал заключенный.

– Встретимся, – усмехнулся господин Освальд. – Шлосс, завершайте работу.

Беглеца подхватили под руки и потащили за стойку, где обнаружились дверь на кухню и выход на задний двор.

Его запихнули в автофургон. Там лежали тела убитых. Кровь растеклась по железному полу, и он отодвинулся от трупов подальше. Дьявол, он не желал им смерти.

Затарахтел двигатель, машина тронулась.

Вскоре он понял – кошмар продолжается, потому как трупы начали шевелиться. Словно жизнь по капле возвращалась в развороченные тела.

Дрогнули ноги. Шевельнулись пальцы рук. Приподнялись и вновь ударились затылками головы. Женщина оживала быстрее мужчины. Согнула в колене ногу, бесстыдно заголившись, оперлась локтями об пол, уселась, мутными глазами поводила из стороны в сторону. Ее можно было принять за очнувшуюся после долгой попойки алкоголичку, если бы не дыра в животе.

В горле ее клокотало. Она силилась что-то произнести.

Нет человека более занятого, чем командир корабля накануне старта, и более свободного, чем после.

Лежа на койке и уместив планшет на животе, Борис Сергеевич в промежутках вахт, на которые заступал, как и все члены экипажа «Красного космоса», крутил ручку, перематывая микрофиши с газетами «Правда», «Труд», «Красная звезда», «Известия», «Вечерняя Москва», «Вести Лунограда», журналами «Коммунист», «Огонек», «Смена», «Космос», «На орбите», «Знание – сила» и множеством других центральных и региональных изданий. А еще там имелись подборки печатной продукции других социалистических стран, а также прогрессивных изданий стран капиталистических.

Газеты и журналы передавали пульс тех огромных свершений, которыми жила страна, которыми жил мир социализма и на которые с такой завистью и ненавистью смотрел обреченный на историческое небытие отживающий лагерь капитализма.

Продолжали осваиваться огромные, до того пустовавшие просторы Арктики. Возводились на полноводных сибирских реках огромные электростанции. Зажигались новые искусственные солнца. Пустыни отступали под напором все новых и новых каналов, несущих воду сибирских рек изголодавшейся по влаге почве. Выращивались и собирались невиданные урожаи. Грозно стояли на страже рубежей родины и всего коммунистического мира самые могучие и самые миролюбивые армии, вооруженные совершенным оружием, готовые дать молниеносный и сокрушительный ответ на любую провокацию лагеря капитала. Открывались новые детские сады, школы, больницы, университеты, фабрики, заводы, научные институты, лаборатории, обеспечивая каждому гражданину СССР его гарантированное право на бесплатное образование, бесплатное медицинское обеспечение, на труд, творчество.

Мартынова разбудил срочный вызов с мостика.

– Командир, вызывает ЦУП, – прошелестел голосом стоящего на вахте Аркадия Владимировича интерком, – требуют вашего присутствия.

– Иду, – Борис Сергеевич посмотрел на часы и покачал головой. Без пяти минут четыре ночи по бортовому времени. Столько же, сколько и в Москве, где располагался Центр управления полетами. Что у них такого срочного? Вспышка на Солнце? Метеорный поток?

Зашнуровав ботинки и накинув куртку (по старой привычке спал командир почти всегда одетым), Мартынов уже через пять минут был в рубке.

– Доброе утро, – услышал в наушниках Борис Сергеевич руководителя полета Исая Лукодьяновича Кунского.

– И тебе доброй ночи, Исай Лукодьянович, – усмехнулся Мартынов. – Чем порадовать желаешь? Вспышкой али потоком?

– Да как тебе сказать, – слышно было, как Кунский кашлянул, – дело не то чтобы очень срочное, могло и до утра подождать, но я хотел, чтобы ты одним из первых был в курсе. У нас здесь через несколько минут состоится срочное совещание, а утром нас ждут в Совете министров с докладом. А там, говорят, и до Политбюро дело дойдет.

– Не томи, рассказывай, что стряслось.

– Добро, слушай. – Исай Лукодьянович помолчал. – Полчаса назад американцы произвели запуск загоризонтного корабля. Наши средства объективного контроля зафиксировали его выход за горизонт событий и определили примерную траекторию, в пределах погрешности Гейзенберга-Чандрасекара. – Кунский вновь замолчал.

Молчал и Борис Сергеевич. Ему все стало понятно, но он не перебивал и не помогал сказать Кунскому то, что он должен был сказать.

– В общем, Борис Сергеевич, не носить тебе и твоей команде лавров первых людей на Марсе. Заг-астронавты успеют раньше вас. Их мишень – Марс. – Исай Лукодьянович так и сказал «мишень».

Связь с ЦУПом давно перешла в штатный режим, Исай Лукодьянович отправился на совещание в ГУКИ, а Мартынов все сидел за пультом связи, положив подбородок на скрещенные пальцы. Аркадий Владимирович, который также слышал весь разговор, молчал, не отвлекая командира от размышлений.

– Ты что об этом думаешь? – наконец спросил его Борис Сергеевич.

– Не ради славы первооткрывателей затеян весь этот полет, – сказал Гор заготовленную фразу. – Жалко, конечно, что это будут американцы с чертовыми загоризонтниками, но их полет будет в традиционном стиле: сядут, поставят звездно-полосатый флаг, сфотографируются, может, проедутся по окрестностям на каком-нибудь вездеходе, камешки соберут и сгинут без следа и последствий.

– Да уж, – неопределенно сказал Борис Сергеевич. – А что у нас делает научный руководитель экспедиции Полюс Фердинатович? Изволит почивать?

Полюс Фердинатович на поверку почивать не изволил. Он вообще спал очень мало, к чему приучил себя еще с юности, придя к выводу, что негоже ученому проводить в постели более пяти часов в сутки. Поэтому Борис Сергеевич не нашел его в закутке, куда тот приходил отдавать дань Морфею, как сам Полюс Фердинатович и выражался, а отыскал в лаборатории, где голый по пояс академик склонился над расстеленной во весь стол картой Марса, посасывал трубочку, и вообще являл собой живописный вид, больше походя на Рошфора из «Трех мушкетеров». Длинные волосы рассыпаны по плечам, мышцы и жилы тела напряжены напором той мыслительной деятельности, что безостановочно, даже во сне, совершалась в его голове.

– Знаю, знаю, – сказал он входящему Борису Сергеевичу и вновь склонился над картой, приняв то ли осознанно, то ли неосознанно позу генералиссимуса с известного плаката. Не хватало только белоснежного мундира со Звездой Героя на груди.

Карта Марса оказалась фламмарионовской репликой с дополнениями Лоуэлла и уточняющими данными последних съемок орбитальных марсианских станций. Полушария планеты прочерчивало множество каналов, в глазах рябило от латинских названий. Среди ученых до сих пор так и не выработалось общего мнения об их природе, хотя геометрическая выверенность каналов, подтвержденная спутниковыми фотографиями, просто взывала к искусственности происхождения столь грандиозного общепланетарного феномена.

– Высматриваешь, где они могут высадиться? – кивнул на карту Борис Сергеевич. Осведомленность Гансовского о старте американского корабля его не удивила – у академика имелись собственные источники информации. Наверняка кто-то из коллег сообщил ему.

– Ты считаешь, что они собираются высадиться? – спросил в ответ Гансовский. – Я-то как раз в этом не уверен.

– Что ты имеешь в виду? – Борис Сергеевич облокотился на столик и тоже принялся разглядывать карту. Через двадцать восемь дней им предстоит высадиться на марсианской поверхности и еще целый год путешествовать через все эти загадочные каналы.

– Имеются кое-какие соображения, – уклончиво сказал академик. – Но мы скоро и так узнаем, что задумали коллеги.

– Не следовало закрывать нашу собственную программу загоризонтных полетов, – с горечью высказал Борис Сергеевич то, что скопилось в его душе. – Были многообещающие результаты…

– На меня перстом указуешь? – Полюс Фердинатович посмотрел на командира. – Ведь под тем актом стояла и моя фамилия. Но я и сейчас не откажусь от того, что всегда говорил, – пересечение горизонта событий несовместимо с сохранением и удержанием поля коммунизма. Кстати, того же мнения придерживался и покойный Антипин, хотя у него имелась более обнадеживающая, что ли, гипотеза. Не слышал? О мирах Шакти и Тамас? Правда, строгого научного обоснования он не успел дать, но описал свою гипотезу в художественном слове. Почитай его роман «Чаша отравы», там это есть.

– Поздно книжки читать, когда американцы сегодня на Марсе, а завтра, чем черт не шутит, у Бетельгейзе.

– Книжки читать никогда не поздно, – сказал Полюс Фердинатович.

В дверь осторожно постучали чем-то металлическим, потом щелкнула кремальера и через комингс шагнул Паганель собственной персоной – огромный, металлический, похожий на Железного Дровосека из сказки. Поднял огромную металлическую руку и металлическим голосом пророкотал:

– Приветствую вас, земляне!

– Аве, цезарь, – усмехнулся Гансовский. – Ты как раз вовремя.

– Доброе утро, – сказал Борис Сергеевич.

Неожиданное появление на борту лунного робота поначалу раздражало Мартынова, словно являясь укором его способности как командира контролировать происходящее на «Красном космосе». Но ЦУП неожиданно легко дал свое добро на включение Паганеля в состав экспедиции. Удивительно легко, словно кто-то приложил к этому недюжинный авторитет. И теперь Борис Сергеевич рассматривал робота если не как полноценного члена экипажа, то как весьма полезное оборудование.

– Вот скажи, Паганель, – Гансовский задумчиво пососал трубочку, – что ты знаешь о путешествиях через горизонт событий?

Робот заполнил почти все свободное пространство лаборатории, Мартынову пришлось подвинуться, уступая место машине, от которой пахло озоном и разогретым маслом.

– Горизонт событий представляет собой эквипотенциальную поверхность, отделяющую космос макроявлений от космоса квантовых явлений. Главной особенностью горизонта событий является высокая напряженность так называемого некрополя – феномена широкого действия. В частности, некрополе порождается в ходе слепой эволюции живых существ, ведущих борьбу за существование друг с другом. Согласно уравнениям Гейзенберга-Чандрасекара, возможно туннелирование макротел сквозь горизонт событий, но при этом пилотирование подобных кораблей затруднено ростом некрополя до запредельных для биологических объектов величин.

– Вот, – удовлетворенно сказал Гор, будто услышал из динамика Паганеля нечто новое для себя. – А как насчет роботов? Роботы могут проходить сквозь горизонт событий?

– Подобной информацией не владею.

– Неплохо бы проверить. Ты слышал, Борис Сергеевич, о тектотонических организмах? Для больных неизлечимыми болезнями предлагается помещение живого мозга в тектотоническую оболочку. Представляешь, какие возможности открываются для медицины?

– Представляю, – сказал Мартынов.

– Или вот еще вариант, – продолжил Полюс Фердинатович. – Анабиоз. Если некрополе необратимо воздействует на сознание человека, то можно погружать экипаж в искусственный сон на период перехода сквозь горизонт событий.

– Подобные эксперименты проводились, – сказал Паганель. Чтобы занимать меньше места, он уселся на пол, но его металлические колени все равно торчали шарнирами над лабораторным столом. – Эксперименты признаны неудачными, поскольку после перехода не удавалось вывести испытуемого из сна.

– Любопытно, любопытно, – пробормотал Гансовский. – Но не бывает такого, чтобы на всякую природную гайку не находился наш человеческий болт.

– Он и нашелся, – хмуро сказал Борис Сергеевич. – Называется заг-астронавтика. Слыхал о такой? Только подобные вещи – не наш метод. Наш способ – вот так, дедовскими методами, неторопливо по баллистическим траекториям. Тише едешь – дальше будешь.

– Слышу упрек в твоих словах, – сказал Полюс Фердинатович.

– Это и есть упрек, – ответил командир. – В скольких институтах я побывал, даже не представляешь. Каждый отпуск посвящал тому, чтобы хоть в один съездить, поговорить о перспективных системах. И у Глушко чаи пили, и Черток по своему царству-государству водил, и просто с дьявольски талантливыми и молодыми по душам разговаривал, думал грешным делом – зажимают их корифеи, не дают развернуться. Так нет! Не зажимают! Твори! Они и творят. Создают все более и более совершенный велосипед. Черт, – Борис Сергеевич посмотрел на свою пустую трубочку. – У тебя табака в заначке нет случайно, Фердинатыч?

Тот развел руками.

– В общем, обошли нас злейшие коллеги. Опередили. А если так дело пойдет и дальше, то в Солнечной системе нам вообще места не останется.

– Насколько я понимаю в этой заг-астронавтике, – сказал Полюс Фердинатович, – то ничего путного они все равно не смогут сделать для освоения тех мест, где побывают. Кто будет строить станции? Закладывать шахты? Сами заг-астронавты?

– Ну почему? Ты же сам говоришь про тектотонические организмы. Почему бы им не наштамповать таких организмов в промышленных масштабах и не забросить на тот же Марс? Пока мы туда долетим, они уже Лас-Вегас какой-нибудь там отстроят для туристов, в рулетку будут играть.

– Послушай, командир, – сказал Полюс Фердинатович, – а может, ты все преувеличиваешь? У стра… гм, неуверенности глаза велики.

– У страха глаза велики, – усмехнулся Мартынов. – Чего уж ты меня жалеешь. Поддался панике, думаешь? Дал слабину.

– Принцип Гейзенберга-Чандрасекара, – сказал Паганель. – Подразумевает, что чем больше выигрываешь в расстоянии, тем больше проигрываешь в точности. Для того чтобы оказаться в точке, близкой к Марсу, им придется предпринять несколько корректирующих прыжков.

– О! Слушай глас железного разума! – Гансовский поднял трубочку. – Где моя логарифмическая линейка? А, вот… сейчас прикину. – Полюс Фердинатович задвинул ползунком.

– А если им удалось решить эту проблему? – охладил пыл академика командир. – Они ведь не случайно тянули с запуском. Направить загоризонтный корабль к Марсу они могли и год назад и именно так, как вы думаете – несколькими уточняющими прыжками. Но они отправили его только сейчас. Да и последнее это дело – возлагать надежды на то, что соперник окажется хуже, чем ты о нем думаешь. Заведомо проигрышная позиция. Недостойная ни советского космиста, ни советского ученого, ни даже советского робота.

– Да, ты в чем-то прав, – неохотно признал Гансовский и отложил линейку. – К тому же мы не можем учесть поправки воздействия некрополя на физическую реальность. Если поле коммунизма позволяет преодолевать ограничения естественно-научных законов, то почему бы и некрополю не действовать точно так же…

Зоя раскрыла бортовой журнал и записала привязанной к нему бечевкой ручкой – многолетняя космическая традиция, еще с тех времен, когда на космических кораблях царила невесомость: «32-й день полета. На вахту заступили штурман Гор и второй пилот Громовая. Все системы корабля работают в штатном режиме». Она задумалась – что еще добавить? Горизонт до самого Марса чист, как любил приписывать Биленкин? Зоя посмотрела на экран противометеоритного радиопрожектора – горизонт действительно чист. Не до Марса, конечно, но до того предела, на который добивала мощность радиоизлучателей. «Низкий уровень метеоритной угрозы», – пошла Зоя на компромисс, заменив шуточку маленького пилота традиционным вахтенным канцеляризмом.

Хотелось еще кое-что дописать. Например, что опередивший их на пути к Марсу загоризонтный корабль американцев со времени своего выхода на орбиту Красной планеты так и не подает признаков жизни.

– Аркадий Владимирович, как вы думаете, почему они там застряли? – Зоя прикусила обгрызенный кончик ручки.

Гор сидел в кресле с неизменной трубочкой в зубах и листал какую-то толстую книгу, чья обложка скрывалась под оберткой из газеты. С этой книгой Аркадий Владимирович всегда являлся на вахту и в процессе дежурства неторопливо перелистывал. Что это за книга, никто в экипаже точно не знал, так как Гор никому ее в руки не давал. Биленкин на полном серьезе утверждал, что это сборник самых жутких космических заклятий, которые под страшным покровом тайны выдаются каждому дипломированному штурману для обеспечения успеха полета ведомого ими корабля.

– Вы, Зоя, на сегодня десятая, – сказал Аркадий Владимирович.

– Что – десятая? – не поняла Зоя.

– Десятая, кто задает мне этот вопрос.

– У нас в экипаже семь человек, – сказала Зоя.

– Вы забыли вашего Паганеля, а еще два раза я спросил себя сам, – усмехнулся штурман.

– Но ведь у вас все равно есть гипотезы, предположения, догадки, – не сдавалась Зоя. – Может, у них двигатель сломался? Или столкнулись с шальным метеоритом?

– Все может быть, – философски заметил Гор. – Особенно когда делаешь в спешке, только бы опередить соперника.

– Паганель предполагает, что они могли найти на орбите нечто более интересное, чем марсианские каналы.

Аркадий Владимирович перелистал пару страниц:

– И что же может быть интереснее марсианских каналов?

– Полый Фобос, – сказала Зоя.

– Простите? – Аркадий Владимирович даже соизволил оторваться от книги и посмотрел на нее сквозь очки-консервы.

– Полый Фобос. Вы читали статью Шкловского о том, что некоторые особенности движения этого спутника Марса заставляют предполагать наличие в нем огромных пустот?

– Заставляют предполагать, – задумчиво повторил Гор. – А как это соотносится с гипотезой о Фаэтоне?

Зоя закрыла бортовой журнал, подошла к столику с чайными принадлежностями и двумя термосами, изукрашенными яркими китайскими птицами. Поколебалась, но выбрала чай. Аркадию Владимировичу налила кофе.

– Благодарю, – сказал Гор, принимая чашку. – Но вы так и не ответили, Зоя.

Она отхлебнула чай и смущенно пробурчала:

– Вы смеяться не будете, Аркадий Владимирович?

– Ни в коей мере, – пообещал Гор, даже ладонь показал в знак клятвенности заверения.

– Мне действительно кажется, что все это взаимосвязано, – сказала Зоя. – Марсианские каналы, Фаэтон, полый Фобос, египетские пирамиды…

– Даже пирамиды? – удивился Гор.

– Конечно! Ведь почти доказано, что такие сложнейшие инженерные сооружения, как пирамиды, не могли быть построены во времена фараонов, да еще примитивными средствами и рабами. Скорее всего, их возвели гораздо раньше. А каменные города индейцев майя? Каменный вычислитель Нон-Падол? Истуканы острова Пасхи?

– Вы не верите, что все это было под силу создать людям? – прищурился Гор.

– Под силу, конечно же, – немного смутилась Зоя. – Но… не так быстро, понимаете? Если бы история человечества насчитывала сотни тысяч лет, то такие развитые цивилизации возникли бы закономерно. Но человечеству всего лишь сорок тысяч лет. Мы развиваемся слишком быстрыми темпами.

– И по-вашему, – заключил Аркадий Владимирович, – все пирамиды, истуканы и прочие рисунки в пустыне Наска сделаны пришельцами? Марсианами?

– Фаэтонцами, – поправила Зоя.

– Удивительно богатая у вас фантазия, – восхитился Гор. – Одним допущением решить все загадки человеческой истории.

– Ну, это не моя фантазия, – смущенно сказала Зоя. Аркадий Владимирович явно не читал научно-фантастические романы Казанского, где все эти допущения излагались в красочной литературно-художественной форме.

Гор было вздохнул поглубже, чтобы возразить, но тут настойчиво запиликал сигнал сообщения из ЦУПа.

Гор вскочил со штурманского кресла и склонился над щелью, откуда ползла дырчатая лента закодированного сообщения. Аркадий Владимирович просматривал ее по мере поступления, не удосужившись прогнать сквозь дешифратор, – космический волк с легкостью читал последовательность отверстий.

– Вот черт, – сказал он, нажав интерком: – Борис Сергеевич, срочное сообщение из ЦУПа, требуется ваше присутствие на мостике.

– В чем дело? – донесся голос командира.

– Новые данные о «Шраме».

Американские загоризонтные корабли не имели официальной регистрации ООН, как советские, китайские и космические корабли других стран. Инспекторы Организации Объединенных Наций и международные комиссии на них не допускались. Порой даже названия загоризонтных кораблей не сообщалось в печати в кратких извещениях об очередном запуске.

Однако о полете к Марсу, как очередному доказательству превосходства американской науки и технологий, было объявлено с большой помпой и даже название корабля просочилось в газеты – «Шрам». Имелась еще одна крупица информации, добытая дотошными журналистами, – имя командира корабля. Джон Доу.

И вот после длительного периода нахождения на орбите Марса «Шрам» под командованием Джона Доу вдруг приступил к выполнению маневров, однако целью этих маневров, как можно было определить с центров слежения на Земле и Луне, не являлась высадка на Марс.

– И чего же он хочет? – Борис Сергеевич отбросил очередной ленточный свиток с записью наблюдений обсерватории в Лунограде.

– Мы точно знаем, чего он не хочет, – философски заметил Гор. – И это пока единственное наше позитивное знание. Ровно до тех пор, пока ты не дашь разрешение на расконсервацию заг-курсографа.

– Заг-курсографа! – Биленкин, которого тоже вызвали на мостик, покачал головой. – Что-то мы рано за наше ультима рацио взялись.

Командир молчал, раздумывая, а Зоя склонилась к маленькому главному пилоту:

– А что такое заг-курсограф?

– Бомба, – кратко ответствовал Биленкин. И добавил: – Термоядерная. – Помолчал и еще: – С тикающим запалом.

– Запросить ЦУП, командир? – предложил Гор. – Они не будут возражать. Мы сейчас ближе всех и можем дать в ЦУП наиболее полную информацию.

Борис Сергеевич продолжал молчать, просматривая ленту. Гор открыл было рот добавить что-то еще, но Биленкин сделал ему знак помолчать. Зоя ничего не понимала – что это за заг-курсограф такой и почему его применение ввергло командира в глубокое раздумье.

Но вот он отложил перфоленту и встал. Осмотрел находящихся на мостике.

– Зоя, идите со мной, – и толкнул дверь.

– Не урони, – вослед донесся заговорщицкий громкий шепот Биленкина.

Командир направился в кают-компанию. Самое просторное помещение на корабле, где экипаж проводил досуг, смотрел кинофильмы, где проходили партийные собрания и ежеутренние политинформации для тех, кто свободен от вахты. По стенам висели портреты исторических деятелей, провозвестников космистской эры – Джордано Бруно, Коперника, Галилея, Циолковского, Цандера, был и портрет Гагарина, только не обычно-парадный, а вполне себе бытовой, на котором первый космист Земли стоял посреди заснеженного поля, опираясь на лыжные палки, видимо только-только завершив пробежку по виднеющемуся позади него лесу.

Мартынов сдвинул портрет Циолковского, и за ним оказался сейф. Зоя удивилась – она никогда не думала, что на корабле есть вещи, которым место в запертом сейфе. Конечно, имелся арсенал с набором лучевых пистолетов, но чтобы сейф! Командир распахнул толстую металлическую дверцу и подозвал Зою:

– Нужно вытянуть вот этот футляр. Только осторожнее – он тяжелый и… неприятный.

Лишь взявшись за коробку, Зоя поняла, что имел в виду командир, назвав футляр неприятным. Вроде бы ничего особенного – подушечки пальцев ощущают короткий и плотный ворс, похожий на бархат, но возникает иллюзия, будто в руках нечто осклизлое, гниющее, вот-вот готовое расползтись отвратными ошметками, напоследок еще и обдав жижей длительного разложения.

– Ох, – непроизвольно сказала Зоя, но футляр удержала. Ровно до тех пор, пока они не переставили его на ближайший стол.

Зое невыносимо захотелось вымыть руки. И уж во всяком случае больше не касаться этого странного футляра.

– Перенесем его в рубку, – сказал Мартынов, и Зое ничего не оставалось, как вновь ухватиться за ворсистую поверхность.

Пару раз пальцы почти соскальзывали с футляра, но Зоя пересиливала себя и бралась крепче. В рубке они водрузили его на столик с космическими картами, по которым Гор прокладывал курс «Красного космоса», отчего штурман недовольно поморщился, а Биленкин сказал:

– Надо было его в кают-компании смотреть, командир. А то порой такое бывает…

– Чем быстрее сделаем, тем быстрее спрячем обратно, – сказал Борис Сергеевич. Он снял с шеи ключик, отомкнул футляр и откинул крышку.

Зоя попятилась – не больно ей хотелось смотреть на то, что внутри, но неожиданно наткнулась на взгляд Гора. Штурман смотрел на нее так… смотрел так… Ну, в общем, так смотрят опытнейшие мастера на ни к чему не приспособленных новичков. Зою это резануло, она пересилила отвращение и подошла к навигационному столику, заглянула внутрь раскрытой коробки.

Ей показалось, что футляр не имеет дна. Будто заглядываешь в бездну, до головокружения, до тошноты, и она затягивает тебя внутрь, столь ощутимо, что поневоле встаешь на цыпочки, наклоняешься вперед сильнее и сильнее, словно хочешь поближе рассмотреть гипнотизирующее сплетение и расплетание тысяч тончайших нитей, которые пронизывают пустоту сложнейшим лабиринтом.

– Не упадите, голубушка, – ее берут под локоток, но она резко стряхивает взявшую ее руку. Ну, конечно же, опять этот ловелас Гор.

– Я вам не голубушка, – говорит Зоя. – И прекратите меня третировать. Я такой же член экипажа, как и вы!

Командир не обращает внимание на их сцепку. Он прикусывает мундштук трубки, облокачивается на столик, смотрит на сплетение нитей в бездонной черноте заг-курсографа.

По граням футляра идут ряды засечек и разноцветные бегунки, которые командир начинает передвигать по непонятной Зое системе. Ей кажется, он делает это наобум. Неудивительно, говорит она про себя, сколько ему лет, нашему командиру? Войну прошел, а значит, давно на пенсию пора, а он все за штурвалом, путь молодым загородил. Наверняка и Зою взял с огромной неохотой, и дружков своих настроил против нее – вон как Гор на нее лыбится. Догадывается, что она ни черта не понимает в этом заг-курсографе – что это такое и для чего. И объяснить никто не хочет. Ни командир, ни Гор, ни даже этот лилипут в кресле первого пилота!

– Записывай, – говорит командир, и Гор вытягивает из кармана кожанки блокнот. – А четыре, Б сорок семь, В шестьдесят два…

Зое отвратителен их заговор молчания. Она здесь лишняя, на этом празднике осведомленности. Ее удел – футляры таскать, проводить инвентаризацию склада, а завтра ей, быть может, полы драить доверят и посуду помыть, если очень повезет. А ведь все это настолько просто, что дряхлым, пронафталиненным космическим волкам и в голову не приходит.

– «Шрам» собирается приблизиться к Фобосу, – насмешливо говорит Зоя. – Это же проще пареной репы.

Командир отрывается от диктовки, смотрит на нее таким взглядом… таким взглядом! О, она прекрасно понимает его взгляд! Куда ей, со свиным рылом летчика-истребителя, в калашный ряд космистов лезть, да еще дурацкие догадки высказывать, на которые они, космистские волки, не способны.

Неожиданно Гор хихикает. Поначалу тихо, себе под нос, но с каждым «хи-хи» громче и громче. Слезы выступают на глазах, приходится снять очки-консервы и вытереть их платочком с заветным вензелем.

– Зачем нам заг-курсограф, командир? – смеется навигатор. – Зачем нам навигатор? Счетная машина? У нас есть пилот Громовая, которая по нюху может проложить курс корабля! А еще и предсказать, куда направится загоризонтник на орбите Марса! Да она просто пифия! Авгур! Нострадамус в юбке!

Гору давно хочется поддеть эту выскочку. И побольнее. И пообиднее. Чтобы поквитаться за тот случай в ГУКИ, когда у него так ничего и не вышло с той секретаршей-глупышкой. А ведь все было на мази! Лунные шоколадки действуют безотказно. Проверено. Но только в том случае, если тебя не толкают под руку. Его же не просто толкнули, его окунули в грязь всей мордой. Именно в грязь. И именно мордой. И кто? Вот эта пигалица! Да будь она хоть отдаленно в его вкусе, он бы показал ей, что значит мешать товарищу Гору устанавливать шефские связи с молоденькими секретаршами. Здравствуй, тело, молодое, незнакомое… И все такое прочее. Но на таких уродин он не позарится.

Командир продолжает дурацкую диктовку. Вот еще один упертый. Какое нам дело до «Шрама»? Наше дело лететь, долететь, высадиться и покорить. Но нет, старичку свербит не только выполнить, но и перевыполнить. Не только долететь, но и перелететь. Хоть они с ним и погодки, а Гор ощущает себя гораздо моложе и, чего скрывать, – более достойным занять командирское кресло. Если бы не его личное дело со всеми отметками о проработках в парткоме, профкоме и прочих женсоветах его морального образа, он бы давно сидел в заветном кресле, а не прозябал штурманом.

– Вводи данные, – приказывает командир до того сухо, словно догадывается, о чем Гор думает.

– Наша зеленушка ткнула пальцем в небо и попала, – презрительно кривит рот Гор, отчего Зоя неожиданно для себя вскипает:

– Не смейте так меня называть! Вы… вы… – Она запинается, пытаясь подобрать слово пообиднее, и тут по наитию вспоминает секретаршу, которую Гор соблазнял лунным шоколадом, старый козел. И она ничтоже сумняшеся выкрикивает ему, кто он, по ее мнению и мнению всех женщин мир, есть такой.

Опешивший навигатор разевает рот, как выброшенная на берег рыба. Но дар речи к нему быстро возвращается:

– Борис Сергеевич, вы слышали? Нет, вы слышали эти инсинуации? Это возмутительно!

Но Борис Сергеевич только усмехается и качает головой. И Зоя мгновенно догадывается, какая кошка между ними – командиром и навигатором – пробежала. Наверняка это мерзкий Гор пытался подсидеть командира. Вон как на кресло командирское каждый раз поглядывает, когда в рубку входит. Разве что слюни не текут. И во время вахты не прочь его занять, хотя по уставу полагается оставаться на своем месте.

И она от души добавляет.

Разъяренный Гор подскакивает к ней петухом, замахивается и отвешивает пощечину. Сильно, хлестко, без всяких скидок на слабость пола.

Зоя картинно хватается за вспыхнувшую щеку. Картинно ахает, еще более картинно охает, но в долгу не остается и отвешивает Гору пинок по голени, от которого тот чуть не валится с ног, но его подхватывает могучая железная рука невесть откуда взявшегося Паганеля. Вторая рука держит Зою подальше от штурмана, не давая отвесить еще один пинок, а лучше применить смертельное бабье оружие – ногтями по морде, хотя и ногтей у нее нет, сострижены под корень, но ничего, не суть.

– Критический рост некрополя, – гудит Паганель, – отмечаю критический рост некрополя. Прямая угроза, улла-улла, прямая угроза, улла-улла…

– Закрывай коробку, командир! – истошно вопит Биленкин.

В расчетах не было допущено ошибок. Корабль не пролетел над атмосферой Марса, а врезался в нее, гася избыточную скорость. Волны жесткой вибрации прокатывались по корпусу «Красного космоса», и казалось, что вот сейчас могучий корабль все же не выдержит, даст слабину, трещины зазмеятся по броне, и корабль рассыплется на миллионы пылающих частиц. Но заостренный корпус продолжал упрямо втискиваться в газовую оболочку планеты, с каждым мгновением разменивая десятки уже излишних километров в секунду гиперболической скорости на жар марсианской атмосферы.

Зеленые цифры на экране с ужасающей скоростью уменьшались, фиксируя приближение корабля к поверхности планеты. Из-за разреженности атмосферы и более слабого гравитационного поля Марса маневр торможения требовал гораздо более глубокого «нырка», чем это пришлось бы делать, например, на Земле. Малейшая оплошность пилота, крошечная погрешность в расчетах, и «Красный космос» столкнулся бы с поверхностью, как метеорит, оставив после себя лишь еще один кратер в череде других таких же свидетельств столкновений небесных странников с мертвой красноватой пустыней.

– Рано, рано, еще рано, – слышала в наушниках Зоя даже не голос, а стон Биленкина, будто он сам себя уговаривал не бояться, не сомневаться, целиком и полностью положившись на данные навигационной таблицы, зажатой прямо перед глазами маленького пилота.

Это хорошо, что в рубке нет окон. Даже Зоя, с ее опытом летчика-истребителя, не могла без страха представить – что они могли бы сейчас сквозь него увидеть. Бушующее пламя, длинными языками пытающееся дотянуться сквозь тепловой экран до обшивки корабля? Красное пятно пустыни с паутиной каналов, которые стремительно увеличиваются, утолщаются, распадаются на две, три, четыре линии, открывая во всех подробностях свою еще более тонкую структуру, которую столь трудно рассмотреть с Земли и которая ставила в тупик самого Лоуэлла, не понимавшего, как марсианские каналы могут раздваиваться?

Разрядность числа, отмечающего высоту корабля над поверхностью Марса, продолжает сокращаться. Зоя силится рассмотреть точно – сколько еще? Но зеленые нити индикаторов бьются с такой частотой, что мозг отказывается фиксировать их в сознании – слишком долго и непродуктивно, но напрямую отправляет их к рукам, которые лежат на штурвале. Гипергиперзвук. Таких скоростей Зоя никогда не достигала на своем истребителе.

Пот заливает глаза, приходится часто смаргивать.

Кто бы подсобил – вытер?

Никто.

Все на своих местах.

Наглухо пристегнуты к креслам. Всецело в руках Биленкина и Зои.

В их крепких, надежных и умелых руках, которые, кажется, живут собственной жизнью. Потому как невозможно управлять кораблем на таких скоростях и при таких перегрузках. Доказано наукой. Но что такое научное доказательство против поля коммунизма? Против уверенности в том, что они могут это сделать? Против того, что они должны это сделать. Тот момент, когда физические и физиологические законы отступают под неукротимым напором духа, который индуцирует, повышает до пиковой напряженности поле коммунизма, искажающего, а точнее – улучшающего реальность. Приводя ее в полное соответствие воле и власти человека, коммуниста, пилота.

– Взяли! – скомандовал вдруг Биленкин, дорогой наш Игорь Рассоховатович, лучший пилот всей Солнечной системы, а теперь еще и покоритель марсианской атмосферы. – Взяли, черт возьми! – не для Зои, которая уже взяла, хотя непонятно – что, но руки сами догадались, напряглись, вытягивая тяжеленный рычаг, а для самого себя, для собственного ободрения, хотя и невозможно представить, что маленький пилот нуждался хоть в каком-то дополнительном одобрении.

Корабль вновь содрогнулся, какая-то особенная дрожь пробежала по всем его сочленениям, могучая, набирающая силу до того предела, на которые «Красный космос» рассчитан тысячами лучших советских инженеров и создан сотнями тысяч лучших советских рабочих, а значит – нет этого предела, недостижим он для любой природной силы, которая всегда и заведомо оказывается слабее мощи разума человека.

И отпустило. И исчезло. И стихло.

И наступила прозрачная тишина, не нарушаемая ни единым звуком, словно корабль обогнал в невозможном гипергипергиперзвуковом рывке и собственные звуки, которым требовалось время, чтобы вновь добежать до «Красного космоса» и слиться с ним в единое целое.

А потом была и награда.

– Пилотом разведывательной капсулы назначаю второго пилота корабля Зою Громовую, – сказал Борис Сергеевич, когда весь экипаж вновь собрался в кают-компании. – Сопровождающим пойдет ЛР-семнадцать. Есть возражения? Предложения?

Позади остались часы осмотра корабля, тщательной проверки всех бортовых систем и модулей, наведения порядка там, где недостаточно закрепленные вещи слетели со своих мест. Впрочем, ущерб оказался минимальным. «Красный космос» выдержал испытание.

Теперь корабль вышел на режим орбитального полета и совершал все необходимые маневры для сближения с Фобосом и находящимся рядом с ним «Шрамом». В обсерватории уже можно было рассмотреть в телескоп бледный диск крошечного, по сравнению с Луной, спутника Марса. Как только сближение станет максимальным, исследовательская капсула, способная вместить лишь двоих, перелетит с «Красного космоса» к «Шраму» и произведет его внешний осмотр. И пилотировать капсулу предстоит Зое.

Открытое сообщение из ЦУПа, полученное до начала маневра торможения в атмосфере, было выдержано в лучших дипломатических традициях: «По прибытии в систему планеты Марс действовать сообразно складывающейся обстановке». То есть им выдавался карт-бланш: Мартынову решать, что в складывающейся обстановке целесообразно – выполнять программу экспедиции и осуществить высадку на поверхность планеты либо скорректировать программу и сначала обследовать этот чертов «Шрам», а заодно и Фобос, к которому он прилип, как муха к клею. Но пришедшая вслед за этим кодированная радиограмма недвусмысленно гласила: «Прошу изыскать возможность обследовать „Шрам“». Ни подписи, ни даты. Человек, который распорядился ее отправить, не нуждался ни в подписи, ни в указании даты, ни даже в подтверждении о ее получении. Такие шифровки всегда находили адресата.

– «Исследователь-один», еще раз повторяю – немедленно возвращайтесь на корабль, – металлически произнес динамик голосом Гора. – «Исследователь-один»…

Тюлюлюхум аахум.

Странная фраза продолжала звучать в голове Зои с той секунды, что они покинули «Шрам», не отпуская ни на мгновение. Хотелось стукнуться лбом о гладкую поверхность пустолазного костюма и хотя бы болью прекратить ее.

Тюлюлюхум аахум.

– Ты ведь тоже его слышишь, Паганель? – спросила Зоя.

– Сигнал принимается устойчиво в ультракоротком диапазоне. Анализаторы выявляют сложную структуру, требуется дополнительная обработка.

Капсула приближалась к Фобосу. Мертвенно-бледная поверхность. Будто дно самой глубокой морской впадины, внезапно освещенное прожектором батискафа.

– Это сигнал о помощи, – сказала Зоя. – Почему никто его не слышит?!

– «Исследователь-один», вызываю «Исследователь-один», – продолжал динамик голосом Гора, но Зоя не хотела ни о чем говорить.

Тюлюлюхум аахум.

Что же это такое, как не отчаянный зов о помощи? Такой отчаянный, что нет сил ему сопротивляться. Да и зачем?

Капсула перешла в горизонтальный полет. Крошечный спутник. Это не Луна. Это какой-то случайный камень, захваченный гравитационным полем планеты. Или все же не камень? И не захваченный, а специально сюда прилетевший?

– Зоя, это опасно – садиться на поверхность Фобоса без подготовки.

Кто это сказал? Кто это сказал?! Гор?

– Зоя, подумай…

Паганель! Добрый металлический Паганель.

Тюлюлюхум аахум.

Кто-то там, на этой самой поверхности, требует помощи. Так неужели они, советский космист и советский робот, у которого на груди отчеканена красная звезда, будут думать о какой-то опасности, о какой-то подготовке?!

– «Красный космос» вызывает ЛР-семнадцать, «Красный космос» вызывает ЛР-семнадцать.

– ЛР-семнадцать слушает, – ответил Паганель.

– С вами говорит штурман корабля Гор. Приказываю вам взять на себя управление исследовательской капсулой и немедленно направить ее на стыковку с «Красным космосом». Второй пилот Громовая отстраняется от выполнения задания. Как вы меня поняли, ЛР-семнадцать?

Зоя крепче сжала рычаги управления, словно ожидая, что Паганель будет вырывать их у нее, пытаясь перехватить управление. Ну уж нет.

Тюлюлюхум аахум.

– ЛР-семнадцать вызывает «Красный космос». Докладываю, что движемся по пеленгу принимаемого сигнала, предположительно сигнала о помощи. Источник находится на поверхности Фобоса. Считаю ошибкой брать управление на себя и возвращаться на корабль до выяснения объема требуемой терпящим бедствие помощи.

Тюлюлюхум аахум.

– ЛР-семнадцать, вы нарушаете второй закон тектотехники. Апеллирую ко второму закону и требую повиноваться полученному приказу.

Зоя напряглась. Паганель обязан подчиниться апелляции, даже если он того не желает. Вот сейчас, сейчас он сделает это – встанет и стальными ручищами схватится за рычаги. И что тогда делать?

Тюлюлюхум аахум.

Сигнал все сильнее. Зоя почти молилась, чтобы они увидели его источник. Какой? Например, сброшенный на поверхность Фобоса маяк. А лучше – посадочную капсулу со «Шрама», будь он проклят.

– Не могу подчиниться апелляции, – отчеканил Паганель. – Приоритет первого закона тектотехники.

Зоя улыбнулась. Паганель. Милый железный Паганель. Он не подведет. Он на ее стороне.

Тюлюлюхум аахум.

Если бы не оптика Паганеля, Зоя бы не заметила посадочный модуль «Шрама». Она ожидала увидеть нечто вроде их собственной капсулы, а он походил на неопрятную груду камней, притаившуюся в одном из небольших кратеров, что усеивали серую поверхность Фобоса.

– Вижу посадочный модуль, – сказал Паганель и протянул руку к обзорному стеклу. – Вот он.

– Уверен? – Зоя заколебалась. – Это какие-то камни…

– Инфракрасный спектр излучения характерен для работающего в холостом режиме ионного движителя.

– Хорошо, садимся.

Капсула замедлила полет, зависла над кратером.

Фобос.

Поверхность спутника Марса.

А над ними – и сам Марс, расчерченный тонкими и толстыми линиями каналов. Словно огромная цветная иллюстрация классических карт Скиапарелли. Зоя стояла и смотрела на Красную планету, не в силах оторваться от ее великолепия. Отсюда, с Фобоса, через стекло колпака пустолазного костюма он выглядел совершенно иначе. Было видно, как по его рыжеватому диску движется мутная волна очередной пылевой бури. И что полярная шапка поблескивает даже под скудным светом далекого Солнца. А где, кстати, оно? Ах, вот. Неужели такое крошечное? А где Земля?

– Зоя, – позвал Паганель, и она с трудом оторвалась от созерцания неба.

Что Фобос? На первый взгляд – самый обычный кусок космического камня. Серый и унылый, с таким близким горизонтом, что страшно сделать лишний шаг, кажется, будто, как пресловутый средневековый монах, обнаружишь край земли, за которым откроется космическая бездна.

Ничтожное тяготение. До того ничтожное, что каждый шаг оборачивается затяжным прыжком. Им с Паганелем пришлось совершить несколько таких полетов, прежде чем достичь остатков модуля «Шрама». Уже при ближайшем его рассмотрении стало понятно – живых они в нем не найдут.

Судя по всему, модуль на каком-то этапе сближения с Фобосом потерял управление и с такой силой ударился о его поверхность, что раскололся на две половинки, будто глиняный кувшин. Часть обломков силой удара отбросило обратно в космос, и они наверняка превратились либо в спутники Фобоса, либо самого Марса. Часть рассеялась по поверхности, и Зоя с Паганелем натыкались то на куски обшивки, то на мотки проводов и обрывки труб. Кресло пилота по мрачной иронии катастрофы сохранилось в целости и сохранности и стояло среди обломков, будто приглашая присесть усталого путника.

Тел они не нашли.

Зоя вернулась к уцелевшему креслу и внимательно его осмотрела.

– Ремни разрезаны, – сказала она. – Значит, тот, кто в нем сидел, остался жив. Только вот куда он мог уйти?

– Пилот мог быть смертельно ранен, – предположил Паганель. – Либо потерял ориентацию и использовал реактивный ранец. Тогда его на Фобосе может вообще не быть.

Зоя задумчиво осматривала место катастрофы.

Тюлюлюхум аахум.

Зоя даже вздрогнула, услышав сигнал, что сопровождал их весь перелет со «Шрама» на Фобос.

– Паганель, пройдись по всему радиодиапазону, может, здесь есть какой-то маячок, – приказала она роботу.

– Сигнал обнаружен, – почти сразу же ответил Паганель. – Сигнал запеленгован.

– Какая частота?

– Это не радиосигнал. Магнитный. Обнаружено сильное магнитное поле с периодической пульсацией.

– Отлично, – сказала Зоя. – Идем.

– Никуда идти не надо, – сказал Паганель. – Оно под нами. И его мощность увеличивается.

Зоя хотела что-то сказать, но не успела – твердая опора под ногами исчезла, что-то крепко охватило ее, спеленало по рукам и ногам, так что не пошевелиться, и рвануло вниз, в темноту.

– Паганель! – крикнула девушка. – Паганель! Я падаю!

– Я тоже падаю, – сказал робот. – Не могу пошевелиться. Сильный магнитный захват. Как у тебя, Зоя?

– То же самое, не пошевелиться, не рассмотреть, – но тут сработал фотоэлемент, и темноту прорезал луч наплечных фонарей. Одновременно зажглись прожекторы наверху, откуда спускался Паганель.

Их тащило вниз по колодцу, который больше походил не на прорубленное в камне отверстие, а на складчатые внутренности огромного организма. Кое-где складки серо-багровой плоти истончались, и сквозь них проступали ребристые образования, в которых можно было усмотреть тысячи и тысячи иссохших тел, впрессованных друг в друга, словно в обнаженных кладбищах динозавров в далекой-далекой Гоби. У какого-нибудь церковника, окажись он здесь чудом божьего произволения, немедленно возникла бы ассоциация с погружением в адские бездны, тем более что внизу все ярче разгоралось багровое свечение. В складчатой плоти виднелись прободения, будто там лопались гнойные волдыри, и теперь застывшие гнилостные фестоны обрамляли ответвления на другие горизонты шахты.

Единственное, что хоть как-то походило на рукотворную регулярность, – идущие по стенкам колодца рельсы – другого слова Зоя подобрать не могла, иначе как еще назвать пару металлических полос, уложенных на короткие поперечины? Рельсы раздваивались, растраивались, делали повороты, переходя из отвесно вертикальных в спиральные. Можно было подумать, что по дырчатым стенам когда-то двигались поезда.

Зою мягко опустили и отпустили. Рядом встал Паганель. Несколько минут они молча осматривались. Огромный сводчатый зал с ребристыми стенами. И у Зои вновь возникло неприятное ощущение, что они попали во внутренности колоссального организма, давным-давно издохшего, отчего плоть его скукожилась, омертвела, и сквозь нее проступила сложная система костяка, из которого он слагался. Непонятно откуда шло багровое свечение, казалось, что его источник – клубы низкого тумана, который плавал над самым полом, отчего Зоя и Паганель будто стояли по колено в воде.

От зала расходились коридоры различного диаметра. Каждый обрамлялся округлым выступом, а вход походил на длинную прорезь, сужавшуюся к концам. Края прорезей казались мягкими, органическими. Их размеры варьировались от таких, куда вполне могла протиснуться исследовательская капсула, до самых крошечных, руку не просунешь. В промежутках между коридорами имелись узкие длинные отверстия, часть которых зияла пустотой, а из некоторых выступало нечто округлое, словно огромная монетка, не до конца просунутая в щель аппарата с газировкой. Здесь все так же не находилось ни единой плоской поверхности, все покрывалось натеками, бугрилось, свисало фестонами.

– Два вопроса, – сказала Зоя. – Куда идти и как мы отсюда будем выбираться?

Свет прожектора, направленный вверх, выхватывал из темноты отверстие колодца в вышине сводчатого зала.

– До нас тут побывали, – сказал Паганель и поднял с пола кусочек обшивки разбившегося модуля.

– Он мог упасть сверху, – с сомнением сказала Зоя, но тут же увидела другой кусочек, что лежал у входа в прорезь коридора, высотой как раз подходивший под размер человека в пустолазном костюме.

– Ганс и Гретель, – сказал Паганель.

– О чем ты? – не поняла Зоя.

– Есть сказка о Гансе и Гретель, которых унесла в лес колдунья, а они бросали хлебные крошки, чтобы найти путь назад.

– Понятно, – сказала Зоя. – То есть совершенно непонятно. Ты что – читаешь сказки?

– Я их не читаю, – возразил Паганель. – Они в меня записаны в качестве одного из факторов очеловечивания. Без знания сказок трудно находить контакт с человеком.

– Ага, – подтвердила Зоя. – А вот лично я ощущаю себя Алисой. Ну, что? Пойдем по следам этих Гансов и Гретелей, хотя мне не хотелось бы наткнуться на колдунью.

– Это всего лишь сказка, – заверил Паганель.

Коридор изгибался и больше походил на пищевод, извлеченный из гигантского животного. Стены покрывали потоки сукровицы, влажно отблескивающей в свете фонарей. Пересилив отвращение, Зоя потрогала один из потеков, но на перчатке пустолазного костюма ничего не осталось. Все давно высохло. Багровый туман проникал и сюда, прикрывая пол плотным свечением, так что было непонятно, по какой поверхности они идут.

Иногда им попадались странные металлические амфоры в половину человеческого роста. Иные из них стояли вертикально и имели плотно завинченные крышки, другие валялись, у таких чаще всего никаких крышек не было, лишь остатки черных потеков на полу указывали на вылившееся из них в незапамятные времена содержимое.

Коридор ветвился, но Зоя и Паганель выбирали тот, рядом с которым находили кусочки обшивки посадочного модуля «Шрама».

Неожиданно стены раздались вширь, и перед ними распахнулся еще один огромный полусферический зал.

Всю его центральную часть занимало нечто, что Зоя про себя назвала зубоврачебным креслом, в котором возлежала огромная складчатая фигура, высеченная из серого камня. Больше всего она напоминала слона, которого каким-то образом ухитрились положить в зубоврачебное кресло на спину, отчего его толстые лапы с плоскими ступнями задрались вверх, а огромная башка повернулась набок, поджав короткий хобот. Слон был в скафандре со множеством клапанов и трубок, а морду его скрывала собранная из тонких пластин маска, которая, будь слон живым, не мешала бы ему размахивать хоботом.

Все это не оставляло сомнения в том, что скульптура изображала разумное существо.

За ней скрывалось отлитое из металла панно, которое Зоя с Паганелем обнаружили, лишь когда обошли упакованного в пустолазный костюм слона. Зое показалось, что живое существо застигла космическая стужа, царившая в лабиринтах Фобоса, настолько тонко передавала скульптура каждую деталь, каждое сочленение, каждый волосок кошмарного чудовища.

Это была единая композиция, где к возлежащему на стоматологическом кресле слону рвалось сквозь туго натянутую пленку, мастерски переданную скульптором, нечто, смахивающее на богомола, но с клешнями, щупальцами, крыльями, безглазой башкой и раззявленной пастью.

Ярость. Злоба. Ненависть.

Металлическое насекомое готовилось растерзать уснувшего слона – от кончика изогнутых когтей до упакованных в пустотный костюм складок оставался крошечный просвет. Почти незаметный, но именно он навечно разделил этих существ.

– Человек, – сказал Паганель, и Зоя, поглощенная рассматриванием скульптуры, почти ощущая исходящую от нее энергетику злого бешенства, не сразу поняла, о чем говорит робот.

Это действительно был человек. Он лежал у подножия металлического панно, скорчившись, подтянув ноги к животу, обхватив колени руками. Белесый пустолазный костюм, непрозрачный белый колпак, шеврон на предплечье. Член экипажа «Шрама».

Зоя опустилась рядом на колени. Металлический богомол нависал прямо над ними.

– Он жив?

– Мои датчики ничего не улавливают, – сказал Паганель.

И словно в ответ лежащий шевельнулся. Чуть-чуть. Вполне достаточно, чтобы показать – жив. Пока еще жив.

– Бери его на руки, – приказала Зоя. – Вызывай «Красный космос» и передай, что мы нашили уцелевшего члена экипажа «Шрама». А еще… еще передай, что гипотеза Шкловского подтверждена.

Ее беспокоило, как они смогут вернуться на поверхность, но здесь не возникло проблем – стоило встать на место их приземления (или прилунения – даже и не сообразишь, как правильнее сказать), как та же сила подхватила их и быстро подняла на поверхность Фобоса, где поджидала капсула.

Паганель устроил заг-астронавта в соседнем с Зоей кресле.

– Громовая вызывает «Красный космос», – сказала Зоя. – Вернулись на поверхность Фобоса. Готовимся к возвращению на борт. Прошу подготовиться к приему пострадавшего члена экипажа «Шрама».

С точки зрения традиционной медицины пациент был скорее мертв, чем жив. Варшавянский достал с полки микрофиши, вставил в проектор и погрузился в увлекательное чтение труда по некрофизиологии. Могло ли ему когда-то прийти в голову, что он будет пользовать мертвеца? Конечно, во время войны случалось всякое. В условиях полевого госпиталя приходилось оперировать и мертвецов, но только с уверенностью, что это поможет вернуть их к жизни. Но здесь и сейчас!

Роману Михайловичу всегда казалось, что все эти ожившие мертвецы – не более чем сказка. Страшная, жуткая сказка, в которых те пребывали наряду с привидениями, колдуньями и вурдалаками. Если у пациента не прощупывается пульс, не прослушивается сердцебиение, отсутствует дыхание, то такому пациенту одна дорога – на стол патологоанатома. Для выяснения причин смерти. Здесь же предстояло выяснить причины жизни, казалось бы, умершего человека.

Когда его доставили на корабль и он лежал, облаченный в пустолазный костюм с непрозрачным колпаком, Роман Михайлович еще верил, что сейчас все выяснится, что нет никаких некробиотов, нет никакой некрожизни, а вместе с ней и некрофизиологии, некроанатомии, а заодно – и некропсихологии, а ведь таковая вполне могла появиться там, где преобладало некрополе. Первый сюрприз заключался в том, что пустолазный костюм не снимался. Не было в нем предусмотрено его снятие. Все швы тщательно заварены и залиты клеем, а защелки на колпаке расплавлены. Пришлось бывшему военному хирургу вспоминать навыки избавления раненого от многочисленных слоев одежды.

Ему ассистировал Паганель, огромный, стальной, но ловко управляющийся с лазерной горелкой, а самое главное – не подверженный угрозе возможного заражения некровирусами и некромикробами.

Когда робот снял срезанный колпак с головы пациента, то Роман Михайлович чуть не задохнулся от распространившегося по операционной смрада. Смрада разложения. На него смотрел труп. Именно смотрел. И именно труп. Белые выкаченные глаза без радужки. Трупные пятна. Очаги гниения. Распушенный рот с почерневшими губами. Распухшие десны, в которых вкривь и вкось торчали заостренные гнилые зубы.

– Паганель, будь добр, включи дополнительную вентиляцию, – как можно спокойнее сказал Варшавянский, даже с некоторым интересом прислушиваясь к самому себе – стошнит его или нет? – И включи систему охлаждения. Да. Тумблер на два деления.

Не стошнило, все же сказалась закалка полевого хирурга, который на фронте повидал всякого, что может сотворить война с живым человеком. И даже то, что сообразил понизить температуру, оказалось правильным – холод приостановил стремительно развивавшийся процесс разложения.

Затем они с Паганелем осторожно срезали пустолазный костюм, для чего пришлось прибегнуть не к лазерной горелке, а к специально для этого предназначенному резаку, который, однако, с трудом справлялся с многослойной металлизированной оболочкой.

Степень разложения оказалась столь высока, что было боязно дотрагиваться до тела – неосторожное движение, и плоть начнет отслаиваться от костей кусками. Кое-где имелись глубокие разрывы, которые Роман Михайлович даже не пытался шить – гниющая кожа не выдержала бы натяжения хирургических нитей, а залил их специальным клеем.

Холод благотворно подействовал на заг-астронавта. Он пошевелился, напрягся, видимо, пытаясь освободиться от ремней, перехватывающих его поперек тела, раскрыл широко рот, заклекотал, будто в глубине глотки булькала жидкость.

– Нет-нет, голубчик… хм… хе… не двигайтесь, а то развалитесь на куски. – Варшавянский осторожно согнутым пальцем постучал его по плечу с выбитой татуировкой – черепом, из одной глазницы которого вылетал космический корабль. При внимательном рассмотрении в человеческом костяке угадывалось стилизованное изображение Земли.

– Где… я… – глухо сказал мертвец. – Кто я…

– Японский бог, – пробормотал себе под нос Роман Михайлович, – что же ему такого вколоть успокоительного? Нитрогликоль? Или цианид? Паганель, голубчик, а ну-ка снизьте температуру еще на пяток градусов.

Верная догадка. Пик активности мертвеца миновал, он вновь успокоился, лежал неподвижно. Даже трупные пятна слегка побледнели, а многочисленные разрывы сжались до еле заметных царапин.

– Роман Михайлович, вы сами замерзнете, – сказал Паганель. – Вам нельзя долго здесь оставаться. Предлагаю поместить заг-астронавта в морозильный отсек, а вы будете надевать пустолазный костюм для обследования спасенного.

– Пустолазный костюм, – задумчиво повторил Варшавянский, рассматривая полученное при ультразвуковом обследовании изображение внутренностей мертвеца. – Это, глубокоуважаемый Паганель, все равно что делать хирургическую операцию из танка. Ничего, потерплю.

Он нажал кнопку и скатал вылезшие из щели аналого-цифрового печатающего устройства листы.

– Впрочем, насчет его изоляции в морозильнике вы хорошо придумали, Паганель. Разместите его там, а я доложусь обо всем Борису Сергеевичу.

Варшавянский вышел из промороженной операционной и только в приемном отсеке врачебного модуля понял, насколько же ему холодно. Он присел на стульчик, согреваясь, ощущая, как тепло вновь заполняет тело. Роман Михайлович сам себе показался мертвецом, которого живительное тепло возвращает к жизни.

– Вот и хорошо, – приговаривал он. – Вот и славно. Так и доложим, так и отчитаемся.

Через сутки началась подготовка высадки исследовательской группы на Фобосе. На этот раз в нее вошли Полюс Фердинатович Гансовский, Георгий Николаевич Багряк и Паганель. Борис Сергеевич колебался – кого назначить пилотом экспедиции, но все же решил выбрать Зою Громовую, как уже побывавшую на Фобосе. Варшавянский подтвердил, что физически и психологически Зоя готова к этой работе.

«Красный космос» нес на своем борту две двухместные капсулы, предназначенные для внешних осмотров корабля и проведения ремонта в случае неисправности, для чего капсулы имели выдвижные манипуляторы.

Но капсула из-за своей малости не годилась для переброски разведывательной группы и ящиков с оборудованием на Фобос. Поэтому Полюс Фердинатович предложил воспользоваться одним из вагонов марсианского поезда, приспособив к нему капсулу в качестве толкача. Ничтожная гравитация спутника позволяла подобной спарке и сесть, и взлететь, а кроме этого, разведывательная группа получала на поверхности опорную базу на случай непредвиденных обстоятельств.

Гор, Багряк и Зоя вышли в открытый космос и произвели демонтаж части марсианского поезда, которому еще предстояло целый год колесить по поверхности Марса. После того как вагон, который, конечно же, ни на какой вагон не походил, а округлыми очертаниями напоминал лунный пылевой рейсовик, что курсируют между Луноградом и многочисленными научными станциями в Море Ясности, повис около «Красного космоса», эта же группа смонтировала на нем стыковочный узел, и Биленкин виртуозно состыковал капсулу с вагоном.

Между получившимся исследовательским модулем, с легкой руки Биленкина нареченным «Осликом», и кораблем протянули фалы и приступили к погрузке оборудования, цепляя ящики и контейнеры к веревкам, которые тянул Паганель и сгружал в вагон.

Наконец все приготовления были завершены, «Ослик» отшвартовался от «Красного космоса». Зоя не отказала себе в удовольствии совершить лишний маневр облета корабля, чтобы еще раз полюбоваться на него во всей его суровой красоте, и лишь затем повела «Ослика» к Фобосу. Через каких-то полчаса они уже разгружали модуль, разворачивали буровое оборудование, гравиметры, опорные базы эхолокатора и станцию связи.

Магнитный лифт сработал точно так же, как и в первый раз, мягко подхватив исследователей и опустив их на самое дно колодца. Еще на корабле было решено начать обследование Фобоса с зала Ганеши, как назвали лежащего в кресле слоноподобного инопланетянина, куда Зоя и провела всю группу. Могучий Паганель тащил ящики с оборудованием.

– Интересно, интересно, – приговаривал Гансовский, обходя зал по кругу и рассматривая находку со всех сторон. – Скульптура, говорите? – задумчиво спросил, скорее всего, самого себя Гансовский. – Паганель, будь добр, установи вот эту коробку здесь. Помогите мне, друзья.

Многочастотным эхолотом Полюс Фердинатович планировал просветить Фобос и составить карту его коридоров, но сейчас он направил раструб излучателя на фигуру Ганеши и склонился над экранчиком визора. Непонятные серые тени мельтешили среди зеленых линий координатной сетки.

– Ага… уга… а если так… можно и вот так… – бормотал Полюс Фердинатович.

– Ну, что? – спросила, сгорая от любопытства Зоя. – Из чего он сделан?

– Из чего сделан? – задумчиво переспросил Гансовский. – Похоже, из того же материала, что и мы с вами, голубушка. Из плоти и крови, из плоти и крови.

– Хотите сказать, что это никакая не скульптура, а – живое существо? – уточнил Багряк.

– Насколько оно живо именно сейчас, я не готов сказать, но ультразвуковая локация показывает наличие у него внутренних органов, – сказал Полюс Фердинатович.

– Вот черт, – пробормотал Георгий Николаевич.

Из зала Ганеши выходило три коридора, словно соблазняя членов группы разделиться и обследовать каждый. Паганеля решили оставить в зале, чтобы он по вызову любого из исследователей мог прийти ему на подмогу. Зоя выбрала себе крайний левый коридор, который вскоре привел ее в следующий зал.

Никаких скульптур и окаменевших существ здесь не было, только стояли металлические амфоры в рост Зои и выше. Узкие, со вздутием в верхней трети и отчетливо видной тонкой линией, отделяющей крышку. Зоя сообщила о находке Полюсу Фердинатовичу, и оказалось, что ей повезло больше, чем остальным: Багряк уткнулся в тупик, а Гансовский продолжал идти по пустому коридору и ничего примечательного пока не смог обнаружить.

– Эти амфоры очень массивные? – спросил Гансовский.

– Сейчас проверю. – Зоя уперлась руками в ближайшую и толкнула ее. Амфора слегка покачнулась. – Я могу попытаться одну притащить в зал Ганеши.

Между тем от толчка амфора продолжала раскачиваться, точно ванька-встанька. Зоя недоуменно на нее посмотрела, попыталась остановить, амфора на мгновение застыла в неустойчивом положении, а затем окончательно завалилась набок, толкая стоящие рядом.

– Что там у вас случилось, Зоя? – спросил Гансовский, услышав невольный вскрик девушки.

– Нет-нет, ничего, Полюс Фердинатович. – Зоя отчаянно пыталась погасить качание ближайших амфор, но только уронила еще несколько, еле увернулась от накатывающей на нее металлической кегли и вдруг заметила, что крышка от одной из амфор отскочила и из нее потекла черная, вязкая субстанция.

Точнее сказать, не потекла, а принялась выворачиваться, выдавливаться из нее, извиваясь, будто живое существо.

– Одна из амфор открылась, – сказала Зоя. – И из нее выливается… нет, выползает… выдавливается что-то черное…

– Громовая, уходите оттуда немедленно, – сказал Багряк. – Я направляюсь к вам.

– Ко мне уже идет Паганель, – ответила Зоя, – и эта… субстанция пока ничем мне не угрожает.

– Я согласен с Георгием Николаевичем, – подключился Гансовский. – Вам лучше уйти оттуда.

Упало еще несколько амфор, еще несколько крышек отлетело, выпуская нечто черное и маслянистое. То, что выбиралось из первой опрокинувшейся амфоры, теперь набухало, топорщилось, и Зое вдруг показалось, что она замечает в этом бесформенном пока куске нечто узнаваемое. Так мнется под пальцами скульптора кусок глины, в котором посторонний взгляд уже примечает наметки будущей скульптуры.

Рука. Еще рука. Вот и нога появилась. За ней вторая. Конечности скребли по полу, руки толстыми пальцами вцепились в еще бесформенное тело, уминали его, а может быть, и рвали – не разобрать. Зоя стояла завороженная зрелищем, не в силах отступить. И внезапно вязкая чернота отвердела, пошла трещинами, лопнула, будто оболочка куколки, и из нее стало выбираться нечто синеватое, голое, подрагивающее.

Человек.

Это, несомненно, был человек.

В излохмаченном комбинезоне с шевроном «Шрама» на груди.

Человек встал на дрожащие ноги, повернул к Зое распухшее лицо с выкаченными белыми глазами, протянул к ней дрожащие руки и сделал шаг. А из других опрокинутых амфор вытекшая субстанция формировала еще людей в потрепанной форме с шевронами.

Точно таких же.

Будто нарисованных под копирку.

Первый рожденный жутко ощерился, раскрыл пасть – человеческим ртом это назвать невозможно, не может человек так широко его разевать, потянулся к Зое, которая сделала шаг назад, запнулась, не удержала равновесия и упала бы, если бы не наткнулась спиной на что-то твердое.

– Это я, – сказал Паганель.

– Паганель, ты видишь? – спросила Зоя.

– Абсолютно пустой зал, – сказал Паганель.

– Вот черт, – Зоя смотрела на приближающееся существо. К нему присоединились второй, третий, из-за качающихся амфор появлялись все новые копии. – Паганель, нужно уходить…

Первый заг-астронавт лопнул. От макушки головы до паха. Разрыв пересек разинутую пасть, горло, грудь существа, отчего верхняя его часть развалилась в стороны, и изнутри полезло нечто многоногое, с щупальцами, клешнями. Лопались и другие существа, выпуская из себя таких же многоногих, с щупальцами и клешнями чудовищ.

– Стреляй, Паганель! – крикнула в отчаянии Зоя. – Стреляй!

Струя огня ударила в глубь зала.

– Я ничего не вижу, – сказал Паганель.

Тем не менее струя пламени задела пошедших на новый цикл метаморфоза существ, они стали оплавляться, будто свечки, оседать. Одно из существ ухитрилось почти дотянуться до Зои, перед колпаком судорожно разжималась и сжималась черная клешня. Зоя ударила по ней кулаком, но ногу обвило щупальце, сильно дернуло и потащило в сторону растекавшихся среди амфор огненных луж.

– Паганель! – Зоя отчаянно пыталась дотянуться до робота, но тот внезапно замер, будто обесточенный. – Паганель, прошу – стреляй еще!

Из багровой тьмы выстреливали все новые и новые щупальца, опутывая Зою. Она хотела еще раз позвать Паганеля, но воздуха не хватало, в глазах потемнело, резкая боль впилась в живот. Силы ее покидали.

Молния взрезала сгустившуюся темноту, и хватка щупалец тут же ослабла. Зоя уперлась пятками, оттолкнулась. Ее больше не держали. Она перевернулась на живот, вскрикнув от резкого приступа боли, и поползла в ту сторону, где по ее предположению остался Паганель. Только теперь Зоя поняла, почему стало так плохо видно – черные хлопья кружили в пространстве, словно помехи на телеэкране.

– Громовая, ты где? – раздался голос Багряка, и Зоя не ожидала, что ощутит такой прилив радости, услышав его. – Я тебя не вижу… где ты?

– Что у вас происходит? – включился обеспокоенный Полюс Фердинатович. – У вас там у всех галлюцинации, что ли?

– Этот чертов робот ни черта не видит, – сказал Багряк. – Со всех сторон наступает какая-то мерзость – помесь каракатиц с носорогом. Пытаюсь найти Громовую.

– Спешу к вам, – почти крикнул Гансовский.

– Я… я… я здесь, – выдавила из себя Зоя. – Сейчас доползу…

Тьму пронзил луч прожектора.

– Иду на помощь, – лязгнул Паганель, – иду на помощь.

Могучие железные руки подхватили Зою, выдирая ее из клубка щупалец, которые все еще оплетали ее тело, и Паганель понес ее прочь из темноты.

– Вот вам! Вот вам! – твердил Багряк, и все новые и новые молнии раздирали нечто встопорщенное, дрожащее, но выбрасывающее новые и новые ответвления щупалец и клешней. – Паганель, как Громовая?

– Выношу ее в безопасное место.

Зоя пришла в себя уже в знакомом зале, рядом с Ганеши. Багряк и Гансовский успели раскинуть палатку, накачать ее воздухом и втащить Зою внутрь.

Они освободились от колпаков и вытирали потные лица бумажными полотенцами.

– Что там произошло? – наконец спросил Полюс Фердинатович.

– Этот робот… этот нехороший робот… – Багряк сдержался и закончил: – Ни черта не видел этот робот. Почему-то. Если бы я не поспел, ее бы, – он кивнул на Зою, – сожрала местная фауна.

– Надо уходить, – слабо сказала Зоя. – Они могут добраться и сюда…

– Шиш вот им, – показал Георгий Николаевич. – Паганель сейчас там ставит бакелитовую заплатку. Да и я хорошо лучеметом поработал. Ну и твари, доложу я вам, ну и твари.

– Паганель, – вызвал Гансовский робота, который остался стоять рядом с палаткой, так как места внутри не оставалось.

– Да, профессор, – отозвался Паганель.

– Ты можешь объяснить, что произошло? Почему ты не видел опасности?

– Предполагаю целенаправленное воздействие на мой позитронный мозг, профессор, с целью индуцирования аномальной слепой зоны. Мои внутренние датчики фиксируют наличие некрополя неизвестной мне модуляционной модификации. Возможно, его действие привело к подобному следствию. Требуется проверка данной гипотезы.

– Паганель, а поле коммунизма? Поле коммунизма фиксируется? – спросила Зоя.

– Нет, не фиксируется. Но, возможно, мои датчики недостаточно чувствительны.

– По этим упырям было видно, что полем коммунизма здесь и не пахнет, – проворчал Багряк. – Вот и получается, что высокоразвитая цивилизация оказалась основанной на некрополе.

– Такого быть не может, – упрямо помотала головой Зоя. – Они бы не смогли выйти в космос, а тем более построить такой корабль.

– Но мы ведь не знаем, что заставило их выйти в космос, – сказал Гансовский. – Вполне возможно, что для них это было не желание исследовать другие планеты, а вынужденная мера. Спасение от грозившей им опасности.

– Что вы имеете в виду, Полюс Фердинатович? – спросила Зоя.

– На Фаэтон намекаете, профессор? – хмыкнул Георгий Николаевич.

– Да, на Фаэтон. Конечно, это тоже всего лишь рабочая гипотеза. Но иначе для чего могло служить столь огромное сооружение? Астероид, пронизанный ходами и помещениями? И почему он находится именно здесь, на орбите Марса? Я предполагаю, что это своего рода космический ковчег, с помощью которого обитатели Фаэтона предполагали переселиться на Марс. В те времена он был гораздо более пригодной для жизни планетой. Вода, кислород в атмосфере. Что еще нужно для жизни?

– Но поле коммунизма? Разве могла цивилизация, основанная на некрополе, совершить подобный проект даже под страхом собственной смерти? Да они бы скорее себя перебили, пытаясь захватить место в ковчеге.

– Может, не так страшно некрополе, как его малюют? – усмехнулся Багряк. – И желание спасти собственную шкуру в некоторых случаях более действенно, чем жажда знаний и альтруизм, а?

– Коллеги, коллеги, – вмешался Полюс Фердинатович. – Сейчас наши дискуссии совершенно беспочвенны. Я вполне могу ошибаться со своей гипотезой о колонизации Марса выходцами с Фаэтона.

– А по-моему, все очень логично, профессор, – не унимался Георгий Николаевич. – Их планета разрушается под воздействием Юпитера. Что им делать? Если бы это была основанная на поле коммунизма цивилизация, то никакой бы колонизации она бы не допустила, поскольку пришлось бы вступить в конфликт с аборигенами. А для цивилизации некрополя такой бы дилеммы и не встало. И в этом отношении она оказалась более живучей, более приспособленной для выживания.

Зоя понимала, куда клонил Багряк.

Багряку хотелось лишний раз убедиться, что некрополе – более фундаментально, чем поле коммунизма, которое возникло лишь с появлением первых гоминидов. Согласно марксистскому учению о происхождении человека, именно тогда, когда предок человека стал пробовать трудиться – делать каменные орудия, коллективно охотиться, именно первобытный труд, еще эпизодический, случайный, стал индуцировать всплески поля коммунизма, инициируя развитие от человека прямоходящего к человеку разумному. Возникновение первобытного коммунизма и дало тот первоначальный импульс, который сделал человека не только хозяином планеты, но по диалектической спирали поднял его до высот подлинного коммунизма. И некрополе было помехой этому длительному историческому восхождению, оно сосуществовало с полем коммунизма, порой брало верх над ним, но никогда не побеждало окончательно, разве что единственный раз, в первой трети двадцатого века, когда все человечество смогло на своем опыте убедиться – что такое цивилизация, полностью основанная на некрополе.

– Хорошо, – сказал Полюс Фердинатович. – Утро вечера мудренее. Давайте отдохнем, а потом приступим к работе. Ее у нас очень много.

Вахта на Фобосе продолжалась еще двое суток и уже без всяческих происшествий. Бакелитовая заплатка, судя по всему, изолировала тех существ, которые напали на Зою и Багряка, да и сами космисты стали более осторожными, исследуя коридоры только по двое и в сопровождении Паганеля.

Была ли найденная цивилизация осколком погибшего Фаэтона или прилетела из другой солнечной системы, Георгия Николаевича совершенно не волновало и не интересовало. Он вообще стал замечать в себе резкое снижение интереса к чему-либо. Нет, он продолжал добросовестно выполнять все поручения и возложенные на него обязанности, но если выдавалась свободная минута или, того пуще, час, он просто присаживался на ближайший контейнер, ящик и погружался в самое безразличное состояние. Даже мысли из головы пропадали. Однако стоило Полюсу Фердинатовичу попросить его осмотреть коридор С-13 и сделать голографическую съемку прилегающих помещений, как Георгий Николаевич тут же избавлялся от апатии и с жаром, удивлявшим и его самого, принимался за дело – таскал громоздкий ящик голографа, устанавливал нужное освещение, кропотливо настраивал аппарат, чтобы конечная голограмма получалась максимально детализированной.

А с какого-то момента он вдруг обнаружил, что совсем перестал спать. Это не было мучительным состоянием бессонницы, нет. Просто он словно забыл, что у человека имеется потребность раз в сутки ложиться в кровать и погружаться в беспамятство. Поэтому его крайне удивило, когда Полюс Фердинатович напомнил ему о необходимости все же выспаться, хотя проявленный энтузиазм в исследованиях был дорог сердцу академика.

Чтобы не навлекать излишние вопросы о самочувствии, Георгий Николаевич делал вид, будто отправляется спать, но всего лишь впадал на положенное время отдыха в апатичный ступор.

Затем на смену прилетели Биленкин и Гор, а Зоя и Багряк отправились на «Красный космос», увозя с собой гору коробок с отснятыми пленками, пластинками голограмм, бумажными рулонами эхолокации, по которым предстояло на счетно-решающей машине построить пространственную модель внутренних коридоров Фобоса. Гансовский остался на спутнике, так как подменить светило советской науки было некем, да и не ушел бы он из эпицентра кипучей исследовательской деятельности.

Только на борту «Красного космоса» Георгий Николаевич понял, насколько соскучился по своим движителям. Он с жаром принялся за проведение плановых и внеплановых профилактик, чисток, осмотров, благо его закуток располагался в движительном модуле, и сюда почти никто не заходил и не мог любопытства ради поинтересоваться: когда же Багряк отдыхает, а пуще того – спит?

Единственным неудобством оказалось резкое падение напряженности некрополя. Вернувшись на корабль, Георгий Николаевич ощутил себя так, будто ему постоянно не хватает воздуха, чтобы вдохнуть полной грудью. Но тайком вытащенный из запасного заг-курсографа генератор некрополя слегка облегчал его положение. Он приспособил к тяжелой коробочке шнурки и носил генератор постоянно на шее, ощущая чертовски приятное покалывание в груди.

А однажды очередной бессонной ночью по бортовому времени ему вдруг пришла в голову мысль: каковы на вкус человеческие мозги и человеческая плоть? Она возникла внезапно, хлестко, ожгла словно ударом бича. Георгий Николаевич даже замер, ожидая, что мысль уйдет так же, как и пришла: мало ли чего человеку может подуматься? Но она осталась навсегда. Он теперь постоянно ощущал ее свербящее присутствие в голове. Вроде и не на поверхности сознания, но рядом, плавает, зыбкие волны на поверхности оставляет, стоит чуть отвлечься, и вот она – во всей ужасающей откровенности. На что похож этот вкус? Хороши ли мозги в сыром виде или вареном?

Вопросы, вопросы, на которые он не имел шанса получить ответы. Хотя почему бы и нет? Всякое может случиться на корабле. Вдруг ему выпадет шанс удовлетворить свою жажду? А в том, что это именно жажда, Георгий Николаевич убеждался с каждым днем. Она не отпускала, становилась сильнее, навязчивее.

Все, что осталось на Земле, словно покрылось слоем ржавчины, плесени. Ему не хотелось чтобы прошлая жизнь хоть чем-то напоминала о себе. А когда все же напоминала – редкими разговорами в кают-компании, еще более редкими радиограммами да вывешенными для приличия в спальном закутке плакатами и фотографиями, то он чувствовал нечто сродни зубной боли. Ничего нелепее его собственной жизни ему не представлялось.

– Георгий Николаевич, – Мартынов взял его под локоть, – хотел спросить – почему вы не отправляете радиограммы родным? Это, конечно, не совсем мое дело, но связь с семьей помогает преодолеть любые трудности полета. Уж вы-то, опытный космист, сами знаете.

Багряк не сразу понял – о чем говорит командир. Родные? Семья? Радиограммы? Он чуть не ляпнул, что не имеет ни родных, ни семьи, ни даже друзей, с которыми ему бы взбрело в голову обмениваться радиограммами. Но сдержался. Лишь пробормотал: да, конечно же, всенепременно, он закрутился с профилактикой движителя, сейчас придет к себе и черканет пару строчек любимой жене и любимому сыну. Если они у него есть, конечно. Он-то об этом вспомнить точно не может.

– Хорошо, хорошо, Георгий Николаевич, – ответил Борис Сергеевич на его бормотания. – Еще раз простите за напоминание, это я так – по-товарищески.

Странно, но родные, близкие и даже друзья у него все же оказались. В углу были свалены так и не распечатанные радиограммы. Багряк пододвинул к себе мусорную корзину, перебирал серые конвертики с надпечаткой адресата, бросал их обратно. Даже желания не возникло хоть что-то прочитать. Зачем это? К чему?

Сделал слабую попытку вспомнить жену, но висящий на шее квадрат некрогенератора вдруг нагрелся, чуть не обжег, и пока он его прилаживал удобнее, забыл, зачем вытащил и свалил около кровати весь этот ненужный хлам. Отнес к утилизатору и ссыпал в раструб – в закутке должен быть идеальный порядок.

Зоя внимательно следила за Багряком. Это было не так просто из-за его уединенности и нелюдимости. Ей казалось, что после вахты на Фобосе он сильно изменился. Например, стал еще более нелюдимым. Ни с кем почти не разговаривал. Все реже приходил в кают-компанию обедать, а если и приходил, то занимал самый дальний угол стола, хлебал суп, низко наклонившись к тарелке, будто стараясь, чтобы никто его не заметил.

На Зою он не смотрел, в каюту к ней не наведывался. С одной стороны, она чувствовала огромное облегчение, но с другой – ощущала в бездействии Багряка грозное предзнаменование. Он мог сотворить все, что угодно. Тем более под его контролем находился движитель – сердце «Красного космоса». Сделай он с ним что-нибудь, и экспедиция не вернется на Землю. Поэтому при заступлении на вахту Зоя с особым тщанием следила за показаниями датчиков реактора, ионных эмиттеров и прочих модулей движительной установки.

– Хочешь отнять хлеб у Багряка? – хохотнул внимательный Биленкин, заметив ее обостренное внимание к разгонному модулю. – Он не особо жалует тех, кто лезет в его епархию со своим уставом. Или опасаешься, на обратный путь коммуния не хватит?

Зоя отшутилась. Но подозрения в ней укрепились до такой степени, что она решилась проникнуть в царство Багряка и провести там тщательный осмотр. Или, называя вещи своими словами, обыск. Поэтому, дождавшись появления в кают-компании Георгия Николаевича, она быстро доела суп, отказалась от каши и почти бегом отправилась в движительный модуль.

Закуток Георгия Николаевича оказался просторнее, чем у командира. В нем помещалась не только койка, но журнальный столик и пара кресел. Полосатый домотканый ковер даже создавал уют в тесноте ниши, где если сесть на одно из кресел, то ноги придется подбирать под себя или возлагать их на узкую жесткую койку.

На книжной полке над койкой толпились маленькие томики книг, проложенные закладками, но стена под ней, где бывалые космические волки обычно прикрепляют фотографии семьи и виды Земли, оказалась абсолютно чиста. Ни единой карточки, ни единой открытки, ни даже портрета Гагарина на космическое счастье. В углу – такая же пустая мусорная корзина. Все дышало болезненной чистотой, почти стерильностью. Зоя встала на четвереньки, чтобы заглянуть под койку, и именно во время разглядывания подкоечной темноты ее и застал голос Багряка:

– Хорошо, что зашла. У меня для тебя дело есть.

Зоя обмерла. Медленно подняла голову и посмотрела на Георгия Николаевича. Он поглаживал ладонью бородку клинышком, делавшую его похожим на гвардейца кардинала. Присел в кресло, положил ноги на койку, так что Зое пришлось отодвинуться, показал на второе кресло:

– Садись. В коленях правды нет.

Она села и сжалась. Что он сейчас предпримет? Начнет выяснять – почему оказалась здесь? Что искала? Кто поручил? Не командир ли корабля?

– Мне нужна твоя помощь, – сказал Багряк, и сердце Зои упало. Вот оно! Пришло время расплаты. За все. Даже жутко представить, что он может от нее потребовать. – Возьми вон там, на полке, бумагу и карандаш.

Зоя взяла, все еще не понимая, что он от нее хочет.

– Составь для меня радиограмму на Землю. – Багряк ущипнул бородку. – Все как положено. Жив, здоров, скучаю.

Пятно он заметил во время утреннего умывания и поначалу принял его за въевшуюся грязь. Намылил. Смыл. Смочил одеколоном ватку. Потер. Пятно на скуле никуда не исчезло. Осталось только пожать плечами и продолжить свои занятия. Но пятно становилось все заметнее – синеватое, будто от удара, оно удлинялось, переползло со скулы на шею, вокруг появились еще пятна. Георгий Николаевич хотел обратиться к Варшавянскому, но передумал – может, само пройдет. Витаминов не хватает. Или не принял вовремя порошок против лучевой болезни. Вот и волосы клочками вылезают. Надо же.

Порошки не помогали. Пятна теперь покрывали все тело и приобрели фиолетовый оттенок, в них проступали созвездия кровоизлияний, а если надавить на них пальцем, то плоть вминалась, будто и не было под ней ни мышц, ни костей.

Приходилось идти на косметические ухищрения. В полном смысле гримироваться. Отпустить бородку в пределах дозволенной корабельным уставом нормы – клинышком, но более-менее прикрывающей пятна на скулах и шее. Ходить в бассейн и сауну он не собирался.

Хотя вот еще. Запах. Ему вдруг стало казаться, будто от него исходит тяжелый смрад разложения. Словно в нем что-то гниет. И этот смрад невозможно скрыть – ни одеколоном, ни частым мытьем под душем. Он просачивался сквозь запах «Шипра», сквозь запах хозяйственного мыла, каким только и предпочитал пользоваться Георгий Николаевич.

Чтобы другие члены экипажа не почувствовали исходящий от него смрад, Багряк до минимума сократил свои визиты в кают-компанию и обедал у себя в отсеке, отговариваясь от приглашений, а когда это не удавалось, то занимал место в самом дальнем углу стола, под воздуходувом.

Столкновение в открытом космосе с микрометеоритом – случай маловероятный и означает для космиста мгновенную смерть от разгерметизации пустолазного костюма. От резкого сброса давления кровь в теле вскипает, сосуды закупориваются от множественных пузырьков, инсульт, кровоизлияние, гибель. А причина – всего-то крошечная пылинка, разогнанная силами гравитации до космических скоростей. Почти невидимая.

Именно поэтому Георгий Николаевич не сразу понял, что произошло. Он третий час находился в открытом космосе, проводя осмотр дюз. Огромные раструбы с сетками ионных эмиттеров, в каждый из которых приходилось заползать с максимальной осторожностью, дабы не повредить металлокерамическую плитку, только одну и способную выдержать огромную температуру выброса плотного потока ионов коммуния. Шесть дюз, и каждую нужно тщательно обследовать, отметить места, где плитка требовала замены, чтобы затем запрограммировать ремонтных тектотонов на демонтаж поврежденной и установку новой металлокерамики.

Выбираясь из третьей дюзы, Георгий Николаевич вдруг почувствовал легкий удар в руку, от которого она, тем не менее, онемела, обвисла. Внутри колпака вспыхнула лампочка разгерметизации, но даже тогда он не сообразил, что по всем физическим и физиологическим законом уже должен быть мертв. Постукал перчаткой по колпаку – лампочка могла загораться из-за отошедшего контакта, поднес к лицу онемевшую руку и увидел отверстие в плотной ткани пустолазного костюма. Отверстие затягивалось пузырящимся каучуком, который и должен был теоретически противостоять таким микропопаданиям, но на практике не спасал космиста от гибели.

Багряк с некоторой растерянностью прислушивался к самому себе, но не ощущал никаких изменений. Он мог двигаться. Мог дышать. А давление внутри пустолазного костюма почти вернулось в пределы нормы. Георгий Николаевич собрал инструменты в набедренные карманы и вернулся на корабль. В шлюзовой камере еще раз внимательно осмотрел пустолазный костюм. Сомнений быть не могло – сквозная дыра от попадания микрометеорита.

Но самое прямое доказательство он обнаружил на собственном теле – в предплечье левой руки зияло отверстие, да такой величины, что можно палец просунуть. Ни крови, ни боли. Лишь легкое онемение, будто отлежал.

Вот тогда Георгий Николаевич испугался, запаниковал и совершил непростительную глупость – бросился в медицинский отсек. Он бежал так, будто смерть преследовала его по пятам, передумав оставлять в живых после происшествия в космосе. Он и так уже дважды уходил от ее цепких объятий – на Луне, когда попал под удар моторов загоризонтного корабля, и теперь, каким-то чудом пережив разгерметизацию пустолазного костюма. Чересчур много везения для одного человека.

И костлявая нагоняла, схватила, сжала, стиснула костяной рукой сердце, которое затрепыхалось, дернулось, еще раз и… и… и остановилось.

Георгий Николаевич споткнулся, упал на колени, больно ударившись о поелы. Прижал ладонь к груди, все еще не веря в произошедшее. Затем дрожащей рукой нащупал шейную артерию.

Ничего.

Ни удара. Ни биения.

Сердце встало. А он все еще жив. Впрочем, жив ли? Что, если церковные мракобесы правы насчет загробного мира? И то, что с ним происходит, лишь спуск в адские бездны, а чем еще может быть видневшаяся в окне чернота с редкими проблесками далеких звезд? А вот и край багровеющей ледяной геенны – Марс собственной персоной.

Нет!

Не хочу!

Тяжело опираясь на леера, Георгий Николаевич поднялся и побрел в медицинский отсек. Пусть медицина скажет, что с ним. Проверят давление. Послушают пульс. Залатают рану в руке. На то они и автоматические диагносты, чтобы поддерживать в здоровом теле даже нездоровый дух.

К несчастью для Георгия Николаевича, Варшавянский уже вернулся с Фобоса и теперь сидел в своем привычном кресле за столиком, заваленным диагностическими карточками, которые он разглядывал на просвет.

– О, Николаич, привет! – обрадовался Роман Михайлович. – А я только что тебя вспоминал добрым словом! Не икалось?

– Зачем? – испуганно спросил Багряк и сильнее зажал рукой предплечье, чтобы Варшавянский не увидел дыру.

– Ты второй раз пропускаешь профилактический осмотр, дружок, – тоном сельского фельдшера сказал Варшавянский. – Наш друг Диагност-2 тебя заждался. Давай-ка заходи, сейчас мы тебе сердечко послушаем, давление померим, кровь на анализ возьмем.

– Я… это… в другой раз, Роман, – пробормотал Багряк. – Я ведь так, случайно… мимо шел… у меня работа… дюзы…

Он развернулся и чуть было не побежал прочь по коридору.

Варшавянский задумчиво смотрел ему вослед.

Исследовательские группы на Фобосе работали посменно. План исследований, составленный Полюсом Фердинатовичем, получился очень насыщенным, поэтому работать приходилось почти без перерывов на сон и еду. Земля торопила Мартынова, опасаясь, что работы на Фобосе сильно сдвинут сроки основной экспедиции на поверхности Марса. Мартынов, в свою очередь, торопил Гансовского, взывая к его научной совести и напоминая о том, что законы небесной механики неумолимы – окно возвращения на Землю откроется ровно тогда, когда и рассчитано, без всяких скидок на то, что экипаж «Красного космоса» что-то там не успевает.

Зоина смена с Багряком в качестве напарника подходила к концу, о чем свидетельствовали не только цифры на хронометре, но и общее состояние дьявольской усталости. Она мечтала о том, как вернется на корабль, примет душ и упадет на койку, чтобы спать, спать, спать. Эти мечты порой становились настолько реалистичны, что Зоя с трудом разлепляла глаза, делала глоток кофе, который все равно не помогал, и шептала сама себе: не спать, не спать, не спать.

Предстояло взять пробы металла, из которого отлито панно, а также сделать его голограмму, чтобы передать ее на Землю для тщательного анализа.

Лазерный анализатор, который короткими импульсами испарял поверхность металла и снимал спектрограмму, отработал, Зоя оттащила громоздкий ящик в сторону, внутри его продолжалась невидимая глазу работа по переводу полученного спектра в столбцы цифр, а их, в свою очередь, – в отверстия на перфоленте. Взяла бур с тонким сверлом из сверхпрочного победита, укрепленного алмазным напылением, и примерилась, откуда лучше взять более глубокую пробу.

Богомол выглядел устрашающе отвратительным. Особенно поражала проработка деталей лап, туловища, башки, где виднелись мельчайший выступ и самый крохотный волосок. По краю панно размещались впадины непонятного назначения – то ли орнамент, то ли недоработка создателей богомола. В одну из них Зоя и направила сверло.

Она ожидала упрямое сопротивление твердого металла, поэтому посильнее нажала на ручки бура, но сверло с легкостью вошло в металл, будто раскаленный нож в масло.

– Вот черт! – от неожиданности вскрикнула Зоя.

– Что случилось? – немедленно отозвался Багряк, и через несколько минут они вместе рассматривали получившуюся сквозную дыру.

Георгий Николаевич запустил туда длинный и тонкий ус дистанционного визора:

– Там еще один коридор, идет, кажется, на спуск. Думаю, это переход на более низкий уровень лабиринта. – Он постукал пальцем по наручному экранчику, куда передавалось изображение с визора, и посмотрел на Зою: – Ну, что будем делать?

– Предлагаю вырезать небольшой кусок с этого края и пробраться туда для предварительного осмотра.

– Хорошо, доложусь Гансовскому. – Багряк вернулся к рации.

Находка прохода на еще более низкий уровень вызвала взрыв энтузиазма у Полюса Фердинатовича, он даже немедленно хотел лететь к ним, но в конце концов договорились, что Зоя и Багряк проведут рекогносцировку.

Коридор уходил резко вниз, и, если бы не ничтожное тяготение Фобоса, идти по нему оказалось бы трудно.

Георгию Николаевичу почудилось внутри стен коридора какое-то движение, он поднес фонарик, включив его на полную мощность. Казалось, луч света высвечивает живую плоть, пронизанную множеством артерий и капилляров, внутри которых тягуче медленно движется кровь.

Затем коридор расширился, потолок и стены отодвигались друг от друга, но между ними протянулись какие-то нити со множеством вздутий. Из вздутий, в свою очередь, выходили еще нити, и все это сплеталось в сложнейшую сеть. Кое-где из стен выпирали бугристые шары, от которых к сети протянулось нечто мосластое, сочлененное и почему-то смутно знакомое.

– Это лапы богомола, – вырвалось у Зои. – Точнее, они почти как у богомола.

– Надо же. – Багряк подошел к ближайшему бугристому шару, похожему на злокачественную опухоль, осветил лапу, осторожно ее тронул. Она от его касания дернулась, вибрация передалась сплетению, волной прокатилась по фестонам, быстро затихая.

– Осторожнее! – вырвалось у Зои. – Что это?

– Думаю, это внутренности того богомола на панно, – сказал Багряк. – Там, в зале Ганеши, внешний вид, здесь – вид изнутри, причем в натуральную величину.

– Отвратительно, – сказала Зоя, водя фонариком по сплетениям, вздутиям, сочленениям.

– Изнутри и мы выглядим не лучше, – заметил Георгий Николаевич. – Ну что? Вернемся или продолжим увлекательную прогулку?

– Продолжим, – твердо сказала Зоя. – Предлагаю разделиться, для того чтобы успеть больше осмотреть.

И они разошлись.

Стены бугрилась выступами, которые, в свою очередь, прорастали большим количеством сочленений, пока наконец они не слились в единую морщинистую поверхность. Бугры выпячивались, а промежутки между ними углублялись, образуя глубокие складки. Поначалу Зоя не замечала в них никакой регулярности, но, присмотревшись, даже вздрогнула – она внезапно увидела сплетение уродливых тел с деформированными, вытянутыми в затылочной части черепами, ребристыми телами, словно скелеты плотной оплеткой костей покрывали тела этих созданий, костистые выступы хаотично торчали из спин, пронзая и сцепляя это нагромождением трупов в единое целое, превращая кладбище в мрачную фреску. От увиденного девушку охватил озноб, она сделала шаг назад, свет фонаря дрогнул и развеял жуткую иллюзию. Мрачная картина исчезла, оставив лишь уже привычную нерегулярность складок, прободений, фестонов.

Зоя тщательно обследовала полости внутри складок, стараясь не присматриваться к стенам, опасаясь, что увиденная картина вновь вернется, вызвав очередной приступ отвращения и ксенофобии. Первые несколько полостей оказались пустыми, но затем ее методичность была вознаграждена.

Поначалу Зоя не поняла, что это такое. Нога наступила на нечто хрусткое, и она тут же сделала шаг назад, опустилась на колени, подсветила фонарем на колпаке. Пол усеивали небольшие предметы, размером и формой напоминавшие зерна сортовой пшеницы, которые Зоя помнила еще с тех пор, когда в школе ездила в колхоз на трудовую практику. Она взяла одно из зерен, но оно оказалось соединенным с полом тягучей полупрозрачной нитью. Зоя хотела было положить его обратно, но нить вдруг лопнула, высвобождая зерно. И вот оно лежит на ладони с крохотным отростком, который продолжает шевелиться, дергаться из стороны в сторону, неприятно напоминая червяка.

– Я что-то нашла, – сказала Зоя, – похоже на зерна. Может, у них здесь был продовольственный склад? – Она осторожно вернула взятое на место, разорванная нить немедленно восстановилась, и Зое показалось, будто внутри зерна тлеет крохотный огонек.

– Вряд ли это склад, – сказал Багряк. – Я тоже кое-что нашел. Тут целая картинная галерея. Можешь подойти?

– Иду, – Зоя встала и направилась туда, где виднелся свет его фонаря, скользящий по стенам складчатой полости.

Багряк совершал какие-то странные эволюции – подпрыгивал, шагал вбок приставным шагом, приседал и даже ложился. Перед ним из стены выпирало нечто бледное, ячеистое, поросшее множеством тончайших волосков, которые казались столь нежными, что напоминали тончайший пух.

– Встань сюда, – махнул рукой Багряк Зое, несколько остолбеневшей от его прыжков и приседаний. – Видишь? Смотри на стекло своего колпака, только внимательно, изображение очень бледное…

«Какое изображение?» – хотела спросить Зоя, но тут что-то очень быстро промелькнуло по лицевому щитку колпака. Она по примеру Багряка сделала шаг вправо, шаг влево, слегка наклонилась и… и увидела.

Это напомнило ей репродукцию древнеегипетской фрески из школьного учебника истории Древнего мира. Изогнутое буквой П, стоящее на ногах и руках тело, отдаленно похожее на человеческое, служило словно бы рамкой для картины. Тело было полупрозрачным, в нем прорисовывались кости, внутренние органы, мышцы, но анатомия совершенно не человеческая. В центре туловища какой-то округлый орган испускал расходящиеся лучи света, которые образовывали трехъярусную пирамиду.

Верхний уровень пирамиды занимало нечто, похожее на яйцо, внутри которого размещалось странное животное, похожее на руку с длинными суставчатыми пальцами и свернутым в тугую пружину хвостом. На следующем ярусе существо, похожее на Ганеши, держало раскрытое яйцо перед другим таким же существом, которому в лицо вцепились суставчатые пальцы выпрыгнувшего из яйца животного. Длинный хвост туго стягивал горло лежащего, и было понятно, что любая попытка отодрать пальцы от лица лежащего Ганеши вызовет его ответное удушающее сжатие. Но самое жуткое и непонятное происходило на нижнем ярусе пирамиды, где грудь лежащего Ганеши пробивало изнутри толстое щупальце с раззявленной на конце пастью.

И Зою вдруг пронзила догадка, что это символическое изображение единого процесса, где в организм Ганеши зачем-то подсаживают с помощью вылезшего из яйца животного какого-то паразита, который, развившись внутри тела, затем покидает его, разрывая грудь.

– Тут еще много картинок, – сказал Багряк. – Походи, не пожалеешь. А я посмотрю, что ты нашла.

От зерен исходили свет и тепло. Георгий Николаевич даже встал на колени и наклонился к ним так близко, чтобы ощутить кожей лица ласкающие флюиды. Странно, Зоя ничего об этом не сказала. Не успела? Или вообще не заметила? Словно ощутив его присутствие, зерна вдруг зашевелились, приподнялись на своих ложноножках, как крохотные бутоны на стебельках, внутри которых сильнее разгорались огоньки. Любуясь необычным зрелищем, Багряк поднес к ним руку, одно из зерен склонилось к ладони и будто упало на нее, ложноножка оторвалась, и вот уже красноватый червячок, что торчал из лежащего на перчатке пустолазного костюма зерна, осторожно ощупывал плотную ткань, непроницаемую для почти любого внешнего воздействия.

Вдруг Георгий Николаевич почувствовал резкий укол. Если бы его сердце еще стучало, оно бы наверняка ускорило свое биение, на висках проступил бы пот, в общем, стандартные физиологические реакции на потенциальную угрозу, но ничего такого Багряк не мог испытывать. Даже страха. Он лишь смотрел, как зерно погружается в ткань пустолазного костюма, проникает сквозь множество слоев. Вот на поверхности осталась лишь крохотная, еле заметная часть зерна, а потом исчезла и она.

Георгий Николаевич несколько раз сжал и разжал перчатку. Ничего. Будто это ему привиделось. Он снял с пояса мешочек для образцов и осторожно наполнил его светящимися зернами. Затянул горлышко, прикрепил обратно. В нем словно включился дополнительный источник силы. Мысли обрели кристальную ясность. Он теперь точно знал, что делать.

– Нам пора возвращаться, – сказал Георгий Николаевич. – Зоя, ты меня слышишь? Пора возвращаться, наша смена подходит к концу.

Никакой усталости он больше не испытывал. Он мог бы проработать еще одну круглосуточную смену. И еще одну. И еще десяток. Но долг требовал возвратиться на корабль и исполнить то, что он должен исполнить.

Багряк погладил мешочек и встал.

Через сорок минут они с Зоей, стоя на поверхности Фобоса, наблюдали, как лихо осуществляет посадку Биленкин. Вместе с ним прилетел Варшавянский с целой горой контейнеров, из которых предстояло смонтировать Диагност-3 и попробовать более подробно изучить Ганеши. И хотя Игорь Рассоховатович рвался обследовать открытый Зоей проход через железное панно и самому посмотреть картинки из жизни фаэтонцев, добрейший Роман Михайлович тем не менее непреклонно пресек его поползновения, указав, что картинки подождут, а вот Диагност-3 – нет.

Пока они препирались, Багряк чуть ли не в одиночку разгрузил посадочный модуль и принялся заносить внутрь записывающие блоки регистрирующей аппаратуры. Зоя проверяла работу двигателей. Закончив погрузку, Багряк устроился в кресле, пристегнулся, незаметно извлек из мешочка зерно и плотно зажал в кулаке.

По требованию Варшавянского все участники исследовательских партий проходили через карантинный блок, для чего был приспособлен Диагност-2, теперь черной трубой мрачно взиравший на Зою и Багряка, упрямо помигивая красным огоньком. Георгий Николаевич несколько раз ударил кулаком по запертому люку, но ничего не произошло – Диагност-2 категорически отказывался пускать их внутрь.

– Что у вас случилось? – спросил стоявший на вахте Гор. – Опять целого инопланетянина тайком притащили?

– Чертова аппаратура барахлит, – мрачно ответил Георгий Николаевич. – У нас даже насморка нет.

– Расскажи это заболевшим «синим бешенством», – философски заметил Гор.

– Тьфу на тебя, – сказал Багряк.

– У нас нет никаких биологических материалов, Аркадий Владимирович, – добавила Зоя. – Правда, мы кое-что нашли, но пробы не брали, оставили это Роману Михайловичу и Игорю Рассоховатовичу.

– Вот Варшавянского вам и придется дожидаться, – сказал Гор. – У меня нет ключа к отмене процедуры карантина.

Учитывая, что Варшавянскому предстояло сутки провести на Фобосе, то ровно такое же время Зоя и Багряк должны были оставаться в тесной кессонной камере, да еще полностью облаченные в пустолазные костюмы, не имея возможности даже сесть, разве что на поелы, и то только по очереди.

– Выпустите нас отсюда! – неожиданно проорал Багряк и принялся стучать кулаками в люк. – Зоя, давай кричи!

Лицо Багряка, перекошенное ужасом, испугало и Зою:

– Георгий Николаевич… Георгий Николаевич… вы… вы зачем? Надо успокоиться…

– Этот чертов врач… этот чертов Диагност… – не говорил, а шипел Багряк.

– Что у вас происходит? – озабоченно спросил Гор.

– С Георгием Николаевичем пло… не очень хорошо, – поправилась Зоя. Она держала Багряка за талию, но он стучался затылком по обшивке камеры. – Кажется, приступ клаустрофобии… Аркадий Владимирович, миленький, может, все же как-то можно нас выпустить?

– Вот ведь… сейчас, попробую связаться с Варшавянским, – сказал Аркадий Владимирович.

– Я могу помочь, – раздался отливающий металлом голос. – Это Паганель. Я могу выйти в открытый космос и разобрать питающую панель Диагноста. Он отключится, и шлюз разблокируется.

– Паганель, помоги нам! – крикнула Зоя. Она уже не могла удерживать Багряка, и он сползал вниз на поелы, кажется потеряв сознание. – Георгию Николаевичу совсем плохо. Он без сознания… Мы ведь целые сутки на ногах…

– Паганель, разрешаю выйти из корабля и демонтировать запитку Диагноста, – строгим официальным голосом сказал Гор. – Громовая, Багряк, потерпите, мы вас высвободим.

Зоя с облегчением вздохнула, но тут Багряк протянул руку и сдавил ей шею так, что она не могла издать ни звука. Он выпрямился, второй рукой зашарил по поясу своего пустолазного костюма.

– Отлично разыграно, – сказал он тихо, почти одними губами. – Вот тебе за это пирожок.

И Зоя увидела нечто крохотное с дергающимся червячком-отростком, зажатое между большим и указательным пальцами Багряка. Она даже не сразу поняла, что это такое.

– Открой рот, – так же тихо попросил Багряк. – Ну же…

Зоя дернулась, попыталась освободиться, но в тесноте кессона ни отступить, ни уклониться от неумолимо приближающегося зерна. Она крепче сжала зубы, губы. Пальцы Багряка на шее стиснулись сильнее. Словно стальной ошейник, который становился все туже и туже.

Багряк склонил голову набок и с интересом смотрел на Зою. Ей не хватало воздуха, в глазах темнело. Она из последних сил заставляла себя не открывать рта, чтобы только эта отвратная штука не попала внутрь. Он хочет, чтобы она ее проглотила?! Зачем?! Он сошел с ума?!

Наверное, на какое-то мгновение она потеряла сознание. Стальной ошейник исчез. Воздух вновь проходил в легкие. И еще нечто проскользнуло по гортани – твердое и немного зудящее.

– Вот и умница, – сказал Багряк. – Добро пожаловать в сверхчеловеки.

Щелкнул замок, и кремальера люка сдвинулась.

– Диагност обесточен, – доложил Паганель.

– Нет, нет, нет, – шептала Зоя, пытаясь ухватить за складку пустолазного костюма Багряка, но тот переступил через комингс и уже шагал по коридору «Красного космоса».

Чудовищные человеческие потери в Великой Отечественной войне значительно изменили отношение советского общества к семейным вопросам. Если до войны мать-одиночка, забеременевшая вне брака девчонка и вообще внебрачные отношения вызывали общественное неодобрение, порой приводившее к вызову провинившихся на комсомольскую, партийную или профсоюзную, в зависимости от принадлежности, проработку, то в послевоенные годы, да что там годы! – десятилетия данный вопрос вообще исчез из поля морально осуждающего общественного зрения.

Катастрофическое сокращение мужского населения заставляло общество консервативных семейных устоев приспосабливаться, иначе ему грозило вымирание.

Зоя помнила те годы, когда казалось, будто все женщины в округе ходят с огромными животами. Затем дворы заполнялись колясками, потом малышней, школы перегружались так, что приходилось учиться в четыре смены, где старшеклассникам доставались лишь вечерние часы, а все остальное время коридоры и кабинеты гудели от шумных младшеклассников. Но никто не жаловался, наоборот – такое количество детей говорило, что у почти истекшей кровью Страны Советов все же есть будущее. Вот оно – чумазое, веселое, взъерошенное, в шитой-перешитой одежонке, что-то постоянно жующее, потому как растущий организм требовал столько питания, что приходилось ограничивать взрослых.

Все лучшее – детям!

Это был даже не лозунг, а императив развития. На смену суровому военному миру пришел мир детства, затем мир отрочества, а потом наступили шестидесятые – мир, почти целиком принадлежащий юношеству, и оттого бурлящий, безумный, яркий, свежий. Поле коммунизма после мрачных военных лет достигло пика напряжения, обеспечив невероятные успехи в преображении природы, освоении космоса, создании думающих машин и тектотонов. Долгожданный запуск управляемого термоядерного синтеза на Токамак-2. Первый полет в космос Юрия Гагарина. Первый облет Луны. Высадка на Луне. Переброска сибирских рек. И везде трудилась молодежь – яростно, беззаботно, бескорыстно.

Когда Зоя была еще совсем маленькая, она постоянно приставала к маме с вопросом: почему та не родит ей братика или сестренку? Вон у соседки уже трое детей и скоро будет четвертый, а она, Зоя, до сих пор одна. Ей дома не с кем поиграть. А вот был бы у нее братик! Или сестренка! А еще лучше – и братик, и сестренка! Она бы никогда не плакала, когда маме приходилось оставаться в ночную смену на заводе. Она бы варила им кашу. Водила гулять. Но мама только вздыхала и говорила до поры непонятное:

– Легче горы свернуть, чем заставить женщину не быть женщиной.

Только много позже Зоя поняла, что мама так и не смогла смириться с пропажей без вести отца. Она бы и замуж никогда не вышла, если бы такой невероятный случай ей представился. И тем более не завела бы любовника, чтобы личным вкладом поправить жуткий демографический провал. Отец и здесь оказался виноват. Не будь Зоя единственным ребенком, может, и ее судьба сложилась по-другому.

Например, с Саниным.

Конечно, мама никогда ей не говорила, что отбивать чужих мужей нехорошо. Не было у них поводов для подобных разговоров. Но нечто присутствовало в их крохотном семейном кругу, витало, смотрело с портрета отца в еще гражданском костюме – снимались накануне свадьбы. Разрушать чужие семьи нельзя. На чужом горе счастье не построишь. Даже если на это смотрят как на малоприятное, но вынужденное отступление от моральных принципов, согласно которым семья – ячейка социалистического общества.

Поэтому и с Саниным… ничего не могло у них получиться с Саниным, даже если бы его собственная жена смотрела на это сквозь пальцы. Легче горы свернуть, да? Зое самой было противно. Так воспитана. Еще одна вынужденная жертва – верность погибшему на войне отцу, который на поверку оказался…

Всего-то и был один раз. Жена в роддоме, а он у нее. И она не смогла не уступить. Но и одного раза оказалось достаточно. Чтобы… чтобы испугаться. Нет, не вызова в политотдел или разбора на женсовете. Кого это вообще может волновать? Кроме нее самой. И еще Санина. Поэтому пришлось сделать то, что пришлось.

Заставить женщину не быть женщиной.

Будильник отсчитывал последние минуты бессонной ночи. Зоя лежала с открытыми глазами, и ей казалось, что «Красный космос» совершает какой-то очень сложный и безумно опасный маневр. Например, входит в атмосферу Марса. Или ныряет в экзосферу Юпитера, чтобы, отобрав крошечный, незаметный для самой планеты-гиганта момент движения, с ускорением вырваться из ее стальных объятий и лететь, лететь, лететь куда-то далеко, за пределы облака Оорта. Ее тело то принимались мять, как податливую глину, пытаясь вылепить нечто иное из старой, доброй Зои, то надували до невесомого состояния, и, наверное, только антиневесомые ремни удерживали ее на койке.

Но как ни ужасно она себя чувствовала, приходилось вставать и ползти, и лететь, в зависимости от того, на каком периоде мучений Зоя находилась, чтобы добраться до унитаза и извергнуть из себя нечто настолько дурно пахнущее, что оно немедленно вызывало очередной приступ рвоты. В ней не могло находиться столько, сколько за ночь отторгало тело. Она не могла есть, не могла пить, и лишь страшным усилием воли заставляла себя глотать из крана воду, отвратительнее которой было лишь то, что она через короткий период вновь из себя извергнет.

Когда она все же заставила себя встать, собрав всю волю в кулак, то ощущала себя как минимум на десятом месяце беременности. Во всяком случае, ей так казалось. Но осмотр собственного тела в зеркале ничего не показал. Тело как тело. Живот не увеличен. И даже лицо… всего лишь лицо уставшего космиста.

Глаза – везде. Они видели все, но их не видел никто. Ее тело покрывали многочисленные точки, они набухали, лопались, зудели. Хотелось их расчесать, будто укусы комара, но малейшее касание пальцев вызывало такое отвращение, будто Зоя трогала не собственное тело, а нечто отвратное, гниющее.

Появлялись они одинаково. Сначала возникала крошечная завязь, еле заметный прыщик, который с каждым часом увеличивался, вспучивался, еще больше краснел. Черная точка на его вершине расползалась, формируя нечто, похожее на плотно сложенные лепестки. С этого момента внутри припухлости возникало нечто твердое, будто под кожу вогнали стальную дробину, между лепестками проступала прозрачная жидкость, поначалу крохотными каплями, но затем все больше и больше. Приходилось, преодолевая отвращение, промокать припухлость, отчего дробинка принималась неистово шевелиться под кожей, вызывая жуткие приступы зуда.

Но затем дробина резко дергалась вверх, лепестки кожи надрывались, формируя предохраняющие складки, и вот очередная оранжевая горошина смотрит на окружающий мир. Если закрыть собственные глаза и смотреть этими оранжевыми горошинами, только родившееся око легко отличить по тому, что знакомая обстановка каюты предстает перед Зоей в особенно жутком виде.

Как будто она видит кошмарный сон, в котором все оставалось как в реальности, но нечто неуловимое придавало обычным вещам тревожный акцент, отчего сердце билось быстрее, по телу пробегали мурашки, а внутри нарастало ощущение ужаса.

Зоя очень боялась, что кто-то заметит ее новые глаза. Поэтому она надевала самый плотный комбинезон, какие использовались только при проведении ремонтных работ. Она всем телом ощущала, как лишенные возможности хоть что-то рассмотреть сквозь плотную ткань глаза приходили в беспокойное движение, возникал жуткий зуд, но Зоя стоически терпела до конца вахты или сбора в кают-компании, чтобы затем чуть ли не бегом броситься в каюту, содрать комбинезон и замереть в неподвижности, с облегчением ощущая, как глаза постепенно успокаиваются, зуд стихает и можно прикрыть наготу халатиком или шортами с футболкой.

Однако ей вскоре пришлось отказаться от комбинезона, после того как во время обеда оранжевый глаз с неимоверной скоростью завязался, напух и прорезался на щеке. Зоя, сидевшая за столом с Биленкиным, даже не поняла, что случилось. Резкая боль заставила ее уронить ложку в борщ, схватиться за щеку и с ужасом ощутить, как сквозь еще не прорвавшиеся лепестки продирается новый глаз.

– Что с тобой? – Биленкин оторвался от торопливого поглощения супа и посмотрел на Зою. – Зуб схватило?

Зоя кивнула, бессильно понимая, что сейчас ей все равно придется убрать руку и дать новому глазу посмотреть на окружающий его мир.

– Зуб.

Возникший рядом Роман Михайлович взял Зою под руку:

– Пойдемте, пойдемте.

Не в силах возражать, Зоя побрела в лазарет за Варшавянским.

Пока они шли, Роман Михайлович достал из кармана пустую носогрейку, прикусил зубами мундштук и уютно бурчал:

– С зубами, голубушка, на корабле шутить не надо. И терпеть боль тоже не надо. Это коварная штука, особенно в полевых условиях. Или корабельных. Вот, помнится, был у нас рейс, самый обычный рейс, и тут, как назло, у командира резкий приступ зубной боли. Да такой, что он чуть ли не на переборки кидается. А корабельный тектохирург зубы лечить не может. Представляете, Зоя? Аппендицит вырезать – без проблем, полостную операцию – ну, почти без проблем, а с зубами – никак!

В ушах медленно нарастал гул. Голос Варшавянского замедлялся, будто магнитная пленка, пущенная на пониженной скорости. Воздух с каждым шагом густел, и приходилось прикладывать больше усилий, чтобы проталкиваться сквозь него, словно не по коридору они шли, а опустились на дно морское и медленно-медленно шагали, еле поднимая ноги в свинцовых калошах.

– Бу-бу-бу… и вот боцман… бу-бу-бу… привязать зуб к люку… бу-бу-бу… дернуть… бу-бу-бу… резкое торможение… бу-бу-бу…

Зоя вдруг ощутила, что до того дремавшие глаза открылись. Все. До единого. Окатила волна стужи. И она поняла, в чем дело.

Не существовало никакого Романа Михайловича Варшавянского, корабельного врача и добрейшего человека. Рядом с ней находилось чудовище, принявшее облик Варшавянского.

Чудовище, которое крепко стискивало ее локоть, не давая сделать ни единого шага в сторону. Ни убежать. Ни скрыться. И чудовище все про нее знает. Про глаза. Про предательство. Про обман. Чудовище знает про нее все. Все.

И Зоя ничего не может сделать. Она полностью в его власти.

Но у нее кое-что припасено. То, что силится рассмотреть врага сквозь плотную ткань рабочего комбинезона. То, что и распознало в добрейшем Романе Михайловиче жуткое чудовище. То, что поможет Зое освободиться.

Нужно только…

Нужно только уступить. Перестать сдерживаться. Прекратить контролировать. Отдать собственное тело тому, кто сильнее.

И тогда.

Тогда чудовищу не поздоровится.

И словно почувствовав исходящую от Зои опасность, чудовище разжало клешню, отворило перед ней дверь:

– Бу-бу-бу…

Зоя впилась пальцами в щеку, сдавила, ощущая раскаленную горошину нового глаза, стиснула ее так, что лепестки кожи разошлись, освобождая око, а внутри натянулось множество тончайших нитей, соединяющих оранжевые буркала друг с другом, и, не дозволяя себе ни единой мысли, она подцепила ногтями новорожденный глаз и рванула его, выдирая вместе с мясом, кровью, нитями, которые тянутся за ним, лопаются, порождая вспышки столь невыносимой боли, что Зоя падает, падает, падает в разверстую перед ней бездну.

– Зоя… Зоя… Зоя… – кто-то зовет. Очень и очень далекий.

Она здесь. Сидит и смотрит, как на ладони дергается окровавленный оранжевый глаз. Больше похожий на отвратительного головастика, с еще рудиментарными крохотными лапками и пучком белесых волокон, торчащих из хвоста.

Агонизирует. Корчится.

И ей настолько больно, что ничуть не больно.

– Откройте рот, Зоя. – Варшавянский позвякивает блестящим и железным. – Та-а-а-к, замечательно… та-а-а-к… прекрасно…

Ее щека оторвана напрочь. Она не видит, но чувствует. Там – зияющая рана. Лохмотья кожи. Анестезия боли. А вырванный головастик все еще трепещется в ладони.

Сжать. Крепче. Еще крепче. Чтобы он лопнул. Как гнойник. Как огромный перезревший гнойник.

– А сейчас будет немного больно, – предупреждает добрейший Роман Михайлович. – Потерпите… потерпите…

Лопается. Крошечный взрыв. Обжигающий. Испепеляющий. Прожигающий насквозь ладонь.

– Прекрасно, – подтверждает добрейший Варшавянский. – Все гораздо лучше, чем я думал.

Зоя подносит ладонь к глазам, но ее уже ничего не может испугать.

Густая пузырящаяся жижа. Сквозь которую видны мускулы, кости, сухожилия. Проедает ладонь насквозь и тяжелыми каплями падает на подлокотник стоматологического кресла.

Дымок. Шипение.

– Можете сплюнуть, – говорит Роман Михайлович, и Зоя перегибается через изъязвленный кислотой подлокотник. Не потому, что хочет сплюнуть. Она смотрит на поелы, на сквозную дыру и пытается сообразить, что находится на нижнем ярусе.

– Вот, – Роман Михайлович протянул Зое бутылочку с бумажной наклейкой с неразборчивой надписью от руки, – полоскать утром и вечером. А так – ничего страшного, в полете бывает и не такое, – он извлек из кармана неизменную носогрейку. – Вот, помнится, в шестьдесят четвертом летели мы…

– Спасибо, Роман Михайлович, – онемевший от анестезии язык еле ворочался. – Я пойду, – она сделала шаг, второй. К удивлению, ее даже не качало.

– Обязательно полоскать, обязательно, – сказал Варшавянский. – И при малейшем приступе боли – ко мне, а то я вас знаю, космических волков…

Зоя потянула кремальеру и перешагнула в энергодвижительный модуль. Осмотрелась. Багряка нет. Не хорошо и не плохо. Безразлично. Хотя для Багряка, может быть, и хорошо.

Где же они? То, что они здесь, чувствовалось.

И слышалось.

Тюлюлюхум аахум.

Шепот на грани слышимости.

Тюлюлюхум аахум.

Откуда-то снизу. Из-под поел.

Несколько шагов туда. Несколько шагов сюда. Зоя присела, взялась за дырчатую панель и дернула. Мешочек аккуратно лежал в квадратной выемке.

Тюлюлюхум аахум.

– Нет… не смей, – Зоя оглянулась на говорившего. – Не надо… не смей… приказываю… – Багряк хрипел, словно что-то все сильнее стискивало ему горло. – Прошу… умоляю…

Зоя, не отрывая от него взгляда, нащупала мешочек, взяла его и встала с колен. Другой рукой провела по магнитным защелкам комбинезона, от горла до пояса, выпростала руки. Оранжевые глаза облегченно задвигались в залитых гноем отверстиях. Промаргивались. Проглядывались.

Тюлюлюхум аахум.

– Нельзя жадничать, – сказала Зоя.

Она шагнула к нему. Багряк покачнулся, попятился. Поднял зажатый в руке сварочный лазер.

Зоя подкинула на ладони мешочек, словно кошель с золотыми. Тихое шуршание в нем стало громче.

– Ты не знаешь, на что замахнулся, – сказала Зоя. – Старый, глупый дурак…

Вспышка. Еще одна. И еще.

Жжение в груди.

Дуло сварочного лазера дрожит.

– Не подходи, не подходи. – Багряк прижался к переборке. Противный писк заряжаемой батареи. – Убью… давно надо… убью…

Очередной разряд выкалывает оранжевый зрак на груди.

Противный писк.

– Надо делиться, Георгий Николаевич, – сказала Зоя.

Она видит его всего. Всеми оставшимися глазами. Которые выпучиваются из своих гнезд, вылезают из ее тела, повисают на белесых нитях. Она покрыта оранжевыми слизнями. Ее вид столь же страшен, сколь и отвратен.

Еще один обжигающий укол.

Последний. Потому что Зоя на расстоянии хлопка по плечу. Она даже протягивает руку, но оранжевые слизни опережают. Они вбуравливаются с легким едким дымком в тело Багряка. С мерзким хлюпаньем.

– Ты даже не знаешь, с чем имеешь дело, старый дурак, – говорит Зоя.

Багряк разевает рот. Ни единого звука. Белая пена исторгается, течет по подбородку, капает на пол.

Тюлюлюхум аахум.

Зоя сжимает пальцами его дрожащий перепачканный подбородок. Склоняется.

И шепчет:

– Не делай так больше. Это – на всех. Понимаешь? На всех. – Зоя оттолкнулась от Багряка, множество нитей, которыми они соединены, натянулись, напряглись, но Зоя продолжает отступать, шаг, еще шаг.

Человек в облачении рыцаря стоял перед окном каюты и смотрел на бледный диск Фобоса. Свет окутывал его мерцанием, накладывая резкие мазки на массивную фигуру. Луна казалась страшным нимбом вокруг его угловатой головы в непроницаемом шлеме, из-под которого доносился хрип астматического дыхания. Камень был бледной радужкой с пятнами метеоритных ударов, а шлем – зрачком, из которого и взирало в космическую бездну загадочное существо.

– Кто ты? – тихо, одними губами спросила Зоя.

Но рыцарь услышал. Он шевельнулся, лязгнули доспехи. Хрипло-свистящее дыхание усилилось. Однако он продолжал стоять к ней спиной.

– Ты не узнаешь меня?

Голос был знаком Зое, но во сне она не могла его вспомнить.

– Кто ты? – так же, одними губами повторила Зоя. Кажется, это единственное, что ей дозволялось спросить. У нее имелись сотни других вопросов. На расстоянии вытянутой руки. Нужно только протянуть и взять любой из них. Они бабочками роились вокруг, бледными ночными бабочками, до того нежными, что даже крошечное касание обезображивало тонкую пыльцу на крыльях.

– Ты повторяешься, – с легкой строгостью сказал рыцарь. И доспехи звякнули. Неодобрительно. – За это можно поплатиться. Ты понимаешь? Я помогу. Зачем люди стремятся в эту великую пустоту?

– Знание, – чуть громче сказала Зоя.

– Знание пустоты? – Доспехи звякнули насмешливо. – Знание пустоты лишь пустота знания. Вот ты. Ты – зачем? Зачем ты здесь? Разве на Земле ты не оставила нечто более важное?

Озноб. Странный сон, в котором ощущаешь озноб.

– Я хотела… хотела полететь, – еще громче сказала Зоя. – И я должна была…

– В пустоте нет места желаниям и долгу, – звякнули доспехи. – Ты ошиблась местом, пытаясь их здесь найти.

– Кто ты?

– Я думал, ты поняла. Разве ты не видишь?

– Нет.

– Я помогу, – звякнули доспехи. – Потерпи.

Потом человек повернулся к Зое, в руке блеснуло лезвие. Шагнул, двумя пальцами оттянул ей веко и вонзил лезвие в глаз.

– Кто ты? – спросила Зоя.

Боли не было, только холод от стали.

Вонзенный в глаз клинок рассек пространство сна. Зоя резко села и увидела Паганеля. Огромный робот, похожий в полумраке на облаченного в доспехи рыцаря, стоял около окна.

– Паганель, – позвала Зоя.

– Ты изменилась, – прогудел робот.

Зоя спустила ноги на пол, ощутила ступнями теплый ворс коврового покрытия.

– Ты что здесь делаешь? – И тут же вспомнила последнее мгновение сна. Потрогала веко. – Ты почему… – хотела сказать «не спишь», но осеклась. А действительно, что делает робот, когда все остальные спят? Играет в свои любимые шахматы с вахтенными дежурными?

– Мне нужно с тобой поговорить, – робот вдруг сложился, резко убавил в росте, пискнули сервоприводы, укладывая Паганеля в его предпочтительное положение – сидя, обхватив стальными ручищами стальные же колени. И у Зои промелькнула странная мысль, что робот делает это не для того, чтобы стать на равном положении с собеседником, а потому, что ему самому его рост кажется чрезмерным.

– О чем? То есть… прости, конечно, говори… я готова, – сердце застучало чаще, как перед экзаменом.

– Я наблюдаю за тобой, – сказал Паганель. – Точнее – я наблюдаю за всем экипажем. Ты изменилась. Не могу указать на конкретные черты твоих изменений, скорее это по совокупности динамики.

Зоя невольно притронулась к животу, но ощущение чужеродности ослабло до неясной, почти незаметной тени. Так ноют натренированные мышцы после нагрузки на пресс.

– Со мной все в порядке, – ответила Зоя. – Тебе не о чем беспокоиться. Если речь о беспокойстве. Ты знаешь, что это такое?

– Я хорошо осведомлен о характеристических чертах эмоционального спектра человека. – Зое почудилась обида в словах Паганеля. Будто роботу не понравился намек на его, робота, ущербность.

– Извини, – она встала, протянула руку к исходящему от корпуса теплу. – Но со мной действительно все в порядке. Не хорошо, не отлично, но в пределах нормы. Среднестатистической нормы по кораблю.

– Кто ты? – спросил робот. И повторил: – Кто ты?

Вызывал командир корабля, и Георгию Николаевичу пришлось привести себя в парадный порядок, облачиться в новый, незамасленный комбинезон, прихватить журнал дежурств на случай, если у Бориса Сергеевича возникнут вопросы по функционированию движительных систем, и отправиться в тот закуток, где располагался Мартынов.

Там же находился и Полюс Фердинатович, почему-то весьма хмурый, отчаянно трущий гладко выбритый подбородок.

– Заходите, Георгий Николаевич, – Мартынов крепко пожал ему холодную руку и указал на свободное седалище, дьявольски неудобное. – Как самочувствие?

– Вполне, – несколько недоуменно и настороженно произнес Багряк. С какой стати Мартынова интересует его самочувствие? Неужели?.. Нет, не может быть! – Чувствую себя прекрасно, товарищ командир! – бодрее отрапортовал Георгий Николаевич, дабы убедить Мартынова в своей прекрасной физической и психологической форме.

– Отлично, – кивнул командир. – Я попросил вас прийти, Георгий Николаевич, чтобы узнать о состоянии движителей. Наше пребывание на орбите около Фобоса подходит… гм… – Мартынов быстро взглянул на Гансовского, – завершается. Через день или два предстоит сделать маневр по переходу на расчетную орбиту экспедиции и высадки на Марс…

– Это еще… – начал было Полюс Фердинатович, но Борис Сергеевич предупреждающе поднял ладонь, и академик замолчал.

– Поэтому я хотел бы, чтобы вы, Георгий Николаевич, приступили к необходимым процедурам по подготовке движителей к запуску.

– Движители абсолютно готовы к запуску, – даже с некоторой обидчивой ноткой доложил Георгий Николаевич и открыл принесенный журнал. – За время пребывания на текущей орбите проделаны следующие процедуры, – приступил он к обстоятельному докладу и даже сам не заметил, как увлекся.

Движители – это движители. Мощь корабля. Его сила и могущество. Термоядерный огонь, пылающий в магнитных ловушках такой мощности, что вблизи возникают релятивистские эффекты. А движитель «Красного космоса» – самый могучий из тех, что до сих пор созданы в Советском Союзе.

Одно название материала, обеспечивающего при нагреве непрерывный поток нейтронов – «коммуний» – чего стоило! Материал группы актиноидов, не существующий вне поля коммунизма в устойчивой форме и занимающий сто третье место в Периодической таблице Менделеева.

– А как вы, Георгий Николаевич, думаете… – спрашивал командир, и Багряк немедленно отвечал, что он по этому поводу думает и какой режим консервации рекомендует после высадки экспедиции на Марс.

Странно, но он вдруг на какое-то время вновь ощутил себя самым обычным человеком. И подобное ощущение вовсе не вызывало в нем отторжения, презрения к собеседникам. Может, между ними не было равенства, но сейчас они беседовали как равные, и даже академик Гансовский увлекся их обсуждением тонкостей движительных систем корабля.

– Добро, – наконец сказал Борис Сергеевич и вернул испещренный заметками журнал Георгию Николаевичу. – Отдохните и приступайте к подготовке запуска движителей. Может, вам нужен помощник?

– Я справлюсь, – сказал Георгий Николаевич. – Разрешите идти, товарищ командир?

Лишь когда он уже отошел от командирского закутка, его охватило недоумение: что это было? Давно неиспытанное, почти позабытое чувство причастности к огромному общему делу. Словно он вновь погрузился в поле коммунизма.

И вот.

Будто специально.

Тревога.

Что-то произошло в движительном модуле.

Шальной микрометеорит?

Случайный сбой автоматов?

Георгий Николаевич бежал в модуль, задерживаясь в каждом переходе лишь для того, чтобы загерметизировать люки. Необходимые действия. Поворот кремальеры до щелчка, удар по аварийной кнопке герметизации.

Драгоценные секунды.

Иначе нельзя.

Что же такое… что же такое… будто специально… в его отсутствие… Обрывки мыслей вихрились в голове.

Хорошо, что не надо дышать… если разгерметизация… кровь вскипит… черт, пусть кипит… сверхчеловеку не нужна кровь…

Последний люк, последняя кремальера, последняя кнопка… вот пульт управления движителем…

– Смотри-ка, – нарочито удивленный голос, – почти уложился! Я думала, тебе не успеть.

Кто это?!

Зоя.

Откуда?!

Зачем?!

– Я думаю, что это всего лишь учебная тревога, – продолжает Зоя.

Что в руке? Пистолет? Для чего? Что она может ему сделать?

Руки живут собственной жизнью. Переключают на пульте тумблеры. Нажимают кнопки. Только бы убедиться: все штатно. Все штатно.

– Движительный модуль, говорит вахтенный, – из динамика голос Биленкина. – Доложите, что у вас происходит.

– Тренировочный блок, – приходится набрать воздуха в легкие. Пока бежал – забыл, что нужно дышать. Видимость. – Все в порядке, случайно сработал блок тренировочного режима по отладке герметичности модуля. Устраняю сбой.

– Вас понял, – щелчок отключения.

– Великолепно, – качает головой Зоя. – Какая ложь! Долгие месяцы тренировки личного некрополя? Да, Багряк?

Она изменилась. Он чувствует. И даже… нет, не боится. Опасается.

– Что тебе нужно? – Сигнал прекратился. Почти блаженная тишина.

– Уничтожить тебя, сумасшедшая. – Каким образом можно уничтожить того, кто и так мертв? Мертвецы бессмертны.

– Отдай мне его, глупая девчонка, – у нее разыгрались нервы. Вот объяснение. У нее всего лишь поехала крыша. – Дьявольщина, отдай пистолет!

Он даже ногой притаптывает для пущей убедительности. Протягивает руку. Глупая нелепая девчонка. Попавшая как кур в ощип. Пожалуй, ее даже слегка жалко.

– Не смей, – качает она головой. – Не смей жалеть меня, – пистолет дергается.

Рука дрожит?

Нет.

Выстрел.

Еще один.

Как глупо.

Его отбрасывает на пульт. Никакой боли. Лишь недоумение. Чего она хочет? Его смерти? Ха-ха…

Кровь льется из отверстий. Пузырится. Чернеет. Капает на пульт. Дымится. Разъедает… разъедает?! Дьявол, дьявол, дьявол… проклятая девчонка! Тревожное перемигивание лампочек. Щелчки предохранителей. Кислота разъедает панель, превращает ее в пузырящуюся массу, которая скукоживается, обнажает внутренности пульта.

Оттолкнуться. Чтобы больше ни единой капли… Но по спине словно бьют молотом. Раз. Еще раз. Насквозь. С такого расстояния – почти в упор.

Новый выплеск крови. Не крови – кислоты. У него больше нет крови.

И вновь трель тревоги.

Теперь настоящей.

Без дураков.

– Георгий Николаевич, тебе, может быть, помочь? – Биленкин. Чертов коротышка. Недомерок. Урод. Мне! Помочь! Ха-ха!

Нужно ответить. А потом разобраться с этой истеричной дурой. Убить. Задушить. Разорвать в клочья.

– Устраняю, – хрипит в микрофон. Кислота на губах. Крошечные капли падают на решетку передатчика. – Все в порядке… все в порядке…

Он лежит. Обездвижен. Будто кусок дерева. Буратино, которому папа Карло еще не приделал ни ног, ни рук. Только глаза – туда, сюда. Отчего-то смешно. Где твой длинный нос, деревянный мальчишка? Любимая сказка детства. Хотя нет. Была еще. Про другого деревянного мальчишку, который в конце получал не театр кукол, а человеческое тело. Он – Пиноккио наоборот. Вместо человеческого тела он получил нечто другое. Всего-то пришлось посадить в себя одно зернышко. Крохотное зернышко давным-давно сгинувшей цивилизации с планеты Фаэтон.

– Ты еще жив? – Голубые глаза чужого мира. Наверное, с Фаэтона. Пристально смотрят множеством зрачков с голубыми радужками. – Это необязательно, но я должна была хоть как-то вознаградить ее, – губы приближаются к уху, доверительно шепчут, обжигают раскаленным дыханием.

Хочется отодвинуться, но он не в силах. Эй, эй, у деревянного мальчишки может вспыхнуть ухо! Это не дыхание. Это – выхлоп. Истечение раскаленных газов из сопла стартующего корабля. Зоя, куда ты летишь?

– Цикл развития еще не завершен, – шепчут губы. – Позволь помочь тебе… я так давно этого не делала, – и Багряк чувствует, как нечто раскаленное вонзается в грудь.

– Каков он, – говорит Зоя. – Великолепен! Совершенен!

Мимодумность.

Именно так Георгий Николаевич определил свое состояние. Мимодумно принять душ. Мимодумно почистить зубы. Мимодумно выхлебать почти весь графин с водой – прямо из горлышка, ощущая, как теплая вода стекает по щекам и подбородку.

Что-то пыталось пробиться сквозь барьер мимодумности. Но куда там! Мимодумность для того и предназначена – ничего не допускать внутрь. Мысли живут отдельно, тело – отдельно. И друг другу не мешают.

Что бы еще такого сделать, пользуясь блаженной мимодумностью? Перестелить койку. Постельное белье – серое и мятое. Долой! В утилизатор. Из пакета – новое, чистое, хрусткое. Аккуратно застелить. Расправить. Эх, чем бы навести грани? Чтобы получился идеальный параллелограмм. Как в казарме. Примять руками. Нет, не то. Нужны две деревяшки. Как школьные линейки для черчения на доске. С ручками. Идеальные приспособления для идеальных линий.

Вот и время завтрака. Приема пищи. Мимодумного поглощения овсяной каши, творожников, оладий, кефира. Так надо, хотя и не нужно.

Мимодумно посмотреться в зеркало. Поправить кожаную куртку. Разгладить широкие лацканы. Тронуть значок – белая ракета на фоне красного диска. Мечта любого земного фалериста – заиметь корабельный знак члена экипажа.

Тупая боль в животе. Слабость. Но все – мимодумно. На уровне фиксации состояния. Состояние – бодрое, но мимодумное.

Шагом марш в столовую. К приему пищи приступить. Ать-два. Ать-два.

Георгий Николаевич широко шагает по коридорам, из модуля в модуль. Движительный модуль – последний, самый дальний. Прогулка не помешает. Хотя и боль не отпускает. Тупит, тупит, тупит.

Мимодумно проходим к своему столику, мимодумно отвечаем на приветствия.

Что с ложной тревогой? Спасибо, разобрался. Предохранитель сбоил. Все в порядке. Каша? Замечательно! М-м-м…

Мимодумно подносит ложку ко рту и понимает, что не сможет принять это внутрь. Даже если насильно впихнет в себя. За маму, за папу, за Зою… При чем тут Зоя? Где Зоя?

А затем тело выходит из подчинения мимодумности и поступает под непосредственное командование резкой боли.

Да что там – резкой! Он ей льстит. Она не резкая. Она невыносимая. Будто в живот поместили бензопилу и со сладострастной медлительностью вспарывают тело изнутри. Этот кошмар ему знаком. Но остальным? Не бойтесь! Не бойся, товарищ Гор, не переживай, товарищ Гансовский, не держите меня под белы рученьки, не поднимайте меня с пола, не устраивайте прямо на столе, сметя прочь посуду и кастрюльку с кашей.

И вам, товарищ Варшавянский, торопливо расстегивающему пиджак и задирающему рубашку вместе с майкой, нечего так смотреть на мой живот, который живет отдельной жизнью. Пучится, опадает, опять пучится, будто нечто рвется изнутри, да никак не прорвется сквозь мертвую кожу с трупными пятнами.

А вот и товарищ Зоя появилась. Смотрит. Наблюдает. Кусает губки. Ничего не предпринимает. Пальцем не шевелит. Ан нет. Пошевелила. Подала полотенце товарищу Варшавянскому. Глаза выпучены у дорогого и добрейшего нашего Романа Михайловича. С таким ему вряд ли приходилось сталкиваться. Обматывает руку полотенцем, нажимает на живот, будто стараясь вдавить внутрь то, что из него рвется.

– Держите! Держите крепче!

Зачем кричать, когда все бесполезно?

– Хирургический набор! – добрейший Роман Михайлович жутко рвет рот в крике. – Зоя, набор!

Зоя тебе не помощница, добрейший Роман Михайлович, Зоя – наблюдатель. Она будет смотреть, не отрываясь, до самого конца. До самого его конца, который уже наступил.

Варшавянский отдергивает обмотанную полотенцем руку, и живот Багряка взрывается кровавым фонтаном. Черные брызги хлещут по лицу Гора и Гансовского. А из пузырящейся массы метаморфоза выползает неуклюжее тело.

Где-то и когда-то я такое видел. Безглазое. Черное. Отвратительное, как и все новорожденное. Чем-то похожее на тушку ощипанной курицы, если только бывают курицы с огромной зубастой пастью на длинной шее и клешнями там, где у тушки должны быть рудиментарные крылья. Выпрямляется, отталкивается лапами, и открывает беззащитное брюшко, все еще соединенное с отцовским телом переплетением бугристых жил.

Тянет. Сильнее, чтобы порвать ненужную связь. Избавиться от обузы получеловеческого существования. Но Варшавянский опережает. Вот что значит опыт военного хирурга! Нож рассекает жилы, выпуская новый фонтан черной крови.

А где Зоя? Я хочу видеть этого человека… ее глаза… ее множество глаз… почему у нее так много глаз… и все смотрят на меня…

В руке Гора лучевой пистолет. Откуда? Он знал?! Он ждал?! Почему? Ах, нет… он же вахтенный… даже на корабле вахтенный должен быть вооружен…

– Нет! – кричит Варшавянский. – Не смей! Кислота!

Конечно, добрейший Варшавянский уже понял, что моя кровь – кислота. Все вокруг пузырится. Тронешь – разъест. Тронешь – съест. Вон как разевает пасть. Сколько их у него? Того, что во мне…

Отпрянули… смотрят… с отвращением смотрят на богатство моего внутреннего мира, которому стало тесно прятаться от посторонних глаз… от множества посторонних оранжевых глаз… откуда у нее столько глаз?

Гор все же стреляет. Мимо. Это невозможно, но он промахивается с такого расстояния. А еще фронтовик! Что ж ты так… мазила… не нравится тебе богатство моего внутреннего мира? Не соответствует оно кодексу строителя коммунизма? Ну да… страшновато, жутковато, безглазо, стозевно, склизко, мерзко… и кто виноват? Кто виноват, что я таков?

Падаю…

Обрушиваюсь…

Кислота разъела стол, на котором так удобно лежать, давая жизнь чудищу, что внутри.

– Нейтрализатор! Срочно нейтрализатор! Вниз! Вниз! – Крик и топот. – Паганель! Протягивай! Протягивай!

А ее лицо заслоняет красный диск. Оказывается, отсюда, с поел, красный диск виден лучше всего. Нет ничего, кроме красного диска.

Проклятая планета. Планета проклятых. Каждый, кто связывается с ней, обречен на смерть. Разве это непонятно?

Мы все умрем. И оранжевые глаза согласно жмурятся. Зрачки в них дрожат. Они с удовольствием наблюдают за рождением чудовища, которого теперь почти ничто не соединяет с отцовским организмом.

Остались крохотные ниточки. Последние нити жизни. Моей жизни.

Что-то холодное растекается вокруг. Не надо холодного! Я не люблю холодного! И моему богатому внутреннему миру холод противопоказан. Он чересчур быстро охладит хитиновый панцирь. Это вредно! Очень вредно!

Морозный воздух. Ледяной ветер. Как будто опять там, подо Ржевом… я убит подо Ржевом… я умер на Марсе…

Паганель направлял штуцер брандспойта на пузырящуюся лужу кислоты. Она уже проела железные решетки поел и теперь стекала туда, где бежали шины проводов и связки труб. Освещение мигнуло.

– Где? Где оно? – Гор водил лучевым пистолетом из стороны в сторону, но за клубами ледяного пара ничего не было видно.

– Не стреляй! – еще раз крикнул Варшавянский, и словно в ответ нечто метнулось сквозь пар, ударило Гора, сбило с ног, отскочило, врезалось в Зою, издало резкий скрип, рвануло к распахнутой двери, сложило встопорщенные лапы, скукожилось до размеров футбольного мяча и выкатилось прочь.

– Не уйдешь, зараза! – Гор оттолкнулся от пола, вскочил на ноги и выстрелил вслед чудовищу. Поставленный на минимальную мощность лазерный луч чиркнул по поелам, взбугрил багровую линию расплава, уперся в дверь.

– Прекратить стрельбу! – голос командира. – Я вхожу!

Мартынов. Тоже с пистолетом. Но не с той вахтенной пукалкой, что в руках у Гора, а с серьезным излучателем, каким и обшивку вспороть недолго. Осматривается. Воют вентиляторы вытяжки. Клубы ледяного дыма втягиваются в потолочные отверстия.

Варшавянский на коленях около распростертого тела. Вспоротого. Выпотрошенного.

– На корабле – чужой организм, командир, – докладывает Гор. – Ушел через дверь. Кажется, я его слегка поджарил.

Командир кивает, опускает излучатель, идет к телу Багряка.

Варшавянский разводит руками. Кажется, будто он благословляет принесенную жертву.

– Все. Мертв.

Командир смотрит на огромную дыру в теле. Осторожно касается носком ботинка оплавленных кислотой решеток поел, что опасно прогнулись внутрь.

– Паганель, Зоя, срочно в трюм, оценить повреждения. Продолжить там нейтрализацию кислоты, – командует Борис Сергеевич. – Ждите на подмогу Биленкина.

Словно в подтверждение свет вновь мигает. Переключается на тусклый аварийный.

– Выбило предохранители, – говорит Гор. – Что с тварью? Уйдет ведь!

Мартынов дергает головой. Странное, нервное движение.

– Потом. Ты – на вахту. И убери ты этот треклятый лучевик!

Гор смотрит на руку, сжимающую пистолет, и сует его в кобуру.

В лазарете было холодно. Даже не так – очень холодно. Борис Сергеевич прошел через развернутый шлюз стерилизации, где его попеременно обдавали то стылым воздухом, то жаром, то вспышками кварца, то облаками чего-то душисто-антисептического. Под конец он облачился в длинный, до пят, халат и надел очки-консервы с затемненными стеклами.

Несмотря на царившую в импровизированной патологоанатомической лаборатории стерильность, сквозь благоухание антисептиков ощутимо попахивало гнилостью. Звякали инструменты, щелкала диагностическая машина и шуршала исторгаемой перфолентой. Роман Михайлович стоял у пульта и направлял движения хирургических манипуляторов. На экране светилось изображение, подаваемое с окуляров «Диагноста-3».

Распростертое в алюминиевой лохани тело окружали заиндевевшие штуцеры, от которых тянулись покрытые изморозью трубки к огромным баллонам. Периодически щелкали клапаны и выпускали на препарируемое тело ледяное облако.

– Разлагается с огромной скоростью, – сказал Роман Михайлович. – Пришлось приспособить аргоновые баллоны из реакторного модуля. А вскрывать промороженный… промороженное тело – та еще задача… – Он неловко дернул рукой, вывернул плечо нечеловеческим образом, направляя хирургический манипулятор.

– Это заразно? – Мартынов кивнул на пристроенный ко входу в лазарет тамбур очистки.

– Теоретически – да. – Варшавянский отпустил манипуляторы, и те зажили собственной жизнью, рассовывая нечто невидимое по рядам крошечных ампул, стоящих около тела. – Как в любом мичуринском процессе самоизменения важен агент повышения вероятности. Хочешь получить ветвистую пшеницу и арбузы на березе – обеспечь поле коммунизма высокой напряженности. Хочешь, чтобы внутри человека вызревало чудище, помести в него источник некрополя.

– Ты его нашел? – быстро спросил Борис Сергеевич. – Этот источник?

– Он носил при себе генератор некрополя из курсографа. Но имеются и какие-то чужеродные фрагменты. Я не исключаю, что это последствия попадания под воздействие сильнейшего некрополя еще там, на Луне. Оно и запустило первичный метаморфоз. Но это все догадки, – Варшавянский покачал головой, – необходимые тесты не сделаешь. Напряженность некрополя сейчас очень слабая, а мои машины предназначены для того, чтобы лечить живых, а не изучать некрометаморфозы.

– Но с Джоном Доу ты справился, – сказал Мартынов. – Постарайся и с этим разобраться. Любую помощь я тебе обеспечу.

Варшавянский вздохнул, отошел к высокому табурету, присел, помассировал колени.

– Тело придется кремировать, – наконец сказал он.

– Но…

– До возвращения на Землю его не сохранить. – Варшавянский обхватил себя руками за предплечья. – Даже в таком холоде процесс разложения уже не остановить.

Когда вахта Биленкина перевалила за половину, между ним и пультом управления повис возникший ниоткуда и без всяких шумовых и звуковых сопровождений белый шар.

Шар вращался вокруг своей оси со скоростью, которую Биленкин про себя определил как неторопливую, демонстрируя пилоту бугристую поверхность. Имел он в диаметре полтора-два метра и был подвешен ни на чем, как та Земля в известном пассаже из страданий несчастного Иова, который церковники-мракобесы любили приводить в доказательство, что Бог сотворил именно круглую Землю, которую и подвесил в пустоте, о чем недвусмысленно и сообщил в Священном Писании.

Шар замедлил вращение и вступил в стадию трансформации, будто рука невидимого скульптора принялась нечто из него вылепливать.

Вот по бокам появились отростки. Вот невидимая рука смяла нижнюю полусферу шара и растянула в стороны – еще два отростка. А вот и черед верхней полусферы, где ловким щипком все та же невидимая рука сформировала выступ.

Шар больше не походил на шар.

Теперь в воздухе висело и вращалось нечто, что Игорь Рассоховатович назвал бы грубой заготовкой для человекоподобной фигуры. Ручки, ножки, голова. Так в детских садиках учат детишек лепить человечков.

Вот и пальцы на руках прорезались, и голова оформилась из небрежного выступа – подбородок, уши, вдавлины глаз.

Когда шар окончательно трансформировался в подвешенную ни на чем фигуру в позе ветрувианского человека со знаменитой гравюры Леонардо да Винчи, Игорь Рассоховатович твердо решил отбросить предположения о галлюцинациях и держаться материалистической гипотезы происходящего. А именно: на корабль действительно проникло нечто; проникло путем телепортации; проникло и теперь обретает облик человека; облик человека необходим для более успешного контакта с представителями человеческой цивилизации.

Биленкин нащупал лучемет и ослабил крышку кобуры, на тот ничтожный случай, если незваный гость будет полностью соответствовать древней поговорке.

Висящий в воздухе ветрувианский человек все больше обретал сходство с человеком настоящим, словно рука самого Леонардо продолжала наносить на белую субстанцию мастерские штрихи, превращая грубую заготовку в шедевр.

Пропорции пришельца не отличались от пропорций Игоря Рассоховатовича. Он был так же, скажем мягко, невелик ростом, имел большую голову и крупное, по сравнению с конечностями, тело.

Чем больше незваный гость обретал сходство с уже смутно знакомым Биленкину человеком, тем больше Игорь Рассоховатович приходил к мысли, что береженого и бог бережет, поэтому хорошо бы вызвать на мостик подмогу – человека выдержанного, надежного, с большой физической силой и не склонного к скоропалительным поступкам.

Всем этим качествам наилучшим образом соответствовал только один член экипажа, и поэтому Биленкин дотянулся до интеркома и щелкнул нужным тумблером:

– Паганель, прошу срочно явиться на мостик.

– Иду, – кратко ответил робот, нисколько не удивившись просьбе Биленкина, хотя машины, даже столь высокоорганизованные, как Паганель, вряд ли могли удивляться, если только не искать аналогий подобному чувству в прогностической способности высших машин: если тебя внезапно вызывают на вахту в неурочное время, то необходимо выработать несколько гипотез относительно того, что человеку может потребоваться. Сыграть в шахматы. Поговорить. Перетащить вот этот ящик вон туда. И чем больше вариантов, тем ближе прогноз к удивлению.

Однако Паганель даже со своим мощным позитронным мозгом и блоком прогнозирования самого последнего поколения вряд ли предвидел, что он увидит на мостике. Точнее выразиться, он, конечно, знал, но не ведал, что именно в таком количестве.

Ибо когда Паганель шагнул через комингс в рубку, его встретил Игорь Рассоховатович Биленкин. Собственной персоной. В двух экземплярах.

В двух.

Экземплярах.

Не отличимых друг от друга ничем.

Разве что один держал в обеих руках лучемет, а другой стоял с поднятыми руками.

– Паганель! – крикнул Биленкин с лучеметом, а Биленкин с поднятыми руками эхом повторил: – Паганель!

Паганель, для которого концепция человеческой индивидуальности не была столь строго детерминирована, как для обычного человека, ведь со стапелей Харьковского завода тектотехники только за одну смену сходило до пяти совершенно идентичных лунных роботов, да и у людей нередки биологические близнецы, остановился и попытался решить возникшую дилемму рационально.

– Это я, Паганель! – крикнул Биленкин с пистолетом, на что Биленкин с поднятыми руками тут же повторил: – Это я, Паганель!

– Не слушай его, слушай меня!

– Не слушай его, слушай меня!

– Он – подделка!

– Он – подделка!

И так далее, словно эхо гуляло по рубке космического корабля «Красный космос».

Паганель не мог прийти к решению – какой из представленных экземпляров первого пилота И.Р. Биленкина является оригиналом, а какой – копией. Или они оба – оригиналы? Во всяком случае, сканирование пропорций фигуры, лица, мимики, голосового спектра, особенностей телодвижения, спектрограммы кожи и выделяемого пота не выявляли статистически значимых отличий. А потому законы тектотехники требовали от Паганеля исполнения своих обязанностей по отношению к И.Р. Биленкину (2 экз.) в полном объеме и без исключения.

– Игорь Рассоховатович, прошу опустить лучемет, – пророкотал Паганель, добавив в металлический голос успокаивающий звон литавр. – Вы можете причинить непоправимый вред Игорю Рассоховатовичу. Это недопустимо.

– Ты что несешь! – взвился Биленкин с лучеметом, а Биленкин с поднятыми руками ободряюще крикнул, отказавшись от роли внештатного эха: – Забери у него пистолет, Паганель!

– Прошу вас, – Паганель просительно вытянул стальную руку к Биленкину с лучеметом. – Применение лазерного оружия по отношению к другому человеку недопустимо.

– Это не человек! – выкрикнул Биленкин с лучеметом. – Это подделка!

– Он только сейчас появился здесь! – выкрикнул Биленкин с поднятыми руками. – В виде шара!

– Прошу вас, отдайте мне лучемет, – повторил Паганель. – Недопустимо применять оружие в рубке космического корабля. Это создает опасность для всего экипажа.

– Паганель, поверь мне, – сказал Биленкин с пистолетом. – Надо схватить вон того… вон ту… подделку, тьфу! Приказываю тебе! Именем Первого закона тектотехники!

Паганель заколебался. Однако приоритет Первого закона тектотехники требовал обеспечить безопасность людей, а потом разбираться, кто из них настоящий, а кто – подделка. А может, они оба настоящие?

Воспользовавшись тем, что Биленкин слегка отвлекся, вступив в горячую дискуссию с двойником, выясняя, кто из них более круглый дурак, Паганель ловко выхватил лучемет из его рук и запер в нагрудной нише, как раз там, где красовалась красная звезда со скрещенными в центре серпом и молотом.

Продолжая по инерции содержательную дискуссию, Биленкин посмотрел на опустевшую руку, сжал пальцы в кулак, будто не веря, что лучемет непонятным волшебством испарился, растерянно взглянул на Паганеля, а затем со всех ног кинулся к Биленкину с поднятыми руками, чьи руки, впрочем, уже не были подняты, ибо затруднительно спасаться бегством, когда руки задраны над головой.

И тут случилось досадное происшествие – Биленкин, который бросился вдогонку, споткнулся и кубарем покатился по полу. Темп погони оказался безнадежно утерян.

– Хватай! Хватай его! – внезапно осипшим голосом крикнул упавший Биленкин. Паганель, наконец-то вычисливший, кто является оригиналом, а кто – копией, кинулся за убегавшим, но тот ловко захлопнул дверь и намертво застопорил ее.

Паганель схватился за рычаг, но даже силы робота не хватило сдвинуть его с места. Зашипела гидравлика, откуда-то сверху закапала жидкость. Механизм двери заклинило.

– Эх, Паганель, Паганель, – пробормотал Игорь Рассоховатович, потирая ушибленные колени. – Теперь он в моем облике таких делов натворит…

Неизвестно, принес бы Биленкину некоторое облегчение тот неизвестный ему факт, что, оказавшись по ту сторону двери рубки, двойник тут же перестал быть его копией. Вместо И.Р. Биленкина-2 по коридорам «Красного космоса» теперь вышагивал тяжелой стальной походкой Паганель-2 собственной персоной.

После десятков глаз, усыпавших тело, Зоя думала, что уже никакие трансформации не смогут ее испугать. Но комбинезон на ней вдруг зашевелился, взбугрился, из него протянулись узловатые паучьи лапы, уперлись в поелы, удерживая тело Зои в ангаре.

Со стороны это выглядело, наверное, жутко – омерзительная помесь человека и паука в безвоздушном пространстве корабля, да к тому же без пустолазного костюма. Однако Зое это нисколько не мешает. Ей даже забавно – во что еще может трансформироваться ее так называемый костюм, который, конечно, никакой не костюм, а мимикрирующий под него тот самый хищник, ради которого и затеяна вся эта глупость с продувкой.

Человеческое, слишком человеческое. Вот что их губит. Вот что выбивает из рядов экспедиции одного человека за другим. Багряк. Зоя. Они все никак не поймут – здесь не действуют человеческая логика и человеческие расчеты. У чудовищ своя логика, свои резоны. Которые даже она, Зоя, мама монстра и сестра монстра, и даже – враг номер один монстра, не в силах понять.

И не пытается.

Потому как никакой Зои больше нет. Так, только видимость. Оболочка. Костюм. Да и тот – чужой.

Паучьи лапы втягиваются, исчезают. Будто их и не было. Ноги твердо стоят на поелах. Космический холод. Безвоздушное пространство.

Влезть в пустолазный костюм? Ради самообмана. Дышу, значит, существую.

К черту.

К черту самообман.

Да, она такая. Ей не нужен воздух, ей не нужно тепло.

Зоя напоследок осматривается. Вот и все. Она сюда не вернется. Здесь ей больше нет места. Прощай, ангар. Прощай, «Красный космос».

И вот она в кресле капсулы. Герметизация. Повышение давления. Кровь должна закипеть, но откуда у нее кровь? Да и кровь ли это? Так, видимость. Серная кислота, а не животворящая жидкость.

Зоя глубоко вдыхает и понимает, как это хорошо. Дышать. Не потому что нужно, а потому что привычно. Создает еще одну иллюзию, а точнее – возвращает утраченную. Иллюзию обычного человеческого бытия.

– Я Челнок один, я Челнок один, – говорит Зоя в микрофон. – Направляюсь на Фобос. Прошу дать разрешение на старт. Если разрешения не будет, то все равно стартую. Как меня слышите?

Помехи. Свист. Вой. Радиоэфир тоже заполонили паразиты. Воют и рвутся в реальность.

Привычное движение рук. Как же она соскучилась по привычному движению рук, которому подчиняется этот неприхотливый космический трудяга.

Капсула выплыла из шлюза под нависающий багровый диск Марса. Пылевая буря улеглась, вернув атмосфере прозрачность. Планета повернулась той стороной, где система великих каналов пролегала не так густо, зато прекрасно видна долина Маринер – глубочайшая рана в марсианском теле, словно некто пытался вскрыть планету тупым консервным ножом. Огромная полярная шапка в это время года доходила почти до самой долины, будто тянулась белыми потеками до страшной раны, пытаясь залечить ее или анестезировать смесью льда и углекислого газа.

Рядом с серпом Фобоса тонкий неправильный серпик Деймоса, и кажется, что на Зою взирает нечеловеческий глаз со зрачком – загогулиной. Хотелось из злого озорства дать на двигатели предельный импульс, который по широкой дуге вынесет капсулу мимо Фобоса к обделенному вниманием исследователей Деймосу.

А это что за звездочка? Не припоминаю такую… Ах, это «Шрам». Вечно голодный, жуткий, «Летучий голландец» космического океана с командой мертвецов, которым заказано возвращаться на Землю. Последнее зловещее слово американской заг-астронавтики. Разве его сравнить со строгими обводами и белизной «Красного космоса»? Кстати, а почему «Красный космос» – белый? Оксюморон. Нет, потому что красный – не цвет, а качество. Красивый. И еще – революционный. Корабль, несущий поле коммунизма туда, где до сих пор царили только холод и безмолвие. Наша цель – смело идти туда, где не ступала нога человека. К новым рубежам. Воспитание космоса. Был такой наивный фильм «Воспитание космосом», где непутевый комсомолец попадал на ударную лунную стройку, где дружба, комсомол и мечта превращали его в настоящего человека.

Так почему бы не представить, что истинная миссия «Красного космоса» – воспитание космоса? Точно так же как мичуринско-лысенковская генетика воспитывает растения и животных, закрепляя в их наследственности нужные человеку качества, в отличие от махрового вейсманизма-морганизма, ни о каком воспитании не помышляющего, действуя в духе и методами инженерии, словно имеет дело не с живым, а с мертвым материалом, некробиотой. Превратить космос из враждебной среды в дружественную человеку, как человечество за тысячелетия подъема по спирали развития от первобытного коммунизма к коммунизму духа и бытия преобразовало большую часть планеты в благоустроенное для работы и творчества место. Разве такая цель не по плечу тем, кто сейчас оставался на корабле?

Зоя отняла руку от рычага и притронулась к щеке. Так и есть – мокрая. Неужели она еще умеет плакать? Дышать ей не нужно, а вот плакать? Или это предчувствие? Предчувствие, что ее билет – в один конец? Воспитание космоса – настолько великая миссия, где любой, кто имеет в характере, совести, душе хоть крошечный изъян, хоть самого крохотного паучка сомнения, не сможет ее выполнить. И его уничтожит ярость космоса.

Как уничтожила ее. Точнее – изгнала из рядов избранных.

Но ведь и она, Зоя, сделала что-то хорошее. Да, не по своей воле. Как порой не по своей воле творишь зло, так порой не по своей воле делаешь добро.

Вот и сейчас она уносит дальше от «Красного космоса» всех этих чудищ и чудовищ. В себе и на себе. Внутри и снаружи. Она насквозь поражена демонами, реликтами давно почившей цивилизации фаэтонцев. Что же это была за цивилизация, не оставившая после себя ничего и никого, кроме машин по уничтожению живых? И стоит ли даже касаться ее наследия, если в нем нет ничего, кроме зла?

Не тебе судить, Зоя.

Да, не мне. Мое дело – сберечь те крупицы духа, в которых еще сохранился заряд поля коммунизма. Сберечь для… для чего? Пока не знаю. Знаю лишь – дело принимает скверный оборот. Чую нутром своего нечеловеческого тела. Прозреваю множеством глаз, что покрывают его от макушки до пят. Хоть на что-то должно сгодиться то, что превращает меня из человека в помесь с чудовищем?

А может, это последнее можно сделать прямо сейчас? Ведь они все у меня в руках. Вернее – в нутрах… черт, даже слово не подобрать. Короче говоря, здесь и сейчас. Всего-то и нужен корректирующий импульс, и послушная капсула соскользнет на траекторию сближения с Марсом. А затем лобастой башкой ударится об атмосферу, жидкую, разряженную, но достаточную для того, чтобы спалить капсулу дотла. Выжечь заразу.

Рука Зои напряглась, но не сдвинулась с места.

Не все так просто, подруга. Ты больше не человек. Ты – автомат фаэтонцев. Паганель, лишенный блока свободы воли.

Ты ничего не можешь сделать. Только – свидетельствовать. Смотреть и свидетельствовать. Кому? Тем, кому это нужно. Тем, кому еще предстоит воспитать этот страшный, жуткий, мертвый космос, превратив его в достойное для работы и отдыха место.

– «Красный космос», «Красный космос», говорит космическая капсула, – Зоя была готова к тому, что ни единого слова не слетит с языка, но речи ее не лишили. Посчитали это мелочью, которую можно оставить для развлечения кукле. Вполне достаточно, что нити, привязанные к ее телу, крепко удерживаются кукловодом.

– «Красный космос» на связи… Зоя?! Зоя, это ты? Гор у микрофона. Где ты? Что случилось?

– Аркадий Владимирович, у меня мало времени… Я только хотела сказать… хотела сказать, что «Красному космосу» и экипажу больше ничто не грозит… все эти… эти чудовища здесь, в капсуле… вы меня понимаете?

Гор помолчал. Эфир пробивало треском помех.

– Если честно, то не очень, – сказал Аркадий Владимирович. – Зоя, тебе надо вернуться. Мы во всем разберемся.

Ах, Аркадий Владимирович, Аркадий Владимирович, как бы мне этого хотелось! Вернуться и во всем разобраться.

– Слушайте, слушайте меня внимательно, – Зоя заторопилась, ей показалось, что связь с кораблем прерывается. – Не перебивайте… записывайте…

Быстрее, быстрее, только факты. Ничего, кроме фактов. Для раскаяния нет времени и места в эфире.

А потом… а потом она иссякла. Опустошилась. До самого донышка.

– Зоя, Зоя, ты меня слышишь?

– Да, Аркадий Владимирович… – Зоя осеклась. – Да… я слышу, товарищ командир… Борис Сергеевич, – еще раз поправилась она. Словно «товарищ» недостойно произноситься ее устами.

– Мы все слышали и все записали. Спасибо. Это очень важная информация. И еще… я хочу, чтобы ты знала… ты – член экипажа «Красного космоса» и наш товарищ. Мы сделаем все, чтобы тебя спасти. Слышишь?

– Слышу, – тихо сказала Зоя. Затем громче: – Слышу!

– Понимаешь?

– Понимаю!

– Добро, – сказал Борис Сергеевич. – Но нам необходимо твое содействие. Ситуация сложная. Ты можешь управлять челноком?

– Нет, я пыталась изменить траекторию полета, но не могу… мне не позволяют…

– Что вам нужно на Фобосе?

– Я не знаю… знаю… точнее, чувствую, что там находится нечто очень важное и его необходимо… включить… запустить… не могу точно передать смысл. Смутно. Все слишком смутно…

– Фобос – конечная остановка или будет что-то еще? Деймос? Марс?

– Нет, не Деймос, – уверенно ответила Зоя.

– Значит, Марс, – сказал Борис Сергеевич. – Хотел бы я знать…

Хотел бы я знать, как царица фаэтонцев собирается попасть на Марс. Вот что хотел сказать Мартынов. Потому как космическая капсула не годилась для посадки на планету. Или фаэтонцев подобные мелочи не волновали? Нет, должны волновать. Если носитель чудовищ сгорит в атмосфере, разобьется о поверхность, то не поздоровится и самим чудовищам.

– Все бесполезно, – вдруг вырвалось у Зои. – Я ничего не могу сделать, ничего. Простите…

Молчание. Будто подтверждение ее слов. Бездна, пролегшая между теми, кто на «Красном космосе», и ею.

– Зоя, не поддавайся, – пришел ответ. – Не поддавайся… пока есть хоть мельчайший шанс…

Зоя не поддается. Пока есть хоть мельчайший островок свободы в безбрежном океане подчинения злым силам. Злые силы всегда исходят из презумпции слабости, презумпции трусости, презумпции виновности. И часто оказываются правы. Как они оказались правы насчет Зои. Но эта чудом возникшая ниточка связи с кораблем… Когда казалось, что все оборвано, окончательно и бесповоротно…

Рука отпускает рычаг и ощупывает пояс пустолазного костюма. Хорошо, что она все же натянула его на себя. Где-то эта штука должна быть. Вот. Здесь, на своем месте. Как и положено по штатной экипировке. Удобная рифленая рукоять. Защелка. Только потяни, и рука ощутит уверенную тяжесть. Газовый баллончик рассчитан на пять нажатий. Вполне достаточно для нештатной ситуации.

– Я приняла решение, – шепчет Зоя в микрофон, но тут же замолкает. А что, если ее чудовища все понимают? Что, если мысли им недоступны, но речь – вполне? Ничтожный шанс, но все же.

И она пытается представить – как там, на корабле. Все, наверное, собрались на мостике. Нет, не все, конечно же, но она хочет, чтобы весь экипаж, лучший экипаж Космофлота Союза Коммунистических Республик был там, в одном месте. Так легче представлять, так легче прощаться.

Маленький Биленкин в кресле первого пилота, которое, несмотря на стандартный размер, вовсе не кажется ему большим или неудобным. Его руки, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели, лежат на пульте, готовые по команде схватиться за рычаги, а ноги – толкнуть педали максимального движительного импульса. Он переживает особенно остро, ведь Зоя – его сестра-пилот, ты и я – одной пилотской крови, несмотря ни на что.

Командир, огромный, нависает каменной глыбой над микрофоном дальней связи. Мужественное лицо, иссеченное морщинами, ежик седых волос. Его руки… его руки тоже сжаты в кулаки.

А по другую от него сторону сидит ироничный Гор, вертит трубочку, не решаясь по старинной привычке сунуть ее в зубы. Впрочем, в нем сейчас ни капли иронии, ни капли желчи. Наверняка он просчитывает варианты траектории перехвата капсулы. Это бессмысленно и опасно, но хоть какое-то занятие для штурмана. Берет карандаш, чертит в штурманском журнале замысловатые кривые, ищет удобные точки корректировки орбиты. Бездействие невыносимо.

Добрейший Роман Михайлович тоже здесь. Скрестил пухлые руки на груди, насупил брови, похожий на обиженного ребенка. Заражение? Паразиты? Это по его части. На войне и не такое встречали, и не таких спасали. Главное, чтобы оставалась воля жить. Без нее – и легкая рана смертельна. Варшавянский уверен, что у Зои есть такая воля. Милый, милый Роман Михайлович, добрый вы наш доктор Айболит, прошедший войну, но абсолютно уверенный в абсолютной ценности человеческой жизни. Любой.

Для вас и только для вас это может стать глубочайшим разочарованием. Простите меня. Я не хотела.

И вы, Полюс Фердинатович, простите меня. Вы в рубке, вместе со всеми, куда вас поместило мое жалкое воображение. И как ученый вы не можете не думать о более серьезных вещах – механизме воспроизводства фаэтонцев, например. Увы, вряд ли вы получите на это ответ. Ответа не будет. Будет поступок. Последний и окончательный.

Кто еще? Паганель. Железный дровосек, которому пока не вставили в грудь шелковое сердце, чтобы оно раскачивалось там на нитке и стучало. Тук-тук. Тук-тук. Почему так бывает – сердце есть у того, кому оно и не нужно, для кого оно лишняя обуза, а у того, кто в нем нуждается, оно заменено даже не пламенным мотором, а электрической батареей? Прости, Паганель, ты был настоящим другом, потому что так тебе велело твое несуществующее сердце, а не три закона тектотехники.

Армстронг. Заг-астронавт. Мертвец. И он здесь, хотя вход в рубку ему запрещен, но воображение на эти последние минуты отменяет запрет. В своем неизменном пустолазном костюме с охладителем. Будто ходячий холодильник. Вечно голодный, но изо всех сил пытающийся выглядеть живым и вести себя как живой. Наверное, и его отношения с ней являлись попыткой вновь ощутить – каково это быть живым. И у тебя неплохо получалось, Армстронг. Я даже жалею, что мои мозги не достанутся тебе. Нет, это не поощрение каннибализма. Это – лекарство. От той боли, что ты испытываешь.

Застежка отщелкнута. Пальцы сжимают рукоятку. Хочется закрыть глаза. Но надо смотреть. На уже такой близкий Фобос. Страх. Близкий страх. Мгновенное колебание – висок или рот? Рот – надежнее. Можно прикусить ствол. Удержать. Висок – слишком рискованно.

Решено. Рука тянет. Никаких резких движений. Никакой суеты. Чтобы не перехватили власть над телом. Черт с ним, с телом. Пусть им подавятся. Над рукой. Это все, что ей сейчас нужно. Распорядиться собственной рукой. Пальцами. Как же неудобно! Должен быть предохранитель. Где он? Где этот чертов рычажок? Без паники. Спокойно. Такое дело не терпит суеты.

Все происходит так, как и рассчитано. Зубы зажимают ствол. Палец давит на кнопку. Баллончик выпускает строго отмеренную дозу газа.

– Как мертвец уверяю вас, господа, умирать – скверное занятие, – сказал Армстронг, обведя глазами экипаж «Красного космоса».

Все, что осталось от экипажа, уточнил он про себя. Как заг-астронавт и командир «Шрама», Армстронг понимал: потеря двух членов экипажа – прямая угроза не только выполнению программы экспедиции, но и возвращению корабля на Землю. Движителист и второй пилот.

Начальника движительного модуля Армстронг, конечно же, видел и даже несколько раз говорил с ним. Того по большей части интересовали движительные особенности загоризонтных кораблей, к которым принадлежал «Шрам», но там начиналась зыбкая почва государственной и военной тайны, которую заг-астронавт не собирался ни в чем и ни для кого преступать. Даже под угрозой расчленения. Да и чувствовалось в Багряке нечто до странности родственно-отталкивающее. Словно не человек это, а загримированный под человека мертвец.

Поэтому и его чудовищная гибель не произвела на Армстронга впечатления. Ему, преступившему порог жизни и смерти, вообще чуждо свойственное живым превозношение собственного состояния, когда приходится постоянно дышать, есть и испражняться. По мнению заг-астронавта – сплошные неудобства, особенно для экипажа космического корабля. Нужен воздух. Нужны запасы еды. Нужна система жизнеобеспечения. Конечно, заг-астронавтам это тоже необходимо для поддержания некрометаболизма, но в очень умеренных количествах.

Но вот Зоя… можно сказать, что с Зоей у Армстронга возникло нечто вроде дружеского притяжения.

Наверное, в таком притяжении имелось больше профессиональной симпатии – и он, и Зоя начинали как пилоты истребительной авиации. Да и потом, когда Армстронг пришел в заг-астронавтику, он не раз садился за штурвал гиперзвукового истребителя, чтобы пощупать на слабо границы коммунистического мира. Но с Зоей подробности авиационной жизни они, конечно же, не обсуждали, равно как и подробности заг-астронавтики. Совершенно секретно. Хотя какое дело мертвецу до секретов живых? Как можно сравнить с любым стратегическим секретом секрет смерти? Разве не этот самый главный секрет вольно или невольно жаждет узнать каждый, кто дышит и чье сердце еще бьется?

Но Армстронг, он же – Джон Доу, ощущал, что он, хоть и мертв, но должен соблюдать нечто вроде кодекса пребывания среди живых, ибо этот кодекс оправдывает его взаимодействие с живыми. Тонкие, очень тонкие нити. Которые ничто не стоит порвать, и тогда – берегись. Ты перестанешь осознавать, что мертв, потому как тебе будет не с чем сравнить. Ты превратишься в полного мертвяка, с которым живые не церемонятся.

Мертвым живые нужны гораздо больше, чем живым – мертвые. Вот самая главная тайна посмертного существования. И он, Армстронг, командир загоризонтного корабля «Шрам», прекрасно это осознавал.

Поэтому он и сказал то, что сказал. Всем этим озабоченным людям. Пока еще живым людям.

– Я готов отправиться за ней.

Любая попытка сопротивления вызывала чудовищную боль. Шаг вправо, шаг влево от оси движения – и словно огненный хлыст рассекал тело пополам. Зоя переламывалась, прижимала руки к животу, широко разевала рот, совершенно забывая, что дышать ей теперь необязательно. Она мертва. Так откуда же такая боль? Почему боль пережила тело? Или таково свойство любой боли? Не только телесной? Может, это болит ее совесть, а вовсе не тело? И разум всего лишь тщится подыскать подходящую аналогию.

Неужели в чем-то правы мракобесы-церковники в своих байках о посмертных муках? Что ж, на ад похоже. Как она раньше не замечала? Все эти коридоры, переходы, спуски и подъемы, по которым ее гонит нестерпимая мука, сложены из высохших трупов – приглядись, и увидишь проступающие кости, сочленения, черепа – огромные, деформированные, будто оказалась на кладбище допотопных чудовищ, словно все эти ходы проложены в полостях окаменевших останков динозавров, какими на Земле переполнена Гоби.

И Зоя вспомнила тренировочные полеты над монгольской пустыней, где они отрабатывали тактику гиперзвукового взаимодействия, где над тобой распахнуто огромное голубое небо, а там, вдалеке, на земле, идут бесконечные поля лууны яс – костей драконов, огромные обнажения останков доисторических животных, когда-то населявших эту местность. Истребитель с невероятной скоростью ввинчивается в синеву, а глубоко внизу – кладбище возрастом в сотни миллионов лет и площадью в десятки тысяч квадратных километров.

Здесь останки посвежее будут, приходит в голову мысль. Если и она не выдержит, упадет и больше не сможет подняться, то через сотню лет ее высохший труп ничем не отличить от окружающей коричневой костяницы. Но, словно услышав ее мысль, боль вновь перехлестывает Зою, возбуждая если не желание и дальше длить собственное существование, то хотя бы сделать так, чтобы муки не были столь невыносимы.

И это притом что ей приходится тащить этот проклятый тессеракт. Вернее сказать, не ей, а тому, кто на ней.

Вот за чем они вернулись на Фобос.

За тессерактом.

Не потому ли она утаила его открытие от всех на «Красном космосе»? И попросила Паганеля не рассказывать никому об обнаруженном странном объекте… Неужели она уже тогда знала, что за ним придется вернуться, потому что тессеракт очень ценен для Царицы и ее будущего потомства?!

Жесткие черные лапы с пучками лезвий торчат из пустолазного костюма. Со стороны, наверное, выглядит жутко. Как человек, у которого отросли паучьи конечности, будто человеческих ему мало. Лапы держат тессеракт. Держат с такой осторожностью и тщательностью, что он остается неподвижным даже тогда, когда Зоя спотыкается, падает, поднимается, проходит по ребристым коридорам, спускается по пандусам и по пандусам же поднимается. Иногда лапы устают, по крайней мере Зоя так думает, иначе зачем им перехватывать друг у друга тессеракт, а затем с отвратительным скрипом себя же почесывать?

– Всем, кто меня слышит, – шепчет Зоя в микрофон, – всем, кто меня слышит…

Бессмысленное занятие. В ответ эфир доносит лишь треск помех, но она продолжает говорить, даже не столько для тех, кто мог бы ее услышать, сколько для самой себя, той ее части, которая еще ощущает себя человеком, а следовательно – частью человечества, частью экипажа, той частичкой, которой под силу порождать поле коммунизма в этом царстве безраздельного господства смерти.

Надежда. Крошечная надежда. Искорка. Из которой может вспыхнуть пламя.

– Этот уровень мне не знаком… скорее всего, он был запечатан от нас… куда и зачем мы направляемся – пока неизвестно. Я… мы… они извлекли тессеракт. С ним что-то происходит. Он становится активным… свет… он светится…

Зоя поднимает голову, пытаясь внимательнее разглядеть возникшее свечение, но это плохо удается сделать через колпак. Но тут паучьи лапы вытягиваются и опускают тессеракт прямо перед ней. Ослепительная вспышка, будто кто-то на мгновение приоткрыл дверь в ярко освещенную комнату.

– Опять ты, – безнадежно говорит Зоя, и это действительно он – такой же огромный, как Паганель, ощетинившийся лезвиями, перебирающий головными щупальцами. Преследователь. Хищник. – Откуда ты взялся…

Впрочем, она знает ответ. Из нее. Она так и не смогла растворить его в себе. То ли у Царицы, что созревала в ней, не хватило сил нейтрализовать хищника, то ли Зоя неосознанно воспротивилась этому, дабы хищник все же завершил охоту и растерзал чудовищ.

Огонь тессеракта позади него не дает подробно рассмотреть движения хищника, хочется прищуриться, сморгнуть, но свет проникает под веки, щекочет. Прыжок, взмах, и одна из паучьих лап, что торчит из Зои, отлетает в сторону, судорожно сжимается и разжимается, как оторванная лапа паука-сенокосца.

Зоя ничего не чувствует – ни боли, ни страха. Ей безразлично, кто на этот раз выиграет схватку. Или все вновь сведется к ничьей. Лапа-лезвие хищника делает стремительный выпад, еще чуть-чуть – и она бы вонзилась Зое в грудь, но ее перехватила паучья лапа. Медленно-медленно отодвигает острие вбок, затем Зою разворачивает так, что хрустит позвоночник, а лапы подцепляют хищника, и огромное тело проносится мимо со скоростью ракеты.

Дрожь прокатывается по полу, настолько силен удар. Кажется, что чудовищу не оправиться – он будто распят на бугристой стене цвета иссохшей плоти. Но он делает давешний фокус – вот его затылок, внутренний поворот, и вот скошенный лоб и злобные буркала, раззявленная пасть с растопыренными жвалами. Взмах лапами-лезвиями, но паучьи лапы быстрее – орудия хищника вспарывают пустоту, впиваются в пол, оставляют в нем глубокие разрезы.

И тут Зоя ощущает, будто ее разрывает изнутри.

Все?

Срок пришел?

Чудовищной Царице пора появиться на свет?

Пустолазный костюм распухает, будто от всплеска внутреннего давления. Ужасная боль, которую Зоя не в силах вытерпеть. Падает, пытается прижать обратно сдираемую кожу, но не получается, а чудовище, что облегало ее, как костюм, как непроницаемая броня, продолжает отрываться, отделяться от нее. Множество нитей, похожих на паутину, тянется за чужим.

Мамочка, как мне больно! Мамочка, как мне больно! Я не выдержу… я хочу умереть… я уже мертва…

Но боль резко оборвалась, словно висела на тонкой нити. На паутинке. А Зоя еще жива. На ней нет ничего, ни клочка одежды. Валяется содранный колпак, внутри помаргивает огонек связи. Не дотянуться. Или сможет? Она сильная. Когда надо, она очень сильная.

Зоя скребет пальцами по иссохшим костям пола – отсюда, вблизи, не возникает и сомнений – это действительно кости, древние, с присохшей к ним шкурой, которая кое-где пошла лохмотьями, обнажив бугристую поверхность костяка.

Только бы дотянуться до огонька надежды… совсем крошечной надежды… такой крошечной, что только здесь, в темноте, в пустоте, в холоде, в наготе ее и сочтешь надеждой, а не огоньком-обманкой, какие тлеют на болотах, заманивая заблудившихся в топь.

Битва чудовищ продолжается. Их движения так стремительны, что глазам не уследить. Словно неподвижные картинки накладываются друг на друга. Танец. Смертельный танец. Сплетения чудовищных тел, в которых непонятно чего больше – отвращения или мрачной эстетики. Та самая грань уродства, когда не определить – не красота ли это?

Ну, еще немного… ах, вот… Зоя подтягивает колпак. Способность двигаться возвращается в тело.

– Всем… кто… меня… слышит… – пальцы прижимают к горлу толстенький диск звукоснимателя. – Всем, кто меня слышит… Это Зоя… нахожусь на Фобосе…

Она говорит и говорит. Повторяет. Сбивается. Опять повторяет.

Что-то плещется на колпак. Черное. Вязкое. Кровь чудовищ. Кислота.

Нет-нет-нет! Кислота стремительно разъедает стекло, растекается по защитным щиткам. Дымятся провода.

Как же так? Проклятье!

Зоя торопится, говорит, но огонек мигает в последний раз. Все. Сдохло. И в ней пробуждается такая ярость, такая злоба, что в клочья рвет былую Зою, Зою-не-уверенную-в-себе, Зою-в-сомнениях и даже Зою-в-страхе. Рвет, как прислужник Царицы, ее верный клеврет, располосовал пустолазный костюм, эфемерную защиту, всего лишь потакание человеческому, слишком человеческому. Точно так же как остатки былой личности Зои – не больше, чем ненужная оболочка для новой Зои.

Старая, отжившая Зоя исчезает. Оказалась чересчур слаба, чувствительна и наивна. Еще и труслива. Даже не верится, что офицер Советской армии, летчик-истребитель, космист может быть настолько труслив. Прочь! Изыди! Сдохни! Потому что все должны сдохнуть, кому глупость велит встать на пути Царицы Фаэтона.

Ее верный защитник продолжает битву. Противника теснят. Он выдыхается. Не очень-то ему помогают его лезвия. Вот он отбил очередную атаку. Стоит, опустив руки-лезвия. Поводит башкой, следя буркалами, как черная фигура странными покачивающимися движениями перемещается вокруг, выискивая очередное слабое место для удара. Шкура хищника дымится от попавшей на нее крови-кислоты. Бок разворочен, оттуда выдран здоровенный кусок, и что-то студенистое выползает наружу – то ли внутренности, то ли сгусток крови. Полноте, есть ли у него вообще кровь!

Надо же, сколько прошло времени, а эта дрянь жива. Не сгинула в бездне времени и пространстве. Верный слуга своего чудовищного хозяина. Уж тот-то наверняка давно сгнил в своем кокпите, неотрывно наблюдая за ковчегом, который накручивал витки вокруг Красной планеты, не пытаясь высадиться на ней. Туда ему и дорога – в черноту небытия.

Зато она – Царица! – дождалась. Лежала крохотным зернышком, как всегда терпеливая, потому что иного шанса ей не представится. Тот заряд некрополя, что выделился при разрушении материнской планеты, пропал втуне, рассеялся в пространстве, разлетелся в клочья, накрывая другие планеты и спутники, где еще могла теплиться жизнь, а значит, и смерть…

Зоя приходит в себя. Возвращается к себе.

Так, диспозиция… диспозиция не в ее пользу, потому что в пользу Царицы. Битва чудовищ завершается. И отнюдь не вничью. На хищника жутко смотреть, памятуя, как он выглядел в начале схватки. Иссеченная, опаленная, прожженная шкура. Множество лезвий вырвано с корнем, из дыр торчит, подрагивает полупрозрачная масса, как электролит из пробитой гвоздем батарейки. Он не столько наносит удары, сколько пытается увернуться, ускользнуть, поднырнуть.

Зато и верный клеврет Царицы претерпел разительные изменения. Он вырос, распух, стал гладким и блестящим. Он будто напитался силами от усохшего противника. Да так, наверное, и было. Он поглощал некрополе хищника, отнимал его мертвящую силу, чтобы вбить того обратно в небытие.

И вдруг Зоя ощутила, как что-то происходит с ее лицом – будто кость раздробилась на несколько кусков, которые сдвинулись – не больно, но ужасно неприятно. Увидеть бы себя со стороны… нет, лучше не надо… Зоя вцепилась пальцами в щеки, пытаясь унять лицетрясение, но еще острее ощутила, что это не бред, а очередная метаморфоза.

Зачем? К чему?

Щелк-щелк-щелк… Рот наполнился чем-то гладким, острым, Зоя поднесла руку и выплюнула на ладонь зубы. Что-то сжалось в груди. Вот оно… еще плевок, еще зубы…

А изменения продолжаются, спускаются к гортани, обхватывают ее стальным обручем, сжимают, стискивают так, что ни единого звука не вырвется из Зои.

Борис Сергеевич сидел в командирском кресле и смотрел, как по зеленому экрану радиолокатора ползет светлая точка. Капсула с Армстронгом и Паганелем. Приближается к Фобосу. Туда, где скрылась капсула с Зоей и двумя… двумя… черт, даже и не знаешь, как их точно назвать! Чудовищами – слишком отдает пионерской страшилкой. Инопланетными организмами – статьей из научного журнала, которую обязательно напишет и опубликует Полюс Фердинатович. Просто – инопланетянами? Да и не двое их, а уже трое, только последний пока не перешел в активную стадию существования, как научно формулирует академик Гансовский.

– Командир, – вдруг напряженным голосом позвал Биленкин. – Что-то происходит…

Борис Сергеевич отставил недопитый стакан, внимательно посмотрел на экран радиолокатора. Вроде без изменений. Хотел переспросить пилота, но только теперь заметил, что Игорь Рассоховатович смотрит на экран визуального контроля. Экран, на который внешние камеры передавали телевизионное изображение серой глыбы Фобоса с глубокой вмятиной на боку.

Из этой вмятины на их глазах прорастал огненный цветок. Плотно сбитый из пламени стебель, а на его кончике – полураскрытый бутон, сияющий так ослепительно, что не справлялись фильтры на объективах камер. Бутон вздымался на стебле все выше и выше, и казалось, он будет расти до самого Марса, но тут перед ним пространство лопнуло, брызнуло серыми каплями, охватило цветок и откусило его.

– Ам, – непроизвольно сказал Биленкин. – Съело. Командир, это что?

Борис Сергеевич бросился к счетно-решающему устройству, защелкал клавишами и, притоптывая от нетерпения, дождался, когда в выходном отверстии появится перфолента. Полностью декодировать через привинченный к пульту оператора дешифровщик он не стал, считывая отверстия и на ходу переводя их в цифры.

Так и есть!

– Старт загоризонтника, – сказал Мартынов. – Спектр идентичный.

– Откуда здесь американцы… – начал было Биленкин, но осекся.

Мартынов теперь уже внимательнее просмотрел перфоленту от начала до конца.

– Это не американцы. И вообще не люди. Это загоризонтник фаэтонцев.

Биленкин пригладил взлохмаченные волосы.

– А где тогда Зоя? – спросил маленький пилот, вглядываясь в экран, будто стараясь разглядеть крошечную капсулу. – И куда ушел загоризонтник? Почему ничего не передают… Нет, пошел сигнал, – он прислушался к доносящемуся из наушников. – Армстронг и Паганель тоже заметили старт загоризонтного корабля. Они нашли место посадки капсулы. Десять километров на пять градусов от полярного азимута. Скорее всего, там еще одна точка входа внутрь Фобоса. Им садиться, командир?

– Нет, пусть остаются на орбите и ждут. Игорь Рассоховатович, отправьте срочную радиограмму в ЦУП. Сообщите, что мы наблюдали старт загоризонтного корабля, предположительно фаэтонцев. Вероятная цель – Земля. Пускай приводят в готовность все космические оборонные системы.

Пальцы Биленкина забегали по кодировочной панели, набирая текст радиограммы.

– Земля? Что они забыли на Земле? Зачем им Земля, когда целый Марс под боком?

Мартынов не ответил. Он думал о том же, и все предположения, которые приходили в голову, ему не нравились.

– Командир, командир, – голос у пилота вновь стал напряженным.

Что еще? Очередной загоризонтник? Многовато их в последнее время…

– Слушайте, командир, – Игорь Рассоховатович щелкнул тумблером, переключая передачу на общий канал.

– Вас… вызывает… Деймос… вас… вызывает… Деймос… ответьте, используя данную частоту… вас вызывает Деймос… – механический, монотонный голос. Так могла говорить счетная машина или педальный арифмометр.

– Только сейчас нащупал, – почему-то шепотом пояснил Биленкин. – Отвечать?

Мартынов кивнул.

– Деймос, слышу вас уверенно. Говорит старший пилот корабля «Красный космос» Биленкин. Кто вы? Ответьте – кто вы?

– Я – Деймос, интеллектуальная система управления кораблем, – несколько бодрее произнес голос.

Мартынов наклонился к микрофону:

– Деймос, говорит командир корабля «Красный космос» Мартынов. Вы находитесь на малом спутнике планеты? Мы правильно вас поняли?

– Вы поняли правильно, Мартынов… Я – Деймос… Система специального назначения и слежения…

Мартынов и Биленкин переглянулись. Что ни день, то сюрпризы. Но сегодня сюрпризы шли плотным косяком.

– Что вы хотите, Деймос?

– Я – Деймос… я ничего не хочу… я уполномочен отвечать на ваши вопросы… задавайте вопросы…

Биленкин даже ладони потер:

– Вопросы, это можно. Уж чего-чего, а вопросов у нас целая куча. Алло, Деймос, кто вас уполномочил давать ответы на наши вопросы? Кто ваш хозяин?

Пауза. Потом монотонный голос вернулся:

– В ответе отказано. Задавайте вопросы… я уполномочен отвечать на ваши вопросы…

– Вот ведь железяка, – Биленкин растерянно почесал затылок.

– Некоторое время назад мы наблюдали старт загоризонтного корабля с Фобоса. У вас имеется информация – куда он направлен? – спросил Мартынов.

– Я – Деймос. Такая информация имеется. Уничтожитель направлен к Голубой… к третьей планете от Солнца…

– Я услышал то же, что и вы? – повернулся к Биленкину Борис Сергеевич.

Горло у Игоря Рассоховатовича пересохло. Он сглотнул.

– Кажется, он назвал… Уничтожитель, – выговорил Биленкин. – Командир, мне такое название не нравится.

– Поясните цель Уничтожителя, – вернулся к микрофону Борис Сергеевич. – Почему он направлен к Земле, к Голубой?

– Я – Деймос, цель Уничтожителя – уничтожать. Цель посылки к Голубой – возрождение цивилизации Фобоса на Красной.

Мартынов щелкнул тумблером и проговорил по интеркому:

– Полюс Фердинатович, прошу срочно явиться на мостик, необходима ваша помощь. – И Биленкину: – Готовьте срочное сообщение в ЦУП, необходимо передать то, что мы услышали об этом Уничтожителе.

Когда в рубку вошел Гансовский, судя по виду поднятый из постели – встрепанные волосы и постоянные зевки, которые он прикрывал ладонью, Мартынов кратко ввел его в курс дела. Остатки сна немедленно покинули академика. Он подобрался, скользнул цепким взглядом по расшифровке уже состоявшегося сеанса и ткнул пальцем в последнюю фразу, которую успел передать Деймос, прежде чем уйти в тень Марса.

– Нужно выяснить, что имеется в виду под восстановлением этой самой цивилизации, – сказал академик. – Или это какой-то эвфемизм? Или неточный перевод?

– Непохоже. – Мартынов тоже перелистал расшифровку. – Деймос вполне конкретен в своих ответах и имеет в виду именно то, что говорит. Между возрождением цивилизации и Уничтожителем – прямая связь. Которую мы не успели выяснить.

– Время теряем, – пожаловался Биленкин. – И зачем только планеты – круглые? Были бы плоскими, стояли бы на трех слонах, на черепахе, тогда бы и ждать не пришлось.

– Орбитальные ретрансляторы попробуй задействовать, – сказал Мартынов. – По коммутирующим каналам с переключением частот и усилением.

– Ага, ага, – Биленкин продолжал выбивать на пульте замысловатую мелодию из клавиш, тумблеров и верньеров настройки частот. – Уже понял, делаю, командир. Сейчас Деймос у нас перейдет на круглосуточное вещание, как «Интервидео». Сейчас, сейчас, – с угрозой в голосе повторил пилот.

– Я – Деймос, я – Деймос, я – Деймос…

– Деймос, слышим вас хорошо, – проговорил Биленкин. – С вами установлена постоянная связь через наши спутники. У нас много вопросов. Командир?

Мартынов сидел прямо, опустевшая кружка – на пульте, убрать некогда.

– Деймос, говорит командир корабля Мартынов. Объясните нам, как связаны Уничтожитель и возрождение цивилизации Фаэтона. Что должен сделать Уничтожитель на Земле, то есть на Голубой?

– Я – Деймос, отвечаю. Уничтожитель должен уничтожить Голубую для получения некрополя критической напряженности. Генерация некрополя такой напряженности позволит запустить механизмы Фобоса и Красной. В результате начнется заселение Красной колонистами с Фаэтона. Данный процесс необратим и представляет угрозу для Голубой и ее обитателей.

– Почему вы сообщаете об этой угрозе для нашей планеты только сейчас? – спросил Мартынов. – Что мы можем предпринять для ее ликвидации?

– Я – Деймос. Для ликвидации угрозы уничтожения Голубой и предотвращения возрождения цивилизации Фаэтона на ваш корабль был послан организм-полиморф. Его задача состояла в ликвидации главного источника угрозы – Царицы.

– Значит, вы хотели убить одного из членов нашего экипажа? – не выдержал Гансовский. – Это, знаете ли… это не выход! Так нельзя! Человеческая жизнь… бесценна!

– Я – Деймос. Ликвидация Царицы или ее носителя – безусловный приоритет моих действий. Контраргументация не допускается. Приоритет. Безусловный приоритет… Решение связаться с вами напрямую принято в результате провала первоначального плана. Ликвидация Царицы не произошла. Организм-полиморф не смог преодолеть защиту Царицы.

– Молодец, Зоя, – прошептал обрадованный Биленкин, – знай наших!

– Что сейчас происходит на Фобосе? – быстро спросил Борис Сергеевич.

– Я – Деймос, связь с организмом-полиморфом утрачена. Последним сообщением организм-полиморф информировал о неудаче. Оценка вероятности его гибели ноль восемь или ноль восемь один. Поэтому принято решение задействовать резервный план.

– Хорошо, Деймос, мы готовы помочь, – сказал командир. – Тем более это напрямую связано с предотвращением угрозы Земле и спасением нашего товарища.

– Я – Деймос, благодарю за ваше решение содействовать выполнению миссии. Прошу переобозначить ваши цели. Цель спасения Голубой и цель спасения члена экипажа – носителя Царицы являются в данной стратегической игре недостижимыми одновременно.

– Что за черт?! – изумился Биленкин. – О чем он толкует? Что Земля все равно погибнет, как бы мы ни трепыхались?! Ничего себе расклад!

– Мы могли его неправильно понять, – сказал Полюс Фердинатович. – Особенности диалекта машины…

– Деймос, поясните – вы считаете, Уничтожитель все равно уничтожит Землю? – командир поднял ладонь, призывая пилота помолчать.

– Я – Деймос, мои расчеты точны. Голубая и носитель Царицы – элементы возмущения прогноза. Основная цель воздействия – тессеракт, который находится у Царицы. Он является ключом к запуску системы возрождения цивилизации Фаэтона на Красной. Необходимо предотвратить его инициацию.

– Ага, наплевать на угрозу Земле, забыть о Зое и заниматься только этим дурацким тетра… тес-сер-актом, – выговорил Биленкин. – Чужими руками каштаны из огня таскать.

– Деймос, согласно вашим расчетом, что сейчас предпримет Царица? – спросил Полюс Фердинатович.

– Я – Деймос, согласно моим расчетам, Царица со своим носителем и тессерактом высадится на поверхность Красной. Объект необходимо доставить в центр инициации, который расположен в одном из городов Красной.

– Что за города?

– Как они смогут высадиться?

Вопросы от Гансовского и Мартынова прозвучали почти одновременно. Деймос сделал паузу, вероятно решая, кому отдать приоритет.

– Я – Деймос, для высадки на Красной использовано транспортное средство с вашего корабля.

– Ну да, как же, – возразил Биленкин. – Капсула для посадок не предназначена. Шкура у нее не такая дубленая. Невозможно на капсуле совершить посадку, командир.

– Деймос, на капсуле, которая находится у Царицы, на Марсе сесть невозможно. Он сгорит в атмосфере, – сказал Борис Сергеевич.

– Я – Деймос, сообщаю о вашей ошибке. Ошибка. Ошибка. Ошибка. – Биленкин поморщился и демонстративно приложил ладони к ушам. – Посадка уже началась. Фиксирую начальный этап посадки на Красную. Точка входа с координатами четыре пять два один шесть девять. Расчетное место касания поверхности Красной пока не удается точно определить…

– Что за черт! – Мартынов склонился над экраном локатора, но зеленый луч, описывающий круги по часовой стрелке, не обнаруживал ни одной, даже самой крошечной помехи. – Ничего не видно!

– Э-э, уважаемые, – нерешительно начал Полюс Фердинатович, – почему бы не опробовать наши гравитационные ловушки? Если капсула недоступна для обнаружения радиосигналами, то ее можно нащупать по гравитационному возмущению. Масса, конечно, маловата, но чувствительность прибора…

– Добро, – сказал Мартынов, – хоть по кофейной гуще гадайте, но найдите капсулу.

Полюс Фердинатович поднялся по лесенке в гондолу астрофизической лаборатории и принялся колдовать над приборами. Между тем Мартынов вновь склонился над экраном локатора. Луч помигивал, зеленые цифры в индикаторе частоты с легким треском переключались.

– Кажется, что-то есть, – сказал Полюс Фердинатович. – Объект с близкой массой к массе капсулы. Хотя… странно…

– В чем дело, Полюс Фердинатович?

– Показатели пляшут. Не могу понять, в чем дело: нижний предел соответствует параметрам капсулы, а вот верхний… верхнего предела вообще нет… прибор зашкаливает… такое ощущение, будто там черная дыра, сингулярность…

– Деймос, Деймос, – вызвал Борис Сергеевич таинственного собеседника. – Вы можете уточнить параметры тессеракта? Какой массой он обладает?

– Я – Деймос, вопрос не имеет смысла. Объект не обладает массой. Его масса бесконечна. Его масса пренебрежимо мала. Данный объект не поддается физическим определениям.

– Вот он и попался, – сказал Борис Сергеевич, – Полюс Фердинатович, вы все поняли?

– Да, Борис Сергеевич, принимайте координаты.

– А я ничего не понял, – опять же себе под нос пробормотал Биленкин, но на объяснениях настаивать не стал, а достал стеклограф и принялся наносить диктуемые академиком координаты на прозрачную поверхность.

– Я – Деймос, – вновь прозвучал механический голос, – информирую, что мною предприняты шаги по экстренному исправлению ситуации.

– Уж не ракетой ли он хочет по ним шарахнуть? – обеспокоился Игорь Рассоховатович, отрываясь от планшета, где постепенно вырисовывалась параболическая скрутка посадочной траектории капсулы.

– Деймос, Деймос, о какого рода шагах вы говорите? Прошу не предпринимать никаких действий. Ситуация находится под нашим контролем, – Мартынов бросил взгляд на планшет. – Мы перехватим тессеракт, обещаю вам. Это в наших же интересах. Ракетного удара по челноку мы не допустим! Вы слышите? На борту «Красного космоса» находятся системы перехвата ракет. Мы их активируем.

Биленкин недоуменно посмотрел на командира, но тут же все понял. Никакого оружия на борту корабля, конечно же, не имелось. Борис Сергеевич, говоря карточными терминами, блефовал. Ради спасения Зои.

«Увидеть Марс и умереть, породив чудовище».

Фраза для начала дрянного рассказа какого-нибудь непрогрессивного западного писателя-фантаста. Вот только все это было не дрянным рассказом, а самой настоящей реальностью.

Садиться на планету на неприспособленном для этого аппарате, наверное, то же самое, что приземляться на утюге. Если только ты ухитришься перед этим утюг поднять в воздух и сделать несколько фигур высшего пилотажа. В космосе проще – он напичкан утюгами, то есть всем тем, что когда-то выведено на орбиту, но к возвращению с орбиты не предназначено. Спутники слежения за погодой, спутники-ретрансляторы, спутники-маяки, спутники-лаборатории, а также многочисленный хлам, который накопился даже на орбите Марса за годы его изучения.

Зоя понимала – свой запас чудес и везения она давно исчерпала. Сколько ей осталось? Минуты? Десятки минут? Капсулу немилосердно трясло. Тяжелый гул давил на уши, и хотелось их заткнуть, но руки держались за рычаги управления, и у Зои мелькало удивление – как же в этой безумной тряске ей удается их не выпустить? Сколько же силы для этого необходимо?

И только затем, скользнув взглядом по ним, вспоминала, что это не она, а – тот, клеврет Царицы Фаэтона, вновь принял облик черной брони, распластался по телу Зои и подчиняется ее командам так, как если бы был единым с ней телом. Вернее, подчиняется лишь тем командам, которые подтверждает его повелительница, считывая из мозга Зои те намерения, что стояли за тем или иным движением. Намерение выжить или намерение погибнуть.

Капсула должна была развалиться. Ее должно было сжечь пламя, что охватило крохотную скорлупку, падающую с небес.

Икар. Назову тебя Икар. Ты – Икар. Ты падаешь с небес. Гордый Икар. Глупый Икар.

Вот мысль, что билась на поверхности сознания Зои. Древнегреческий герой, бросивший вызов богам и поднявшийся к Солнцу. А всего-то нужно было слушаться отца и не подниматься слишком высоко, и не опускаться слишком низко. Зоя – Икар. Отягощенная гордыней, чересчур высоко вознесенная в небеса, ибо даже отца у нее не было, а если бы и был, то разве она послушалась предателя?

И вот – заслуженная кара.

Падение с марсианских небес.

Атмосфера кипела и неистовствовала. Икар кувыркался и падал, падал, падал. Того чуда, которого хватало на то, чтобы не сгореть в плотных слоях, не хватало на стабилизацию траектории.

Зою посадили в центрифугу и принялись раскручивать до десяти жэ, до двадцати жэ, до ста жэ, будто не на Марс ей предстояло упасть, а на Юпитер.

Не надо.

Мамочка.

Не надо.

Хруст. И тесный мирок капсулы пошел трещинами.

Дед бил-бил, не разбил. Баба била-била, не разбила. Упало яичко с высоты двухсот километров на планету и разбилось.

За такую посадку надо гнать поганой метлой из отряда космистов, сказал инструктор Иванченко.

Может, переэкзаменовка?

Когда вас размажет по лунному грунту, переэкзаменовка не поможет, сказал инструктор Иванченко.

Как в воду глядел инструктор Иванченко.

Когда капсулу размажет по марсианскому грунту, не поможет даже чудо. Чудо – субстанция тонкая и быстро иссякающая. Его хватило на спуск. Его хватило на падение. Его хватило на то, чтобы стиснуть Зою в стальной хватке, вырвать из пилотского кресла и со всего размаха шмякнуть о скалу, чтобы вдребезги, чтобы мокрого места не осталось.

Боли не осталось. Только ощущение странной пустоты. Возможно, так чувствует себя рыба со вспоротым брюхом, которую бросили на берегу реки, не сунув в котел с ухой. Волна накатывала за волной, песок вокруг шевелился, но Зоя равнодушно смотрела в темно-фиолетовое небо, на котором все ярче разгоралась звезда.

Фиолетовое небо с желтыми полосами далекой пыльной бури полыхнуло огнем. Словно далекая гроза, настолько далекая, что грохот приходит с большим опозданием. Лежишь и считаешь: раз, два, три, четыре, пять… Считаешь и ждешь, когда же воздух наполнится низким гулом. На Земле просто – число секунд поделить на три. Очень удобная скорость звука. Тридцать секунд – почти десять километров. Далеко. Слишком далеко.

Определенно гроза.

Может, еще и дождь ливанет? Вот здесь. На вершине высочайшей горы двух, а то и трех планет. Ты не только первый человек, упавший на Марс. Ты, Зоя, еще и первый человек, покоривший высочайшую вершину трех планет. Почетный марсианин и почетный альпинист. Места на груди не хватит для медалей.

Вот и молния.

Какая крохотная.

Искорка.

Вспыхивает и разгорается.

Все ярче и ярче.

Ближе и ближе.

Царица била-била, вдребезги разбила, а она почему-то еще жива.

Теперь разгневанные марсианские боги-олимпийцы метнули в нее молнию. Которая испепелит. А прах развеется по Марсу. Первый человек, чей прах развеян по Марсу.

Или… все же не молния? Не огонь небесный? То есть небесный, но не огонь, а всего лишь… работа дюз! Зигзаги маневров… нет, непохоже… слишком дерганые, непредсказуемые… наверное, и я так садилась… на честном слове и на одном крыле…

Помощь!

Огонь ближе и ярче. И гул. Да, гул. Как он решился все же садиться? На честном слове. Вот еще маневр… Двадцать километров над уровнем поверхности. Не бог весть что, но все же. Драгоценные секунды. Когда обшивка прогорает, счет идет на секунды.

Последний тормозящий импульс, и капсула опустилась на бугристую поверхность. Тишину нарушает треск остывающей обшивки. Капсула похожа на раскаленное металлическое яйцо, только-только извлеченное из огня, – багровое, пышущее жаром. Его бы в воду, но откуда здесь вода?

Баба била-била, не разбила. Дед бил-бил, не разбил.

Яйцо взяло и раскололось само. Огненные ошметки разлетелись в стороны. Нагар. Будто багровеющие лепестки, устилающие путь того, кто шагнет изнутри капсулы. Второй человек, только не упавший, а посадивший капсулу на Марс так, как полагается. Почти как полагается. Имелись шероховатости, но следует списать на неприспособленность аппарата для подобных маневров.

Высокий человек в пустолазном костюме. Даже так – громоздкий человек в пустолазном костюме делает шаг из капсулы и уверенным размашистым шагом идет к ней, к Зое. Неудивительно. Приметна издалека. Кто это? Такая знакомая походка. Одновременно легкая и основательная, крепкая. Да, Марс, меньше гравитация, но походка все равно ужасно знакомая.

Человек спешит к ней. Почти бежит, но резко останавливается. Что же ты? Почему? Иди ко мне. Ах да… мой вид… Мой вид испугает кого угодно. Даже бывалого космического волка. Багровые отсветы на колпаке мешают разглядеть твое лицо.

Кто ты? Кто?

Зоя мысленно перебирает членов экипажа, но никто не подходит под стать нежданного спасителя. Чересчур высок и громоздок. Даже пустолазный костюм какой-то нестандартный.

Или он вообще не с «Красного космоса»? Может, прошли годы, десятки лет, и кто-то решил осмотреть вершину высочайшей горы и случайно наткнулся на нее, Зою?

Как такое может быть? Ведь она еще жива? Как она могла прожить столько лет? Или…

Человек опускается рядом на колени и заглядывает ей в лицо. Ах да, на ней же нет колпака. Зачем мертвым колпак? На ней вообще ничего нет. Лицо… багровые отсветы… мешают… Вот так лучше… гораздо…

Зоя не верит собственным глазам.

Антипин!

Ефрем Иванович Антипин собственной персоной!

Здесь.

Рядом с ней.

Значит, все же рай. Вряд ли такой человек заслужил ад.

– Зоя, – губы его шевелятся, ни единый звук не долетает из-под колпака, но Зоя его прекрасно слышит. Словно без труда считывает по губам. – Зоя, ты меня слышишь?

Потом он что-то понимает, одним ловким движением отщелкивает колпак и откидывает его на спину. Глубоко вдыхает тощий марсианский воздух. Даже не воздух, атмосферу.

– Здравствуйте… Ефрем Иванович… рада вас видеть, – вряд ли Зоя говорит, но именно это она думает. С оттенком разочарования. Опять предсмертный бред. Опять немилосердные видения. Когда же прекратятся мытарства? Теперь я точно знаю, куда попадает душа, если церковники не лгут и душа все же существует. Она попадает сюда, в мир смерти, на Марс. Место, где встречаются мертвецы. Сначала Антипин. Кто еще? Санин? Багряк? Отец?!

– Я умерла, – сказала Зоя. На всякий случай. Если Ефрем Иванович не в курсе.

– Смерть – удел одиночек, – сказал Антипин.

– Я – одинока, – сказала Зоя. – У предателя не бывает друзей.

– Не клевещи на себя, – строго сказал Антипин. – У тебя много друзей. Я – твой друг.

– Но ведь вы умерли, – робко сказала Зоя.

– Кто тебе сказал такую чепуху? – расхохотался Антипин. – Разве я могу умереть? Меня всегда можно починить! И тебя можно починить.

– Вы ничего про меня не знаете. – Зоя попыталась улыбнуться, но лицо давно превратилось в посмертную маску. – Вы не знаете, что из-за меня погиб мой лучший друг. Я струсила… а он погиб.

– Не говори так, – Ефрем Иванович покачал головой. – Не клевещи на себя.

– Он отдал мне все, понимаете? Свою жизнь, свою мечту, свое место в жизни. Ведь это он должен был вступить в отряд космистов и полететь на Марс. Он, а не я. И тогда ничего бы не случилось. Ничего. Все было бы хорошо. А я бездарно растратила…

Ефрем Иванович не прерывал. Слушал внимательно. Последнюю исповедь. То, что можно рассказать только еще одному мертвому, а не шаромыжнику в рясе.

– Не наговаривай на себя, – строго сказал Антипин. – Это – не ты, это – он.

Кто он?

– Марс. Он пропитан древней смертью и несбывшейся надеждой, понимаешь? Некрополе высочайшей напряженности. Здесь все вокруг пронизано некрополем. А ты… ты в таком состоянии… – Антипин колебался, подыскивая слова. – В общем, отсюда надо спускаться.

Что у него в руках? Какая-то доска?

– Будем спускаться на этом. – Антипин показал ей нечто, что действительно похоже на доску, а на самом деле – обычная платформа для перемещения малогабаритных грузов на слаботочных антигравах. Работают исключительно в полях слабого тяготения, на Земле практически бесполезны. А вот на Марсе – в самый раз.

– Слишком долго, – говорит Зоя. – И зачем – вниз?

– Когда-то я неплохо катался на горных лыжах. – Антипин наклонился, регулируя платформу, и она повисла над землей. Ловко вскочил, забалансировал. Платформа почти чиркала камень. – Спуск с высочайшей вершины Марса на грузовой платформе – чем не приключение? – Антипин ловко соскочил на землю.

– Ничего не получится, – сказала Зоя. – У вас ничего не получится. Если только это не мой предсмертный бред.

– Бред? Предсмертный? – Ефрем Иванович приподнял брови – будто строго удивился, что лучшая ученица отвечает неправильно на простой вопрос. – Мы, Зоя, материалисты. Мы не верим в существование божественной души, мы верим в силу духа и в силу воли. То и другое нам не занимать. Скоро на Марс сядет «Красный космос», и нам надо поспеть к месту его посадки. Ты готова?

Зоя не успела ответить, как оказалась у него на руках. Она ничем не могла помочь ему, но Ефрем Иванович в помощи не нуждался.

– Так Эрг Ноор нес на «Тантру» Низу Крит, помнишь? – Антипин подмигивает. – А сейчас самый ответственный момент – взгромождение… – они мягко покачиваются, будто на волнах. – Отталкиваемся, отталкиваемся и начинаем ехать. Ой-ей!

Зоя ничего не видит. Только профиль Антипина на фоне багрового неба. И еще ощущение скольжения. Мягкий толчок – включились двигатели платформы. Совсем слабенькие – только преодолеть инерцию. Но для спуска с горы – в самый раз.

Платформа набирала скорость на резких спусках и замедлялась на очередном плато. И когда казалось, что они вот-вот остановятся и придется тратить драгоценный заряд на очередной импульс, плато вновь сменялось спуском.

И еще она могла смотреть назад. На вырастающую в поднебесье высочайшую вулканическую кальдеру. Место ее падения. Окончательного и бесповоротного. Место, где из нее родилась подлинная суть, оставив лишь эту мертвую оболочку, которую зачем-то тащат вниз, будто там, внизу, есть хоть что-то, что может ей помочь.

Она подозревала, что ничего этого нет. Все – бред. Не может ей прийти на помощь Антипин, который не только умер, но и тело его осталось там, в невообразимой дали. Не может никто спускаться на грузовой платформе по склону Олимпа так же, как залихватский островитянин скользит на доске по гребню огромной волны. Не может мертвое тело что-то думать, смотреть, говорить и чувствовать, если, конечно, это не тело заг-астронавта.

Конечно, Марс – странное место, и человечество издавна это ощущало. Одни только каналы чего стоят! Красный Марс. Древний Марс. Только здесь могли жить красавица Аэлита и множество других красавиц и принцесс. И только отсюда спрутоподобные кровопийцы могли отправиться на Землю, чтобы с помощью боевых треножников попытаться ее поработить.

Но самая бурная и безудержная фантазия проигрывает перед тем, чем действительно оказался Марс. Огромная машина возрождения цивилизации, погубившей саму себя. Построенная, отлаженная, взведенная, но так и не запущенная. Часовой механизм, дожидавшийся часа, когда чье-то неосторожное движение запустит последний отсчет.

И вот он щелкает: раз-два, раз-два, раз-два. И лишь глухой не расслышит столь грозного предвестника.

Раз-два, раз-два, раз-два.

Умей Биленкин молиться, он бы молился. А если бы не верил – уверовал. Но Биленкин верил – верил в корабль, в его конструкторов, во всех советских людей, чьим гением и трудом сотворен «Красный космос».

«Красный космос» во второй раз входил в атмосферу Марса. Но теперь ему предстояло не торможение для перехода с гиперболической на эллиптическую скорость, а еще более трудная задача – посадка. Посадка на не предназначенном для этого корабле, да еще в тяжелейших метеоусловиях – Марс встречал «Красный космос» жесточайшей пылевой бурей.

Конструкторами возможность подобного экстренного случая просчитывалась и имелась в виду, но лишь гипотетически. Так самолет при серьезной аварии в принципе способен сесть на воду, если поблизости не окажется взлетно-посадочной полосы, но вероятность этого считалась настолько пренебрежимо малой, что в пухлых томах инструкций описывалась лишь в приложениях к приложениям. Однако космос еще раз доказывал – в нем не работает теория вероятностей, ибо на то она и теория, чтобы приблизительно описывать реальность. Если в космическом пространстве нечто могло произойти с мельчайшей долей вероятности, настолько крохотной, что покажется невероятной человеку земному и неискушенному в математике и суевериях, то это обязательно происходило.

И уж как не им, космическим волкам, этого не знать! Вся экспедиция, начиная с происшествия на орбите Земли, являлась триумфом невероятности. Погоня за «Шрамом», исследование Фобоса, контакт с Деймосом, древняя фаэтонская цивилизация – разве все это не вопиющее опровержение теории вероятности, которая просто алкала отмены и возведения на ее месте нечто вроде теории невероятностей, которую предстояло создать новому, может быть, еще не родившемуся поколению гениальных математиков?

Незаметно для себя они пересекли черту, отделявшую их от мира вероятностных явлений, и оказались там, где пасует математика, где отказывают самые сложные счетно-аналитические машины, а педальные арифмометры смотрятся как архаика.

Именно в этом, по большому счету, и состояла суть того спора, который произошел между членами экипажа «Красного космоса» за несколько часов до того, как Биленкин повел корабль на посадку.

– Во-первых, «Красный космос» не предназначен для полетов в атмосфере, кроме коротких нырков для корректировки траектории, – загибал пальцы Гор. – Во-вторых, мы точно не знаем их местоположения. В-третьих, передатчик у Паганеля маломощный, неизвестно, сколько витков придется сделать над поверхностью Марса, прежде чем… Короче говоря, не-воз-мож-но! И баста!

Это был тот редкий случай, когда Игорь Рассоховатович внутренне соглашался с доводами Аркадия Владимировича. Какой пилот не бережет свой корабль? Нет таких пилотов. Для пилота корабль – нечто особенное, нечто большее, чем просто творение рук человеческих. Корабль – почти живое существо. Как… как… лошадь. Как цирковая лошадь, которую научили делать трюки на потеху публике, но природе лошади подобные трюки претят.

– Мы можем расконсервировать марсианский поезд, – предложил Биленкин. – Ведь именно он для этого и предназначен.

– Сколько для этого понадобится времени? – Варшавянский вытащил изо рта трубочку и внимательно посмотрел на маленького пилота.

Биленкин смутился.

– Ну… сутки, – сильно польстил он возможностям оставшегося экипажа. – И еще тестирование, отработка…

– Не забудьте, для разворачивания поезда на поверхности придется потратить несколько суток, – добавил командир.

– Долго, слишком долго, – покачал головой Варшавянский. – У Зои нет этих суток.

– А может, все не так страшно… – заикнулся было Гор, но осекся под взглядом врача.

Командир встал, взял из щели АЦПУ счетно-аналитической машины распечатанный рулон и расстелил его на столе. Все склонились над картой поверхности Марса.

– Вот, – постучал пальцем по бумаге Борис Сергеевич, – пылевая буря. Точно по расписанию. И мы в это расписание как раз попадаем.

– Куда ни кинь – всюду клин, – пробормотал Игорь Рассоховатович.

– Что от Паганеля? Новые сообщения? – Командир посмотрел на Аркадия Владимировича.

– Передатчик слабый, – словно бы извиняясь, сказал Гор. – Кое-что пробивается, но… все очень отрывочно.

– Откуда поступали сообщения? – Мартынов склонился над картой, где на вершине Олимпа зияли две отметины синим и красным карандашами.

– Триангуляция затруднена, я вытащил всю мощность, какую могли дать спутники, да и то не все, а лишь последних модификаций. Провел корректировку…

– Да не тяни ты! – вырвалось у Биленкина, Гор нахмурился:

– Я объясняю ситуацию, чтобы не возникло ни ложных надежд, ни последующих обвинений со стороны… некоторых лиц, что штурман неправильно проложил путь. Мне можно продолжать, Борис Сергеевич?

– Успокойтесь, Аркадий Владимирович, – командир выразительно глянул на Игоря Рассоховатовича, отчего маленький штурман втянул голову в плечи, изображая высшую для него степень виноватости. – Никто вас не винит. Наоборот, мы полагаемся на ваш громадный опыт и вашу интуицию в условиях трагической нехватки данных.

– То-то, – буркнул себе под нос Биленкин.

– Интуицию? – Гор задрал одну бровь. – Тут не интуиция, тут сеанс черной магии впору проводить, – он опять ткнул карандашом в карту: – Вот здесь и здесь сигналы зафиксированы четко. Отсюда – сомнительно, здесь вообще я склонен записать все в помехи, но САМ дает восемнадцать процентов вероятности, что сигнал имеет искусственное происхождение.

– Интересно-интересно, позвольте, уважаемый, позвольте. – Полюс Фердинатович приложил линейку к отметинам. – Это время фиксации, да?

– Да, – коротко ответил Гор, внутренне напрягшись и ожидая, что теперь еще и академик выскажет свои сомнения в его, Гора, мастерстве.

– Похоже, что наш Паганель, гм, не пешком с горы спускается, так ведь?

– У него целая капсула, – сухо напомнил Аркадий Владимирович. – Вернее, не знаю, насколько она целая, но для такого спуска она может быть пригодна. Да и какая разница? Он спускается, и точка. Хоть на лыжах!

– Хотелось бы на это посмотреть. – Биленкин мечтательно посмотрел в потолок. – Робот на лыжах, а на руках – спасенная дева.

– От Армстронга вестей нет? – спросил Мартынов.

– Паганель оставил его на «Шраме», он попытается запустить загоризонтный движитель и догнать этот чертов Уничтожитель, – сказал Биленкин. – Но шансы на это мизерные… Во время высадки на загоризонтник Зоя и Паганель серьезно повредили заг-мотор.

– У нас нет времени и возможностей вернуть Армстронга на борт, – покачал головой Гор.

С извлечением из чрева «Красного космоса» марсохода – головной части будущего марсианского поезда – пришлось повозиться. Отсек, в котором он находился, оказался завален отвалом песка, но откапывать его не представлялось возможности, поскольку землепроходческой техники на борту космического корабля по вполне понятной причине не предусматривалось.

Поэтому в ходе общего мозгового штурма, совмещенного с походным то ли обедом, то ли ужином, созрело решение: использовать катапульту, которая еще на орбите должна была выстреливать марсоход из корабля.

Катапульта, конечно, маломощная, но это являлось даже плюсом – меньше вероятности повредить машину. За руль марсохода уселся Биленкин, напоминая собой циркового, которому предстояло нечто вроде прыжка тигра сквозь горящее кольцо, осложненное тем обстоятельством, что на прыгающем тигре предстояло сидеть и удержаться.

Но Биленкин беспокоился напрасно – все вышло наилучшим образом. Пороховые заряды сработали безукоризненно, когда люк отсека распахнулся и внутрь обрушился водопад красного песка. Машина мягко рванула им навстречу, словно действительно была огромной полосатой кошкой, раздвинула лобастой кабиной сыпучую преграду и, пролетев с десяток метров в условиях пониженной гравитации, так же мягко опустилась на все четыре гусеницы. Маленький пилот дернул рычаги управления, марсоход послушно взревел и сделал круг почета вокруг лежащего корабля.

Не хватало только аплодисментов.

Связаться с Паганелем пока не удавалось, но, по расчетам, до него с Зоей не больше тридцати километров. Немного по земным меркам, но по марсианским – вполне достаточно для того, чтобы отнести предстоящий переход к высшей категории сложности. Тем более через десяток километров пустыня переходила в каменистое плато с торчащими зубьями скал, а еще дальше начинался подъем к высочайшей вершине Солнечной системы – Олимпу. Вулкан грозно нависал над окружающим пейзажем, придавая ему особую мрачность.

Огромные клубы пыли – предвестники надвигающейся бури – то и дело накатывались на марсоход, и Игорь Рассоховатович замедлял ход, опасаясь напороться на выпирающую из песка скалу, которую не засек радар, но которая вполне могла повредить гусеницу. Впрочем, замедление было даже на руку пилоту, который, пренебрегая строжайшим приказом Бориса Сергеевича, после изнурительной посадки так и не смог выкроить хотя бы полчаса, чтобы вздремнуть. Литр крепчайшего кофе и кофеиновые таблетки, которыми его снабдил Роман Михайлович, делу помогали мало.

Вдруг нос марсохода резко осел, задние гусеницы оторвались от песка и крутились вхолостую.

– Что за… – прошипел Биленкин, сонливость слетела махом, он дернул рычаг назад, давая задний ход. Но тут по марсоходу мягко ударило, и он, несмотря на вращающиеся в обратную сторону гусеницы, заскользил вперед и еще круче вниз.

Включенный прожектор метался в темноте, ничего толком не проясняя, работающие на обратный ход гусеницы заставляли марсоход немилосердно вибрировать, пока Биленкин опять не переключился на передний ход, сообразив, что машина не в силах сопротивляться непонятной силе, которая тащила их все вниз и вниз, в недра Марса.

– Что это такое?! – крикнул Варшавянский, хотя нужды кричать не было – в кабину не проникало никаких посторонних шумов.

– Сейчас узнаем, – процедил сквозь зубы Биленкин, и, словно испугавшись его грозного обещания, туннель разошелся, распахнулся, и марсоход вылетел в багровое свечение и, подчиняясь рывку рычагов пилота, тут же остановился.

– Приехали, – задумчиво сказал Варшавянский.

Надвинув дыхательные маски и запахнувшись в дохи с электроподогревом, пилот и врач выбрались из кабины. Они находились внутри огромной трубы, сквозь прозрачный верх которой виднелось марсианское небо, по которому беззвучно неслись огромные тучи песка. Труба состояла из пузырчатых сочленений и слегка светилась голубоватым светом.

Марсоход стоял на краю ровной площадки, которая обрывалась к прямой дороге со множеством прорезанных в ней желобов. В желобах там и тут стояли огромные диски со вспученными прозрачными центрами. Некоторые из дисков покосились, но большинство сохраняли идеально вертикальное положение.

Все та же узнаваемая архитектура Фобоса, если только все эти словно бы текучие, асимметричные трубки, наросты, выступы у кого-то повернется назвать архитектурой. Глаз усматривает в них намеки на регулярность, на целесообразность, но стоит перевести взгляд на что-то другое, и вновь все утопает в серо-коричневой мешанине наплывов, перетяжек, проступающих ребер, до неприятности похожих на костяки издохших в незапамятные времена невообразимо уродливых существ.

– Знаете, что это такое? – тихо спросил Биленкин. И, не дожидаясь ответа Варшавянского, ответил таким же шепотом: – Метро. Марсианское метро. Вон те диски – это, скорее всего, транспорт, а по желобам они катятся.

– Думаете? – Роман Михайлович с сомнением осмотрелся. Громадное сооружение производило впечатление, но отнюдь не метро, поскольку непонятно было – зачем делать трубу столь огромной. – Размеры вам не кажутся чрезмерными?

Биленкин ничего не ответил, подошел к краю платформы и спрыгнул вниз. Там Игорь Рассоховатович подошел к ближайшему диску и заглянул в гондолу. Конечно, ничего похожего на человеческий пульт управления. Да и пульта никакого не было. Имелось лишь то, что Биленкин про себя проименовал «седалище», и свисающие из отверстий ремни. Ремни напомнили пилоту лошадиную упряжь. Скорее всего, диск так и управлялся – натягиванием и ослаблением ремней.

– Игорь Рассоховатович, – раздался в наушниках озабоченный голос врача, – нам тут бродить некогда. Нас ждут. Очень ждут.

– Да-да, – несколько рассеянно ответил Биленкин, – вы пока посмотрите, как мы сюда попали и как можно выбраться. Я сейчас… сейчас…

Диски очаровали Биленкина своей несуразностью как транспортных средств. В них не находилось ничего человеческого, и с первого взгляда было понятно, что перед ним продукт иной цивилизации со своими, нечеловеческими, представлениями о практичности и удобстве. Как человек, мягко говоря неравнодушный к любому транспорту, начиная от велосипеда и заканчивая космическим кораблем, у Игоря Рассоховатовича руки зачесались опробовать диск в движении. То, что он ничего не понимал в его управлении, маленького пилота нисколько не смущало. Он ракетами управлял, так неужели с упряжью не справится?

Поглощенный разглядыванием дисков, Биленкин не сразу понял, что он не один среди стоящих на приколе древних машин. Посторонний шум он принял поначалу за шуршание в наушниках атмосферных помех, но затем сообразил – звук исходит откуда-то из отдаленного места этой пересадочной станции марсианского метрополитена.

До сих пор работающие системы жизнеобеспечения? Игорь Рассоховатович осторожно пошел на звук, что оказалось не так-то просто – приходилось перешагивать через желоба, обходить диски. Кроме того, сгущался мрак, и, задрав голову, пилот увидел клубящуюся пыль – и никакого неба. Буря пришла.

Звук становился отчетливее – будто кто-то проводил по медной тарелке кисточкой с металлическим венчиком, как это делают джазовые музыканты. Теперь Биленкин сначала выглядывал из-за очередного диска, убеждался, что не видит источника звука, на цыпочках перебегал к другому диску, вновь из-за него осматривался. Так короткими перебежками он почти преодолел промежуток между платформами, когда вдруг увидел странную тень около одного из дисков.

Игорь Рассоховатович плотнее прижался к гладкому боку своего укрытия, попытался унять дыхание, а затем выглянул вновь. В сгустившемся полумраке уже было трудно что-то разобрать. Словно многоногая клякса расплывалась неподалеку. Биленкин всмотрелся, отпрянул, присел на корточки, стараясь стать еще незаметнее. Постукал по микрофону и прошептал:

– Айболит, Айболит, вызывает пилот, как слышите, прием.

– Слышу вас хорошо, – голос Варшавянского показался Биленкину настолько громким, что он чуть не подпрыгнул. – Вы где, пилот? Игорь, нам пора…

– Здесь те самые твари, – сказал Игорь Рассоховатович.

– Какие твари?

– Одна, которую мы на корабле ловили, только она выросла, даже больше меня стала. А вторая… второй я раньше не видел. Сидит на нем… похожа на жука… на отвратительного жука…

Варшавянский помолчал.

– Думаете, это Царица?

– Уверен. И сейчас эта парочка грузится в один из дисков.

Биленкин помолчал.

– Их нельзя упускать, Роман Михайлович.

– Мы передадим информацию на корабль, Игорь Рассоховатович, а сами…

– Их нельзя упускать, – повторил Биленкин. – С корабля не успеть, к тому же буря. На чем они сюда доберутся? И кто? Академик? А эти… жукоглазые сейчас сядут в диск, и поминай как звали.

– Нужно обо всем доложить командиру и продолжить путь. Нас ждут, Игорь Рассоховатович. Нас очень ждут.

Биленкин от отчаяния стукнул кулаком по колену, лег на живот и подполз к краю диска. Никого. Вот черт, неужели упустил?!

Вдруг один из дисков загудел, тронулся с места с ужасающим скрипом и вихляя из стороны в сторону. Внутри гондолы расположились Царица и ее сопровождающий. Клеврет, вцепившись лапами в ремни, резко их дергал. Диск постепенно набирал ход, вихляния прекратились, он выпрямился в колее, и даже скрип сошел на нет.

Дождавшись, когда они проедут мимо, Биленкин вскочил, огляделся, выбирая подходящий по его разумению диск, махнул рукой и вцепился в гондолу того, за которым прятался. Если не знаешь, что выбирать, бери первый попавшийся.

Залезть в гондолу оказалось делом нелегким в неудобной дохе, отяжеленной системой подогрева, да еще с баллонами кислорода за спиной. Перевалившись наполовину внутрь, Игорь Рассоховатович обессиленно повисел, потом задрыгал ногами, что со стороны, наверное, выглядело смешным, и втиснулся в гондолу.

– Роман Михайлович, я за ними, – сказал Биленкин, торопливо дергая ремни, но диск не подавал признаков жизни. – Попытаюсь раскочегарить эту колымагу.

– Постойте… постойте, Игорь Рассоховатович, а как же я? Зоя? Паганель?

– Вы ведь умеете водить марсоход?

– Ну, умею… наверное, – неуверенно сказал Варшавянский.

– Не наверное, а в обязательном порядке вы проходили обучение, – повиснув на одном из ремней, который показался Биленкину наиболее многообещающим и относящимся к системе запуска двигателя диска, Игорь Рассоховатович с радостью ощутил, как внутри машины что-то резко уркнуло, взвыло, затарахтело.

– Ага, завелась, колымага марсианская, – не удержался и крикнул Биленкин.

– Вы в порядке? – озабоченно спросил Роман Михайлович. – Все же я считаю недопустимым…

– Держите курс по пеленгу, на курсографе имеется отметка. И быстро не гоните, берегите гусеницы. И с рычагами полегче, там есть небольшая задержка… но вы быстро привыкнете… Пошла, пошла, но, но! – Варшавянскому показалось, что маленький пилот пришпоривает лошадь. – Вот так, вот так, милая…

Диск продолжал опасно раскачиваться из стороны в сторону. Биленкин пробовал различные комбинации ремней, силу натяжения, резкость рывков, но никакой системы пока не мог ухватить. Если она и имелась, то явно нечеловеческая. Один раз диск наклонился так сильно, что чиркнул соседний, проскрежетал по нему, но затем вновь выпрямился. Игорь Рассоховатович напоминал самому себе уже не наездника, оседлавшего норовистую лошадь, а подвешенную на нитях марионетку, которая внезапно ожила и решила управлять с их помощью самим кукольником.

Он вскочил на седалище, забалансировал на нем, ухитрился сунуть ноги в петли наиболее длинных ремней, чуть не сверзился, но сказывалась цирковая закалка – даже после стольких лет отсутствия практики тело, хоть и мучительно, вспоминало навыки эквилибристики.

– Как в цирке, – пробормотал Игорь Рассоховатович.

Он даже боялся себе представить, как выглядит со стороны. Однако дело сразу пошло на лад – вихляния не прекратились окончательно, но резко снизили амплитуду, скорость колеса медленно, но верно увеличивалась. Диск миновал скопище машин и выехал на оперативный простор.

Роман Михайлович, сообразив, что Биленкин полностью поглощен обузданием древней марсианской машины, расспросы прекратил и лишь растерянно наблюдал, как огромный диск, опасно вихляя, будто готовясь вот-вот упасть, катился и катился по желобу, а внутри гондолы дергалась на ремнях маленькая фигурка, похожая на фантош.

Вот диск прокатился мимо, натужно кряхтя и взвывая, и Варшавянский с бьющимся сердцем ожидал, что вот-вот, еще немного – и он не удержится, завалится на бок, и тогда надо будет бежать и вызволять из нитей Биленкина, но каким-то чудом машина продолжала двигаться по желобу туда, куда так быстро проскочил первый диск с Царицей.

Подождав, когда диск с Биленкиным скроется из виду в темноте туннеля, Роман Михайлович вернулся в марсоход. Посмотрел с сомнением на кресло пилота и со вздохом его занял. Конечно, обучение на Земле он проходил. И даже водил марсоход по пустыне Гоби, где располагался один из полигонов ГУКИ. Но… но при этом рядом сидел инструктор и в случае чего мог помочь, перехватить управление.

Варшавянский хорошо помнил инструктора – краснолицего, с маленькими глазками почти без ресниц. Но вот то, чему он его обучал…

Варшавянский положил руки на рычаги, поставил ноги на педали. Ах да, включить! Где тут тумблер включения? Вот этот? Вроде бы… Щелчок, и в машину возвращается знакомое урчание. Помнят руки, помнят! Осторожно двигаемся с места… Куда так быстро?! Упадем с платформы! Где замедление хода? Рычаги… педали… Вроде едем медленнее. Еще бы обзор получше. Должен быть прожектор.

Вот! Вот он – включатель! Все просто! Здесь и надписи есть. Конечно! Кто сказал, что марсоходом управлять сложнее, чем электронным диагностом, а тем более тектохирургом? Нет, товарищ инструктор – капитан бронетанковых войск, вы еще не видели, что такое тектохирург. Да по сравнению с ним… Куда же ехать? Как мы вообще сюда въехали? Раз метро, значит, должен иметься и эскалатор. Уважаемые товарищи, администрация метрополитена убедительно просит вас держаться за ручки эскалатора и пропускать поднимающихся с левой стороны. Раз просят, то уступим.

Прожектор марсохода высветил отверстие, из которого протягивался длинный язык красного песка с отпечатками гусениц. Варшавянский сбавил скорость до черепашьей, и машина медленно въехала в туннель. Он оказался настолько узким, что борта марсохода скребли по выступам. Роман Михайлович хотел прибавить хода, но туннель, как ему показалось, стал сжиматься и разжиматься, что-то мягко подхватило машину и понесло с нарастающей скоростью. От неожиданности Варшавянский прибавил ход почти до максимума, гусеницы взвыли, мотор урчал, и наконец, словно пробка из бутылки, марсоход вылетел на поверхность, упал на все четыре гусеницы, отчего недовольно хрустнули гидравлические компенсаторы, пошел юзом, резко развернулся бортом к ураганному ветру, отчего по кабине словно стукнули резиновым молотом.

– Не видно ни зги, – пробормотал Роман Михайлович, пытаясь хоть что-то разглядеть в обзорном окне. Но из-за плотного мельтешения песка окно казалось экраном телевизора, включенным на мертвый канал. На марсианский мертвый канал. – И где тут пеленг? Азимут? Или хотя бы направление?

В некоторой растерянности Варшавянский оглядел приборную доску. Ага, вот оно – круглое окошечко с двигающимся лучом, который высвечивал на зеленой поверхности светящиеся пятна. И мерцающая точка. Пеленг. Держим курс на пеленг. Никуда не сворачивая. Да и куда он мог бы свернуть в этой буре? Что там Биленкин говорил? Опасность столкновения со скалами? Ну, да, где-то там, за пеленой песка, взметенного почти в стратосферу приливным действием Деймоса, возвышается гора марсианских богов – Олимп. Олимп, ощетинившийся от непрошеных гостей многочисленными скалами, которые прорезаются там и тут, больше похожие на острые акульи зубы.

Роман Михайлович вел марсоход сквозь песчаную бурю, старательно объезжая возникающие на экране радара светлые пятна препятствий – скал или всего лишь камней, чтобы затем возвратить машину на курс – на прямую, соединявшую его с мерцающей точкой.

Только из-за своего роста Биленкин не сразу сообразил, что транспортное колесо не предназначено под габариты землян. Оно больше. Гораздо больше.

Вслед за муками управления диском пришли муки совести. И если с первыми Игорь Рассоховатович кое-как, но все же справился, старательно отгоняя от себя даже малейший намек на представление – как же он выглядит со стороны, подвешенный за руки и за ноги в управляющей сбруе, то со вторым он справиться не мог.

Строго говоря, вопрос был один: правильно ли он, Игорь Рассоховатович Биленкин, поступил, оставив на произвол судьбы своего товарища Романа Михайловича Варшавянского? Учитывая, что опыт в управлении марсоходом у доброго доктора Айболита примерно такой же, как у сказочного Айболита в укрощении орлов, а потому Роману Михайловичу придется больше полагаться на добрую волю машины, как его сказочному альтер эго – на добрую волю птиц, уносящих доктора к реке Лимпопо.

Но с другой стороны… ах, как же это хорошо, когда есть другая сторона! У всего есть другая сторона, даже у ноющей за судьбу товарища совести. Он, Биленкин, был вынужден принять решение отправиться в погоню за Царицей, потому что от этого может зависеть судьба человечества. И вполне вероятно, что именно Игорю Рассоховатовичу досталась доля спасти человечество от Уничтожителя.

Гипотетически. Да, гипотетически. Но всякая гипотеза основана на фактах. А факт – вот он, впереди. Катит по колее и не сворачивает. Интересно, заметили они преследование? Кто знает… Как бы то ни было, а упускать их нельзя. Ни в коем случае. И получается, никто, кроме Биленкина, этого сделать не смог бы. Потому что у него, Биленкина, чутье, нюх на машины. Талант, без ложной скромности. Стоит ему увидеть хоть какую сложную машину, и он освоит ее управление без всякой подсказки. Хоть космическим кораблем, хоть шагающим экскаватором. Хоть марсианским диском. Точнее – не марсианским, а фаэтонским. Это сколько же ему лет? Тысячелетий? Сотен тысячелетий? И ничего – катится себе, даже скрип исчез. Вот это техника! Вот это надежность! Можно только восхищаться. И учиться.

Освещение в туннеле отсутствовало. Да и сам туннель нисколько не сужался, как можно было ожидать после того, как станция осталась далеко позади. Его стеклянный, или из чего он там сделан, верх выступал наружу, и внутрь струился свет, скудный, но достаточный, чтобы рассмотреть устройство этой гигантской транспортной системы.

Но вот путь, по которому катилось колесо, изменился. Желоб теперь шел между лежащими странными образованиями, похожими то ли на насекомых, то ли на птиц, с длинными клювами и заостренными брюшками, некоторые торчали вверх, словно собираясь изогнуться и ужалить проносящееся мимо колесо. По бокам от этих устройств из гармошек амортизаторов торчали заостренные железные штыри. Назначение всех этих сложных устройств трудно было себе представить. Возможно, они управляли движением дисков либо снабжали транспортные средства необходимой энергией.

Игорь Рассоховатович попытался посчитать количество желобов, но сбился, тем более они часто разветвлялись, сходились, пересекали друг друга. Кое-где стояли и лежали транспортные диски, подобные тому, на котором ехал Биленкин. Он поначалу боялся, что его диск может столкнуться с таким же стоящим или лежащим, но, видимо, система управления функционировала и направляла движущийся диск по свободным от препятствий желобам. Во всяком случае, Игорь Рассоховатович так и не смог понять – можно ли с помощью ремней свернуть с одного пути на другой. Особенно его беспокоила возможность, что так сделает диск, который он преследует.

Если ты родился и живешь в мире, в котором все создано для людей более крупного, чем ты, размера, то привыкаешь к этому настолько, что твое чувство масштаба ослабляется. Тебя не удивляет, что на обычный стул нужно не садиться, а взбираться. Что обычный стол достает тебе до переносицы, и даже если ты взгромоздишься на стул, то локти на столешницу поставить не сможешь. Это, в общем-то, и хорошо с точки зрения этикета, но не слишком удобно, если тебе предстоит всего-то выхлебать суп или съесть тарелку каши.

И каждый раз обращать внимание на несовпадение своих размеров и размеров мира, что чревато самой черной меланхолией, особенно если тебе все же повезло вырваться за пределы гравитационного колодца, ибо в космосе, несмотря на невесомость или меньшую силу тяжести, проблема Гулливера в стране великанов удесятеряется. И особенно если ты не просто Гулливер-путешественник, всего-то ведущий бортовой журнал, куда вписываешь впечатления об удивительном мире иных масштабов, а, например, прикидываешься, а точнее – делаешь вид, что точно такой же великан, как и все остальные. Только очень маленького роста.

Скорее всего, именно вышеуказанные причины и особенности Игоря Рассоховатовича Биленкина, пилота экстра-класса, и стали результатом того, что он далеко не сразу обратил внимание: мир фаэтонцев – мир великанов и для вполне обычного по своему росту и размеру землянина.

Даже этот диск, в котором он катился вслед за Царицей и ее клевретом, гораздо более велик и для Бориса Сергеевича, окажись он здесь, на месте Биленкина. Что же говорить о самом метро! Его циклопические размеры все больше и больше поражали воображение Игоря Рассоховатовича. Но даже они не смогли подготовить его к тому, что он увидел, когда труба вдруг полностью вышла из марсианских недр и пролегла над тем, что, наверное, являлось марсианским городом. Первым марсианским городом, который видел человек.

Ему показалось, будто опора под диском провалилась, исчезла, разрушенная невообразимым промежутком времени, и диск лишь по инерции продолжает нестись вперед, но сейчас неумолимая сила гравитации сдернет его вниз, туда, где в невозможной глубине раскинулось нечто, чему и слово трудно подобрать.

Город.

Да, пожалуй, – город.

Огромный город раскинулся в кратере, чей иззубренный край бросал на часть его густую тень, в которой что-то светилось, поблескивало, переливалось, указывая на то, что город еще не окончательно мертв и что там, возможно, теплится жизнь. В нем отсутствовали генеральные линии направлений, придававшие даже самым безалаберно возведенным земным городам хоть какую-то упорядоченность и регулярность. Здесь словно имелось гораздо больше измерений, чем три фундаментальных. Глаз, а точнее – мозг не мог воспринять это добавочное измерение, он лишь интуитивно чувствовал его присутствие за хаосом городских построек, вздыбливающихся, лежащих на боку, склонившихся под углами, а то и вовсе свисающих вниз, словно сталактиты. И все это безумие архитектуры опутывали тончайшие нити, словно паутина – мумифицированное тельце мухи. Лишь приглядевшись, Игорь Рассоховатович понял, что это не паутина, а прозрачные трубы метро, по одной из которых и двигался его диск.

И только поняв это, он смог в полной мере осознать циклопичность марсианского города. У него захватило дух. Ему вдруг захотелось широко открыть рот и завопить – то ли от восхищения, то ли от ужаса. А может, от того и другого одновременно.

Затем труба стала ветвиться во всех трех измерениях, будто корневище дерева, глубоко и мощно проросшего в мертвую марсианскую почву. Стеклянные корни расходились и вновь срастались, образовывали спутанные клубки, чтобы затем распутаться в сложнейший лабиринт. Мозг тщился представить его топологию, но это было невозможно сделать, и Биленкин казался себе счетно-аналитической машиной или скорее педальным арифмометром, которому дали исполнить программу по решению сложнейшей эвристической задачи, к тому же решения не имеющей.

И когда он уже изнемогал от нагрузки на восприятие, труба вонзилась в край циклопического кратера, нырнула глубоко вниз, так, что скудное естественное освещение сменилось еще более скудным свечением самой трубы, но затем вновь вышла на поверхность, чтобы опять влиться в то, что Биленкин про себя назвал пересадочной станцией. Главной пересадочной станцией, куда сходились сотни и сотни подобных труб, а диски громоздились в желобах с такой густотой, что казались эритроцитами в рассматриваемой под микроскопом капельке крови.

Как он вообще мог надеяться на то, что не потеряется в хаотическом переплетении труб и желобов? Его диск мчался вперед, выбирая по какой-то собственной прихоти нужные ему поворот, подъем или спуск, и единственное, чем себя мог утешать Игорь Рассоховатович, – то, что в этом мертвом метрополитене Царица активировала лишь одну нужную ей линию, по которой и мчится, как гончая по следу, его диск. Слабое, но все-таки утешение.

Биленкин давно оставил надежду рассмотреть впереди себя преследуемый диск. Но это и к лучшему – зачем Царице раньше времени знать, что за ней по пятам идет тот, кто разрушит ее зловещие планы? А то, что он их разрушит, Игорь Рассоховатович не сомневался. Вернее, усилием воли не допускал в себя ни капли сомнения. Ибо в противном случае все, что он делал и сделал, напрасно.

Труба метро шла по поверхности Марса, и, посмотрев направо, Биленкин увидел канал. Один из тех легендарных каналов, которые издавна будоражили воображение астрономов, начиная от Скиапарелли, который первым догадался, что правильные линии, которые он разглядел на диске Красной планеты, не естественные трещины в ее коре, а остатки колоссальной ирригационной системы, возведенной жителями этой планеты в невообразимо далекие времена. Открытие даже самому итальянцу показалось чересчур скандальным, поэтому он и слово подобрал двойственное по своему значению: canali, по-итальянски вполне пристойно означающее в том числе и естественное русло, оставленное в земле вполне банальным речным потоком. И кто виноват в том, что американец Персиваль Ловелл, вдохновленный сочинениями Скиапарелли, подобрал в качестве эквивалента термин «канал», что на английском однозначно указывало на рукотворность.

Но даже после того, как тот же Ловелл на основе карт итальянского ученого и собственных наблюдений создал подробнейшую карту марсианских каналов, которая в современных источниках признается как одна из наиболее точных, ученые продолжали ломать копья вокруг того – естественные эти каналы или рукотворные? Хотя некоторые скептики доходили до того, что утверждали, будто никаких каналов на Марсе вообще нет, а имеется специфическая зрительная иллюзия, усугубленная почти столетним психозом на почве поисков марсианской цивилизации. Позднейшие спутниковые съемки марсианской поверхности их не убеждали.

И вот Игорь Рассоховатович мог воочию видеть, что представлял собой один из марсианских каналов.

Канал был пуст, а его стены и дно представляли собой плотное переплетение тонких и толстых волокон, словно какое-то огромное растение за сотни тысяч лет, что ирригационные сооружения пустовали, пустило здесь корни и разрослось, отчего теперь сотни, тысячи километров тянулся и тянулся красно-коричневый ковер, испятнанный зеленоватыми и бурыми вкраплениями. Кое-где корни сплетались в странные образования, напоминавшие чудовищно увеличенный духовой инструмент со множеством трубок, клапанов, перемычек. Можно было представить, что во время регулярных пылевых бурь ветер извлекает из них тягучую, жуткую, нечеловеческую мелодию, от которой невольного слушателя должен продирать мороз.

Если бы не дыхательная маска, то Игорь Рассоховатович взирал на это очередное чудо с раскрытым ртом. Ему вспомнились утверждения Лоуэлла, что он несколько раз наблюдал удвоение русла каналов. Будь каналы всего лишь вырытыми в земле углублениями для воды, вряд ли подобное можно было себе представить, но то, что видел Биленкин, полностью опровергало устоявшиеся гипотезы.

Каналы были гораздо сложнее, чем просто ирригационные сооружения для переброски воды из полярной шапки в засушливые районы экватора и южного марсианского полушария. Это – машины. Колоссальные, планетарного масштаба машины, назначение которых оставалось пока неясным, но их размеры и сложность в очередной раз ставили вопрос – насколько же превосходил современный человеческий уровень тот разум, который все это создал? Метро? Подземные города? Каналы? А вполне вероятно, что этим дело не исчерпывалось и древняя планета еще скрывала в себе другие чудеса фаэтонской цивилизации.

Но вот желоб вновь нырнул под землю, поверхность Марса скрылась из виду. Биленкину показалось, что спуск становится еще круче, почти отвесным, и диск не катится, а падает вниз. Возникло ощущение катания на горках – далекое воспоминание детства, когда маленького (по возрасту) Игоря впервые привели в парк Горького и усадили на паровозик, который весело мчался по игрушечным рельсам, взбирался, отчаянно гудя, на горку и скатывался с нее под веселый гомон маленьких пассажиров.

Кромешная тьма не позволяла ничего рассмотреть, диск падал или несся вниз, и вот там, куда он направлялся, постепенно разгоралось багровое свечение, будто кипела лава, хотя на давно остывшем Марсе не могло быть никакой лавы, но иллюзия оказалась настолько сильна, что Игорь Рассоховатович почти ощутил на лице слабые токи жара глубин. И уже видно в рассеявшемся мраке – диск действительно падал без всякой поддержки, а глубоко внизу, под ним падал еще один – наверняка тот, который Биленкин преследовал.

Брызнул свет, заставив зажмуриться, а когда Игорь Рассоховатович открыл глаза, то понял – все, что он до сих пор видел, являлось лишь слабым приготовлением к главному зрелищу. Легким аперитивом перед основным блюдом.

Это наверняка была столица Марса.

Это должно было быть столицей Марса.

Внутри коры планеты располагалась колоссальная полость. Изнутри ее густо покрывали тончайшие сооружения, словно кто-то взял и вывернул наизнанку ежа. Или, лучше сказать, целую планету, сплошь покрытую супергородом.

Разнообразные иглы, усеянные темными и светлыми отверстиями, тянулись к центру полости, почти сходились там, где бушевало нечто, похожее на огромную чернильную кляксу. Клякса брызгалась, и ее брызги, попадая на иглы, заставляли их вспыхивать, и волны света прокатывались от острия до основания и обратно.

Разглядывая все это и пытаясь подобрать увиденному хоть какую-то земную аналогию, Игорь Рассоховатович назвал бы иглы небоскребами, подобными тем, что в изобилии строились в лагере капитализма, где земля настолько не по карману, что капиталистам приходилось возводить все более и более высотные здания. Но и самый высокий небоскреб выглядел жалкой лачугой по сравнению с циклопическими марсианскими тысячеэтажниками. Биленкин не мог представить себе – что за сила удерживает их строго перпендикулярно к стенам полости? Управляемая гравитация? Скорее всего, иначе как жить в столице, если твой дом висит вверх тормашками?

Он почти забыл о преследуемом диске, но тут его машина резко замедлила падение, приближаясь к острию одного из тысячеэтажников, который все увеличивался и увеличивался в размерах, а крошечная площадка на его вершине растянулась до размеров космодрома, на ней проступили полосы и линии, наверняка имеющие смысл при пилотируемом полете, но сейчас диск не подчинялся ни единому рывку ремня, опускался все медленнее и медленнее, пока под ним не распахнулась щель, и он наполовину вошел в нее, будто монетка в приемную щель телефона-автомата.

– Тпру, приехали, – сказал Игорь Рассоховатович, с трудом высвобождая затекшие члены из упряжи и ощущая себя не как наездник, а как лошадь, на которой проскакали бог весть сколько верст.

Он вылез из гондолы и осмотрелся. Вдалеке виднелось множество торчащих из щелей дисков, но какой из них диск с Царицей, Игорь Рассоховатович не знал.

– Разберемся, – утешил он самого себя и зашагал, разгоняя кровь в ногах, а затем и побежал к дискам, опасаясь упустить преследуемых, ведь в этом чудовищном лабиринте отыскать их вновь у него не имелось никаких шансов.

Тот, кто говорит, что после смерти нет ничего – ни путешествия, ни приключения, – ничего не знает о смерти.

И уж тем более о смерти ничего не знает тот, которому остались последние мгновения перед окончательным погружением в небытие. Словно в последний момент вспоминаешь – сейчас начнется самый важный экзамен в твоей жизни, а ты про него забыл и растратил драгоценное время на пустяки, но только не на подготовку к нему.

– Помощь близка, – сказал Паганель. – Марсоход едет. Осталось совсем немного. Надо дождаться. Надо дождаться. Надо дождаться…

Робот монотонно повторяет эти слова, как зацикленное счетно-решающее устройство, которому небрежный оператор подсунул перфокарту с ошибочно составленной программой.

Скажи что-нибудь другое, хотела попросить Зоя. Не надо утешений. Помощи ждать неоткуда. Каждый умирает в одиночку. И герой. И предатель. И в этом они равны перед нею, перед смертью.

Буря терзала ткань палатки, проверяла на крепость каждый шов, каждую застежку и, казалось, еще больше бесилась от собственного бессилия порвать углеродные нити, чья крепость не уступала лучшим сортам стали и даже превосходила их. Пыталась просунуть песчаные пальцы под основание палатки, чтобы сдернуть ее с места, раз не удается порвать, швырнуть о скалы, поднять в невообразимую высь, как птицу, себе на погибель влетевшую в ураган. Но Паганель тщательно обложил края камнями, да и его собственный вес не оставлял буре никаких шансов. Она выла и неистовствовала, уходя все дальше, вслед за Деймосом, который тащил за собой по поверхности Марса пыльную мантию.

Эфир взрывался оглушающими помехами, поэтому Паганель решил выбраться наружу и запустить несколько сигнальных ракет – вдруг марсоход совсем рядом? Когда он потянул магнитную застежку, на него обрушился красный поток песка, который, к счастью, быстро иссяк, до половины заполнив тамбур палатки и не проникнув дальше внутрь.

Ветер с силой бросал о стальное тело робота горсти песка вперемешку с мелкими камешками, отчего корпус Паганеля глухо гудел. Он обошел полузасыпанную палатку – работы не слишком много, чтобы освободить ее от песка, но нужно повозиться, так как у него не имелось даже самой обычной лопаты. Придется пользоваться тем, что имелось, – собственными ладонями.

Но прежде – марсоход. Лунный робот, по понятным причинам, не имел чувствительных звукоуловителей – кому бы пришло в голову на безвоздушной поверхности земного спутника голосом звать Паганеля?

Поэтому он выбрал валун повыше и с неожиданной для стального тела ловкостью забрался на его плоскую вершину, будто заправский альпинист. Его внимание сразу привлекла крохотная точка, медленно ползущая между скал. Она часто останавливалась, словно в неуверенности, что выбрала правильный проход, подавала назад, объезжала валуны, выбирала новый путь между скал. Паганель настроил окуляры и убедился – марсоход! Будь он в полной мере человеком, он наверняка бы запрыгал, замахал руками, что-нибудь крикнул, словно все это хоть в малейшей степени могло привлечь внимание экипажа машины, но робот всего лишь достал из внутренней полости две сигнальные ракеты и запустил их в марсианское небо с десятисекундным интервалом.

На марсоходе заметили сигнал. Машина прибавила ходу, пошла более уверенно по направлению к палатке и Паганелю. Однако все равно ощущалось – за рычагами сидит кто-то, кто не слишком уверенно владеет тонкостями управления.

Спрыгнув на песок, Паганель сначала пошел, а потом побежал к марсоходу, продолжая вызывать экипаж по радиоканалу. Но те, кто находился внутри, то ли не слышали его сквозь помехи, то ли вообще не обращали внимания на сигнал вызова. Робот наращивал скорость бега, легко перескакивая с камня на камень, благо пониженная сила тяжести позволяла Паганелю делать огромные для его стального тела прыжки, а не вязнуть ногами в наметенном бурей рыхлом песке.

Подоспел Паганель вовремя – неопытный водитель марсохода в спешке пытался взять чересчур крутой подъем на ступенчатое плато, отчего машина встала под опасным градусом, ее передние гусеницы грозили потерять контакт с почвой, и тогда бы марсоход сел на брюхо, без всякой надежды без посторонней помощи сползти назад.

Робот выскочил перед марсоходом и замахал руками. Машина дернулась и остановилась.

Откинулся люк, и наружу выбрался Варшавянский – в дохе, кислородной маске и с огромным хирургическим баулом.

– Как она? – первым делом спросил доктор, передавая баул Паганелю.

– Пока держится, Роман Михайлович. А кто с вами?

– Никого, пришлось самому управляться с этим, – Варшавянский в сердцах пнул носком унта по гусенице. – Где палатка? – Он завертел головой.

– До нее еще несколько километров, – объяснил Паганель. – Я побежал вас встретить, чтобы вы не заблудились. Это было правильным решением.

– Правильным, правильным, – пробурчал через маску Роман Михайлович. – Пойдемте скорее, а то на этой колымаге гораздо дольше получится.

Паганель вдруг встал на одно колено и наклонился к врачу:

– Забирайтесь ко мне на плечи.

– Еще чего! – возмутился Варшавянский. – Я и сам могу…

– Так будет быстрее, Роман Михайлович. – Паганель похлопал стальной ладонью по стальному плечу. – Я побегу. Мощности двигателя хватит.

Варшавянский перестал спорить и вскарабкался на робота. Тот поднял спрятанные локаторы, за которые доктор ухватился, словно за поручни. Паганель подхватил баул и тяжело затопал к палатке. Лишние два центнера давали о себе знать даже на Марсе.

Окажись поблизости посторонний наблюдатель марсианского, а тем более земного происхождения, он наверняка оторопел бы от зрелища, которое иначе как феерическим трудно назвать. Среди черных скал по песку цвета свернувшейся крови огромными шагами, а порой и прыжками мчался огромный робот, даже в лучах скудного марсианского солнца посверкивая стальными сочленениями, держа в одной руке огромный чемодан, в который уместится и человек, а, собственно, для этого он и предназначался, а другой придерживая взгромоздившегося ему на шею человека, облаченного в мохнатую доху, с надвинутым на голову глубоким капюшоном, из которого торчал лишь шланг кислородной маски. Гулкий, тяжелый топот разгонял тишину мертвой планеты, новорожденное эхо бродило средь камней, которые не знали, что с ним делать, и перебрасывались эхом, словно горячей картофелиной.

– Быстрее, быстрее, голубчик, – шептал Варшавянский, морщась от нарастающей боли в седалище и пояснице, в затекших ногах и руках, но он боялся лишний раз шевельнуться, чтобы не нарушить равновесие бегущего Паганеля. – Нужно успеть, обязательно нужно успеть…

И когда робот внезапно остановился и резко опустился, почти упал на колени, Роман Михайлович решил было, что все – у робота кончилась энергия и дальше придется идти одному, но Паганель принялся копать, разгребая в стороны песок, освобождая вход в походный герметичный купол.

Варшавянский, еле-еле успев скинуть доху, бросился к распростертой на термоодеяле Зое, но вдруг резко остановился, словно наткнувшись на стену, а затем медленно опустился рядом с телом на колени. Взял похолодевшее запястье, потрогал шею, провел ладонью по щеке.

– Роман Михайлович, что делать с реаниматором? – Паганель уместил громоздкий чемодан на полу.

– Уже… ничего… – через силу выговорил Варшавянский. – Я опоздал, Паганель. Намного опоздал…

Робот наклонился огромным стальным телом над Зоей.

– Она была жива, когда я уходил вас встречать, – сказал Паганель так, как может сказать только человек, которому не хочется верить в смерть близкого и он пытается убедить врача, что допущена трагическая ошибка, что не нужно опускать руки, что нужно что-то предпринять, сотворить обычное медицинское чудо – сделать неживое вновь живым. – Она была жива. Она говорила. Она обещала дождаться.

– Паганель, она не могла быть живой, когда вы пошли меня встречать, – сказал Варшавянский, не зная – облегчает ли он тем вину робота или, наоборот, усугубляет. – Она умерла тогда, когда из нее… вылупилось то чудовище. Там, еще на Олимпе. Много часов назад.

– Вы ошибаетесь, доктор, – прогудел Паганель. – Мы с ней разговаривали. Я могу воспроизвести запись… вот, это происходило два часа пятнадцать минут назад… вы слышите? Слышите? Вот ее голос.

Из динамиков Паганеля не доносилось ничего, кроме сухого потрескивания, и, вслушиваясь в эту тишину, Варшавянский ощутил знобкий страх.

Даже у него, врача и человека, далекого от тектотехники, не оставалось сомнений – Паганель повредился позитронным мозгом. И он, Варшавянский, ничего с этим сделать не мог. И никто не мог на целой планете. На целой мертвой планете под названием Марс.

– И ты, Брут? – спросил Борис Сергеевич, выслушав Полюса Фердинатовича и отодвинув в некотором раздражении принесенные им бумаги и карты.

– Я не Брут, – с достоинством возразил Полюс Фердинатович, – я, если хочешь знать, Цезарь. Которого ты режешь без ножа.

Мартынов устало прикрыл глаза, потер воспаленные от бессонницы веки.

– Полюс, дорогой, давай не будем сейчас это обсуждать. У нас на борту осталось только три члена экипажа – я, ты и Гор. Каждая пара рук и каждая голова на счету. А ты требуешь, чтобы я согласился выпустить тебя на поверхность для каких-то там исследований…

– Каких-то?! – немедленно вскипел Полюс Фердинатович. – Каких-то?!

В общем, они крупно поругались. Лишь вернувшись в свой закуток, в келью, как любезно обзывал академик свое пристанище на корабле, и мысленно прокручивая состоявшийся разговор, Полюс Фердинатович все же решил, что командир в чем-то прав, а именно – каждый должен заниматься собственным делом. И какого рожна он, академик Гансовский, научный руководитель безнадежно проваленной экспедиции на Марс, пошел к командиру за благословением? С каких пор он, академик, профессор, лауреат и прочая, прочая, стал нуждаться в благословении людей, которые к науке не имеют прямого отношения?

– Не позволю! – опять же самому себе заявил Полюс Фердинатович, хлопнул по груде книг, отчего та покачнулась и обрушилась на пол.

Пока на борту есть хоть один настоящий ученый, программа исследований будет выполняться. Несмотря на. Он отправится в экспедицию пешком.

Полюс Фердинатович очень тщательно подошел к отбору снаряжения – походная экспресс-лаборатория, упрятанная в небольшой чемоданчик, емкости для проб воздуха и почвы, хотя говорить «воздух» и «почва» применительно к скудной атмосфере Марса и еще более безжизненным пескам – чересчур оптимистично, но чем черт не шутит? Авось какая-нибудь бактерия сыщется. Хорошо бы взять климат-анализатор, но ящик чересчур громоздкий, и Полюс Фердинатович решил потом установить его неподалеку от корабля.

Несмотря на тщательность отбора, получилось чересчур много. Чтобы все это взять с собой, пришлось бы прихватить и тачку, но поскольку тачек на корабле не имелось, то Полюс Фердинатович уполовинил оборудование, а затем оставшееся уполовинил еще раз.

Перетащив оборудование в шлюзовой отсек, академик облачился в доху, унты, нацепил баллоны и кислородную маску. Постоял перед люком, за которым его ждал Марс, а затем решительно вдавил кнопку. В полутьму шлюза проник багровый отсвет чужой планеты.

Полюс Фердинатович ощутил волнение. Нет, он не первый человек, которому предстояло ступить на пески Марса. И даже не второй, но уж точно он первый ученый, который сделает первый шаг по поверхности этой планеты.

Такой маленький шаг и, возможно, большой шаг для науки и для всего человечества. Полюс Фердинатович не стал тянуть торжественный момент, тем более что единственный свидетель ему – он сам. Академик спрыгнул на песок и осмотрелся. Легкая взвесь песка казалась туманом, окутывающим корабль и не дающим простора для зрения. Выступы плоских камней под ногами не позволяли унтам проваливаться в песок, и Гансовский с удовольствием прошелся вдоль корабля туда-сюда, разминая, как ему казалось, стесненные и затекшие от долгого космического путешествия сочленения.

Пески Марса. Они оказались совершенно не такими, как на Земле. В них не было ничего от той сыпучей субстанции, что лежала на просторах еще не озелененных пустынь и на морских побережьях. Здешний песок казался какой-то промежуточной фазой между жидкостью и сыпучестью. Он не лежал неподвижно, а постоянно двигался, переливался, менял форму, тем не менее оставаясь вполне упругим, чтобы по нему ходить. В песке возникали и гасли волны, образовывались и более сложные структуры, как будто невидимый скульптор пытался вылепить из глины заготовку странной статуи, но бросал ее, и она оплывала, медленно погружалась в песок и исчезала без следа. Эти странные движения, фигуры, переливы завораживали, притягивали взгляд, и Полюсу Фердинатовичу с трудом удалось стряхнуть с себя гипнотическое оцепенение, наведенное окружающим пейзажем.

Доха прекрасно защищала от холода, и тому, кто придумал, что на Марсе не имеет смысла оставаться в тяжелых пустолазных костюмах, а вполне можно обойтись прозаическими шубой, унтами и термобельем, следовало сказать огромное спасибо. Даже психологически это сглаживало вполне понятное волнение от пребывания на другой планете – казалось, будто ты всего лишь на крайнем юге, в Антарктиде.

Если бы еще не нужно было таскать кислородную маску и баллоны, то стало бы совсем легко и как-то по-земному. Но чего нельзя, того нельзя – марсианская атмосфера не позволяла без них обойтись.

Воткнув рядом со шлюзом радиомаячок, Полюс Фердинатович смело пошел по намеченному маршруту, сверяясь с компасом, шагомером и старой доброй планшеткой, которая сохранилась у него еще с войны, когда он командовал разведротой и с бойцами часто переходил линию фронта, по заданию командования захватывая и доставляя в штаб ценных «языков». По сравнению с ночным лесом, звуками стрельбы, уханьем взрывов, когда малейшая ошибка в маскировке могла вызвать ураганный огонь противника, прогулка по Марсу выглядела действительно как прогулка – легкая и необременительная.

Насвистывая под нос, насколько это можно сделать в кислородной маске, Полюс Фердинатович расставлял и включал мини-лаборатории, проверял их работоспособность, задавал программу для анализаторов, с удовольствием распрямлял затекшую за этой рутиной спину и двигался дальше.

Поэтому когда перед ним вдруг выросла огромная тень, он всего лишь подумал, что наткнулся на незамеченную ранее скалу и теперь придется ее обходить, чтобы продолжить установку мини-лабораторий. Но когда Полюс Фердинатович подошел ближе, его внезапно озадачила чрезмерная правильность очертаний возникшей преграды.

Больше всего мнимая скала походила на два асимметричных рога, соединенных в основании толстой изогнутой перемычкой, в центре которой имелось ребристое вздутие, напоминавшее настроечный диск педального вычислителя. Один из рогов оканчивался чем-то смахивающим на оперение эстакадных ракет, а другой – серпообразным наконечником, ниже которого располагался сигарообразный нарост. Похожий нарост, но гораздо большего размера, имелся и на другом роге. Как ни удивительно, но странное сооружение что-то напоминало Полюсу Фердинатовичу, но он никак не мог вспомнить – что именно?

И вот он стоит у подножия первого рога, вблизи оказавшегося необъятным столпом, далеко уходящим вверх. Поверхность словно сложена из камней. По крайней мере, Полюсу Фердинатовичу так поначалу показалось, причем кладка ему очень живо напомнила загадочную полигональную кладку заброшенных перуанских городов, которую некоторые безответственные шарлатаны от науки объявляли то ли наследием Древней Атлантиды, то ли неопровержимым свидетельством палеоконтактов, будто гипотетическим пришельцам со звезд больше заняться нечем было, кроме как учить местных дикарей правильно класть камни.

Впрочем, первое впечатление оказалось ошибочным – по краям камней обнаружилась клепка, а сами камни отливали металлическим блеском. Кое-где их покрывала окалина, будто поверхность сооружения подвергалась воздействию температуры. Причем совсем недавно: Полюс Фердинатович направил на находку раструб термоизмерителя и стрелка быстро доползла до отметки в шестьдесят градусов по Цельсию.

– А слона-то мы и не заметили, – пробурчал самому себе академик и ему, по старой привычке, захотелось почесать затылок, который сейчас прикрывала не академическая ермолка, а шапка и капюшон дохи.

Не откладывая дело на потом, он тут же решил подробнее осмотреть странное сооружение и двинулся вдоль его основания, но не прошел и десятка метров, как металлическая кладка дрогнула и разошлась, приглашая Полюса Фердинатовича войти.

Мгновение поколебавшись, Полюс Фердинатович поднялся к отверстию по выехавшему пандусу и вошел внутрь. Какая-то полузабытая мысль свербела, скреблась, но академик тут же о ней забыл, схватил фотокамеру и сделал первый снимок.

Это был самый настоящий фаэтонский космический корабль.

Полюс Фердинатович узнал эти текучие обводы, бурую гамму внутреннего обустройства, словно бы неевклидову геометрию лекал, по которым кроили корабль и которые соответствовали тому, что академик видел на Фобосе. Работа того же конструкторского гения или одной конструкторской школы.

Отсеки ничем не напоминали узкие емкости земных кораблей, сделанные не столько для комфорта экипажа, сколько для обеспечения живучести корабля в случае внезапной разгерметизации. Здесь же – огромные сводчатые залы, более подходящие мрачным замкам. Людоедов. Овальные проходы, к которым поднимались широкие пандусы, вели из одного зала в другой, словно создатели корабля и не подозревали о необходимости герметизации помещений. И везде проступала странная клепка, будто космический корабль собирали как какой-нибудь броненосец по архаичной клепочно-заклепочной технологии.

В масштабах этого корабля Полюс Фердинатович ощущал себя маленьким ребенком, который случайно забрел во дворец. И еще корабль не подавал никаких признаков жизни, как это происходило на любом космическом корабле с Земли. Непонятно даже, откуда шел свет, казалось, что странная, клубящаяся внутренняя атмосфера порождала хоть и скудное, но достаточное для передвижения освещение. Пришлось выставлять вспышку на максимум, но даже при этом Гансовский не был уверен, что снимки получатся достаточно четкими.

Через несколько переходов из зала в зал Полюс Фердинатович вдруг попал в округлое помещение с уходящим вниз пандусом. Перегнувшись через ограждение, так смахивающее на самые обычные перила вполне, что удивительно, человеческих размеров, Гансовский попытался рассмотреть – что же там, в трюме (как он это про себя назвал), находилось. Ничего толком не разобрав – ему показалось, что там лежат округлые валуны, – Полюс Фердинатович решительно направился вниз.

Трюм корабля напоминал внутренности сложного духового инструмента, органа например. Сплетения труб, хаотичное расположение отверстий, клапанов. И все это словно собрано из потемневшей от времени меди. Полюсу Фердинатовичу даже почудилось, что он чувствует на лице исходящее из труб дуновение, будто где-то там, снаружи, музыкант уже занял свое место на кафедре, сдвинул вытяжные рычаги и занес руки над мануалами, чтобы извлечь из гигантского устройства первые ноты.

То, что академик поначалу принял за валуны, вблизи больше походило на кожистые яйца рептилий. Огромных рептилий, так как по своим размерам яйца доходили Полюсу Фердинатовичу до пояса. Бурые, бугристые, покрытые густой слизью, они производили отталкивающее впечатление, но в то же время словно притягивали к себе своим безобразием. На их вершинах пульсировали крестообразные разрезы, откуда тонкими струйками и поднимался голубоватый пар, порождающий свечение.

Полюс Фердинатович поколебался, но все же сошел с пандуса и обнаружил, что стоит на слое песка, который, наверное, сюда принесли специально для яиц. Подняв фотоаппарат, академик сделал несколько снимков, и, когда глаза вновь привыкли к полутьме, ему вдруг показалось, что в ближайшем к нему яйце разгорается багровый огонь.

Стоя перед странным предметом, похожим на огромное яйцо рептилии, внутри которого разгоралось багровое свечение, Полюс Фердинатович ни за что бы не поверил, если бы кто-то ему сказал, что от возможной гибели его отделяет всего пара шагов! Он смотрел завороженно на медленно расходящиеся, будто лепестки растения, края яйца, между которыми натягивались и рвались тонкие нити слизи, затем в просвете показалось что-то бурое, пронизанное множеством красных прожилок, до отвращения похожее на кусок парного мяса, но живое, подрагивающее. Из отверстия резко вытянулись многосуставчатые лапы, похожие на длинные, мосластые пальцы. От неожиданности Полюс Фердинатович отпрянул назад, споткнулся и со всего маху сел на песок.

Не поднимаясь, Полюс Фердинатович медленно отползал к спиральному пандусу, не отрывая взгляда от яйца, которое дергалось и раскачивалось из стороны в сторону, рождая кошмарную тварь – безголовую, с плоским ребристым телом, из которого торчали длиннющие лапы со множеством сочленений и огромными когтями на концах, похожие на серпы. За телом тянулся такой же ребристый хвост, настолько длинный, что, когда тварь сползла по скорлупе на песок, он все продолжал вытягиваться из отверстия на вершине яйца.

Тварь, похожая на кисть руки, чье запястье оканчивалось хвостом, ощущала присутствие рядом Полюса Фердинатовича, потому что поползла к нему, неловко переставляя нелепые лапы, а затем вдруг остановилась, присела, длинный хвост свернулся спиралью, продолжая соединять ее с покинутой утробой, и прыгнула. Академик смотрел на взвившееся тело с растопыренными во все стороны лапами-пальцами, на бледное брюхо твари, в котором вдруг раскрылся зев со множеством похожих на иглы зубов, на падающее, как при замедленной съемке, яйцо, из которого выплескивается черная жижа, и думал…

Нет, ничего он не думал. А точнее, ничего не успел подумать, так как прыгнувшего пальценога вдруг перехватила невесть откуда возникшая огромная рука, стиснула ее, смяла так, что тварь лопнула, разбрызгивая всю ту же черную жижу, что вытекала из опрокинутого яйца.

«Ну, надо же, – промелькнула у академика очень одинокая мысль. – Ну, надо же».

Огромные толстые пальцы тщательно перетерли остатки пальценога и брезгливым движением стряхнули ее на песок.

Полюс Фердинатович одним рывком вскочил на ноги, развернулся и оторопел.

Ему вдруг показалось, что пальценогая тварь вовсе не превратилась в жалкие ошметки, а прилепилась к лицу возвышающегося над ним башней существа, обхватив того пальцами так, что открытыми оставались только глаза и свод огромного лысого черепа.

Длинный хвост твари несколько раз оборачивался вокруг шеи гиганта и свисал вниз, как хобот, дергаясь из стороны в сторону, судорожно сжимая и разжимая находящееся на его конце отверстие, густо поросшее жесткой на вид щетиной. От шеи до плоских ступней, непропорционально больших даже для столь огромного тела, гигант был закован в стальное облачение, напоминающее латы средневекового рыцаря.

Выглядел он настолько нелепо, что Полюс Фердинатович вдруг вспомнил, как смотрел с внучкой по телевизору какой-то мультфильм, в котором злой волшебник при помощи магического порошка превращал животных в людей. Одним из таких превращенных оказался слон. Непонятно каким образом, но мультипликатор явно вдохновлялся видом стоящего перед Гансовским существа. Слона, злым волшебством превращенного в некое подобие человека. Да еще с кошмарной тварью, присосавшейся к его… гм, все же – лицу. Ибо глаза у существа были самыми что ни на есть человеческими. Во всяком случае, очень на них похожими.

Но самое поразительное произошло потом.

Гигант протянул к Полюсу Фердинатовичу руку с зажатой в ней коробкой, в которой академик вполне мог бы поместиться, отчего у Гансовского мелькнула странная мысль: его сейчас в нее и упрячут, как забавного жучка, которого ребенок сует в спичечный коробок, чтобы затем прижимать к уху и слушать его шуршание внутри. Коробка завибрировала, на ее поверхности зажглись красные огоньки.

Гигант поднес коробку к глазам, словно бы желая еще раз убедиться в правильности полученного результата, затем наклонился к Полюсу Фердинатовичу и спросил по-русски:

– Вы коммунист?

Как только фантасты не представляли себе первый контакт! Да что там фантасты! Полюс Фердинатович, как и всякий ученый, космист, отнюдь не чурался сам отдавать дань искусству сочинительства рассказов и повестей о том, чего не было, и о том, что, возможно, будет. Писал он и о контактах с другим разумом, не только инопланетным, но и вполне земным, а точнее – подводным, где в качестве разумных существ у него выступали головоногие моллюски.

Но скорее можно вообразить себе головоногого моллюска, вопрошающего контактирующего с ним аквалангиста о последних успехах мелиоративного осушения болот Среднерусской полосы, нежели слонообразного гиганта, интересующегося партийной принадлежностью Полюса Фердинатовича. Да еще на родном для академика языке.

– Я – коммунист, – сказал Полюс Фердинатович. – С одна тысяча девятьсот сорок третьего года, – добавил он, хотя, очевидно, указание даты земного счисления мало что могло объяснить гиганту.

– Очень хорошо, – сказал гигант, непонятно к чему относя свою похвалу – к факту членства в Коммунистической партии Советского Союза или к вступлению в ряды коммунистов в самое трудное для страны время. – Ваше поле коммунизма очень сильное.

И только теперь Полюс Фердинатович сообразил, что имел в виду инопланетянин. Конечно же! Поле коммунизма!

– Пойдемте отсюда, – сказал гигант. – Здесь неуютно для вас.

Стены круглого и сводчатого отсека, куда гигант привел Гансовского, морщинились и ребрились, как будто под внешней, лишенной кожи мускулатурой живого существа проступали невидимые жилы, вены и кости. Как и все помещения корабля, данное неприятно напоминало внутренности вполне себе живого, дышащего и функционирующего существа.

Посредине стояло то, что академик Гансовский уже видел. Огромное, под стать гиганту, устройство, напоминающее помесь зубоврачебного кресла и микроскопа, где на месте приборного столика для образцов располагалось нечто вроде люльки, собранной из отливающих металлом сегментов, а на массивной дуге крепился тубус то ли микроскопа колоссальных размеров, то ли телескопа размеров хоть и не маленьких, но уступающих пятиметровому телескопу САО, на котором Полюсу Фердинатовичу приходилось в свое время проводить наблюдения.

Гигант подошел к сооружению и что-то сделал, отчего рубка наполнилась слабым дыханием. Оглядевшись, Полюс Фердинатович обнаружил, что в стенах во множестве открылись пульсирующие дыхальца, испускающие еле заметный синеватый пар, пронизанный обрывками светящейся паутины.

– Сейчас здесь можно будет дышать, уважаемый, – сказал гигант, и только теперь Полюс Фердинатович сообразил – чей же голос он слышит.

Ну, конечно!

Свой собственный!

– Вы разговариваете со мной телепатически? – Полюс Фердинатович мысленно сформулировал вопрос, но гигант ничего не ответил. Пришлось повторить вслух.

– Нет, я не умею передавать мысли существу иной расы, – ответил слон. – Я говорю с вами на изначальном языке, который извлекает из вашей вербальной способности необходимые вторичные формы, наиболее близкие по аналогии к сказанному. Вы понимаете?

– Понимаю, – кивнул академик, хотя понял он чересчур мало, примерно столько же, сколько нерадивый студент, в первый раз в ночь перед экзаменом открывший толстенный том теории акустики.

– Сейчас здесь установится пригодная для дыхания атмосфера, – продолжил гигант, – и тогда можно будет обойтись без этих приспособлений, – гигант показал толстым пальцем на трехпалой руке на существо, присосавшееся к его лицу, а затем на кислородную маску Полюса Фердинатовича.

Но как только Гансовский хотел поинтересоваться, когда же может наступить это «сейчас», гигант вдруг ухватился за то ли хобот, то ли хвост присосавшегося к нему существа, ловко размотал его с шеи и потянул вперед с видимым усилием, отчего на кремовой коже проступили синеватые жилы. Раздался громкий чмокающий звук, пальценог повис, шевеля членистыми лапами, неприятно дергаясь и роняя на пол черные капли. Слон подошел к сооружению, держа тварь на вытянутой руке, а она продолжала извиваться, словно стараясь вернуться на то место, откуда ее отодрали. Там инопланетянин ее спрятал и повернулся к Полюсу Фердинатовичу.

Не дожидаясь приглашения, академик тоже отцепил маску и с некоторой опаской сделал вдох. Дышать вполне можно, если не обращать внимания на тяжелый дух, похожий на запах на скотобойне. Пахло кровью и сырым мясом.

Полюс Фердинатович с любопытством разглядывал лицо инопланетянина, а тот занимался ровно тем же. Гансовскому немедленно пришел на память научно-фантастический рассказ Антипина, где тот попытался смоделировать первый контакт землян с инопланетянами. И в одном из эпизодов, по мере того как экипажи повстречавшихся в бездне космоса звездолетов знакомились друг с другом, наступил этап, когда необходимо было продемонстрировать друг другу свои обнаженные тела. Как всегда у Ефрема Ивановича, очарованного эллинизмом, тела землян и инопланетян являли образцы совершенства, ведь каноны красоты, по мысли покойного академика, сродни космическим – фундаментальны и универсальны для любой точки Вселенной. Но это в фантазии. А вот вам самая вопиющая реальность: Полюс Фердинатович, человек в возрасте и по фигуре далеко не то что Аполлон, но и не самый завалящий атлет, и инопланетянин, соответствующий канонам земной красоты примерно так же, как человек-слон соответствовал канонам красоты викторианской Англии.

Надеюсь, раздеваться не придется, мелькнула у Полюса Фердинатовича почти юмористическая мысль. Он сунул руку в карман комбинезона под распахнутой дохой и достал оттуда неизменную трубочку. Сунул ее в рот, пососал и с необыкновенной за последние месяцы остротой вдруг подумал, что неплохо бы табачку.

– Прикурить не найдется? – улыбнулся Полюс Фердинатович и показал инопланетянину трубочку.

– Найдется, – к удивлению академика, сказал слон, протопал к стене рубки, буквально разодрал ее руками, неприятно при этом напомнив какого-нибудь хищника, раздирающего плоть своей жертвы, и извлек оттуда полупрозрачный студенистый мешок, покрытый мелкими черными крючками.

Мешок подрагивал, как живой. А может, он и был живым. Пальцы слона погрузились в желеобразную массу и извлекли наружу странный агрегат, похожий на туго свернувшуюся змею, и ворох сероватой бумаги. Слон измял бумагу и запихнул огромный, неопрятный комок в пасть свернувшейся змеи.

На конце его пальца вспыхнул яркий шарик, которым гигант и запалил ворох бумаги. По отсеку распространился запах, который Полюс Фердинатович не мог не узнать.

Табак!

Табак, неведомо каким чудом оказавшийся на Марсе, в руках, а вернее, в трубке – это же трубка! – инопланетянина, за миллионы километров от земных плантаций этой человеческой слабости и, в общем-то, дурной привычки. Курение являлось, пожалуй, одной из тех редких слабостей, на которое коммунистическое общество если не полностью закрывало глаза, то, во всяком случае, смотрело с неодобрением, впрочем, нисколько не препятствуя отечественной табачной промышленности выпускать широкий ассортимент папиросно-сигаретной продукции, начиная от папирос «Казбек» и «Лайка» до сигарет «Союз-Аполлон». Но в космосе на все это великолепие, включая и поставляемое из братских стран коммунизма и даже с острова Свободы, был наложен строжайший запрет, что и заставляло космических волков обходиться исключительно паллиативным решением – сосать пустые трубочки, воображая самые свои любимые сорта табачных смесей.

Гигант тем временем приложился к мундштуку огромной трубки, вдохнул и выдохнул дым, протянул трубку Полюсу Фердинатовичу, который с некоторой опаской принял ее, опасаясь, что не удержит столь могучее сооружение. Гигант с прищуром смотрел, как академик неловко поднес к губам огромный мундштук, примерился и так, и эдак, но затем все же решился, вытянул губы трубочкой и сделал первую после стольких месяцев воздержания затяжку.

Табак оказался великолепен. Полюс Фердинатович затруднился бы точно определить географическую точку произрастания, но отнес бы его к лучшим карибским сортам. С легким вишневым привкусом и горчинкой табак словно вдохнул в академика заряд бодрости и силы.

– Трубка контакта! – воскликнул академик, передавая ее обратно гиганту. – У нас, на Земле, еще в давние времена индейские племена, заключавшие друг с другом союз, обязательно скрепляли договор курением трубки мира. – Полюс Фердинатович показал на агрегат, к которому теперь приложился гигант. – А у нас с вами – трубка первого контакта!

– На моей планете… Фаэтоне, – уточнил инопланетянин, – когда-то считалось, что эта трава, должным образом приготовленная, может подарить бессмертие. Однако рецепт изготовления, увы, был утерян.

Так они передавали друг другу трубку контакта и беседовали о вещах, в общем-то, не столько важных, сколько помогающих найти общие точки соприкосновения между двумя столь различными цивилизациями.

Внимание Полюса Фердинатовича привлекли стоявшие там и тут металлические амфоры, которые они неоднократно встречали в коридорах Фобоса. Из таких же амфор, если верить рассказу Багряка и Зои, вылезли неведомые чудовища, с которыми они вступили в схватку в один из первых дней обследования мертвого ковчега.

– Скажите, уважаемый, для чего предназначены эти сосуды? – Академик неловко ткнул мундштуком трубки мира в сторону ближайшего скопления металлических амфор.

– Вычислительные устройства, – ответил инопланетянин. – Если подбирать наиболее близкую для вас аналогию. Они содержат специальную жидкость, которая является программирующей субстанцией для более сложных думающих машин. Но простые расчеты могут выполнять автономно. Мы их также используем для развлечений.

– Для развлечений? – недоуменно переспросил Полюс Фердинатович. – Видите ли, уважаемый, по рассказам наших товарищей, они стали свидетелями, как из подобных… хм… устройств вылезли какие-то ужасные чудовища, с которыми они якобы вступили в схватку. Нам, конечно, не было причин им не поверить, но мы так и не смогли отыскать подтверждений их рассказу…

– Это и была игра, видимо, по неосторожности запущенная вашими товарищами, – сказал инопланетянин. – Субстанция амфор воспроизводит объемные образы чудовищ, с которыми вам надлежит сражаться. Мы когда-то очень увлекались подобными играми.

Полюс Фердинатович, присматриваясь к инопланетянину, ловил себя на странном чувстве, будто лицо его ужасно ему знакомо. Эти глаза, этот взгляд, этот прищур. Но Гансовский никак не мог вспомнить – кого же он ему напоминал. Вполне возможно, что это всего лишь игра воображения, некий психологический эффект, когда в совершенно чуждом, но симпатичном нам существе мы пытаемся отыскать знакомые черты.

И вдруг, в очередной раз передавая трубку гиганту, Полюс Фердинатович внезапно сообразил, что они так и не представились друг другу, не назвали свои имена, выступая в ритуале воскурения трубки первого контакта не столько индивидуумами, сколько представителями двух разных народов, планет, миров, цивилизаций, продуктами двух разных путей эволюционного и исторического развития. Все это хорошо и даже правильно, но кто сказал, что общественное и индивидуальное противоречат друг другу? Отнюдь! Диалектически они друг друга дополняют! Поэтому Полюс Фердинатович встал, церемонно поклонился и представился, четко выговорив не только свои имя, отчество и фамилию, но и перечислив регалии, не хвастовства ради, конечно же, а лишь для того, чтобы продемонстрировать высокий уровень представительства человеческой цивилизации на этой первой встрече, хоть и неназначенной, но долгожданной и весьма важной для всех разумных существ доброй воли.

Гигант выслушал, кивая и вежливо прекратив курить, а когда Полюс Фердинатович закончил представление, немного подумал, опять прищурился и сказал нечто, что прозвучало для академика Гансовского как:

– Первый коммунист.

И только теперь, словно пораженный молнией, Полюс Фердинатович понял, чей взгляд напоминал взгляд инопланетянина. Это казалось еще более невероятным, чем встреча на Марсе! Но, похоже, Красная планета неистощима на сюрпризы – на академика Гансовского смотрели глаза самого человечного из всех людей.

– Это я, Игорь Рассоховатович, – сказала Зоя. – Я, Зоя.

Она понимала, что у нее почти нет шансов убедить Биленкина, что в теле Царицы Фаэтона находится личность Зои Громовой, равно так же как у Биленкина не имелось никаких шансов даже с лазерным резаком противостоять клеврету, готовому в клочья разорвать маленького человека.

Имитация, вот что она такое в его глазах. Возьмите чудовище, раздробите его на части и вновь составьте в нечто, похожее на человека. Сложенное неряшливо из хитиновых пластин лицо, так что видны трещины и нестыковки. Волосы из жестких хитиновых выростов, больше похожих на оплетку проводов. Крошечный рот, скрывающий внутри жвала из острейших пластин-лезвий. Кошмарная помесь насекомого и человека. Злобная карикатура. Мерзкая фантазия одного из художников из лагеря капитализма, где ценятся подобные пасквили на сущность человека.

– Зоя? – В голосе Биленкина прозвучала нотка узнавания. Ну, хоть что-то. Тонкая ниточка. Очень тонкая ниточка. – Это ты, Зоя?

– Я! В это невозможно поверить, но это я, Игорь Рассоховатович!

– Значит, твое тело… ты… – он силился произнести это слово, но все же не осмелился. – Варшавянский не успел?

– Думаю, что нет… я его не видела… там… перед… – Зоя тоже не произнесла этого слова.

Биленкин бессильно опустил резак, плечи его обвисли, он словно бы оплыл, как догорающая свеча:

– Это моя вина… нужно было довезти его до места, а не отправляться в погоню.

– Он бы мне не помог. – Зоя потянулась погладить Биленкина по плечу, но он отскочил назад, вскинул резак. – Прости, я забываю, как теперь выгляжу.

– Но… как же теперь? Что делать?

– Тебе нужно возвращаться, Игорь Рассоховатович. А мне… мне оставаться здесь и надеяться, что некрополе поглотит меня не так скоро, как ему этого хотелось бы.

Биленкин покачал головой.

– Так надо, – сказала Зоя. – Где наша не пропадала? Уходи, Игорь Рассоховатович, уходи.

Биленкин попятился и пятился до тех пор, пока не уперся спиной в транспортный диск. Не отрывая взгляда от Зои, он вцепился в поручень и залез в гондолу, путаясь в полах дохи и не выпуская резак.

А Зоя… Зоя еле сдерживалась, чтобы не кинуться на него.

И при этом где-то глубоко в душе мучительно рвались нити, связующие ее с Биленкиным, с экипажем, с кораблем, а возможно – и со всем человечеством. Трынь-трынь-трынь. Одна за одной, одна за одной. Зое хотелось ослабить напряжение, которое не могли выдержать эти тончайшие нити, но она полностью находилась во власти черного водоворота, который увлекал все глубже и глубже, как увлекает за собой пловца сильное течение, и как бы тот ни старался выплыть на поверхность, глотнуть воздуха, он не мог преодолеть этой, казалось бы, мягкой, текучей силы.

Не дай ему уйти! Сожри его! Раздери в клочья! Разве ты не чувствуешь?!

Словно подчиняясь этим воплям, что издавало безмозглое тело Царицы, пустая оболочка, вместившая Зою и желавшая окончательно овладеть ею, клеврет делал мелкие шажки вслед за Биленкиным, а тот все еще возился со сбруей, подлаживая ее под себя.

«Ну, что же ты?! – Зое хотелось кричать на Игоря Рассоховатовича. – Разве ты не понимаешь?! Разве ты не видишь?! Быстрее! Быстрее! У тебя нет времени, а у меня – сил! Я чересчур слаба, чтобы противостоять некрополю!»

Но вот Биленкин повис на ремнях нелепой и смешной марионеткой. Зоя поймала его взгляд – прощальный во всех смыслах, и проклятый транспортный диск наконец-то сорвался с места, а она, урча и воя, одним прыжком оказалась там, где он только что стоял, клацая челюстями и брызгая едкой кислотой слюны.

Славный, славный Биленкин, брат-пилот, друг, ты все же успел. Ввел в искушение, но успел избежать того, что Зоя, доведись ей это все же сделать, никогда не простила бы себе.

Тессеракт сиял. Он возвышался перед Зоей и клевретом, значительно увеличившись в размерах, так похожий на символ церковников-мракобесов, на котором, по их сказкам, распяли живого бога. Свет притягивал, звал. Не понимая, что нужно делать, как ответить на исходящий от тессеракта призыв, Зоя сделала к нему шаг, другой, ей наперерез внезапно бросился клеврет, будто почувствовав грозящую ей опасность, вытянул лапы, чтобы схватить, удержать ее, но не успел.

Из распахнутой тессерактом бездны пришел зов, на который Зоя ответила. Рванулась изо всех сил навстречу, окончательно разрывая последние связующие с прошлым нити.

Меньше всего Биленкин желал, чтобы хоть кто-то увидел его внутри колеса – дергающего за управляющие поводья, точно монах на звоннице, – нелепо подпрыгивая и чуть ли не повисая на особо тугих. Как оказалось, колесо отвратительно катилось по бездорожью, то есть по песку марсианской пустыни. Будь его, Биленкина, воля, он бы вернулся тем же путем, каким попал в город, но колесо решило по-своему – в какой-то из развилок оно свернуло не туда, куда следовало, а когда Игорь Рассоховатович сообразил, что мимо тянутся совсем уже невиданные им пейзажи, было поздно что-либо предпринимать.

Да и что он мог сделать? Самая невыносимая для пилота ситуация – неизвестный маршрут. Ни карты, ни опорных точек, только странные марсианские, а точнее – фаэтонские сооружения, похожие на внутренности часового механизма. Колесо ныряло из трубы в трубу, проносилось по пересадочным станциям, а один раз даже прокатилось по, как показалось Биленкину, тончайшей проволоке, натянутой над кромешной бездной, в черноте которой лишь изредка вспыхивали искорки. Там, в недрах планеты, работал какой-то колоссальный древний механизм. Может быть, буравил Марс насквозь, кто его и его создателей знает?

И когда Биленкин был готов остановить колесо, чтобы попытаться сориентироваться в лабиринте метро, труба внезапно кончилась, и вокруг потянулся более знакомый пейзаж каменистой красной пустыни. Сразу же заработал наручный маячок, указуя азимут движения к «Красному космосу». Игорь Рассоховатович облегченно вздохнул, и совершенно зря – удержать колесо в равновесии оказалось задачей, посильной только циркачу.

Наверное, поэтому, поглощенный удержанием равновесия, он не сразу заметил показавшиеся слева по курсу колеса фигурки.

– Напрасно вы не соглашаетесь, Роман Михайлович, – гудел Паганель, но врач упрямо продолжал шагать по песку, изредка спотыкаясь о камни. – Это нисколько меня не обременит. Запаса энергии вполне достаточно. Тем более вы уже передвигались подобным образом.

– Прекратите, Паганель, – устало ответил Варшавянский. – То был исключительный случай, когда все средства хороши. А теперь… теперь я просто хочу пройтись. Размять ноги… черт! – Доктор споткнулся так, что чуть не упал, благо робот поддержал его под руку. – Понабросали тут булыжников…

– Я могу понять ваше состояние, Роман Михайлович…

– Вот и прекрасно, что даже робот может понять мое состояние… – резко бросил Варшавянский, но тут же устыдился: – Простите, Паганель… право, вы ни в чем не виноваты. Вы сделали гораздо больше, чем я…

– У нее не оставалось шансов.

– Умом это понимаешь. У пациента нет шансов. А вот сердцем… у сердца собственные счеты, логикой его не убедишь.

– Хотелось бы мне иметь сердце. Кстати, Роман Михайлович, к нам приближается один из тех дисков, которые вы наблюдали в марсианском метро.

Роман Михайлович остановился и живо осмотрелся:

– Где? Где?

Робот ткнул в точку на горизонте. Близился вечер. Небо в той стороне загустело до темно-фиолетового цвета, и необходимо было иметь объективы робота, чтобы разглядеть там хоть что-то.

Варшавянский с некоторым облегчением опустил на песок медицинский чемоданчик, уселся на него. Несмотря на пониженную силу тяжести, ноги гудели.

– Подождем, – сказал Роман Михайлович. – Вдруг нам по пути.

Паганель включил налобный фонарь в режим маяка. Сквозь тишину все громче раздавался шелест приближающейся машины. Колесо прокатилось мимо них, замедлило ход и остановилось в метрах двухстах.

– Ау! – раздалось оттуда. – Вы, случайно, не к «Красному космосу» топаете, уважаемые?

– Туда, любезный, – Варшавянский встал, подхватил чемоданчик.

Игорь Рассоховатович свесился из гондолы и помог Роману Михайловичу забраться внутрь. Для робота места не оставалось.

– Я побегу, – сказал Паганель.

– Тогда поехали… и побежали. – Биленкин вновь повис на ремнях, вцепившись в них руками и ногами, слегка покосившись на Варшавянского, но под кислородной маской выражения его лица нельзя было разобрать. Но вряд ли он улыбался.

Колесо покатилось, робот побежал. Бежал он совершенно по-человечески – согнув в локтях руки, наклонив корпус, фиксируя фазу отрыва огромных ступней от грунта. А сзади их нагоняла быстрая марсианская ночь, будто расползалась капнувшая на промокашку чернильная капля. В ней просверкивали звезды – такие же яркие, как на Луне.

– Роман Михайлович, – раздался в наушниках голос Паганеля. – Вижу «Красный космос». Азимут – двенадцать градусов севернее оси движения. Прошу сделать корректировку.

Колесо по широкой дуге взяло указанное направление, и через короткое время они увидели сигнальные огни корабля, которыми он был изукрашен, как новогодняя елка. Мартынов приказал включить всю иллюминацию, чтобы путешественники не сбились с курса, и теперь «Красный космос» сиял теплым светом, как светятся окошки московской пятиэтажки, за которыми тебя любят и ждут.

В незапамятные времена, когда фаэтонцы возводили на Марсе города и общепланетную ирригационную систему, известную землянам как марсианские каналы, в глубокой тайне в ключевых точках Красной планеты были размещены полностью автоматизированные боевые системы, предназначенные дать отпор любому, кто решит вторгнуться в околопланетное пространство.

Время и стихии не пощадили эти станции, привели их почти в полную негодность. Только кое-где в боеголовках мощных ракет еще тлели искорки некрополя, словно нашептывая боевым машинам: «Не спать! Бдеть! Враг коварен!» И враг действительно оказался настолько коварен, что ему удалось безнаказанно сесть на поверхность планеты. Однако так же безнаказанно ее покинуть ему не удастся. Последняя ракета пробудилась от тысячелетнего забытья.

Они еще долго смотрели на опустевший экран и не могли поверить в случившееся. Однако мигавшая на пульте красная лампочка сигнализировала – связь с Первым коммунистом отсутствовала. И первая мысль – ничего страшного не произошло. Всего лишь связь. Мало ли из-за чего она могла прерваться!

– Спутники слежения на орбите зафиксировали сильную вспышку, – горло у Игоря Рассоховатовича пересохло. Глотнуть бы водички из графина, мелькнуло у него. Вот он, на расстоянии вытянутой руки. Глоточек. Всего лишь глоточек.

– Первый коммунист, Первый коммунист, вас вызывает «Красный космос»! Ответьте! В вашем квадрате зафиксирована сильная вспышка, прошу вас ответить! – Однако Борис Сергеевич взывал напрасно. Канал связи оставался пустым. Командир сжал кулаки и ударил по пульту. Но тут же опомнился: – Простите… простите, товарищи…

– Что это могло быть? – спросил Биленкин, хотя и понимал всю бессмысленность вопроса. Какая разница? Шальной метеорит. Неполадки в движителях. Ракета противокосмической обороны… вот черт! Руки пилота забегали по клавишам. Так и есть! – Через десять секунд после старта Первого коммуниста спутником слежения А три зафиксирована вспышка в районе Теплого Сырта, – сказал Игорь Рассоховатович.

– Значит, у них и система противоракетной обороны еще не окончательно сдохла. Гадина, – в сердцах сказал Мартынов. – Сколько же здесь понапичкано смерти! Не разгребешь и за сто лет.

Вдруг красный сигнал погас, ожили динамики дальней связи:

– «Красный космос», «Красный космос», экстренное сообщение! Космический аппарат под кодовым названием «Уничтожитель» после безуспешной попытки нанести тектонический удар по планете совершил маневр ухода в загоризонтное пространство. Попытки перехвата и ликвидации корабля не удались. «Уничтожитель» предположительно вновь направляется к Марсу. Просим принять все усилия для нейтрализации корабля, – голос робота-передатчика стих, а затем вновь начал воспроизводить запись, пока Биленкин не щелкнул тумблером и не вернул тишину в рубку.

– Пришла беда, отворяй ворота, – сказал Антипин.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – невольно продолжил Игорь Рассоховатович.

– Нужно что-то более действенное, чем народный фольклор, – поморщился Борис Сергеевич.

– Они нас за господа бога принимают?! – взорвался Биленкин. – Как, черт возьми, мы уничтожим этот «Уничтожитель», если Земле с ее ресурсами это не удалось?!

– Уничтожить «Уничтожитель», – повторил Ефрем Иванович. – Что ж, боевая задача поставлена, осталось ее выполнить.

– Как? – уже тише спросил Биленкин, а затем еще тише, почти шепотом: – Как?

– Была у нас на фронте на это присказка, – горько усмехнулся Борис Сергеевич, – но здесь я ее повторять не буду.

– А может, ничего страшного не произойдет? – с внезапной надеждой спросил Биленкин. – Что, если тварь сдохла? В смысле – «Уничтожитель»? Ведь сколько ему энергии понадобилось на скачок к Земле, на попытку нанести по ней удар, на защиту от наших ракет, а затем еще и на возвращение? Некрополе ведь не бездонная бочка, а?

– Не бездонная, – сказал Антипин, – но надеяться надо на лучшее, а готовиться к худшему. Поэтому задача стоит так: чем сбить корабль с орбиты?

– Нужно перехватить систему ПРО фаэтонцев и направить ее на «Уничтожитель», – предложил Биленкин.

– Мы не знаем, где расположено управление противоракетной обороной, мы не знаем принципы ее управления, мы не знаем, в каком состоянии она находится, – покачал головой Мартынов.

Через порог рубки шагнул Гор с огромной чашкой кофе в руках. Увидев совещавшихся, он остановился, отхлебнул из чашки.

– У меня время вахты, если я ничего не путаю.

– Присаживайся, Аркадий Владимирович, – Мартынов махнул рукой. – Три головы хорошо, а четыре – лучше.

– Не так я себе представлял контакт с братьями по разуму, – сказал Антипин. – Великое Кольцо дружбы, обмен техническими, научными, культурными достижениями… – горечь, прозвучавшая в его словах, резко диссонировала с телом огромного лунного робота.

Мартынов нахмурился, извлек из кармана трубочку, задумчиво повертел в руках. Антипин, конечно, прав – незаметно для самих себя, шаг за шагом экипаж «Красного космоса» оказался в эпицентре событий, которые иначе, кроме как войной, не назовешь. Причем войной даже не с самим врагом, а – вот парадокс! – его планами. Планами, которым сотни тысяч лет, которые были придуманы тогда, когда предки человека еще грелись у огня в пещерах, не подозревая, что вон на той красной звезде их далеким потомкам придется схлестнуться со смертоносной силой.

– У нас есть оружие, – наконец сказал Борис Сергеевич. Все посмотрели на него. – У нас есть КВЗ, который обладает достаточными массой и возможностью маневра в космическом пространстве. Как только «Уничтожитель» появится на орбите, мы приведем их в столкновение.

– Но… но… – Гор не мог даже ничего сказать, однако неожиданно ему на помощь пришел Антипин:

– Борис Сергеевич, КВЗ – неприкосновенен, это наша возможность вернуться на Землю, ты же сам понимаешь.

КВЗ! Комплекс возвращения на Землю! Кавэзэ. Космический челнок, которому предстоит перенести экипаж с «Красного космоса» на орбиту Земли, потому что для самого корабля возвращения на планету и даже в околоземное пространство не предусмотрено. Он полетит дальше и дальше, навсегда расставшись со своим экипажем, чтобы выйти на орбиту Венеры. И превратиться в опорную базу для штурма этой планеты, под плотной пеленой облаков которой скрывались несметные сокровища, так необходимые человечеству.

Да, все сходится. Это лучший вариант, как ни посмотри. Масса, скорость, маневренность. Биленкин закрыл глаза, вспоминая челнок, особенности его управления. Похож на птицу. Большую белую птицу. Выдвижные крылья для маневра в атмосфере… легким движением рычага космический корабль превращается в самолет…

У Игоря Рассоховатовича засосало под ложечкой. Нет, не от страха, не от того, что их шанс возвращения на Землю с потерей КВЗ становится еще более призрачным. Ему внезапно стало жалко эту птицу. Еще одно великолепное творение советских ученых, инженеров, рабочих, которое придется принести в жертву ненасытной планете. Марс, проклятый Марс… что за прозорливый человек назвал тебя именно так? Планета вечной войны, с песком, будто пропитанным кровью.

– На Земле что-нибудь обязательно придумают, – Биленкин почувствовал на плече тяжелую стальную руку Паганеля… то есть Антипина, конечно же.

Краска бросилась в лицо пилота. Они думают, что он испугался!

– Я… я поведу КВЗ на «Уничтожитель», – сказал Игорь Рассоховатович. – Поведу на таран.

– Ну уж нет, молодой человек, – возразил Гор. – В бой идут одни «старики», так что на таран придется идти мне.

Навигатор и маленький пилот сверлили друг друга взглядами, словно подобным поединком пытались решить – кто из них более достоин пожертвовать собственной жизнью? И словно ощущая, что чаша весов склоняется не в его пользу, Аркадий Владимирович сказал:

– У меня больше опыта в таких вещах, Игорь. Я таранил врага еще тогда, когда ты не родился.

Гор только в одном уступил Биленкину – согласился, что Игорь Рассоховатович выведет челнок из ангара. КВЗ можно было снять с катапульты и спустить по рельсам на поверхность планеты. Но времени на подобную расконсервацию не оставалось. Поэтому Биленкин и предложил – использовать катапульту.

Почти весь экипаж вышел из корабля, оставив внутри только кипящего от возмущения Полюса Фердинатовича, который требовал пустить и его, как он выразился, подышать свежим воздухом Марса, но Мартынов уговорил академика остаться на вахте, аргументировав это тем, что присутствие двух академиков на поверхности планеты – перебор.

Игорь Рассоховатович сидел в кабине челнока, больше похожей на кабину истребителя, проводил проверку систем, а Гор, Антипин и Мартынов открывали люк катапульты, что оказалось делом непростым. То ли при посадке произошла деформация, то ли пыль во время бури все же проникла в механизмы, но пришлось изрядно повозиться, прежде чем створки медленно, словно нехотя, распахнулись.

Катапульта сработала безупречно – узкое тело стремительно вырвалось из корпуса материнского корабля, включились двигатели, Игорь Рассоховатович потянул на себя штурвал, одновременно вдавив педаль и выпуская крылья – длинные, широкие, суставчатые, которые и в разреженной атмосфере Марса позволяли уверенно держать челнок и совершать маневры.

– Хорошо летает, – только и смог сказать Игорь Рассоховатович, выбравшись из кабины машины и несколько фамильярно хлопнув по плечу Гора, что свидетельствовало не о неуважении, конечно же, маленького пилота к навигатору, а о том раздрае чувств, что царил в его душе. – Слушается руля… и все такое прочее.

– Угу, – раздалось из-под кислородной маски навигатора. – Спасибо… за помощь. Извини, что так получилось, но тут действительно нужен несколько другой опыт.

– Иногда мне кажется, что нашей главной задачей является воспитание… – Биленкин запнулся, но Гор его внимательно слушал. – Только не смейся… Воспитание космоса, понимаешь? Ну, будто мы не только космисты, хотя и это тоже… но еще и писатели…

– Я пишу рассказы, – сказал Гор.

– Мы все пишем, – нетерпеливо сказал Биленкин. – И вот мы должны силой воображения преобразовать эту враждебную пустоту в пространство коммунизма.

– Пространство коммунизма?

– Ну, да. Что ни говори, а космос остается враждебен нам. Все эти катастрофы, «синее бешенство», «психоз пустоты…» Это ведь не просто так… И наша задача – преобразить космос так, как мы преображаем Землю…

– Писатель, – с чувством сказал Гор. – Писатель-фантаст.

Биленкин был облачен в пустолазный костюм и рядом с Гором, в дохе, унтах и с баллонами на спине, выглядел еще меньше обычного. А когда к ним подошел Антипин, в своем облике лунного робота, то Игорь Рассоховатович вовсе потерялся на их фоне. Они некоторое время смотрели на челнок с распущенными крыльями, похожий на изящный самолет, а точнее, даже на планер, если бы не тяжеловатая для планера задняя часть с отверстиями дюз. Их залог возвращения на Землю, которым они должны пожертвовать.

Не им одним, вдруг обожгла пилота мысль. Ведь за штурвалом будет сидеть Аркадий Владимирович, холодный и язвительный, насмешливый и раздражительный, но все равно – свой до мозга костей человек, космический волк, с которым они налетали по Солнечной системе не одну сотню астрономических единиц. И словно ощутив его чувства, Гор сказал, вроде бы невпопад:

– У меня будет ранец. Перед самым столкновением я смогу покинуть челнок. Как только буду уверен, конечно, на все сто процентов, что… – замолчал.

Сто процентов?! Биленкин набрал было воздуха, чтобы сказать: сто процентов в космосе не гарантирует ни одна счетно-аналитическая машина. Нет и не может быть в холодном, пронизанном некрополем пространстве такой величины – сто процентов. Двадцать – да. Тридцать – да. Шестьдесят – это уже запредельная везучесть. Но сто… Сто процентов может дать только поле коммунизма. А значит, Гору придется держать руки на штурвале до самого конца. Его. Челнока. «Уничтожителя».

1 сентября 1946 года, в седьмую годовщину начала мировой бойни, у воюющих держав Союзников имелся шанс одержать победу над Рейхом. Но этот шанс оказался под угрозой из-за трусости одного человека.

Союзникам как воздух был необходим плацдарм в Британии, к тому времени превращенной Рейхом в неприступную крепость. Вот когда со всей тяжестью проявились последствия проигрыша битвы за Британию в 1940 году!

Невероятными усилиями Советским войскам удалось закрепиться на выступе в районе Па-де-Кале при ураганной огневой поддержке крейсеров Объединенного Атлантического флота, за гордым названием которого скрывались жалкие остатки Тихоокеанской эскадры, окончательно выдавленной рейхсмаринами из Восточного полушария.

И когда казалось, что задача решена, бригады морпехов, закаленные в кровопролитных десантах в Севастополе, буквально вгрызлись в прибрежный клочок, не земли даже, а густой смеси песка, свинца и напалма, и когда требовалась методичная работа авиации, поддерживающей новые волны десанта, чтобы дальше вбивать клин в глотку врага, было перехвачено сообщение о запуске из района Пенемюнде ракеты А-5 с ядерным котлом на борту. Сумрачный тевтонский гений, соединив в своем чудо-оружии ракетные и ядерные достижения, нанес удар возмездия.

По приказу Объединенного командования Союзников на перехват А-5 поднялись сводные эскадрильи реактивных истребителей – все, что в тот момент могли наскрести на оперативных просторах европейской бойни СССР, США и Великобритания, если только правительство в изгнании, драпанувшее до самой Индии, можно было считать Великобританией, а не эфемерным осколком некогда могучей империи. Сверхзвуковую ракету могли перехватить только сверхзвуковые самолеты.

Охотники за А-5. Охотники за самым могучим и неотвратимым оружием, которое только смогли создать нацистские ученые и инженеры. Когда бесноватый фюрер на своих бесконечных парадах кричал, брызгая слюной и закатывая в приступах глаза, о «чудо-оружии», которое-де вот-вот создадут гениальные ученые высочайшей расовой чистоты и которое переломит ход войны Германии, сцепившейся в смертельной хватке со всем остальным миром, ему мало верили те, кто находился по другую сторону фронта. Советская армия, ведя кровопролитные бои, продвигалась к границам Рейха. Около Британии сосредотачивался морской кулак, готовый нанести по острову удар такой силы, который вышибет рейхсвер на другую сторону пролива, а затем и вовсе оттеснит от побережья Франции. Старая добрая Англия и прекрасная Франция будут освобождены. А безумная страна взята в клещи Союзников, чтобы окончить свое существование в бессильных попытках взять реванш этим «чудо-оружием» – порождением воспаленного воображения бесноватого фюрера.

Союзники трагически недооценили способность германской нации к сопротивлению. Нацистский культ, массовые жертвоприношения в концлагерях, когда десятки, сотни тысяч заключенных шли под ножи жрецов СС, затянутых в черную форму с молниями, задыхались в газовых печах, заживо сжигались в огромных ямах, куда непрерывными потоками изливался напалм, а также удушающая атмосфера слежки всех за всеми, доносительства всех на всех – соседей на соседей, родителей на детей, а детей на родителей, вкупе породило некрополе такой мощи, какое не видывало человечество за всю свою историю. В свою очередь, некрополе породило «чудо-оружие» – ракеты серии «А».

Когда первые образцы ракет стартовали с испытательной площадки в Пенемюнде, никто не мог поверить, что эти неповоротливые туши, способные нести мизерный по массе боезаряд, почти переломят ход войны. И если все же чудом и кровью Союзников не переломят, то заронят в мысли американцев и европейцев опасные сомнения в такой уж дьявольской сущности некрополя, которое одаряет своих приспешников столь могучими чудесами.

Коренной цивилизацией Фаэтона являлись ганеши – огромные, слоноподобные существа, достигшие высот коммунизма и вышедшие в космическое пространство в те времена, когда волосатые предки человека только пытались слезть с деревьев и поселиться на твердой почве. Корабли ганеш обследовали всю Солнечную систему, побывали на Марсе, Земле, Венере, летали к Юпитеру.

Во время экспедиции на Землю ганеши обнаружили на спутнике Голубой (планеты они называли по преобладающему на них цвету: Земля – Голубая, Марс – Красная, Венера – Белая, Юпитер – Оранжевая) мощный источник магнитного поля. Заинтересовавшись этим явлением, ганеши высадились вблизи источника и сделали удивительное открытие: в толще Луны располагалось то, что впоследствии было названо четырехмерным кубом, тессерактом – артефакт, оставленный здесь неизвестно кем в незапамятные времена.

Во время восхода солнца освещенный его лучами артефакт, к тому времени извлеченный ганешами из-под лунного грунта, внезапно сработал и послал мощный узконаправленный сигнал куда-то в направлении Юпитера. Дальнейшее тщательное обследование уже системы Юпитера позволило ганешам отыскать в точке Лагранжа газового гиганта еще один тессеракт, который периодически открывал червоточину, ведущую за пределы Солнечной системы к далеким звездным системам.

В ходе эволюции жизни от первых примитивных клеток до разумных существ, а затем в процессе уже исторического развития самих разумных существ происходят мощнейшая генерация некрополя и формирование в масштабах планетарной системы, где жизнь и разум зародились, некрополя высокой напряженности. Его источником являются миллионы и миллионы живых существ, которые на протяжении сотен миллионов лет непрестанно борются за свое существование, убивают, пожирают друг друга и погибают. Всякая эволюция есть непрерывная цепь страданий. И как мертвые тела животных и растений затем превращаются в уголь и нефть, так их страдания и гибель вносят свой вклад в усиление некрополя.

В результате вокруг такой планетарной системы формируется некрополевая оболочка, потенциальный барьер, фирмамент, сквозь который, как сквозь пресловутую небесную твердь, не могут пробиться цивилизации, достигшие высот коммунистического развития и объединенные в Великое Кольцо. Поэтому в перспективных с точки зрения развития жизни, а затем и разума звездных системах цивилизации ВК размещали тессеракты, которые отслеживали появление новых цивилизаций, а затем помогали их представителям выйти за пределы потенциального барьера некрополя в пространство коммунизма и вступить в контакт с цивилизациями Великого Кольца. Конечно, если стремление к такому контакту у молодых цивилизаций обнаружится.

Ганеши от контакта уклонились. Такое тоже случалось, поэтому цивилизации Великого Кольца не стали принуждать ганеш, но позволили им свободно перемещаться в пространстве коммунизма, надеясь, что неофиты со временем все же ощутят потребность стать равноправными членами ВК. Такое тоже не раз случалось.

Такое равнодушие к контакту с иными цивилизациями объяснялось тем, что ганеши были одержимы совсем иной страстью, а именно поисками средства для бессмертия. Именно смерть они считали главным источником некрополя. Поэтому для окончательной победы над некрополем необходимо уничтожить смерть каждого отдельного разумного существа, сделать его бессмертным. Червоточина, которая выела ганеш за пределы Солнечной системы в пространство коммунизма, помогла им отыскать такой источник.

Им оказались мехбесы.

Мехбесы являлись искусственными биомашинами, выведенными в незапамятные времена какой-то из цивилизаций Великого Кольца, и представляли собой воплощение абсолютной жизни. Способность выживать в любых условиях делала мехбесов практически бессмертными. Но как у всякого орудия, у мехбесов имелся существенный недостаток. Они были всего лишь биомашинами и не обладали способностью генерировать поле коммунизма. Как хладнокровным животным, которым для существования требовалась определенная температура внешней среды, мехбесам для выполнения заложенных в них функций требовалась определенная напряженность поля коммунизма.

Цикл механизма бессмертия выглядел следующим образом. Яйцо мехбеса содержало в себе диагноста, который при рождении прикреплялся к носителю и погружал его на некоторое время в бессознательное состояние, на протяжении которого сканировалось общее состояние организма и синтезировался геном личинки, помещаемой внутрь носителя. Затем диагност завершал функционирование и откреплялся от носителя, оставляя в нем развивающуюся личинку. Ее задачей являлось максимально полно сохранить генетическую и личностную информацию своего носителя. Затем мехбес из личиночной стадии переходил в стадию так называемого «разрывателя тела», поскольку вылуплялся, вскрывая грудную клетку носителя. И хотя тот при этом погибал, вся его личность и генетическая информация содержалась в новорожденном мехбесе, который вступал в очередную цепь метаморфоз, превращаясь в копию того существа, в котором он развивался. Трансформация завершалась воспроизведением носителя в его полноте и целостности.

Конечно, подобный механизм бессмертия не отличался эстетизмом и был сопряжен с мучительной стадией временной гибели носителя, собственно, именно поэтому цивилизации Великого Кольца мехбесов и не использовали. Но ганеши сочли подобное неудобство вполне приемлемым для достижения вечной жизни. Груженные яйцами мехбесов корабли ганеш устремились в Солнечную систему. Мечта о бессмертии, казалось, вот-вот сбудется.

Однако ганеши не учли некрополя, которое все еще отделяло Солнечную систему от пространства коммунизма. Первым делом ганешам следовало ликвидировать фирмамент, но им не терпелось получить бессмертие с помощью мехбесов. Но мехбесы, оказавшись в Солнечной системе под воздействием сильнейшего некрополя, изменились. В программе воспроизводства бессмертия произошел сбой, и мехбесы стали воспроизводить самих себя, пресекая дальнейший метаморфоз в ганеш.

Абсолютная жизнь обернулась абсолютной смертью.

Ганеши из хозяев мехбесов превратились всего лишь в промежуточных носителей, из которых вылуплялись все новые и новые мехбесы, как мухи-наездницы вылупляются из зараженной их яйцами гусеницы. Смерть носителей являлась окончательной и бесповоротной.

Это стало катастрофой для цивилизации ганеш.

Марс преображался.

Масштаб преобразований оказался таков, что «Красному космосу» пришлось срочно вернуться на орбиту, дабы случайно не оказаться в радиусе действия планетарных механизмов фаэтонцев, невероятными темпами готовящих Марс к принятию возрожденной цивилизации. Только теперь земляне могли воочию представить всю мощь древнего Фаэтона. И, наверное, не только у Мартынова мелькала мысль: сложись обстоятельства по-иному, земная цивилизация мало что могла бы ей противопоставить.

Внутреннее тепло Марса пробудило зародыши механизмов, еще в незапамятные времена изобильно посеянные на красных песках. Подчиняясь созидающей воле поля коммунизма, щедро излучаемого с орбиты кораблем, когда-то называвшимся «Уничтожителем», эти машины восстанавливали города, расчищали транспортные туннели и каналы. Но самым невероятным зрелищем оказались космические лифты.

Впрочем, экипажу оставалось очень немного времени для того, чтобы внимательно рассматривать происходящее там, далеко внизу. Требовалось подготовить корабль к возвращению на Землю, и все трудились не покладая рук.

Посадка на Марс, пребывание там и взлет, который, благодаря мастерству Игоря Рассоховатовича, прошел филигранно, все равно причинили «Красному космосу» тот неизбежный мелкий ущерб, который хоть и можно отнести к пренебрежимо малому, но во время возвращения к Земле мог стать угрозой жизнеобеспечению корабля, а потому требовал тщательного устранения.

Зое редко удавалось бывать в своей каюте. Забегала лишь изредка принять душ, переодеться, а вот так – просто присесть в кресло и осмотреться – уж и забыла когда. Занавески на окне задвинуты, по ним медленно двигались тени, и будь дело на Земле, то можно подумать, что там величаво раскачиваются деревья или едут в плотном потоке машины, но здесь, в открытом космосе, не имелось ни того, ни другого. Это – Марс. Марс, который претерпевает колоссальное преображение. Мертвый, каменистый, пыльный, пропитанный некрополем, Марс становится совершенно другой планетой, которой пора подыскать более мирное название.

Планета меняла цвет. Краснота истончалась, сквозь нее проступали голубые вены многочисленных каналов, и, наблюдай с Земли какой-нибудь современный Скиапарелли, он бы безошибочно определил, что они наполнены водой и что это действительно единая общепланетарная ирригационная система, создание высокоразвитой цивилизации. Вслед за голубым шел зеленый. Крошечные пятнышки зелени сначала робко расползались по берегам каналов, затем бурно разрастались, расширялись, охватывали все большее пространство, отвоевывая у красного все новые территории, где до этого миллионы лет царствовали только песок и камень.

А вслед за этим затуманивалась атмосфера Марса. Густела, набухала, сгущалась в белоснежные облака, поначалу редкие, как и проступавшая зелень, но, становясь многочисленнее, все шире захватывая воздушный океан, словно и не облака то были, а живые существа, вошедшие в период бурного размножения от окружавшего их изобилия. Казалось, еще чуть-чуть, и Марс превратится в двойника Земли. Но такого, конечно, не могло случиться. Фаэтонцы преображали Марс под свою цивилизацию, и у них имелись собственные представления о том, как должна выглядеть пригодная для жизни планета.

Еще одной плотной сетью, стянувшей марсианскую поверхность, было, конечно же, метро, соединявшее города фаэтонцев. Запущенное на полную мощность, оно отсюда, с космической высоты, казалось искристым проводом, гирляндой, какие вешают на новогоднюю елку.

По гирлянде прокатывались яркие огоньки и еле заметные искорки, отмечая наиболее загруженные трассы. Там, где располагались крупные транспортные узлы, в основном в районе экватора, огни и искры сливались в мягкое мерцание, особенно хорошо заметное на ночной стороне планеты.

Но самыми удивительными творениями фаэтонцев оказались, конечно, космические лифты, больше похожие на зеленые стебли растений, как в сказке взметнувшиеся до самого неба. Когда они внезапно начали прорастать, экипаж «Красного космоса» не сразу понял, что происходит. Будто два симметричных смерча взметнулись над поверхностью планеты, захватив в стремительное вращение сотни квадратных километров пустыни, где не пролегало ни одного канала, ни одной транспортной нитки. В телескопы даже при большом увеличении мало что удавалось рассмотреть – казалось, планета терпит геологическую катастрофу, ибо марсианская кора в тех районах ходила ходуном, но сейсмические волны не выходили за четко очерченный радиус этих искусственных катаклизмов.

Наверняка то, что там происходило, по своим принципам было схоже с работой «Уничтожителя», который переименовали в «Созидатель» за филигранную работу по пробуждению к жизни ядра планеты. А затем из этих аномалий внезапно потянулось с невероятной скоростью множество зеленых нитей, которые на высоте двадцати километров сплелись в единые стебли и продолжили свой рост с удвоенной скоростью. Преодолев слой атмосферы, изрядно распухшей за время фаэтоноформирования, стебли раскрылись широкими венчиками, назначение которых поначалу было непонятным. И только когда прямо над этими венчиками оказались Фобос и Деймос, они сомкнулись, будто щупальца, поймавшие в свои объятия крупную добычу.

Две космические глыбы неподвижно замерли на орбите Марса.

Венчики космических лифтов плотно охватили спутники Марса, и невозможно было рассмотреть, что с ними происходило. Можно было только предполагать, что к поверхности планеты устремилось то, что хранилось на корабле-ковчеге и корабле-охраннике, и в первую очередь – зародыши фаэтонцев, основа новой цивилизации.

Зоя часто думала – какой она будет, эта новая цивилизация, которая хоть и является по формальным признакам прямым потомком цивилизации Фаэтона, но теперь заново воссоздается на совершенно иных принципах, принципах коммунизма, а не некротизма. И несмотря на Зоины новые возможности, воображение пасовало. Но это и не страшно. Ведь ждать осталось не так уж долго. «Красному космосу» пора отправляться в обратный путь, да и не может экипаж корабля взять на себя миссию установления первых официальных контактов с возрожденной цивилизацией. Для этого необходимы другие люди, а главное – множество различных специалистов. Экипаж сделал свое дело, отстоял самую сложную вахту на орбите и на поверхности Марса, а теперь пришла пора вахту сдать и отправиться отдыхать. Отдыхать перед новой, может быть, такой же, а может, и еще более трудной космической вахтой.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказала Зоя, и через порог шагнул тот, кого она меньше всего ожидала увидеть у себя в каюте.

– Не помешаю? – спросил с несвойственным ему смущением Гор.

– Присаживайтесь, Аркадий Владимирович, – Зоя вскочила, поправляя куртку. – Вот сюда, пожалуйста, здесь очень удобно. Что будете? Чай? Кофе?

– Да, собственно… – Гор поколебался, то ли подумывая отказаться, то ли выбирая. – Кофе, пожалуй… если только не растворимый… а то я, знаете ли, тот еще привереда…

– Знаю, – улыбнулась Зоя и только потом сообразила, что это прозвучало с ненужной двусмысленностью. – Ой, я не то хотела сказать, Аркадий Владимирович… я… – Зоя с усилием прервала поток ненужных извинений и повернулась к чайнику, в котором закипала вода.

– Прекрасно, – сказал Гор, вдохнув аромат свежесваренного кофе. Отхлебнул и зажмурился. – У вас талант, Зоя. И ваш рассказ про ганеш и мехбесов произвел на меня впечатление… – Гор покачал головой. – Странно осознавать, что наша цивилизация – во многом порождение их желания поиграть в богов… хомо люденс…

– Да, поначалу это была игра, но потом они попытались сделать из человечества своих союзников в борьбе с мехбесами. В результате наше социальное развитие не поспевало за технологическим… Это как ребенка превратить во взрослого и дать ему в руки оружие.

– Значит, Первый коммунист нам просто лгал…

– Наверное, ему было стыдно открывать правду, – сказала Зоя. – А может, он воспринимал происходящее как продолжение той игры, которую они затеяли сотни тысячелетий назад… и мы были лишь фигурами в этой игре.

– Кстати, о правде, – Аркадий Владимирович стал серьезным, глаза за очками-консервами прищурились. – Я ведь, Зоя… пришел прощение у вас просить. Да, именно так…

Зоя замахала руками:

– Прекратите, Аркадий Владимирович! Ни к чему это. Да и не за что вам прощение просить.

– Есть, – как отрезал Гор.

Она слушала его нарочито спокойный голос, как будто он излагал эту историю не единожды, хотя на самом деле наверняка делал это в первый раз, вслух, для кого-то еще, а не только про себя. И словно удивляясь собственному голосу, часто останавливался, брал чашечку с остывшим кофе, отставлял ее обратно.

Это была история его жизни, история о том, как он воевал, воевал неплохо – не отчаянный храбрец, не ас из асов, но очень хороший летчик-истребитель, честно заслуживший право одним из первых сесть за штурвал новых сверхзвуковых самолетов специальной эскадрильи, сражавшейся с немецкими ракетами. И слушая его, Зоя вдруг подумала об отце, которого семейная легенда устами мамы тоже сделала летчиком.

Одно объединяло эти две истории. Обе они были о трусости. Но если трусость лейтенанта Гора не привела, да и не могла привести к предательству, то трусость отца – привела. И еще Зоя подумала, что окажись Гор не летчиком-истребителем, а вполне себе обычным пехотным командиром, и окажись он в ситуации такого же выбора – жизнь или смерть, что бы он выбрал? А если бы ее отец действительно оказался летчиком, может быть, даже пилотом сверхзвукового самолета, то струсь он, как струсил Гор, ведь никто бы так и не узнал об этом! Он мог вернуться с войны героем, прожить счастливую жизнь с мамой, с Зоей, и ни одна душа не узнала бы правды.

Что лучше? Где правда?

Может, и у ее отца есть то, что он должен сказать ей, Зое, своей дочери, но не скажет, потому что не вернулся с той войны.

Не вернулся.

За этими мыслями и нахлынувшими чувствами Зоя не заметила, как ушел Гор.

Каждый имеет право на исповедь.

На исповедь не в том смысле, какой вкладывают в это слово церковники-мракобесы, а на исповедь перед своими товарищами, близкими.

Нам, живым, легко судить тех, кто мертв.

Чересчур легко.

В дверь опять стукнули с металлическим лязгом. Сегодня определенно день визитов.

– Входите! – крикнула Зоя, и через порог шагнул очередной гость – Антипин-Паганель.

– Не помешал? – Ефрем Иванович с высоты своего огромного роста разглядывал Зою. – Вот и славно, – и по укоренившейся привычке сел на пол, так что голова лишь чуть возвышалась над головой Зои.

– Чай или кофе? – машинально спросила Зоя, но опомнилась: – Ой… простите, Ефрем Иванович…

– Ничего, – Антипин-Паганель, как он теперь просил себя называть, рассмеялся. – Хотя я иногда жалею, что некоторые простые человеческие радости мне недоступны.

Он помолчал, а потом сказал:

– Два дня назад я обратился в Совет министров с предложением и вот сегодня получил ответ.

Он вновь помолчал, но Зоя не спрашивала – какое предложение и какой ответ?

– Я не буду возвращаться на Землю, – сказал Антипин-Паганель, и Зоя не поняла его. Не будет возвращаться? Значит, останется здесь? Или…

– Будете послом Земли у возрожденных фаэтонцев? – попыталась пошутить Зоя.

– Имелось и такое предложение, – огромная металлическая голова качнулась, повторяя человеческое движение в знак подтверждения догадки. – И я его всерьез обдумывал, поскольку физически наилучшим образом подготовлен к такой должности. Но потом все же отклонил ее. Мой дальнейший план связан с «Красным космосом»…

– Вы полетите к Венере? – догадалась Зоя.

– Не только к Венере, – сказал Антипин. – Но и дальше – Меркурий, затем оверсаном вновь Венера, Марс, Юпитер… Я хочу облететь все планеты Солнечной системы, а затем покинуть ее и отправиться к звездам. Благо движитель на коммунии это позволяет. Генеральный конструктор Караваев уже дал свое добро. А в этой железной оболочке мне не нужны ни кислород, ни питание.

– Но… Ефрем Иванович, вас так ждут на Земле! У вас там ученики… книги… семья… друзья… – Зоя порывисто наклонилась к сидящему железному человеку и взяла огромную железную руку, удивительно теплую, словно принадлежала живому телу.

– Все так, но ведь и я теперь – не совсем тот Антипин Ефрем Иванович, каким был до того… до того, как все случилось. Только сменив тело, понимаешь, насколько взаимосвязаны тело, душа, разум. Я не ощущаю себя тем Антипиным, которого все знали там, на Земле. И попытка возвратиться и занять его место как ни в чем не бывало… это неправильно, я считаю. Надо не возвращаться, а смело идти вперед. Туда, где не ступала нога человека. В Солнечной системе много больших и малых планет, которые дожидаются своих исследователей. Почему бы мне не стать новым космическим Колумбом?

– У Колумба была команда, – сквозь слезы улыбнулась Зоя. Она и не заметила, что начала плакать. То, что говорил Антипин, в полной мере относилось и к ней. Она тоже изменилась. Навсегда. И то, что ее теперешний облик не отличался от облика той Зои, – всего лишь привычка.

– Я пришел это тебе рассказать и попросить… – теплая железная рука осторожно сжала пальцы девушки. – Если будешь… если окажешься… в общем, при любой оказии появляйся на «Красном космосе». Буду очень рад тебя увидеть. Даже тектотонические организмы испытывают одиночество, – в голосе Антипина отчетливо слышалась грустная улыбка.

Звездный странник. Космический отшельник. Антипин ушел, а Зоя все сидела в кресле и смотрела на то место, которое только что занимал этот огромный железный человек. Он шагнул через порог, и словно не только в каюте, но и в душе Зои опустело. И в сердце. Конечно, она будет навещать его! Рассказывать, что происходит на Земле, Марсе, Венере, словно он сам этого не знает, будто не находится на постоянной связи с ЦУПом, не консультирует космистов, ученых, специалистов. Но даже самое глубокое погружение в работу не заменит обычной человеческой потребности просто поговорить, поболтать.

Почему же он уходит?

Стал другим и боится, что на Земле ему не окажется места? Но ведь это чепуха! Че-пу-ха! Земля огромна, на ней найдется место каждому. Особенно сейчас, когда народ США и народы других капиталистических стран осознали, что некротизм и заигрывание с некрополем приведут к огромной беде и даже гибели. Им теперь нужна поддержка всего коммунистического мира, чтобы устроить настоящую жизнь! Жизнь, в которой не алчность, а альтруизм – движитель самых прекрасных порывов человека, жизнь, где творится, изобретается и сочиняется не то, что можно продать на потеху публике и где мера таланта измеряется количеством единиц и нулей на банковском чеке, а только то, что приносит пользу всему обществу. Кому-то ведь нужно заниматься и этим!

И Зоя вдруг поняла, что Антипин так и не смог смириться со своей новой жизнью. Новой жизнью в новом теле. Может, в чем-то правы эти церковники-мракобесы, когда толкуют свои религиозные мантры о душе? Тело – вместилище души, куда она влита, как вода в бутылку. Измените тело – изменится та форма, которую душа занимает.

И вновь в дверь каюты осторожно постучали. На этот раз это оказался Армстронг собственной персоной. Почти неузнаваемый без своего скафандра-холодильника, с обычным человеческим лицом, с которого сошла одутловатость гниющего трупа, с глазами, в которые вернулся блеск жизни, и они уже не напоминали тусклые пуговицы, небрежно вдавленные в сырое тесто.

– Йоу! – Армстронг весело помахал рукой, но тут же сделался серьезным, почувствовав настроение Зои.

– Только не говори, что и ты решил отправиться на «Красном космосе» к звездам, – сказала Зоя.

– Э-э… – Армстронг почесал пальцем идеально выбритый подбородок. Бриться ему теперь наверняка тоже доставляло удовольствие. – А как ты знаешь? То есть… как ты об этом узнала? Догадалась?

– Антипин рассказал, – буркнула Зоя.

– Нет, Антипин не мог рассказать. Он еще сам об этом не знает. Не знает, что у него будет попутчик… соратник… помощник… – русский Армстронгу давался с некоторым трудом, отчего он вслух подбирал нужные слова.

– Дон Кихот и Санчо Панса.

– Похоже, – согласился Армстронг и доверительно наклонился к Зое: – Но я надеюсь, что Антипин не безумец… не сумасшедший… как в этих наших голливудских фильмах, где все гении являются сумасшедшими и грезящими о мировом господстве?

– Тогда – Железный Дровосек и Страшила.

– Ты преувеличиваешь мою мудрость, – снова засмеялся Армстронг. – К тому же нам понадобится Дороти… – он вдруг сделался серьезным. – Или ты все же решила… решила отправиться с нами?

Зоя покачала головой:

– Я останусь на Земле. Буду вас навещать, когда соскучусь. Напрашиваться в гости.

Армстронг хлопнул в ладоши:

– Отлично! А если честно, мне не терпится отправиться осваивать космос коммунизма. Некрокосмос… – Армстронг помрачнел. – Даже вспоминать о нем не хочется… хочется забыть этот кошмарный сон… Неужели мы такое делали? Я делал? Все эти концлагеря, разбросанные по всей стране… черное масло…

– Ты ни в чем не виноват, – попыталась утешить его Зоя, хотя понимала, что говорит неправду. И Армстронг это понимал.

– Может… может, еще и поэтому я не могу возвратиться, – тихо сказал он. – Мне не хватит смелости посмотреть в глаза тем, кого я… – он помолчал, покусывая губы. И затем спросил: – А ты все же – на Землю?

– Да, – сказала Зоя и посмотрела на окно, будто там уже можно было разглядеть приближающийся бело-голубой шар родной планеты. – Там для меня много работы. Очень много работы. Чтобы избавить Солнечную систему от некрополя, потребуются усилия всех людей. Всех, когда-то живших на Земле… Понимаешь?

– О, небо! Ты – крышка черная гигантского котла, где человечество горит, как груда праха! – процитировал кого-то Армстронг, помолчал и добавил: – Работа – это главное для человека. И если ее много на Земле, то и главное – на Земле.

– Главное – на Земле, – повторила Зоя.