Один раз вечером пришел дядя Миша. Мы пили чай. Дядя поздоровался со всеми, потом приподнял на руке корзиночку и похвастался:

— Эх, дети, и подарочек же я вам принес!

Мы все подбежали посмотреть, что в корзиночке.

— Дядя, дай я выну!

— Нет, я, дядя Миша!

— Нет я!

Дядя опустил корзину, но мы ничего не увидали: она была закрыта сверху бумагой.

Нина сзади протянула руку и дернула за бумагу.

Вдруг из корзины послышался крик, и там что-то заворочилось. Нина отскочила в сторону. Мы остановились и смотрели на странный подарок.

Из-под бумаги высунулась белая куриная голова с маленьким гребнем. Высунулась и начала испуганно оглядываться кругленькими глазками.

— Как, как, как? — спрашивала она.

Николай Иванович развернул бумагу, и мы увидели большого петуха. Он был раза в два больше нашего Петьки и красивее его: весь белый, чистый и какой-то важный. Петьку если бы так принесли да стали все разглядывать, так он бы такого шуму наделал, что все разбежались бы.

А этот, хоть и видно, что боялся, а все-таки не кричал. Только все спрашивал:

— Как? Как?

Мы отнесли его на насест. Как только его посадили, он успокоился и замолчал. Уснул, наверное. Потому что устал очень.

Утром я встала, оделась и неумытой побежала в сарай. Наташа уже была там, тоже неумытая и растрепанная. Она вся съежилась и дрожала. По утрам ещё было холодно, а она стояла в одном платьице.

Я стукнула дверью. Она сердито зашипела:

— Тише ты… Он еще незнакомый и боится.

Потом пришла Нина. Мы все трое стояли не шевелясь и смотрели на нового петуха. Он ходил отдельно от всех кур спокойно и важно. Переставит ногу, нагнется и клюнет. Опять переставит и опять клюнет. Наш Петька осторожно подошел, заглянул на него сбоку и хотел клевать рядом с ним. Он поднял голову, сверху посмотрел, и Петька отошел в сторону.

Наташа восхищенно оглянулась на меня и на Юлю.

— Вот он какой!

Сказала она это громко. Белый услыхал и долго смотрел на нас одним глазом. И прислушивался. Даже голову согнул на бок, чтобы слышнее было.

— Давайте лучше уйдем, — сказала Юля. — Пускай он привыкает.

Мы тихонько встали и ушли. Дома мы наперебой расхваливали маме Белого.

— Ты знаешь, мама, когда Петька подошел к нему, так он даже до плеча ему не доставал.

— А чистый он какой! Его, наверно, каждый день мыли.

— А штаны? Широкие, пушистые и тоже белые! Он весь белый и ни одного пятнышка.

Мама сказала, что это такая порода, Виандот называется.

— Они всегда большие и белые. Это очень хорошие и дорогие куры.

— Мама, а они сильные, эти Виандоты?

— Не знаю, не могу вам сказать.

— Сильные, я знаю, — заявила Нина. Наташа вытянула вперед руку, сжала кулак и погрозила.

— Ну, теперь держись, рыжий! Белый задаст тебе!

Рыжий был соседский петух и наш самый большой враг. Если бы его ударили палкой или задавили телегой, мы бы нисколько не пожалели. Потому что он был злой, драчун и всегда мешал нам. Мы сколько раз хотели вздуть его, только не могли поймать: бегал он очень сильно.

Один раз, еще когда зима была, мы слепили из снега куклу. Хорошую, с глазами, с носом и с метелкой подмышкой. Глаза мы сделали из хлеба. Скатали из мякиша шарики, обмакнули в чернила и вставили. Кукла стала, как живая, и мы назвали ее Верой.

Когда мы кончили ее делать, был уже вечер, и мы пошли домой. А утром вышли — на ней рыжий. Глаза у нее выклеваны, все лицо исцарапано и одной руки нет. Это все рыжий своими ногами расковырял.

Или вот еще. К нам на крышу раз сел голубь. Рябенький, с широким хвостом, красивый. Мы захотели поймать его. Принесли пшена, насыпали на дорожке, а сами спрятались. Если бы он слетел и начал клевать, мы бы подкрались сзади и поймали его.

А рыжий помешал нам. Прибежал и давай клевать. Мы стали прогонять его, а голубь испугался и улетел.

Дома рыжего, наверно, не кормили: он всегда был голодный. И всегда, когда мы начинали кормить своих кур, он вырастал как из под земли. Он ничего не боялся. Придет и прямо в середину кур и клюет жадно, торопливо. Да еще дерется. Поклюет-поклюет и в голову какую-нибудь курицу как долбанет!

И ничего сделать нельзя. Станешь его прогонять, куры тоже пугаются и бегут вместе с ним.

И так он побирался по всем дворам. Мы один раз слышали, как женщина из четвертого от нас дома говорила его хозяйке:

— Я этому вашему петуху проклятому башку оторву, замучил он меня.

— Ну-к что же, рвите. Я сама с ним замучилась. Да не поймаете вы его. Он, как сатана, разве за ним угонишься?

Но самое главное, за что мы ненавидели рыжего, это за Петьку. Ему от него житья не было. Рыжий как только приходил, так сейчас же бить его. Он боялся рыжего, как огня, и всегда убегал от него и прятался.

С тех пор, как появился рыжий, Петька стал худеть и плохо есть. Он даже ростом сделался меньше. Гребешок у него пожелтел и согнулся на бок. Хвост раньше был красивый, большой, перья высоко изгибались вверх. А теперь их как будто подвыдергивал кто-то.

И всех он стал бояться. Даже своих кур, даже нас и то боялся. Должно быть, от этого страха у него сделалась привычка поджимать одну ногу. Станет, нахохлится и стоит на одной ноге. Как будто зима и холодно.

От рыжего куры тоже научились бить Петьку. Особенно старая чернуха. Она каждый раз, когда проходила мимо него, обязательно старалась клюнуть его в затылок. Из-за этого Петька перестал с ними есть, и мы давали ему отдельно.

Зато рыжего куры любили. Вот дуры! Он у них отнимал еду, часто кидался на них и долбил своим большим клювом, а они его любили. Боялись, а любили, — неизвестно за что. Если он приходил, когда их кормили, они уступали ему место. Он часто и громко стучал клювом об дощечку, наедался, потом давал им поесть. А потом они все вместе расхаживали по двору, и рыжий выступал в самой середине. Как будто отец или начальник их.

Рыжий долго пропадал. Наверно, на каком-нибудь дворе нашел много еды и старался наесться как следует. Или, может быть, дрался с петухом каким-нибудь. Он любил, чтобы все петухи его боялись и, если находил непокорного, то дрался с ним до тех пор, пока не забивал окончательно.

За это время стала совсем весна. На дворе выросла высокенькая зеленая травка. Мама целыми днями возилась на огороде, а мы помогали ей. Дома мы бывали только утром и вечером. Про кур мы почти совсем забыли. Забыли и про белого и про рыжего.

Как-то мама оставила меня дома. У нас в комнате стояли ящики с рассадой. Потом их вытащили на двор и меня оставили караулить, чтобы куры не попортили. Я сидела на солнышке с книгой в руках и не читала. Смотрела туда, где огород, и завидовала, что они там работают, а я должна сидеть караулить, как сторож.

От нечего делать я принесла пшена, позвала кур и стала кормить. Белый пришел самым последним. Он шел так тихо, как будто ему было все равно, что есть, что не есть.

Я думала, что он все еще не привык к курам и держится отдельно. Смотрю — нет, подошел тихонько, не спеша, поел и стал ходить вместе с ними.

Я сразу увидела, что и куры к нему привыкли и относились с большим уважением. Он не гонялся за ними и не бил. Даже головой не дергал так быстро и так грозно, как это делал рыжий. А все-таки куры его слушались. Если он переходил на новое место, они шли за ним. Он останавливался, и они останавливались.

Белый важно прогуливался по двору. Вдруг он поднял голову, согнул ее на бок и стал прислушиваться. Я посмотрела в ту сторону, вижу — на заборе рыжий. Стоит и дергает головой. Ноги у него длинные, сам худющий, перья какие-то линялые. Шея тоже длинная, а хвоста вовсе нет. Только одно перо высоко поднимается вверх и гнется до полу.

Зато голова у него, правда, красивая: высокий двойной гребень, красный-красный, снизу две большие подвески и клюв острый, горбатый, как у орла на картинке.

Он стоял на заборе и осматривался. Потом взмахнул крыльями, слетел вниз и длинными прыжками побежал к курам. Белый вглядывался в него, ждал.

На шаг от него рыжий круто остановился, нагнул голову и клюнул у себя под ногами. Белый тоже нагнулся. И так, с опущенными головами, они стали ходить друг около друга.

Я видела, что они сейчас будут драться и не разгоняла их: уж очень мне хотелось, чтобы белый вздул этого нахала.

Рыжий начал первый. Он подпрыгнул и сверху кинулся на белого. Они сшиблись раз, другой, третий. Потом разошлись, походили немного с нагнутыми головами и опять начали.

Я все думала, что белый забьет, и заранее радовалась. Только уж когда рыжий совсем расклевал ему гребешок, я увидела, что он сильнее и что белому с ним не справиться.

Тогда я схватила книжку и бросила между ними. Они отбежали немного и снова кинулись друг на друга. «А может быть, еще ничего? Раз белый сам подбегает, значит надеется на свои силы». Но он уже стал припадать к земле и прятать свою голову от ударов под самим рыжим: втянет ее в плечи и старается залезть под него.

Я нашла палку и гонялась за рыжим до тех пор, пока он совсем не убежал с нашего двора.

На другой день рассаду перенесли на террасу, и я опять была на огороде. В полдень мы пришли обедать. Во дворе ходили куры и среди них рыжий. Он высоко нес свою голову и гордо поглядывал то в ту, то в другую сторону.

А далеко от него, у самого сарая, стоял белый. На груди и на шее у него были темные пятна. Рядом на земле валялись белые перья. Когда мы подходили, их подхватило ветерком, и они покатились по двору.

Мы принесли воды, обмыли белого. Нина выпросила у мамы рису и насыпала перед ним. Он посмотрел и отвернулся. Наташа тихонько погладила его и украдкой вытерла кулаком глаза.

— Давайте убьем этого рыжего.

— А что? Правда, давайте попросим какого-нибудь мальчишку, он его палкой…

— Нет, лучше скажем хозяйке. Пусть она запрет его и не выпускает.

После обеда мы пошли к хозяйке рыжего. Ее не было дома. Нам сказали, что она на огороде, и мы отправились туда. Когда мы пришли, она что-то сажала. Я выступила вперед.

— Тетя, вы своего рыжего петуха заприте. А то он нашего белого чуть не убил.

— И другого, маленького тоже, — добавила Нина.

— И кур бьет, — сказала Наташа. — Как сумасшедший все равно.

Она подумала и прибавила еще:

— А еще он у нас рассаду всю раскопал.

Хозяйка хлопнула себя руками по ногам.

— От леший, от леший! Родимые, да разве я его учу драться-то? Вы подите, сладьте с ним, с разбойником. Отец на рождество хотел его зарезать, так он вырвался и неделю домой не приходил. Где и пропадал — не знаю. А теперь, как стало тепло, так я и не вижу его никогда.

— Если не запрете, мы застрелим его из ружья.

— Убейте, милые, я вам спасибо скажу. Я от него столько стыда приняла, что на улицу выйти боюсь. Идешь, а бабы глаза колют: «Не кормите, вот он у вас и бегает по всем дворам». А уж я его и отрубями и картошкой, да разве такого удержишь!

Мы больше не знали, что сказать, и пошли на свой огород. По дороге я спросила Наташу:

— Зачем ты про рассаду наврала?

Она говорит:

— А ты думаешь, он бы не раскопал, если бы увидел? Еще как!

Вечером, когда мы вернулись с огорода и вошли на террасу, с нее слетел рыжий. Мы посмотрели — рассада и правда вся раскопана.

Было воскресенье. В этот день мы решили обязательно поймать рыжего и отнести хозяйке. Пускай бы она зарезала его или продала. А если бы она не согласилась, тогда мы думали ей совсем его не отдавать, а отнести подальше и бросить или подарить кому-нибудь.

Мы играли на лужайке за домом. Тут же ходили наши куры. Кроме того, пришла еще чья-то утка с утятами. Утята были пушистые, желтые, как игрушечные, и совсем маленькие. Они бегали по лужайке и пищали, а мать смотрела за ними, охала, боялась, как бы чего не случилось.

Один утенок залез в ямку и никак не мог вылезть. Она перепугалась, закрякала и побежала вытаскивать. Мы видели, как она взяла его ртом за затылок, вытащила и долго ощипывала с него грязь.

Пришел рыжий. Мы нарочно не прогоняли его. Он подошел и стал ходить с курами. Петька увидал его и скорей бежать домой. Белый тоже отошел и ходил вместе с уткой и утятами.

Мы легли на траву и как будто смотрели в небо, а сами следили за рыжим, что он будет делать.

Куры ходили рядом. Чернуха и зобатая два раза подходили прямо к нашим головам, останавливались и смотрели. Рыжий тоже подошел, но сейчас же испугался и отбежал.

Я тихонько сказала:

— Пускай он привыкнет немножко. Тогда мы позовем кур как будто кормить, насыплем им в сарае, он вместе с ними зайдет, мы и захлопнем дверь.

Вдруг мы услышали сильный крик, и все вскочили на ноги.

На другом конце лужайки, там, где канава, над самой землей махала черными крыльями ворона. Неподалеку стоял наш белый и смотрел на нее. Туда с отчаянным криком бежала утка. Она старательно перебирала ногами, переваливалась с боку на бок, взмахивала крыльями и все-таки бежала очень тихо: утки ведь не умеют бегать.

Рыжий стоял с высоко вздернутой головой и всматривался. Потом он тоже сорвался с места. Вытянул вперед шею, пригнулся, распустил крылья и понесся, как аэроплан. И сразу же обогнал утку. Ворона два раза опускалась на землю и снова взлетала. Третий раз она поднялась и тяжело полетела почти по земле. Во рту у нее мы увидели желтенький шарик.

— Утенка унесла! — крикнула Наташа.

Ворона пролетела немного и села, и выпустила утенка, но сейчас же опять схватила. Тут к ней подбежал рыжий. Он с разбегу хотел запрыгнуть на нее, но перескочил. Пока он поворачивался, ворона опять полетела, держа во рту утенка. Но она никак не могла подняться, и рыжий снова догнал ее.

Началась драка. Рыжий наскакивал; ворона не выпускала изо рта добычи и отбивалась крыльями. Один раз рыжему все-таки удалось запрыгнуть на нее сверху, и оба они перевернулись. Утенок вырвался. В это время подоспела утка и тоже набросилась на ворону. Перья у нее стали ершом, она сделалась в два раза больше и казалась страшным зверем.

Наконец, ощипанная и побитая ворона вырвалась и улетела. Утка с ласковыми охами торопливо заковыляла к своему несчастному детенышу. Рыжий отряхнулся, расправился, высоко поднял голову и пошел обратно к курам.

Все это случилось так быстро, что мы опомнились уже когда он вместе с курами подошел близко к нам.

Наташа сделала серьезное лицо и сказала:

— Я же говорила, что он вовсе не разбойник.

— А кто же?

— Молодец, вот кто!

— Это, что белого чуть не убил, за это?

— Уходите вы с вашим белым! Он, небось, не побежал спасать утенка. Стоял рядом и смотрел, как дурак. А рыжий не побоялся.

Она пошла домой и скоро вернулась. В руках у нее была баночка от гуталина, а в баночке пшено. Она поставила пшено недалеко от рыжего и позвала:

— Петя, петя, рыженький, ешь.