Когда ты ушла от меня, я сказал себе: все, я без нее не смогу жить. Я смог, конечно, смог. И даже спал с другими женщинами, но все это было не то. Я, в общем-то, не жил, а делал вид, что живу, заставлял себя вставать утром, куда-то идти, что-то делать. Я днями и ночами думал о тебе и на большее был не способен, ведь тебя невозможно было вернуть.

Плацкартный вагон скорого поезда Днепропетровск — Москва покачивался на рельсах в такт движению. Ольга лежала на верхней полке и старательно смотрела в окно, пытаясь отогнать грусть, которая тисками сжимала сердце.

Стоял конец августа, в проплывающем за окном пейзаже все еще преобладал зеленый цвет, но трава была уже не такой сочной и в кронах деревьев появились первые желтые листья. Кончилось веселое беззаботное лето, и от этого Ольге становилось еще тоскливее. Небо, ставшее пасмурным, посерело, а потом пошел дождь, и Ольге стало казаться, что все за пределами вагона — поля, леса, деревеньки — тоже стало серым и невзрачным. И, что самое главное, сохранялась стойкая иллюзия, будто пейзаж убегает назад, в сторону Днепропетровска, куда рвалась ее душа и где остался перрон вокзала. И как ни старалась Ольга сосредоточить свои мысли на чем-нибудь другом, ей все виделась одна и та же картина: поезд, отходя от вокзала, медленно набирает ход, и по перрону сначала идет, глядя на нее, стоящую перед открытым окном, и махая ей на прощание рукой, а потом бежит девятилетняя девочка в полинявшем ситцевом платьице и вязаной старой кофточке, доставшейся ей в наследство от Ольги. И по мере того, как поезд увеличивает скорость, все быстрее мелькают ее худенькие ножки в спущенных от бега гольфах и дешевых сандаликах и взлетают растрепавшиеся светлые косички. И голубые огромные глаза моргают подозрительно часто, а на детских пухлых губах до последнего мгновения, пока Ольга могла ее видеть, — мужественная улыбка.

— Сестренка? — спросила попутчица, женщина средних лет с пышной прической.

Ольга тогда смогла только кивнуть, проглотив комок, стоящий в горле.

— Похожа на тебя, просто копия, — продолжала словоохотливая соседка. — В какой класс ходит?

— В третий перешла, — с трудом выговорила Ольга, опустив до предела оконную раму и всматриваясь в уже едва видимую и все уменьшающуюся фигурку младшей сестры.

— А мой Вадик в четвертый пойдет. — Женщина погладила по голове сидящего с ней на полке толстого мальчугана в модном джинсовом костюмчике, любовно посмотрела на него, потом обеспокоенно перевела взгляд на Ольгу. — Ты, девушка, окно закрой, Вадика может продуть.

Вокзал скрылся за поворотом, исчезла из поля зрения сестра. Четвертый сосед по купе, мужчина лет тридцати пяти, лысеющий ловелас, стараясь подтянуть выступающий живот и расправить плечи, суетливо бросился помогать Ольге, как бы невзначай положив свою руку на ее. Ольга не обрадовалась, не оскорбилась, она просто не заметила заигрывания мужчины, ей было не до этого.

Окно захлопнули, даже не оставив щели, хотя в вагоне было душно.

— Вадик такой болезненный, слабенький мальчик, — делилась с Ольгой, не замечая ее молчания, женщина. — И не мудрено, у них в школе такая сложная программа, такие нагрузки, такие требования. Могу ли я после этого ругать его за двойки? Твоя сестра как учится?

— Отличница, — односложно ответила Ольга, мечтая только об одном: чтобы попутчица либо замолчала, либо переменила тему.

— Ну конечно, она ведь учится в провинции, а мой Вадик в Москве, разве это можно сравнить, — снисходительно произнесла заботливая мать, продолжая рассказ. — А возила я его отдыхать на Черное море, в дом отдыха, чтобы окреп на свежем воздухе. Сказала мужу, пусть в лепешку расшибется, но сыночек каникулы проведет на лучшем курорте…

Когда проводник проверил билеты и раздал белье, Ольга, лишь бы отделаться от собеседницы, уступила свою нижнюю полку ее десятилетнему Вадику, который вполне мог бы спать и на верхней. Ольга, улыбнувшись про себя, подумала, как бы расстроилась ее сестренка, если бы узнала об этом. Покупать билет в Москву сестры ходили вместе.

— Ты — недотепа, тебе самый плохой билет продадут, — убежденно сказала девятилетняя Рита семнадцатилетней Ольге. И как ни старалась Ольга уговорить сестру не ехать с ней через весь город и не стоять час в очереди за билетами — в конце лета в кассах всегда был ажиотаж, — Рита, упорно сдвинув светлые бровки и сжав губки, опередив Ольгу, уже одетая и обутая стояла в коридоре квартиры у входной двери.

И пока Ольга изучала расписание поездов, Рита, отобрав у нее деньги: «Пока ты будешь читать расписание, у тебя кошелек украдут», — куда-то исчезла. Обнаружив исчезновение сестры, Ольга испугалась. В помещении вокзала стояла толчея, в голове у Ольги мелькали мысли о цыганах, группа которых только что с гомоном прошла мимо нее, о пьяницах, способных насильно увести ребенка, увидев у него в руках кошелек, о нищих и бомжах, о глупых подростках. Была надежда, что Рита заняла очередь в одну из касс, но ни в одном из длинных «хвостов» сестренки не было.

— Ну куда ты запропастилась? — Рита нашлась около расписания, где она и покинула Ольгу, и протянула ей билет на поезд. — Это самый удобный поезд, — деловито объясняла она. — Он приходит не очень рано, так что успеешь выспаться, и он не фирменный, но тоже скорый, зато гораздо дешевле. И место у тебя удобное, в середине вагона, далеко от туалета и курильщиков, и, главное, нижнее.

— Как же вам, девушка, не стыдно ребенка без очереди подсылать, — сердито начал выговаривать подошедший мужчина, который слышал окончание Ритиного рассказа, но, не выдержав тона, расхохотался. — Не девка — пацан в юбке. Моему бы парнишке хоть каплю огня. Отчаянная… — За руку мужчину держал мальчик, который робко жался к его локтю и испуганно посматривал на отца, вероятно чувствуя вину из-за того, что не может быть таким, каким бы хотелось его папе.

Ольга объяснила мужчине, что потеряла сестру и ничего не понимает, и он, придя в еще больший восторг от Риты, рассказал, как было дело. Рита, которая удивительно быстро для ребенка сориентировалась на вокзале, где она оказалась впервые, направилась к кассам с надписью «Для пассажиров с детьми».

— Вы пассажиры с детьми, а я сама маленький ребенок, поэтому мне можно без очереди, — обаятельно улыбаясь, заявила она таким тоном, что никому и в голову не пришло ей что-нибудь возразить.

— Мы детям билеты не продаем, — невольно поддаваясь обаянию и напору девочки, но стараясь соблюдать правила, сказала кассирша. — Пожалуйста, следующий.

— Я же сама не поеду, поедет моя бабушка, — вцепившись в окошечко, чтобы не оттеснили, настаивала Рита. — Вы только подумайте, если бы я сама ехала, я бы детский билет просила, а мне взрослый нужен.

Она азартно и убедительно рассказывала про старенькую бабушку, про свою интернатскую жизнь, про то, что бабушка в последний раз, пока еще может хоть как-то двигаться, хочет посмотреть столицу, и сама кассирша, грубая и нетерпеливая со всеми, долго подыскивала для мифической бабушки самый лучший поезд и самое лучшее место…

Ольга очень любила сестру, и к чувству любви всегда примешивались жалость и странный комплекс вины, словно именно она, старшая сестра, была виновата в том, что у нее было то, чего не было у младшей — настоящего счастливого благополучного детства, полноценной любящей семьи.

Ольге было одиннадцать, а Рите — всего три, когда трагически погиб их отец. Для Риты слово «папа» ассоциировалось с фотографией красивого темноволосого улыбающегося мужчины, которая висела в рамке под стеклом в гостиной их квартиры. А для Ольги это был сильный, веселый, всегда понимающий ее человек. Воспоминания о нем были связаны с радостью, которую он умел дарить всем и которую излучал неиссякаемым источником. Он занимал ответственный пост, был директором крупного завода, и его любили все: и подчиненные, и вышестоящие. У него было много друзей, в их доме по праздникам, а порой и просто так было шумно и весело. «Твой папка, Олюшка, замечательный друг, он поможет, что бы ни случилось, — помнила Ольга их слова. — Он — надежный человек. Ты еще, наверное, не понимаешь, малышка, что это значит». Оля понимала это тогда смутно, яснее поняла потом, когда его не стало. Когда ощущение защищенности от всех мыслимых и немыслимых бед, уверенность в том, что с тобой никогда ничего не случится, потому что в самую трудную минуту рядом окажется папа и легко разрешит твои запутанные проблемы и все станет ясно и просто, оборвалось в один день.

В тот день у Оли после занятий в школе были занятия в драмкружке. И была не обычная репетиция — было распределение ролей в новом спектакле, который намеревались поставить к новогоднему концерту. Сказка называлась «Снежная королева», и Оле руководитель драмкружка доверил главную роль — роль Герды. Обычно из-за главных ролей студийцы начинали ссориться между собой, обижаться на руководителя, считая себя несправедливо обойденными. На этот раз с тем, что Оля — самая лучшая кандидатура для роли Герды, согласились почти все.

— Она — настоящая Герда, и добрая, и тихая, и светленькая, — сказали ребята, лишь Олина подруга-соперница Вика, хорошенькая бойкая девочка, с черными кудряшками, всегда требующая для себя главную роль, недовольно поморщилась, но не возразила. Сейчас ей досталась роль Маленькой разбойницы, для которой она тоже подходила как нельзя лучше, так что спорить было явно бесполезно…

Оля и Вика учились в одном классе, сидели за одной партой и даже жили в одном доме. Занятия в драмкружке заканчивались в семь вечера, и зимой, когда темнело рано, родители девочек договаривались, кто будет их встречать. Чаще приходил Викин папа или мама. Олин отец допоздна задерживался на работе, а маме было неудобно везти в трамвае капризулю Риту, потом тащить ее на руках, потому что из-за тяжелой шубы и неустойчивых валеночек она отказывалась идти сама. Зато если Олин папа мог выкроить время, он приходил гораздо раньше, еще до окончания занятий, и, прячась в темноте клубного зрительного зала, который принадлежал заводу, на котором он работал и где действовали и взрослые, и детские кружки, смотрел, как на сцене репетирует его старшая дочка. А потом его серая «Волга» набивалась до отказа детворой, и он подвозил домой даже тех, кто жил совсем в другом районе, несмотря на то, что рисковал быть оштрафованным милицией за превышение количества пассажиров, и, кроме того, ему это было не по дороге. Он, как оказалось, был очень внимательным зрителем, строгим умным критиком, но критиковал с таким юмором, что даже те, на чьи ошибки он указывал, покатывались со смеху. Потом выяснялось, что все были великолепны, и дети расходились по домам очень довольные. И лишь после того как отец высаживал последнего пассажира — Вику, жившую в первом подъезде, и подъезжал к четвертому, где жила их семья, он говорил:

— А ты, Олененок, была лучше всех, но ты нос не задирай, так и должно быть, ведь ты моя дочка.

Как-то раз Оля услышала разговор родителей.

— Полезное дело для ребятишек, по улицам не бегают после школы, заняты делом, может быть, и потом, когда вырастут, будут в народном театре играть, вместо того чтобы дома у телевизора скучать или пьянствовать. А настоящими артистами только двое будут: наша дочка и ее подружка, талантливые девчонки растут, — сказал отец.

В тот ужасный вечер, навсегда оставшийся в памяти Ольги, ее и Вику встречал дядя Коля, Викин папа. Они ехали на трамвае, и Вика рассказывала своему папе, как роль Маленькой разбойницы выгодно отличается от роли Герды. Герда какая-то серенькая, ничего сама сделать не может, ноет без конца, а все ей помогают, а Маленькая разбойница — девочка интересная, яркая, неординарная, играть ее будет гораздо интереснее, хотя роль и не главная.

— Все сказали, что Оля — вылитая Герда, — презрительно говорила Вика. — Правильно заметили — такая же серость, тихоня, ее на уроках к доске вызывают, а она если и знает, что отвечать, так сначала стоит, как дурочка, и краснеет, а все ждут…

Как ни старался дядя Коля угомонить свою разобиженную на подругу дочку, Вика замолчала только тогда, когда отец не шутя пригрозил ей при всех в трамвае надрать уши, заметив, что зависть — одно из худших человеческих качеств. Вика разобиделась еще больше и отвернулась к окну, сдерживая слезы. Оле даже стало ее жалко, хотя она и выслушала в свой адрес столько несправедливостей: ее папа никогда бы не унизил ее, он бы нашел такие слова, что ей самой стало бы стыдно. Оле не терпелось попасть домой, чтобы поделиться радостью с папой. Именно он заметил в ней склонность к актерскому дарованию и, когда она была еще совсем маленькой, сам привел ее пять лет назад в драмкружок, убедил руководителя, поначалу не разглядевшего в немного застенчивой девочке таланта, взять ее.

Потом Оля бежала по лестнице на третий этаж, не дожидаясь лифта, мечтая, чтобы папа уже оказался дома, чего, в общем-то, не должно было быть. Ее сердце радостно подпрыгнуло, когда она увидела в прихожей на вешалке его пальто. Скинув в разные стороны сапожки, не глядя забросила на полку вешалки шапку, не попала в цель, и шапка упала на пол. Не поднимая ее и распахивая на ходу пальто, поспешила в гостиную, чтобы поделиться радостной новостью, но, споткнувшись о чемодан, застегнутый на все ремни, только грустно подошла к сидящему в кресле отцу и спросила:

— Опять?

Чемодан отца в пору, когда не было ни каникул, ни отпусков, мог означать одно — отъезд в командировку. Командировки отца Оля не любила. Как потом оказалось, не зря…

— А папа полетит на самолете, — сообщила сидящая у отца на коленях Рита. — Пап, ты только крепко держись за крылышки и не упади, когда он поднимется высоко-высоко.

— Мы никак не можем ей растолковать, что самолет большой и что папа полетит внутри, — засмеялась мама. — Она представляет самолет малюсеньким, как в небе.

— Как на каруселях, — поправила Рита и продолжала рассказывать Оле: — Папа полетит далеко, это называется север, там живут живые мишки, и он мне привезет одного.

— Я бы привез, да ему будет у нас жарко в квартире, — сказал папа.

— А мы балкон откроем, — предложила Рита.

— Тогда сами замерзнем, — поддержала игру мама.

— Я тебе лучше игрушечного привезу, он будет совсем как живой, но ему не будет жарко, — придумал компромиссное решение отец.

Рита согласно кивнула и уснула у него на руках, ее отнесли в детскую и уложили спать.

— Рассказывай, Олененок, я ведь вижу, что у тебя что-то важное и радостное произошло, — притянув к себе расстроенную старшую дочку, попросил отец.

Настроение снова поднялось, как только отец прижал ее к себе и приготовился слушать. Как и младшую, он усадил Олю на колени, и она, взахлеб, забывая о последовательности, выкладывала новости, а он не перебивал, широко улыбался, и она видела, что и его глаза загораются такой же радостью, какая жила и в ее сердце. И за ужином родители продолжали слушать возбужденную Олю, и никто не ругал ее, и мама, и папа только засмеялись, когда она, от избытка эмоций жестикулируя, смахнула на пол тарелку. Потом Оля легла спать, а папа стал одеваться, собираясь в дорогу. Но Оле не спалось, и она в ночной рубашке, босиком то и дело появлялась на пороге гостиной. Отец уже облачился в черный костюм, который очень шел к его черным, чуть вьющимся волосам. Мама завязывала ему галстук, а он мешал ей, целуя ее.

— Перестань дурачиться, Игорь, — шутливо сердилась мама, а сама улыбалась. — Ты лучше вспомни, не забыл ли чего.

— Забыл, — сказал отец, увидев маячившую в дверях детской комнаты дочку. — Забыл Олененка уложить. — Он подошел, подхватил Олю на руки, понес в кровать.

— Ненавижу твои дурацкие командировки, — сказала Оля.

— Они не дурацкие, они очень важные и нужные для многих людей, — ответил он, держа ее на руках. Его руки словно предназначены были для того, чтобы держать Олю, так было ей уютно, сразу стало спокойно и захотелось спать. — А ты не думай о том, что мы расстанемся, это ведь ненадолго, только на неделю. Ты думай о том, что я тобой горжусь и что через шесть лет мы с тобой поедем в Москву, и ты поступишь во ВГИК. Ты станешь великой, знаменитой актрисой, а я стану совсем стареньким. Ты будешь часто уезжать на съемки кинофильмов, а я буду тоже скучать по тебе и ждать тебя, когда ты вернешься. И еще буду смотреть по телевизору фильмы, в которых ты будешь играть главные роли, и говорить всем: «Это моя дочка, мой Олененочек», — шептал он ей, чтобы не разбудить спящую Риту.

— Пап, а Вика говорит, что из меня никогда артистка не получится, — неуверенно сказала Оля. — И вот сегодня…

— Ты талантливая, по-настоящему талантливая, никогда не сомневайся в этом и никого не слушай, а на Вику не сердись. У всех людей есть слабости, на то они и люди, и их нужно прощать, — сказал отец.

И Оля понимала, это действительно так.

— Ну все, довольно, Игорь, опоздаешь. — В детскую спальню зашла мама.

Отец бережно опустил Олю на кровать, поцеловал в щеку, спросил:

— Договорились?

— Да, — кивнула Оля. Сквозь слипающиеся глаза она видела, как он подошел к маленькой детской кроватке, где посапывала Рита, перегнулся через деревянную решетку, поцеловал и малышку.

— Не забудь про мишку, — словно и не пыталась заснуть, сказала Рита и опять сладко засопела.

— Рубашку помял, — с упреком говорила мама отцу. До слуха Оли доносились из гостиной их голоса. — Зачем нужно было такую большую девочку на руки поднимать?

— Она маленькая, моя большая девочка — это ты. — Через полуоткрытую дверь Оля видела, как отец точно так же легко, словно мама и впрямь была девочкой, поднял на руки маму, и уснула, слыша счастливый мамин смех и ощущая так знакомое ей состояние счастливого покоя.

Разбудили ее громкие мужские голоса, она вскочила, выбежала в гостиную, чувствуя детским инстинктом, что случилась беда. Голоса мужчин принадлежали двум ближайшим друзьям отца, работающим с ним на одном заводе. Увидев девочку, мужчины замолчали. И очень тихо в затянувшейся паузе прозвучал голос мамы, бледной и неестественно спокойной по сравнению с встревоженными и взбудораженными людьми:

— Ольга, у тебя больше нет отца. Как мы будем жить дальше? Что теперь делать? Что делать?

До Оли, только что пробудившейся от детского сна, не сразу дошел смысл маминых слов — был только ужас оттого, что мама была совсем не такой, какой она привыкла ее видеть: перед ней сидела словно бы чужая тетя, внешне напоминавшая маму. Мама всегда была улыбчивой, молодой, красивой. А в кресле сидела постаревшая окаменевшая женщина.

Потом заговорили друзья отца.

— Я не верю, что Игорь мог погибнуть, — произнес один из них. — Это просто невозможно, этого не может быть.

— Самолет упал в Днепр, сообщили, что спасенных нет, — сказал второй. — Но это может быть ошибкой, в спешке могли не разобраться. Он же не на землю упал, в воду, кто-то мог и спастись, просто еще неизвестно. Есть надежда, Катерина, слышишь, он не мог погибнуть, — втолковывал он матери.

— Мог, — тихо возразила мама, и у Оли от ужаса побежали по телу мурашки. — Что-то должно было случиться рано или поздно. С ним было слишком хорошо. Так не бывает, чтобы всегда было хорошо. Счастье не может длиться долго. — И опять тот же вопрос, на который не было ответа: — Что же делать?

На часах было двенадцать, самолет упал через полчаса после взлета. Когда отец уехал, было начало десятого. Для Оли мир за эти несколько часов перевернулся до неузнаваемости.

Она стала Ольгой, домашнее имя Олененок, которое придумал ей папа, больше никогда не звучало из маминых уст. Она узнала, что всегда хорошо быть не может, что человек, без которого не можешь представить свою жизнь, может исчезнуть навсегда. И с тех пор изменилась мама, она так и осталась потом, когда прошли годы, той же чужой, незнакомой женщиной, которую Оля впервые увидела в тот вечер.

Оля больше никогда не слышала ее смеха, мир мамы, откликающийся, как эхо, на проблемы и настроения детей и мужа, замкнулся после смерти отца на воспоминаниях о нем. Дочерям как-то не оказалось в нем места. Мама заботилась о них, но словно автомат — не потому что ей этого хочется, а потому, что в него вложена такая программа. И дети не чувствовали той любви, которая раньше исходила от нее и которая теперь, когда не стало любящего их отца, была нужна им сильнее, чем прежде. Друзья семьи тщетно пытались вернуть ее к реальной жизни. Мама, которая раньше умела веселиться и поддерживать компанию и слыла интересной собеседницей, сама теперь не стремилась поддерживать отношения с друзьями, а если они настаивали и приходили, как прежде, к ним на праздники, она автоматически готовила, накрывала на стол, принимала их. Но праздники больше напоминали Оле поминки по отцу. Как ни старались гости веселиться, веселье было искусственным, а хозяйка сидела отчужденная, и ничто не могло оживить ее.

Когда-то давно мама закончила художественное училище, но по специальности работать не пришлось — еще на втором курсе она вышла замуж, а когда защищала диплом, уже ждала появления дочери, и потом, после послеродового отпуска, так и осталась домохозяйкой. Теперь все те же друзья семьи тщетно старались устроить ее на работу. По-видимому, работа, которую они для нее находили, так же мало интересовала ее, как и все остальное, потому что очень скоро ее увольняли по сокращению штатов, а сама она не выражала ни расстройства по поводу сокращения, ни желания найти что-то другое. Жила семья на пенсию, которую дети получали за отца, и на помощь друзей, которую мама принимала с обычным выражением равнодушной отчужденности от всего, теперь навсегда застывшей в ее глазах. А когда появлялась хоть какая-то, даже самая маленькая проблема, в глазах матери появлялось отчаяние, и звучал тот самый вопрос в никуда:

— Что же делать?

Начинал ли подтекать кран, отклеивались ли обои, отрывалась ли в очередной раз подошва у ботиночек маленькой Риты, заболевал ли кто-то из детей, мама бессильно опускалась в кресло и ни на что не могла решиться.

Оля понимала маму. Если бы не драмкружок, она, может быть, и не сумела бы вынести потерю отца. Только на репетициях она забывала о своем горе, отдаваясь чувствам героинь, которых играла. Теперь ее и Вику забирали после занятий всегда Викины родители, и самым тяжелым моментом было вечернее возвращение домой. По мере приближения к дому хорошее настроение, поднятое удачной игрой, похвалой руководителя, падало. Оля не вызывала лифт, она шла пешком, медленно, как на эшафот, в квартиру, кажущуюся пустой и холодной, где больше не было веселья и смеха, тепла и любви, где мама либо невидящим взглядом смотрела в телевизор, не обращая внимания, какая там идет программа, либо растерянно вглядывалась в фотографию отца, что означало: опять возникла проблема, которую ни мама, ни Оля решить не смогут, и, значит, опять прозвучит вопрос, которым задавалась без конца и сама Оля, когда у нее возникали свои, детские трудности, и с которыми она всегда раньше шла к отцу: «Что же делать?»

Помогал, в общем-то, и теперь отец, даже когда его не стало.

Его друзья так ценили и любили их отца, что не забывали о его семье, даже когда прошло уже много времени со дня его гибели, хотя забыть о людях, которые на заботу о себе ничего не могут дать взамен, было бы делом вполне обычным. Они дали Оле свои телефоны, и она звонила им в любое время, и они приезжали. Но все равно все было не так, и Оле безумно не хватало отца, той атмосферы, что, как оказалось, создавал именно он. После школы она вообще редко ходила домой, шла в гости к Вике, где девочки готовили уроки, а после вместе отправлялись в драмкружок. А вечером она быстро проскальзывала через гостиную, которая раньше была излюбленным местом сбора семьи и в которой теперь сидела мама, олицетворяющая собой одиночество. Рассказывать маме о том, как прошел день, все больше отдаляющейся в мир прошлого, не хотелось. Да она и не интересовалась, как раньше, и ни о чем не спрашивала, даже о том, почему Оля не приходит после школы домой. У Оли теперь была своя комната, которая раньше была кабинетом отца, и там она могла поплакать. А потом боль притупилась. В отличие от мамы, у Оли было и настоящее, а не только прошлое. И она сумела со временем как-то привыкнуть к потере отца, и, если сердце ее не смирилось, разумом она поняла: всегда хорошо не бывает, мир полон неожиданных бед и несчастий, от которых ты ничем не защищен. Но смириться было трудно — она помнила, что такое счастье, покой и защищенность.

А у Риты этой раздвоенности не было. Она из-за своего возраста легче остальных отреагировала на смерть отца. Когда ей сказали, что папа разбился, она, подумав, произнесла:

— Я говорила ему, чтобы держался крепко, там же высоко, — и сделала печальный вывод: — Значит, мишку он не привезет.

Как-то она упала с каруселей и расшибла себе лоб, ее возили в больницу, зашивали небольшую ранку и заставили пролежать три дня, опасаясь сотрясения мозга, поэтому следующий ее вопрос был для нее естествен:

— А скоро он придет домой?

Что такое смерть и почему папа не придет никогда, она не понимала и сначала ревела и требовала, чтобы он пришел и уложил ее спать. Но он не приходил. Мама вместо того, чтобы, как раньше, обнять ее и утешить, только растерянно разводила руками и уходила из комнаты, а старшая сестра, пытающаяся вместо родителей уложить ее спать, ревела сама. Когда слезы иссякали, Рита все-таки засыпала и уже через неделю научилась засыпать сама, без сказок, объятий и поцелуев. Ее отдали в детский сад. Все те же друзья отца, и правильно сделали. Здесь были веселые дети, заботливые воспитательницы. Они хоть как-то любили и жалели ее, в отличие от равнодушной мамы, и, когда ей исполнилось четыре и она узнала, что в их детском саду есть такая группа, в которой детишки остаются и на вечер, и на ночь, она сама попросилась, чтобы ее оставляли, как их. И ее отдали на пятидневку. Ей там нравилось больше, чем дома, и, в отличие от многих малышей, которые плакали ночами и просились к родителям, занятым какими-то более важными, чем дети, делами и бросающими их на попечение государства, Рита иногда плакала, когда ее забирали домой на выходные. Трое оставшихся членов семьи все сильнее отдалялись друг от друга. И в выходные, когда Рита оказывалась дома, она сначала скучала, а потом научилась развлекать сама себя, сидя в своей комнате и играя в игрушки. Годы, проведенные с папой, она забыла напрочь. Ей казалось, что в их доме всегда и было так, и она росла без Олиной тоски по человеку, который может помочь. Она росла в детском коллективе, где нужно было уметь постоять за себя, не рассчитывая на помощь старших, где обращение к воспитателям за защитой называлось обидным словом «ябеда», а каралось еще сильнее, где царствовали свои детские законы, иногда похожие на законы маленьких зверенышей. Рита уже к пяти годам была самостоятельной, ни в ком не нуждалась и способна была позаботиться о себе сама.

Мама все больше уходила в свой мир, подолгу пропадала на кладбище, где был похоронен отец. Дети от нее ничего не требовали, и она часто даже забывала приготовить еду, когда Рита бывала дома. Рита в таких случаях не хныкала, она топала на кухню и сама находила, что поесть. Оля обычно дома отсутствовала, фактически живя у Вики, и в свои одиннадцать-тринадцать лет не участвовала в жизни сестренки.

Отношения между сестрами начались неожиданно, когда Оле было четырнадцать, а Рите шесть. В Олины обязанности входило забирать сестренку из садика в пятницу вечером. Оля приводила ее домой и быстро куда-нибудь уходила. В этот вечер мамы дома не оказалось, и хотя Рите часто приходилось оставаться дома одной днем, бросить же ее вечером Оля, которая сама боялась вечерами пустой квартиры, как-то не решилась. Они сидели, каждая по своим комнатам. Оля учила новую роль, Рита играла в игрушки, когда внезапно отключили электричество. Оля, которая дома и при свете неуютно себя чувствовала, испугалась, когда осталась в темноте, показавшейся ослепительной после света. Все страхи и кошмары, которые мучили ее ночами, во сне, идущие из подсознания от чувства незащищенности, нахлынули на нее наяву. Ольга почти бегом пересекла гостиную и вошла в детскую комнату скорее даже не потому, как она себя уверяла, чтобы не оставлять наедине с таким же страхом маленькую сестру, а потому, что она сама отчаянно не хотела быть одна.

Ту картину, которую она ожидала застать — забившуюся в угол и плачущую от страха малышку, она не увидела. В комнате было даже как-то уютно: на полу стоял серебряный подсвечник, в котором горели три зажженных витых свечи. Рядом сидела Рита, перед ней на кровати сидели игрушки: мишка, кукла, Буратино. Рита вслух читала им книжку. Увидев сестру, Рита читать перестала.

— Я воспитательница, — объяснила она. — А это — дети.

Оля удивилась тому, что Рита сделала то, что не догадалась сделать она сама, — зажгла свечи, хотя видела их ежедневно, проходя мимо них. Они стояли в гостиной на пианино. На пианино раньше, давным-давно, в другой жизни, точнее, три года назад, любила играть мама. А свечи зажигали, когда были праздники, когда стихало бурное веселье, надоедал резкий свет, хотелось отдохнуть. Мама садилась за пианино, начинала петь. Сначала она пела одна свою любимую песню, из которой Оля помнила сейчас уже не все слова. Но были там такие:

Голос у мамы был чистый, красивый, и, может быть, оттого, что песня была грустной, Оле хотелось плакать, но это быстро проходило, потому что сначала начинал подпевать отец, а потом все остальные, и песни чередовались — со всем веселые, детские, которые требовала Оля, и взрослые. От одной веяло свежим воздухом желанного будущего, когда Оля тоже станет взрослой, когда начнет сбываться то, о чем ей часто говорил отец, о чем он говорил ей в последний их разговор: у нее будет своя жизнь, она тоже станет уезжать, но у нее останется дом, где ее всегда будут ждать и любить и куда она будет возвращаться.

Оля, сидевшая обычно около отца, слышала его голос, и ее немного пугало, как это она окажется далеко от теплоты и уюта дома. Но песня была о надежде и о радости, и Оля, тогда еще не совсем понимающая смысла слов, думала, что это надежда на возвращение домой и радость от того, что вернешься, тем более что песня кончалась словами:

И ей становилось хорошо. А потом пели еще другие, тогда популярные песни, и любимую отца, от которой становилось совсем легко на душе:

Все эти воспоминания быстро мелькнули и погасли привычной горечью — песни оказались неправдой, слова отца не сбудутся никогда.

— Маленьким детям нельзя брать спички, это не игрушка, может случиться пожар, — строго начала говорить Оля сестренке, чтобы выплеснуть горечь.

— А как же без спичек зажечь свечки? — удивленно, как взрослая на ребенка, уставилась на сестру малышка. — А в темноте не видно буквы, а я читаю моим детям сказку, чтобы им не было страшно.

Оля поняла, что Рите все-таки было страшно, но она, в отличие от старшей сестры, решила проблему. Как объяснила Рита, такая же ситуация была у них поздно вечером в детском саду, и многие дети, оказавшись в темноте, заревели. Тогда воспитательница зажгла свечу, посадила всех рядом и стала им читать.

Оля присела на кровать, посмотрела на игрушки. Они были старенькими, у медведя не было носа, кукла была лысой, у пластмассового раскрашенного Буратино облезла краска. Это не казалось странным — игрушки были еще Олиными, из ее детства, она помнила их новыми, красивыми, даже помнила, как нашла утром, после новогодней ночи, так и не дождавшись Деда Мороза, Буратино, которого он оставил ей в подарок.

— У него был целый мешок подарков, — рассказывал ей папа. — А он долго в нем копался, выбирал самый лучший подарок, говорил, что для самой лучшей девочки выбирает. — И Оля ему верила.

Рита перестала играть и смотрела на Олю. Оля чувствовала, что помешала, прервала игру, но уходить ей не хотелось. Нужно было что-то придумать, чем-то занять младшую сестру, которая смотрела на нее с немым вопросом. То ли под влиянием воспоминаний, то ли просто оттого, что Оля не знала, что ей еще делать с Ритой, она предложила ей посмотреть фотографии. Рита с радостью согласилась, внимание старшей сестры было ей в новинку. Оля принесла из гостиной альбом с фотографиями. Рита проявляла к ним живейший детский интерес. Детские вопросы: «А это кто? А это где?» — закончились удивленным: «А это я?» — когда Рита ткнула пальчиком в фотографию, где была снята пятилетняя Оля в нарядном платье с белым кружевным воротничком, в праздничных белых ажурных колготках, с огромным бантом на голове, смеющаяся, со связкой воздушных шаров в руке.

Сестры были похожи как две капли воды, и их фигурки на детских фотографиях были одинаковыми.

— Нет, это я! — рассмеялась Оля над ошибкой сестренки. — Это меня папа сфотографировал на первомайской демонстрации. Мы ходили тогда втроем — он, я и мама. А тебя еще на свете не было. А вот смотри, на следующей фотографии все мы, он попросил одного дядю нас щелкнуть.

Рита посмотрела на фотографию, где такую же девочку, которую она привыкла видеть в зеркале, обнимали двое счастливых молодых людей. Остальные фотографии она досматривала молча, без вопросов. А перед Ольгой представало ее детство, таким, каким она его помнила: они втроем на даче, которую потом продала мама, они в доме отдыха на Азовском море, они, живущие дикарями в палатке на побережье Черного моря, их семья с друзьями на пикнике, потом появилась малюсенькая Рига, их стало на одного человека больше. Оля и не заметила, что Рита молчит и больше ни о чем не спрашивает. Увлекшись, продолжала рассказывать. Вот папа учит ее кататься на велосипеде, вот катает в лодке… За последние три года фотографий почти не прибавилось. Две Олины, где они были сняты всем классом в прошлом году и в позапрошлом, и две Ритины, принесенные из детского сада, где детишек также снимали на каком-то празднике, всех по очереди. А потом была проблема, забирать ли Ритины фотокарточки: нужно было платить, а у них не было денег. Им опять кто-то помог. Новые фотографии не были вставлены в прорези альбома, никто об этом не позаботился, и они просто лежали между страницами. Прошлогодняя фотокарточка Риты, где ей было пять лет, привлекла Олино внимание.

— А ведь действительно похожи, не отличить, — сказала она, взяв снимок и вернувшись к странице альбома, где была фотокарточка, удивившая Риту.

Мерцающее пламя свечей хорошо освещало фотографии, сестры сидели рядом на кровати, той, где прежде спала Оля, а теперь спит Рита, и у Ольги дыхание перехватило от жалости, которую она вдруг впервые почувствовала к младшей сестре. У нее не было всего того, что делало счастливой маленькую Олю, а ведь она была так похожа на нее, значит, и испытывала такие же эмоции. Она была родная. Из жалости родилась щемящая любовь. Оля чувствовала себя виноватой, она совсем не уделяла внимания сестренке, а ведь оно нужно было ей так же, как до сих пор нужно ей самой. И Риту ведь тоже некому любить и защищать, как и ее саму, а ведь она еще такая маленькая! Оля тогда обняла ее за плечи, прижала к себе. Вдруг она заметила, что Рита долго молчит, и поняла почему. «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке», — прозвучало у нее в ушах. Их двое, и она старшая, и она будет стараться сделать все, чтобы хоть как-то заменить Рите родителей. Рита подняла головку — в ее глазенках, где отражалось пламя свечей, было сначала удивление, но она не отстранилась, а улыбнулась в ответ на Олину попытку улыбнуться ей.

Конечно, не в Олиных силах было осуществить задуманное. Она не могла повезти сестренку в дом отдыха, организовать пикник. Но она могла поехать с ней в парк, сводить ее в кино, купить мороженое.

Она могла так мало, но в результате из трех разных миров, существующих автономно в одной квартире, два стали сближаться, а потом проникать друг в друга. Однажды Оля взяла Риту посмотреть репетицию в драмкружке, опасаясь, что ей будет скучно: репетиция — не спектакль, ребенку шести лет может надоесть быстро, но вышло даже лучше, чем думалось Оле. Не Рите понравилось, понравилась Рита. Репетировали «Маленькую бабу-ягу». Восьмилетняя девочка — самая младшая из всех и поэтому подходившая на главную роль — никак не могла понять, чего от нее хотел режиссер. Репетиция застопорилась. Вдруг на сцену из зала по ступенькам вскарабкалась Рита. Оля перепугалась, что режиссер, и так раздосадованный неудачной репетицией, рассердится появлению на сцене чужого ребенка. Но Рита, недовольно сказав девочке:

— Ну что тут непонятного? Вот как надо, — так удачно сделала то движение, которое требовалось, так выразительно произнесла слова, что режиссер заулыбался, подошел к ней, присел на корточки и спросил:

— А это что за чудо в решете?

— Я не чудо в решете, я Рита, — ответила ему, ничуть не смутившись, Рита и, спросив: — Ну что, ясно? — стала так же деловито спускаться обратно в зал.

— Подожди, подожди, откуда ты взялась?! — крикнул ей режиссер.

— Откуда, откуда? От верблюда. Такой взрослый и не знаете, откуда дети берутся? — хмыкнула шестилетняя всезнайка, насмешливо посмотрев на режиссера драмкружка, которого студийцы боготворили и боялись одновременно.

Оля схватилась руками за голову, покраснев до корней волос.

— Это Ольки Преображенской сестра, — предательски сообщила Вика.

— Извините, Геннадий Васильевич, мне ее не с кем было оставить, — начала извиняться Оля, ожидая взбучки.

— А ты сможешь ее приводить к нам на занятия? — спросил вдруг режиссер.

— Смогу, — подумав, кивнула Оля.

Так Рита ушла с пятидневки, стала вместе с Олей ходить в драмкружок, сразу же получила главную роль «Маленькой бабы-яги». Оле казалось даже, что Рита способнее ее, ей не приходилось преодолевать той неуверенности, что была у Оли, ей не нужна была поддержка, похвала, которая раскрепощала Олю, помогая ей отлично справляться с ролью. Но Рита, к Олиному удивлению, не загорелась занятиями так, как она сама.

— Здесь интереснее, чем в садике, — объясняла Рита свое желание посещать драмкружок. — Там мне уже надоело.

Все теснее сближаясь с сестренкой, Оля замечала, что при внешнем сходстве Рита была совсем другая. Так, например, выяснилось, что читать она научилась сама. По вывескам на магазинах. Оказалось, что в те дни, когда Оля вела ее домой из садика, в число детских вопросов, на которые Оля тогда отвечала механически, входило: «А что там написано? А какая это буква?»

— Там написано «гастроном», там «булочная», это буква «а», — говорила Оля, а Рита запоминала.

Олю учили читать родители, покупали ей кубики с буквами, магнитную азбуку, детские буквари с картинками, книжки. Рита все это, потрепанное и порванное Олей, нашла сама.

Семья жила в бедности. Хотя верные друзья отца и снабжали их деньгами, мама, не привыкшая к экономии, моментально и непонятно на что все тратила. Денег вечно не хватало. Девочкам — и старшей, и младшей — тоже доставались от них рублевые, пятирублевые бумажки либо мелочь на карманные расходы. Оля тратила деньги так же, как мама, сразу: на конфеты, пирожные для себя и Риты, на кино. А Риту, когда ей исполнилось семь, Оля спросила:

— Какой подарок ты хотела бы получить?

— Копилку, в киоске около клуба продается. Недорогая, деревянная.

Оля, которая хотела подарить ей новую куклу, поразилась, но выполнила просьбу. С тех пор Рита, которая складывала деньги в коробочку из-под конфет, стала класть их в прорезь копилки-свиньи и практично водрузила ее в гостиной на самом видном месте. Так что все взрослые, кто заходил к ним, волей-неволей обращали на нее внимание и, смеясь, пихали в нее мелочь. Оля потешалась над сестренкой, но потом, когда Рита через месяц после появления свиньи попросила Олю открыть ее — отклеив голову над паром чайника, как велела продавщица, — и, вытащив деньги, взяла в магазин Олю, потому что считала плохо, и купила ту самую куклу, что хотела подарить ей Оля, детскую сумочку, кошелек, фломастеры, набор ручек, — потешаться перестала, стала все сильнее удивляться сестре, в которой проявлялись все новые и новые качества характера. Так на очередное мамино: «Ах, что делать?» — когда не было денег, а у нее отвалился на туфлях каблук, восьмилетняя Рита спокойно достала, покопавшись в ящике с инструментами, оставшимися от отца, молоток и гвоздики и приколотила его на место. На восхищение и удивление матери и старшей сестры отреагировала спокойно и, пожав плечами, сказала:

— Ну мы же вместе были в обувной мастерской, и там дядя так делал.

Действительно, они там были полгода назад, и мастер при них так делал, но ни Оле, ни маме не пришло в голову сделать это самим. Позже оказалось, что она может ввернуть новую лампочку вместо перегоревшей, прикрутить отпавшую дверную ручку, начавшую шататься ножку стола… В этом не было никакого чуда, только наблюдательность и способность надеяться лишь на себя. При этом Рита действительно отлично училась в школе, особой любви к школе не проявляя.

— Все говорят, отличные оценки потом в жизни пригодятся, — по-детски объясняла она.

Когда Оля заканчивала школу, перед ней вплотную встал вопрос, мучивший ее постоянно, но на который она сама так и не могла найти ответа, хотя, как мама, вслух его не задавала: что делать дальше? В выборе профессии она не сомневалась — хотела быть только актрисой. Она привыкла к мысли, внушенной ей отцом, о поездке в Москву, во ВГИК, но считала, что не вправе этого сделать. Это означало бросить сестренку. В Днепропетровске было театральное училище, разумнее всего было бы поступить туда, а вечерами подрабатывать, чтобы помогать семье. А самым правильным было бы просто пойти работать, закончив образование на десяти классах. Например, на завод, где раньше работал отец. Тогда и Рита, и мама могли бы не так нуждаться. Оля разговаривала с Викой, своей подругой. Перед Викой проблема выбора не стояла, она твердо собиралась поступить во ВГИК. Девочки разговаривали, сидя на лоджии Викиной квартиры, отложив учебник литературы, по которому они готовились к школьным выпускным экзаменам. Рита, у которой школьные занятия уже закончились, сидела тут же и что-то читала.

— Какие перспективы у нас здесь? — говорила Вика. — Местный театр после окончания училища. А после ВГИКа — кино. Меня узнает вся страна. Это слава, роскошь, совсем другая жизнь.

— А я вот не знаю, я, наверное, все-таки попробую здесь, — с грустью в голосе неуверенно сказала Оля.

— Почему? А ты почему не хочешь в кино?! — вдруг сердито вскинулась от книжки Рита.

— Ну, я, может, и вообще никуда поступать не буду, нужно же кому-то и деньги зарабатывать, — сказала Оля.

— Глупая ты, — начала ругать ее сестренка, — мы еще немного потерпим, зато в кино ты уйму денег заработаешь. Ты смотрела недавно «Собаку на сене»? Видела, какое красивое у Дианы платье? Да, она в нем роль сыграла, и оно больше никому не нужно. Это в театре один спектакль играют по сто раз и костюмы хранят, а в кино их актерам насовсем отдают. Она одно это платье продаст на рынке и уже тысячу рублей заработает.

Вика и Оля хохотали, представляя Маргариту Терехову, продающую на рынке платье, но у Оли возникла мысль, что в словах сестры есть резон. Действительно, работая киноактрисой, она будет зарабатывать больше. Это был спасительный аргумент в пользу отъезда в Москву.

А на самом деле это была лишь отговорка. Потому что ей самой безумно хотелось сниматься в кино и учиться именно в Москве, во ВГИКе, как хотел и папа. Оля поехала вместе с Викой в Москву, убеждая себя, что скорее всего провалится на первом туре.

— А я точно поступлю, — говорила Вика.

Поступили обе, успешно выдержав все экзамены. Вернулись в Днепропетровск на оставшийся до учебы месяц.

— Уже, считай, знаменитости, — философствовала Вика.

Они втроем лежали на пляже, но не на том, где бывали обычно и который находился неподалеку от их дома, а на центральном, расположенном на Комсомольском острове, куда из парка имени Шевченко вела канатная дорога.

К ним подходили знакомиться и молодые парни, и мужчины в возрасте. Это было делом обычным. Стоило Оле с Викой где-нибудь появиться вместе, как рядом сразу же оказывались представители противоположного пола любых возрастов. А уж на пляже, где на Вике, уже два года назад оформившейся в соблазнительную украинскую красавицу с тонкой талией, высокой женской грудью, пышными бедрами, был только купальник, им вообще не давали покоя. Без Вики к Оле и Рите никогда никто не подходил. Оля, конечно, как любая нормальная девушка, переживала по поводу того, что не нравится парням, но трагедии из этого не делала — ее мечты были переполнены кинематографом, миром чувств героинь, которых она будет играть, и настоящим, реальным мужчинам там не отводилось места. Но, конечно, было все равно обидно. Оля понимала парней. Кроме женственной фигуры, у Вики были живые карие глаза, в которых всегда мерцали искорки веселья, с ее губ, умело накрашенных яркой помадой, никогда не сходила белозубая улыбка. Те шутки, с которыми подходили к ним знакомиться мужчины, смущали Олю, заставляли ее краснеть, казались ей неприличными, а Вика так задорно хохотала в ответ и так бойко умела отвечать, ее черные кудри так красиво рассыпались по плечам, когда она, хохоча, откидывала назад голову. Оля всего этого не умела. Обычно Вика потом сердилась на нее или выговаривала тут же, шепотом:

— Ну что ты как кол проглотила, будь повеселее, улыбнись, им это нравится. Даже с твоей невзрачной внешностью ты будешь иметь успех. Посмотри, даже девушки, которые совсем страшненькие, встречаются с парнями, а ты так и будешь одна. И прекрати таскать с собой повсюду ребенка, он их тоже отпугивает.

Но Оля так и продолжала ходить с сестренкой, а уж теперь, когда им предстояло расстаться так надолго, они вообще были неразлучны. Вику это перестало раздражать, и сейчас она, лежа на пляже, только равнодушно отмахивалась от визитеров:

— Идите, мальчики, мимо, — называя мальчиками и солидных мужчин лет сорока.

— Вот липнут ко мне, как мухи к меду, — громко, не заботясь о том, что отвергнутые ухажеры могут услышать ее, говорила она. — Нужны они мне, провинциальная серость. У меня в Москве такие шикарные мужчины будут, не чета этим. Великие режиссеры, актеры… С машинами, дачами… И рестораны, банкеты, презентации… А я, — она села на песок и положила руку на ладонь воображаемому богатому кавалеру, — я, как королева, схожу с подмостков в Голливуде, получив «Оскара» за лучшую женскую роль года, щелкают вспышки фотоаппаратов, стрекочут кинокамеры, вокруг вьются знаменитости, ждущие одной моей улыбки, и я им улыбаюсь и выхожу из здания…

— А какое у тебя будет платье? — перебила ее Рита, которая зачарованно слушала ее.

— Шикарное, блестящее, с вырезом, обтягивающее фигуру, — снисходительно сказала Вика. — Ну а если зима, то на мне шуба из песца, белая и длинная, до пят.

— Не испачкается? — спросила Рита недоверчиво. — Может, лучше не такая длинная, может, полушубок.

— Дурочка, меня же ждет автомобиль на улице, — покрутила пальцем у виска Вика.

— Черная «Чайка»? — продолжала расспрашивать Рита.

— Нет, «Мерседес», белый. — Вика легла, надвинув шляпу на лицо. — Вот только эти веснушки нужно вывести, псевдоним красивый придумать, что это за фамилия — Коваленко? Смех, да и только. И биографию поинтереснее. Великая актриса — и вдруг дочь рабочих из Днепропетровска. — Рита ее уже не слушала, она мечтательно смотрела в синь неба, а Оля смотрела на нее, и в привычной жалости тонули ее собственные мечты, мало чем отличающиеся от Викиных. «Как я ее оставлю, как? Я не могу».

— А я… я никуда не поеду, глупости это все! — вдруг решительно сказала Оля.

— Олечка, ну почему глупости, ты же сама мне рассказывала, что папа тебе так говорил. Поезжай, пожалуйста, — уговаривала Рита, умеющая находить убедительные аргументы. — Папа разве говорил глупости?

— А ты не будешь по мне скучать? Тебе не будет без меня плохо? — Оля с надеждой вглядывалась в лицо сестренки.

— Нет, нет, не буду, — уверенно мотала головой Рита. — Ну честно, не буду. Зуб даю, — она по-мальчишечьи щелкнула себя ногтем по переднему зубу. — И у тебя будут каникулы, ты будешь приезжать, и я к тебе буду. А потом, когда мне будет семнадцать, я приеду тоже поступать. А известный режиссер, который будет тебя снимать, и меня сразу к себе возьмет. — Она представляла, что все будет так, в драмкружке.

«А почему бы и нет?» — подумала Оля и сделала то, что хотела, — сдалась на уговоры Риты и согласилась поехать.

Ее провожали мама и Рита. В глазах мамы была обычная безучастность: даже по прошествии шести лет ее состояние не изменилось. Ее пытались познакомить с одинокими мужчинами, но все старания были тщетны. Она совсем махнула на себя рукой, и, хотя ей было всего лишь тридцать шесть, ей можно было дать пятьдесят. А на Риту Ольга даже обиделась. Она говорила, что не будет скучать, но, что ей будет настолько все равно, она не ожидала. Рита даже не выразила желания помочь нести Олины вещи, хотя одна из сумок — с продуктами — была совсем легкой, и Ольга рассчитывала, что понесет ее Рита. Но у Риты были какие-то свои планы, она явно куда-то собиралась с вокзала и выглядела так, будто уже распрощалась с сестрой, — даже и не думала рассказывать, куда она пойдет и зачем тащит какой-то пакет с чем-то тяжелым, хотя раньше она всегда все выкладывала старшей сестре. На перроне Рита глазела по сторонам, с неохотой разговаривала с Ольгой и вообще не смотрела на нее, зато радостно и приветливо махала Вике, которая уезжала этим же поездом, только купейным вагоном, и тоже стояла на перроне около своего вагона — через два вагона от Олиного — и прощалась сразу с тремя парнями, каждый из которых считал себя единственным и только сейчас обнаружил, что у него есть конкуренты.

Родители Вики стояли чуть поодаль. Отец с возмущенным лицом что-то говорил матери, показывая на парней, которые почему-то рассердились не на свою прелестную предательницу, а друг на друга и намеревались затеять драку. А мать успокаивала его.

Все парни притащили по букету, и у Вики в руках была охапка цветов. Двух из них Ольга знала — один был их общий с Викой одноклассник, другой — из драмкружка. Оле они лишь сдержанно кивнули, поприветствовали и пожелали счастливого пути.

Потом, когда Ольга уже стояла на ступеньках вагона и объявили отправление, Рита сунула ей пакет.

— Это тебе, пригодится, — коротко и глухо сказала она. — Потом посмотришь, в Москве.

И лишь когда поезд тронулся, Ольга поняла причину странного поведения Риты — это было желание, достойное взрослого, — скрыть свою боль, не причиняя боли другому. Если бы Ольга заметила настроение сестры, она бы просто не уехала, и Рита это знала. Ольга была уверена, что потом, когда она уже не могла видеть лица сестры, она все-таки разревелась.

Ольга не стала ждать приезда в Москву, чтобы посмотреть, что за тяжести всучила ей в качестве подарка Рита. Развернув пакет, она увидела копилку, судя по весу, набитую мелочью до отказа. Копилка нравилась Рите тем, что не была одноразовой, как стеклянные и гипсовые. Ее не нужно было разбивать. Когда копилка наполнялась, голову отклеивали, вынимали содержимое, потом Рита купила какой-то специальный клей и приклеивала ее обратно. Это была Ритина собственность, накопленные деньги она никогда не давала на хозяйство ни маме, ни Оле, хотя деньги были вечно нужны. Она тратила их только на себя, так что подарок был королевский. Рита отдала, по ее меркам, самое дорогое, надеясь, что это поможет Ольге в Москве, и, видимо, веря, что Ольга последует ее примеру и станет копить.

В окно барабанил дождь, струйки стекали по стеклу потоком, так что за окном уже ничего разобрать было невозможно.

— Мама, ну дай еще конфетку, нет, не эту, шоколадную, — уже неизвестно сколько времени, как казалось Ольге — бесконечность, ныл внизу Вадик.

— Сынуля, тебе нельзя так много шоколадных конфет, может быть диатез, — уговаривала его женщина.

Сосед-мужчина, забравшись на верхнюю полку, напротив Ольги, неотрывно смотрел на нее. Ольга почувствовала, что сейчас заплачет, и отвернулась к стене, чтобы он не видел ее слез.

«На меня и смотреть можно разве только от скуки в поезде, — думала она, вспоминая, как провожали Вику, и ей становилось еще хуже. — Как я могла ей поверить, оставить ее! Нельзя было этого делать».

Ольга вспоминала, как больно было расставаться с отцом, когда он уезжал. Она сама даже и не думала скрывать этого, ныла, как Вадик из-за конфет. Потом подумала, что, если бы Рита была мальчиком, как Вадик, все было бы иначе, мама бы ее тоже любила. Как-то друг отца отчитывал мать, и Ольга слышала их разговор.

— Пора уже встряхнуться, Катерина, — говорил он. — Не можешь забыть Игоря, не хочешь его предавать, это дело твое, но ты должна вернуться к жизни ради дочерей. У тебя остались они, утешься ими.

— Я, когда смотрю на них, все думаю, что в них нет ничего от него, они — это мое повторение, и в них то же сиротство, что и во мне. Вот если бы они были похожи на него… Или если бы у меня был сын, похожий на него… Да, лучше сын… Я бы думала, что это — продолжение Игоря, что в нем живет он… — сказала тоскливо мама. И собеседник, и Ольга поняли всю безнадежность ситуации.

Ольга плакала, стараясь делать это беззвучно, слушая стук колес, и шум дождя, и непрекращающееся нытье Вадика.

— Радуга, мама, смотри, радуга! — вдруг неожиданно оборвалось нытье, и в голосе Вадика послышалось искреннее восхищение.

Ольга вытерла слезы и повернулась, взглянула в окно. Оказалось, что дождь кончился, а она и не заметила.

Небо было синим, такое бывает в конце лета. Ветер разогнал тучи и облака, засияло солнце. Все за окном казалось свежим и умытым. А над Днепром раскинулась радуга с чистыми, яркими цветами. Ольга вдруг поразилась тому, как красив мир. И первая желтизна в зелени травы и деревьев, и первый багрянец лишь усугубляли эту красоту. И как цвета природы сочетаются с полосками радуги!..

«У меня все будет хорошо, — подумала Ольга. — И у меня, и у Риты». После слез на душе, как после дождя за окном, стало светло. Риту в случае чего не оставят в беде друзья отца, а Ольга приложит все усилия, чтобы как можно быстрее осуществить то, зачем она едет в Москву, оставив сестру.

— Скучаешь? — Около Ольги неожиданно появилась голова Вики. — Ревела, что ли? Ну ты даешь, подружка… А я… — Вика понизила голос до шепота, косясь на Олиного соседа, — а я зря брала билет в купе. Думала, пока еду, познакомлюсь с москвичом, на первое время, пока ничего лучше не найду, пригодится. А там одни командированные, и все наши, провинциальные. — Она опять посмотрела на мужчину с верхней полки, заговорила вслух, задорно засмеялась: — А ты видела, видела, как они из-за меня на вокзале подрались? А отец маме говорит: я ее в Москву не отпущу, она там наделает бед. Я даже испугалась, хорошо, мама вступилась. Как будто я виновата, что нравлюсь мужчинам… — Она опять расхохоталась.

— Красавица случайно не курит? — спросил мужчина, вынимая пачку «Мальборо».

— Курю, — с готовностью ответила Вика.

Он лихо спрыгнул с полки, и они ушли. «Красавица», — подумала Ольга, но без зависти и обиды. Они еще ехали вдоль Днепра, и арка радуги плыла впереди, поезд никак не мог поравняться с ней. «Надежда — мой компас земной, а удача — награда за смелость», — вспомнилась строка из песни, которую она пела вместе с отцом. Эта удаляющаяся радуга — не само счастье, надежда на него, его предсказание. Они не могут догнать ее, но она впереди, и поезд едет к ней, вперед, в будущее.

Мартовское солнце пробивалось сквозь плотно зашторенные окна аудитории ВГИКа, где шли занятия по актерскому мастерству студентов-первокурсников актерского отделения. От бурно начавшейся в этот год весны невозможно было никуда деться. И от любви тоже невозможно было никуда деться. И она исходила от двух людей, объединяя их, делая их одним целым. И сердца всех, кто смотрел на них, тоже плавились и таяли, как зимний лед за зашторенным окном, поддаваясь безумству первой вдруг вспыхнувшей любви.

шептал красивый высокий юноша в потертых джинсах, со светлыми русыми кудрями, обрамляющими классические черты лица, глядя на стоящую в отдалении задумавшуюся девушку. Девушка одновременно и не слышала его, будто он был далеко от нее и говорил тихо, и одновременно слышала их, потому что они совпадали с ее мыслями и чувствами. Она слышала их на том высоком, еще не открытом наукой уровне, неподвластном разуму, когда один человек вдруг начинает слышать другого, хотя и не видит его и до него не доносятся его слова. Она чувствует его, и это называлось любовью… Той, что отличает человека, еще не постигшего всей своей тайны от других живых существ… Это понимали все, кто неотрывно смотрел в лицо девушки, одухотворенное любовью и грустное одновременно; она узнала, что ее избранник из вражеской семьи, ненавистной ей, и счастливое: она впервые познала сладость и трепет влюбленности, и потрясение: так вот какое оно, чувство любви! Все это было и в голубых, широко раскрытых навстречу любимому, которого она не видит, глазах, и в стройной изящной миниатюрной фигуре, застывшей в позе ожидания счастья.

Репетировалась сцена под балконом из шекспировской пьесы «Ромео и Джульетта», тот момент, когда влюбленные разговаривают вслух, каждый сам с собой, не зная о присутствии другого.

В голосе девушки было отчаяние человека, который не может понять вдруг обрушившиеся на него знания, которые противоречат его желаниям, и в ее глазах блеснули слезы.

Ее лицо вдруг озарилось найденным решением проблемы, и в голосе послышалось облегчение, и слезы так и не пролились:

В голосе и лице появилась радость, и Джульетта, забыв о том, что говорит она для себя и до этого высказывающая свои заветные мысли тихо, громко, словно делясь с любимым найденным решением, воскликнула:

И так по-женски она это сказала, и так по-женски разрешила душевный конфликт, что все представители сильного пола, находящиеся в зале, невольно заулыбались, даже парень, играющий Ромео.

— Стоп! Это что еще за мина снисходительного превосходства на лице влюбленного! — сердито закричал мастер. — Ты должен быть сам глупо счастлив, — отчитывал студента человек, только за минуту до этого сидевший с таким же выражением лица и тоже, несмотря на опыт и возраст, поддавшийся игре будущей актрисы. Поймав себя на этом, он не стал требовать повторения сцены. Может быть, потому, что ему не хотелось разрушать того очарования, которое могло бы не повториться во второй раз, а может быть, потому, что он понимал своего студента, он добавил: — Все, на сегодня закончили, гуляйте, живите, — он махнул рукой в сторону окна.

— Ольга, молодец! Браво, подружка! Класс, Ольга! — радовались успеху сокурсники, окружив Ольгу.

— Да, Преображенская, вы хорошо поняли Шекспира, — сказал коротко мастер и вышел первым из аудитории.

— Даже сам мэтр признал, — подняв палец, сказал парень, играющий Ромео. — А в его устах, скупых на похвалу, это признание таланта. А я и сам вдруг в тебе внезапно увидел…

— Алик, ты скоро? — капризно спросила, подходя к ним, Вика.

— Прости, Викуля, — парень широко улыбнулся ей и обнял, притянув к себе. — Не сердись, я помню все свои обещания и сейчас же начну их осуществлять.

Он повернулся к Ольге, забыв о недоговоренной фразе, и бросил:

— Пока! — И красиво и легко подхватил свою сумку, отобрал сумку у Вики, и пара, обнявшись, покинула аудиторию вместе со всеми.

Студенты разошлись, а Ольга все еще продолжала стоять, и в глазах ее еще стояли слезы. Не ее слезы и не оттого, что самый красивый парень актерского отделения, гордость курса и мечта всех девушек, ушел с ее лучшей подругой, а не с ней, а она для него так мало значит, что он фразу забывает договорить. Это были слезы Джульетты, не горькие, мимолетные, появившиеся в тот момент, когда возникли лишь первые трудности, которые еще можно было решить. «Вы хорошо поняли Шекспира», — звучало у Ольги в ушах, и чужое чувство, чувство Джульетты, начало вытесняться ее собственной, настоящей радостью. Ольга прищурилась, смаргивая слезы, и вдруг увидела радугу сквозь слезинку, на которую падал лучик света.

«Вот я поймала ее, мою радугу-удачу, — думала она, всматриваясь в нее. — И не отпущу больше».

— Стоит, сама не зная, кто она, — вернул ее к реальности мужской голос.

Ольга вздрогнула и, заметив незнакомого парня, который был к тому же старше ее, хорош собой, широк в плечах, отлично сложен, привычно съежилась, напряглась, ожидая, что будет дальше. Таким парням нравилась Вика, к Ольге они не имели никакого отношения, и она привыкла их не замечать. Но она еще не отошла от роли Джульетты, и сердце тревожно встрепенулось на слова Ромео.

завершил парень вступительный монолог Ромео под балконом.

Сердце у Ольги трепетало, счастье первой любви при первых же словах заволакивало сознание, но по мере того как говорил парень, с улыбкой глядя на нее, она приходила в себя.

«Смотрел репетицию и издевается, — подумала она. — Издевается над тем, что я, лишь когда играю, могу любить и быть любима, а сейчас стою перед ним, жалкая и некрасивая».

И когда парень замолчал, Ольга чувствовала только раздражение и обиду: «Зачем он так?» А потом злость: «Пришел, посмотрел. Ничего в искусстве не понимает. А одна актриса может сыграть и шикарную женщину, и несчастную, никому не нужную. Все зависит лишь от дарования. А в жизни она может быть обычной, и тем, кто понимает, не смешно, когда они видят ее в роли любимой. Вот взять, к примеру, Купченко…» — думала Ольга.

А он лишь улыбался обаятельно, но улыбка исчезла постепенно, по мере того, как он разглядывал Ольгу.

«Ясно, издали не видно было, а теперь увидел, какая я на самом деле, и удивился», — поняла Ольга и неожиданно для себя, от злости, высказала вслух то, о чем думала и что она обычно сказать бы не посмела.

— Зачем приходить смотреть, как люди работают, если в голове и в сердце ничего нет. Мы здесь не развлекаемся, мы делаем искусство. А такие, как вы, с накачанными бицепсами и без единой извилины в мозгу, вы только все опошляете, смеясь над тем, чего не понимаете. — И завершила, глядя в лицо, ставшее непроницаемым, с не свойственной ей грубостью, на языке, более привычном для Вики: — Дебил безмозглый. — И быстро вышла, не зная, какой ей ждать реакции на свои слова.

Она долго гуляла по ВДНХ, старалась успокоиться после стычки с парнем, который так некстати вторгся в мир ее грез и испортил ей настроение. Потом, немного успокоившись и промочив ноги, она пошла к себе, в общежитие. С ней приветливо поздоровалась вахтерша-старушка, и Ольга приветливо ответила ей.

— А твоя опять привела этого красавчика, — сообщила ей вахтерша.

Ольга подошла к лифту, поднялась на свой этаж, настроение опять портилось. Когда она подошла к двери комнаты, войдя в свой блок, комната оказалась запертой изнутри, а на двери висел опознавательный знак, распространенный между обитателями общежития и обозначающий просьбу не беспокоить: торчала канцелярская кнопка. Ольга постучала в дверь соседок, но и их не оказалось дома. «Они еще вчера говорили, что пойдут в Киноцентр, значит, придут не скоро», — подумала Ольга и, проклиная весну, устроившую лужи, от которых промокали ее сапоги, решила еще погулять по ВДНХ.

Злости на Вику не было. У Вики была любовь с самим Аликом, а пойти к Алику они не могли — он был москвич, жил с родителями, бабушкой и сестрой, и закон канцелярской кнопки там был бессилен.

Ольга собиралась выйти из вестибюля, выслушала тети Машино: «Как хорошая девчонка, так бедолага» — и застыла на крыльце, едва не столкнувшись с парнем, которого обругала.

«Выследил», — подумала она и метнулась назад, в здание.

— Тетя Маша, ко мне никого не пускайте, — предупредила она вахтершу.

Вход в общежитие шел мимо застекленного окошка, где сидела вахтерша, и был перегорожен раздвижной решеткой. Во власти вахтерши было пропустить кого-то или нет.

— Хорошо, хорошо, Олюшка, а что случилось-то? — чуть ли не высунулась из окошечка тетя Маша.

— Потом, потом, — махнула рукой Ольга, видя, что парень заходит в здание. Когда она входила в лифт, она видела, что он беседует с вахтершей, а когда створки лифта захлопнулись, она успела заметить, что тетя Маша оказалась предательницей и пропустила его все-таки.

Ольга бегом добралась до своего блока, открыла дверь. Дверь в ее комнату по-прежнему украшала кнопка, соседок не было. Заперевшись изнутри, Ольга сидела в небольшом коридоре, около самодельной кухни, ожидая, что сейчас раздастся стук, и притихнув, как мышка, чтобы парень не заподозрил ее присутствия здесь. Но стука не раздалось, даже ничьих шагов не было слышно, зато в комнате, где жили Ольга и Вика и в которую Ольга сейчас не могла попасть, был слышен громкий ритмичный скрип. Ольге было почти восемнадцать, и она уже полгода училась во ВГИКе, жила в общежитии и поэтому не сомневалась, что скрипит кровать Вики. Подругу она не осуждала. Не для того ли припасала веревочную лестницу всем известная Джульетта, чтобы к ней по ночам мог залезать в комнату Ромео.

Ольга играла этот эпизод и представляла себе чувства юной девушки, ждущей любимого, и вместе с Джульеттой успела осознать, что все в любви чисто. Но сейчас ей было очень не по себе. И от этого скрипа, и от того, что она его слышит, а выйти в коридор страшно — можно столкнуться с незнакомцем, который так явно был взбешен ее словами, что пришел выяснять с ней отношения. Иначе зачем он здесь? То, что он попал случайно на их занятия, сомнений не было: Ольга знала всех студентов с актерского факультета, даже старшекурсников, потому что часто, если занятия актерского мастерства на их курсе не совпадали со старшими, просила разрешения поприсутствовать на занятиях старших курсов. Если бы не страх, Ольга больше секунды не смогла бы выдержать, слыша эти звуки. Ее лицо заливала краска, ее кидало в жар, словно она и не замерзла на улице из-за мокрых сапог. Ей было стыдно. И она понимала, почему. Тем, что она невольно подслушивает, что между двумя чисто и возвышенно, она вносит в их чувства грязь и пошлость.

Она сидела на стульчике рядом с электроплиткой, на которую даже боялась поставить чайник, так как теперь не хотела, чтобы ее присутствие было замечено с двух сторон: и из коридора, и из комнаты. Она зажала уши, но хоть и приглушенно, но все равно все слышала, а когда раздались стоны, вскочила перепуганная. «Что там у них произошло?» — мелькали у нее в голове самые ужасные мысли. Вика — девушка интересная, в нее многие влюблены. Что, если Алик приревновал ее к кому-то и после занятий любовью, как другой герой Шекспира, решил убить? Когда раздался крик, она постучала, забыв о том, что скрывается от преследователя, который все еще мог выжидать в коридоре. Но страх за подругу был сильнее страха за себя. Не дождавшись ответа, постучала снова, на этот раз сильнее. За дверью стало тихо, но она продолжала стучать. Вика замолчала, может быть, ее уже нет в живых? Воображение рисовало залитую кровью комнату, изуродованную ревнивцем Вику. Наконец дверь распахнулась, на пороге появилась Вика, живая и невредимая, стягивающая на груди полы халата.

— Олька? Какого черта… — недовольно сказала она.

— Ты… с тобой все в порядке, — смущенно пробормотала Ольга. — Я испугалась за тебя, услышала стоны, крик.

Из комнаты послышался мужской смех, в котором без труда можно было опознать смех самого очаровательного парня ВГИКа Алика Вахрушина.

— Оль, ты и в самом деле такая дура или прикидываешься? — поинтересовалась Вика и, видя недоумение и смущение на лице подруги, тоже залилась смехом, захлопнув дверь. Дверь открылась через несколько минут, когда ничего не понимающая и готовая провалиться со стыда Ольга не знала, что делать дальше. На пороге появился Алик, еще более красивый, чем всегда, благодаря румянцу и радостному выражению на лице, сменившему его постоянную бледность и грусть, которую все, впрочем, признавали интересной.

— Прошу, — галантно пригласил он Ольгу в ее собственную комнату, сел в кресло, старенькое и настолько потертое, что дыру в обивке сиденья приходилось закрывать круглым ковриком, привезенным Викой из Днепропетровска. Коврик связала мама Вики из разноцветных полосок ткани, и Вика, к которой ходили гости, с их помощью создавала уют.

— Кто это из вас увлекается псевдодеревенским стилем? — мимоходом иронично спросил Алик, потыкав пальцем в сиденье.

— Был здесь, все забываем выбросить, — поморщилась Вика.

Ольга, которую всегда поражала заботливость родителей Вики — они слали ей бесконечные посылки и по почте, и с поездами, денежные переводы, — в очередной раз удивилась подруге.

— Вика, а что, твоя подруга действительно не знает, что мужчина во время занятий сексом может доставить женщине такое наслаждение, что она перестает осознавать себя и стонет? — затянувшись сигаретой, спросил Алик, разглядывая Ольгу.

Ольга закрыла лицо руками от смущения и села на свою кровать.

— Ты бы ей рассказала о моменте наивысшего сладострастия… — продолжал Алик.

— Оля, мы просто хорошо трахнулись, — перевела фразы Алика на студенческий жаргон Вика.

— А ты, Оля, видно, наконец-то заинтересовалась этой стороной жизни, если начала подслушивать под дверью? — Алик стряхнул пепел в жестяную крышку, подставленную ему Викой.

— Я не хотела, я случайно… — Ольге казалось, что она провалится сквозь пол. — Я просто боялась выйти в коридор. — И Ольга рассказала о странном незнакомце.

— Если бы это была я, можно было бы сказать, что он влюбился, правда, Алик? — спросила Вика. — А так, я не знаю даже…

— Так или иначе, но ты правильно сделала, что спряталась, — сказал Алик. — Ты извини, что я тебе говорил такие слова, я подумал, что ты и вправду подслушивала. Судя по твоему описанию, парень — спортсмен, им иногда нравится снимать девочек из театральных вузов, а ты ему нахамила, и он разобиделся, выследил и мог рассчитаться по-своему. Знаю я таких — сила есть, ума не надо. — Он поднялся, собираясь уходить, и многозначительно посмотрел на Вику.

— До завтра.

Вика засмеялась и кивнула головой.

— До завтра, любимый.

Алик ушел, а Вика, насвистывая мелодию, убирала следы встречи с любимым: застелила кровать, вытащила из-под стола пустую бутылку из-под вина.

— Тоже, что ли, начать курить? — задумчиво произнесла она, глядя на пепел в банке, прежде чем выбросить его. — А то, в самом деле, как деревенские. Еще ты со своими вопросами. Он же москвич, а здесь все не так, как у нас в провинции. Они еще в школе все успели перетрахаться, а ты первый курс заканчиваешь… И не какой-нибудь, а во ВГИКе! — Она опять задумалась. — Точно, нужно начать курить. Все великие актрисы курили…

Ольге все еще было не по себе и как-то гадко. Вот в книгах, на сцене, в кино там любовь совсем не такая, как в жизни, там все красиво. Может, потому, что искусство все низменное облагораживает? Она должна была признаться себе, что где-то в глубине души смутно надеялась, что понравилась тому незнакомому парню, поэтому он и выслеживал ее так долго, до самого общежития, ходя за ней, видимо, по всей ВДНХ. Но Вика отмела ее надежды, и Алик с ней почти согласился. Но если любовь в самом деле в жизни лишь такая — выпили, переспали и разошлись, а красивая лишь в искусстве, то, может быть, хорошо, что у нее ее нет? Тогда, кроме таких чувств, как были у Джульетты или тургеневских героинь, ей вообще никаких не нужно.

— Вика, скажи мне правду, — попросила она подругу. — Ты Алика любишь?

— Да, конечно, а почему ты спрашиваешь? — подозрительно посмотрела на Ольгу Вика.

— А он тебя? — продолжала расспрашивать, решая для себя проблему, нужна ли любовь ей, Ольга.

— О, он меня безумно, как в кино! — рассказывала Вика. — Ты уехала на зимние каникулы, а я осталась одна. Все лучше, чем слушать отцовские тирады о женщинах, которые пошли по рукам, переспав без брака с мужчиной. И как-то вечером я возвращаюсь, открываю дверь комнаты ключом, а он лежит в моей кровати. Представляешь, какая страсть! Оказалось, он как-то уговорил вахтершу выдать ему запасной ключ от моей комнаты и зашел. Не знаю, как ему удалось ее уломать, но какая женщина перед ним устоит? Вот и я не устояла!

— Так у вахтерши есть ключ от нашей комнаты? — с ужасом спросила Ольга, вспомнив, как незнакомец разговаривал с тетей Машей.

— От всех комнат, не только от нашей, — пожала плечами Вика. — Это идиотский общежитский порядок. Хотя мало ли что… Вдруг пожар, а нас нет.

Вика ушла покупать сигареты, чтобы начать учиться курить, а Ольга твердо решила для себя проблему любви. Даже если она и начинается красиво, то неизменно сводится к привычке и выражается словами: «просто трахнулись хорошо». В искусстве такого просто быть не может, вот почему ей, ценящей возвышенное, больше нравится искусство, чем сама жизнь.

Утром на следующий день Ольга проснулась в прокуренной комнате, с головной болью. Вика сидела перед большим зеркалом, поставив его перед собой на стул, и, глядя в зеркало, красивым жестом подносила к губам сигарету, затягивалась, прищуривая глаза.

— Ну как? — спросила она, увидев, что Ольга смотрит на нее.

— Гениально, — улыбнулась Ольга.

Ее всегда поражало в подруге сочетание взрослости, намного опережающей их возраст, и детского. Иногда Вика, в свои семнадцать рассуждающая, как зрелая женщина, и живущая, как взрослая, напоминала ей Риту.

— А противно-то как, — пожаловалась Вика. — Действительно, я — талант, если могу еще улыбаться. Знала бы ты, как меня тошнит…

Собрались в институт. Вика, видимо, почти не спавшая и, как все новички, перекурившая, двигалась, как сомнамбула.

— О черт, а сигареты-то я забыла, выходит, что мучилась зря, — сказала она, когда подруги ждали лифт. — Хоть и плохая примета возвращаться, а придется.

— Я на улице тебя подожду! — вслед подруге крикнула Ольга, которой не терпелось оказаться на свежем воздухе после ночи в задымленной комнате. И, увидев, что лифт подошел, она зашла в кабинку.

Когда лифт спускался сверху, в кабинке обычно были люди — ведь в здании было одиннадцать этажей. Ольга привычно смотрела в пол, который был мокрым, что означало — на улице такая же слякоть, как вчера. Сапоги у Ольги были старыми и, как губка, впитывали в себя воду, несмотря на то, что она тщательно мазала их ваксой. Ботинки человека, стоящего рядом, были прочными, на толстой подошве, и, конечно же, воду не пропускали. «Хорошо было бы дойти до института и не промокнуть, чтобы не сидеть целый день в мокрой обуви», — думала Ольга.

— Здравствуй, — сказал обладатель ботинок на подошве, прерывая Олины печальные мысли.

Ольга подняла глаза и испуганно отшатнулась к стене кабины. С ней ехал вчерашний парень. Они были вдвоем. Он может нажать на кнопку «стоп», и она не сможет себя защитить.

«Все», — думала Ольга, вжимаясь в стену кабины и готовясь к нападению.

Лифт остановился на третьем, в кабинку зашли двое студентов. Ольга облегченно перевела дыхание, радуясь, что теперь они не одни и какое-то время она в безопасности. Лифт остановился на первом, пара, стоящая ближе к дверям, сразу упорхнула из вестибюля, а фигура знакомого парня перегородила Ольге дорогу около лифта. Остальные кабины были в пути, и в вестибюле больше никого не было.

— И на приветствия безмозглых дебилов не мешало бы отвечать, — сказал парень. — Хотя мы ничего и не понимаем в искусстве.

Ольга могла только молчать, в ужасе глядя на широкие плечи парня.

— Глаза у тебя испуганные, как у олененка, и сама ты, как напуганный олененок, потерявший в лесу мать-олениху, — продолжал парень. — Да и имя созвучное — Оля… А здороваться, Олененок, все-таки нужно, так принято. Даже с такими, как я. — Он повернулся и пошел к выходу, а Ольга стояла потрясенная, чувствуя слабость в ногах и головокружение. А сердце хотело вырваться из груди.

— А вот и я, — из соседней кабинки с толпой студентов вышла Вика. — Ты чего такая?

— Он мне ничего не сделал, — прошептала Ольга, кивнув в сторону уходящего незнакомца. — Это тот, про которого я вчера рассказывала. Мы оказались в одном лифте.

— У тебя мания преследования, — расхохоталась Вика. — Ты что, возомнила, что он катался в лифте все утро, подстерегая тебя! Это же наш однокурсник, он учится на сценарном, живет с нами в одном общежитии, только на одиннадцатом. Надо же придумать такое! А мы с Аликом поверили… — Вика взяла ее за руку и потянула на улицу, продолжая потешаться.

— Но я его никогда не видела, — пробормотала Ольга.

— У нас даже занятия вместе с ними в одной аудитории бывают, — хохотала Вика. — Это же надо! Маньяка придумала! Очнись и посмотри по сторонам. Что ты видишь вообще? Ты же прибегаешь в аудиторию и садишься за первую парту, а потом открыв рот слушаешь преподавателя, а в перерывах грезишь невесть о чем. Я Алику расскажу, он от смеха умрет! И вчера ты тоже нас насмешила.

Сапоги все же промокли по дороге в институт, и, входя в здание, Ольга твердо решила со стипендии купить новые. Ей денег из дома не присылали, приходилось жить на стипендию. Но у нее была подруга, которой денег присылали достаточно, которая получала посылки, и потому с голоду умереть Ольга не боялась. Вика хоть и смеялась над ней, но подругой была настоящей, готовой помочь. А что смеялась, так действительно смешно…

Первой в этот день у них была лекция по истории кино. Ольга действительно не замечала, кто, кроме нее, ходит на лекции. Люди не с ее актерского отделения представлялись ей ненужной толпой, создающей шум. На этот раз, войдя в аудиторию, Ольга искала глазами парня. Он стоял, прислонившись к стене, и о чем-то разговаривал с другим, тоже незнакомым Ольге человеком. Ольга, сев, как обычно, за свой первый стол, который никогда не занимали другие студенты, — первые столы на лекциях пустовали, все стремились сесть как можно дальше, — повернула голову и стала разглядывать его. Волна незнакомой, сладко щемящей тревоги поднималась в ней, когда она смотрела на него, и странно продолжало биться сердце, хотя она уже знала, что бояться его нечего, он не выслеживал ее. И хотя его и задели ее слова, мстить он ей не собирался. Ольга отметила, что он действительно старше и ее, и своего собеседника. Ему было лет двадцать пять. И вел разговор он иначе, чем его товарищ, молодой парень, приблизительно Олиного возраста. Тот что-то быстро и восторженно говорил ему, дополняя речь жестикуляцией, а он просто слушал, изредка вставляя слово, и лицо его было таким же непроницаемым, как тогда, когда Ольга хамила ему. Отвечал он спокойно, неторопливо, односложно. У него была хорошая спортивная фигура, темные волосы, как и положено спортсмену, были коротко подстрижены, а в карих глазах, противореча поговорке, произнесенной Аликом: «Сила есть, ума не надо», были цепкость и ум. «Он не может быть дураком, если учится на сценарном», — подумала Ольга, вспомнив свои слова, и вспыхнула до корней волос, потому что в этот момент он вдруг посмотрел на нее и она встретилась с ним взглядом. Она быстро отвела взгляд, но он, словно магнит, притягивал его опять, и она тайно стала продолжать поглядывать на него.

— Привет, мальчики! — К ним подошла Вика и стала весело что-то рассказывать.

Ольга не сомневалась, что говорит она про нее, ей было очень стыдно и одновременно любопытно, какую реакцию вызовет рассказ Вики.

Вика красиво закурила. Он отказался от сигареты, предложенной Викой, смотрел на девушку и слушал ее с прежней невозмутимостью, а глаза второго парня горели восхищением, перебегая с Викиного лица к ее груди. Ольга так и не поняла, презирает ли он теперь ее, считает ли, как Алик и Вика, отсталой и ненормальной? По его лицу вообще ничего невозможно было понять.

Вошедший преподаватель прервал все разговоры, студенты разошлись по местам, но преподаватель не пошел, как обычно, к своему столу, он подошел к парню.

— Поздравляю, Игорь, новость уже облетела институт, и я тоже наслышан, — сказал он, пожимая парню руку. — Ваш киносценарий победил на конкурсе «Молодой сценарист». Это хорошее начало.

Ольга думала, что наконец-то и на его лице появится тщеславие, так свойственное студентам творческого вуза, когда кто-то признает их талант, но он был так же невозмутим, хотя поздравлял его признанный мастер киноискусства. Он только сказал: «Спасибо» — и, когда в аудитории зашумели те, кто, как и Ольга, не знал имени победителя, хотя о конкурсе знали все, и со всех сторон раздались поздравления, вдруг улыбнулся и посмотрел на Ольгу, которая так сомневалась в его умственных способностях.

Они стали здороваться, встречаясь в институте и в общежитии. На Ольгино пугливое: «Здравствуйте», он отвечал с неизменной улыбкой: «Привет, Олененок». Больше между ними ничего не было, но каждый раз при встрече, непонятно почему, у нее убыстрялся пульс, и ее захлестывала волна тревожного счастливого ожидания. Она объясняла это себе случайным совпадением его имени и имени ее отца, а также тем, что, как и отец, он называл ее «Олененок». Больше никакого сходства с отцом в нем не было — отец внешне был совсем другим, и, насколько помнила его Ольга, у него был совсем другой характер. Отец был более открыт, эмоционален.

Ожидание не оправдывалось. Он только улыбался, но больше никогда не вел себя так, как в их первую встречу. Но и от его улыбки Ольге становилось хорошо, и, если у нее почему-то было не очень приятно на душе, грусть испарялась.

Ольга поделилась своими ощущениями с Викой.

— Опять ты придумываешь всякий вздор, — отмахнулась Вика. — Ну улыбается, ему просто смешно вспоминать твою ошибку. А ты просто влюбилась и придумываешь ответное чувство. Он красивый парень, вокруг него всегда куча девочек крутится. Если бы он был москвичом, я, может, и сама… — Вика вдруг круто оборвала себя.

— Да нет, я не влюбилась, — возразила Ольга, давно решившая для себя, что земная любовь не для нее. — Просто он на меня так странно действует, что у меня улучшается настроение, когда я его вижу, вот и все. И я прекрасно понимаю, что меня он любить не может. Он бы не был так сдержан. И я же не ты, я не произвожу на парней такого впечатления. Я не такая красивая и не умею с ними общаться.

— Знаешь что, — вдруг загорелась Вика, — а давай я тебя с одним мальчиком познакомлю. Что у тебя за жизнь? Из института — в общагу. А он одноклассник Алика. Тоже москвич, учится в университете. Тоже скромный и незаметный, как и ты. Такой может в тебя влюбиться. А ты перестанешь выдумывать всякое, когда появится что-то реальное. Тебе через неделю восемнадцать, а ты хоть раз с кем-нибудь целовалась?

— Нет, — призналась Ольга.

— Ну вот, я его и Алика к тебе на день рождения приглашу, — Вику все сильнее воодушевлял ее план. — А потом парами будем встречаться, а потом семьями дружить. Здорово ведь?

— Да, — согласилась Ольга только из нежелания разубеждать Вику, которая так хотела устроить счастье и ей.

— Только ты будь повеселее хоть немного, пораскованнее, смейся, когда они говорят, им это нравится. Даже если они ерунду городят и тебе не смешно. А то скажут — синий чулок, — поучала Вика.

По мере того как Вика альтруистично готовилась к Олиному совершеннолетию, накупая продуктов на свои деньги, выбирая вина, Ольге становилось все больше не по себе. Все было как-то не так. Любовь приходит неожиданно, красиво. Никогда — ни в книгах, ни в кино — героев не знакомят. Хотя почему никогда? Например, как возникло чувство у героини в фильме «Одинокая женщина желает познакомиться», а как соединились герои фильма «Влюблен по собственному желанию»? Только ведь они были людьми в возрасте, а первая любовь такой не бывает, да и зачем это ей? Но отказаться было уже неудобно, Вика потратила уйму денег, которых не было у самой Ольги. Ольга потратила стипендию, как и хотела, купив себе полусапожки. Отличные, недорогие и надежные, непромокающие.

Когда в дверь постучали, Ольга и Вика делали последние штрихи к приготовлению праздничного стола. Ольга дорезала салат из безумно дорогих крабовых палочек, которые сама она никогда бы покупать не стала, а Вика сервировала стол: расставляла тарелки, стаканы, рюмки, собранные у соседок. Все было разномастным, но для праздника двух влюбленных пар столовых приборов было достаточно. Услышав стук, Ольга вздрогнула и выронила нож.

— Все будет о’кей, — заверила Вика и бросилась открывать.

— Проходите, мальчики, — радостно приветствовала она вошедших.

— Привет, богини красоты. О, какой обалденный сюрприз вы приготовили! — В комнату вошел Алик и его друг, предназначенный Ольге.

— Прошу знакомиться, именинница, это мой лучший друг, Юра, — как всегда непринужденно произнес Алик. — Я привел его вместо подарка, на большее не хватило денег. Так что прошу любить и жаловать.

Ольга испытывала скованность и большую неловкость, но постаралась как можно веселее взглянуть на друга Алика.

Он был невысокого роста, почти такого же, как она сама. Но Ольга никогда не считала, что рост и внешность играют в жизни важную роль.

Внешность у него была такая, как и говорила Вика. Он не был красавцем, но и уродом его нельзя было назвать: худощавый, со светлыми негустыми волосами, небольшими серыми глазами. Он протянул Ольге гвоздичку и сказал:

— Поздравляю.

— Спасибо. — Ольга опять постаралась улыбнуться, но улыбка у нее получилась натянутая, она сама это чувствовала.

Вика усадила всех за стол. Если бы не она и Алик, пытающиеся развеселить присутствующих, за столом царило бы гробовое молчание. Юра был скован не меньше Ольги, а Ольге становилось все хуже.

— Выпьем за девушку, достигшую совершеннолетия, — провозгласил Алик, поднимая стакан с водкой. — Если до совершеннолетия многое из самого лучшего в жизни считается запретным, то после все разрешено официально. Учти это, Юра, и посмотри на эту девушку. На мой взгляд, вы просто созданы друг для друга.

Юра пил, но не становился от этого более разговорчивым.

— Жарко что-то, — вдруг сказала Вика. — Пойдем, Алик, проветримся.

Ольга не успела и рта раскрыть, как Алик и Вика, которым стало одновременно жарко и которых потянуло в мартовскую вечернюю промозглость, похватали куртки и закрыли дверь.

— Мы скоро, вы тут празднуйте без нас, — сказал Алик. — Может, мы вам мешаем ближе познакомиться.

Ольга и Юра остались вдвоем, точнее, одни, потому что это никак нельзя было назвать «вдвоем». Оба молчали, оглушительно тикал будильник, отсчитывая паузу, которая все росла и которую Ольга все никак не могла прервать.

— Выпьем, что ли, — первым произнес Юра.

— Ага, выпьем, — поддержала его Ольга, которая не пила вообще и вино в стакане, налитом ей Викой, лишь пригубливала, но не отпивала.

Теперь она сделала несколько глотков, надеясь, что так избавится от напряжения, все сильнее охватывающего ее. А Юра налил себе полстакана водки и залпом выпил. Вино оказалось кислым и противным, и действия никакого не оказало.

— Ну что ж, это… — Юре тоже слова стали даваться с трудом — видимо, и на него алкоголь оказывал обратную реакцию.

Юра встал и подошел к кровати, на которой сидела Ольга. Видя, как неуверенно он приближается, Ольга хотела вскочить и убежать. Он подсел к ней, неловко положил руку ей на плечо.

— Поцелуемся, что ли, — сказал он, наклоняясь к ее лицу.

Ольга хотела возразить, вскочить, но ее сковало так, что она не могла даже пошевелиться и лишь смотрела, как лицо Юры приближается к ее лицу и как два его глаза по мере приближения сливаются в один.

«Тебе почти восемнадцать, а ты еще ни с кем не целовалась», — вспоминала она насмешливое замечание подруги. Несмотря на то, что ей было уже восемнадцать, тяги к поцелуям она так и не испытывала. А губы Юры коснулись ее. Они были какими-то холодными и мокрыми и напоминали ей прикосновение слизней, которых они собирали в далеком детстве вместе с Викой. Она отстранилась, но он очень неловко закинул ей голову и опять приник к ней губами. На этот раз было еще ужаснее, чем в первый. Его язык разжал ей губы и скользнул ей в рот. Она ощутила вкус его слюны, в которой явственно ощущалось присутствие салата и водки. Его язык шевелился у нее во рту, и Ольга почувствовала, как спазм тошноты сжимает ее горло. Она вырвалась из рук Юры и вскочила, зажав рот. Она едва успела добежать до туалета, а потом пила воду прямо из-под крана, смахивая слезы.

— Не понравился, значит, — сказал Юра, когда она вернулась. — Сама-то, можно подумать…

— Я пойду, Вику и Алика позову… — Ольга торопливо натягивала сапоги, пальто, не в силах больше оставаться вдвоем с Юрой.

— На себя-то посмотри, пугало, — продолжил вдруг обретший дар речи Юра.

Ольга выскочила из комнаты, поспешила к лифту. Она вышла на крыльцо, уличная прохлада освежила ее, прогнав тошноту. Вики и Алика не было видно, а Ольга, забывшая второпях шарф и шапку, начала замерзать на мартовском ветру. Она вернулась в вестибюль, не зная, что ей делать, — возвращаться в комнату к Юре казалось ей самым худшим решением.

— Привет, Олененок, — из лифта навстречу ей вышел Игорь. — Что случилось?

— Ничего, — покачала головой Ольга.

— Не нужно обманывать, я ведь вижу, — возразил он, посмотрев на часы. — Не скажешь?

— Правда, ничего, — настаивала Ольга.

Он еще раз посмотрел на часы и вышел в вечернюю темноту.

Ольга почувствовала приступ острого одиночества, когда он ушел. От его расспросов она начинала успокаиваться, то чувство гадливости, пошлости, которое испытала она от присутствия Юры, начало проходить. Но Игорь торопился, и ему было некогда с ней возиться. Видимо, торопился на свидание к красивой, не общежитской девушке. Вика говорила, что он специально устроился так, чтобы жить одному в комнате: он взрослый красивый парень, и ему нужна личная жизнь. Вторым с ним в комнате прописана «мертвая душа» — человек, снимающий квартиру в Москве, а числящийся в общежитии. Значит, помимо их девушек, у него есть девушки и на стороне, а Ольга, как всегда, все придумала, и Вика была права. Вика во всем права, но что делать, если нормальная жизнь так омерзительна?

— Что, Олюшка, наконец роман завела? — спросила тетя Маша, которая покинула свой пост и подошла к Ольге.

— Какой роман? — Вспомнив про Юру, Ольга вновь почувствовала тошноту.

— Да не скрывай, — доверительно махнула рукой тетя Маша. — Я ведь все вижу. Вон вы как друг на друга смотрите, что ты на него, что он на тебя. Ты не стыдись меня, Игорь хороший парень, я старушка, у меня чутье на людей. О чем говорили-то?

— Он… — У Ольги, которую сейчас сильнее, чем обычно, тянуло к Игорю, созрел план. — Он просил меня одну вещь у него забрать, его до утра не будет, и я должна ему в институт принести…

— А что ж его до утра не будет? — спросила тетя Маша, и Ольга, не нашедшая, что ответить, покраснела, но тетя Маша ответила сама: — На работу пошел. Дежурит где или тяжести разгружает?

— Дежурит. — Ольге было стыдно делать то, что она делала, но тяга была сильнее ее стыдливости и заставляла лгать.

Она не хотела, как Алик, вторгаться в комнату и ложиться в постель. Она хотела просто войти и посмотреть, как он живет. Побыть в его комнате значило почти то же, что поговорить с ним. Ведь все вещи, вся обстановка в комнате — его.

— Ой, тетя Маша, а как же… Он ключи мне забыл отдать. — Она отлично играла, как на занятиях, как на спектаклях. — Что же, за ним на работу идти? Это далеко…

— Не нужно никуда идти, — сама предложила помощь тетя Маша. — Пойдем, я тебе ключи дам, только вернуть утром не забудешь?

— Не забуду, — пообещала Ольга.

— Этот, большой, от общей двери, а этот, поменьше, от его комнаты, — объясняла тетя Маша, потом махнула рукой. — Ой, чего я объясняю, сама все знаешь.

Ольга покраснела, что было очень кстати.

Часы в вестибюле показывали девять. Если он ушел на свидание, то до утра его не будет, это точно. Да Ольга и не собиралась задерживаться в его комнате до утра. Она хотела лишь посидеть немного и успокоиться, забыть о том, как мерзко встретила свое восемнадцатилетие. А ведь это, действительно, такой день, который не должен забыться никогда. Алик сказал пошлую фразу, но она может нарушить запреты и не впадая в пошлость… Хоть в день рождения можно сделать то, что хочется?

Самое сложное было незаметно проскользнуть мимо двери соседей Игоря. Блок имел две комнаты, у которых были общий санузел и душ. Если ее увидит кто-нибудь из парней, они расскажут ему. Это будет позор посильнее, чем все предыдущие.

Ольге повезло, она вошла в общий коридор, никого не встретив. Из соседней комнаты доносились звуки работающего телевизора. Шел французский кинофильм, и три сценариста, живущие там, вряд ли стали бы выходить до его окончания. Она вставила ключ в замочную скважину и, замирая, прошла в комнату. Полная луна, заглядывающая в окно, освещала комнату, создавая атмосферу нереальности. В общем-то, это и не было реальностью, Ольга никогда не совершала таких смелых и необдуманных поступков.

Комната ничем не отличалась от их — та же казенная мебель, те же обои. Только расставлено все иначе, чем у них. Одна кровать у стены — у них такие же, только две. Такой же письменный стол, и много-много полок, и общежитских, как у них, и самодельных стеллажей. А на полках — уйма книг. Ольга провела рукой по их корешкам. Книги по искусству кино, классическая, современная литература. Ольга тоже любила книги и покупала бы их, если бы у нее были деньги. У Вики деньги были, но книг она не покупала, считая это напрасной тратой. «Вон, библиотек сколько», — логично говорила она. Но Ольге нравилось, что Игорь вот так нелогично тратит деньги, как сделала бы это и она сама. Отойдя от полок, Ольга подошла к встроенному шкафу. Зная, что уже переступает самые запретные границы дозволенного, открыла дверцу. В шкафу, освещенные луной, висели мужские рубашки. Его рубашки. А вот эта, голубая, была на нем тогда, когда они познакомились. «О, быть на руке ее перчаткой, перчаткой на ее руке», — тогда сказал он. Оказалось, шутил. А Ольга сейчас яснее поняла смысл шекспировских строк. Она дотронулась до рубашки и отдернула руку, словно обожглась.

Ей действительно стало спокойнее и лучше. Почти хорошо. Среди его вещей. Словно он сам был здесь. Потом, уж если начала, так не останавливаться, она подошла к письменному столу. На столе стояла пишущая машинка с недопечатанным листом.

«Когда мужчина говорит, что не может без тебя жить, это неправда, — хрипло сказал парень, который стоял у окна и неотрывно смотрел на заоконный пейзаж с кривыми улочками и небольшими домиками, выстроенными вдоль них. Холодный промозглый ветер со снегом продувал насквозь легкие пальто куда-то спешащих людей, заставлял их наклонять голову ему навстречу или быстро бежать, если он дул им в спины.

В отеле было тепло, и на девушке был легкий джемперок-безрукавка и джинсы.

— Значит, ты не любишь меня. — Обняв парня за плечи, она тоже стала смотреть за окно, и на ее лице отразился тот же холод.

— Я смогу без тебя жить, конечно, смогу. Но я не смогу больше ничего. Только жить, влачить существование. Ни одна моя мечта не осуществится без тебя, ни одно дело не получится, если тебя не будет рядом со мной. Без тебя жизнь не прекратится, но в ней не будет смысла, и у меня не будет таких сил, чтобы добиваться того, чего я хочу. Я буду думать о тебе, где ты, что с тобой, и на большее я буду неспособен. Мужчина силен лишь тогда, когда рядом с ним женщина, которую он любит, и когда он уверен, что она тоже любит его.

— Милый, а я ведь тоже люблю тебя. — Ее глаза зажглись счастьем, и она повернула к себе голову парня и дотронулась губами до его губ».

На этом страница обрывалась.

Разобрать строки при свете луны было сложно, и Ольге пришлось вглядываться в текст. Ее обдавало волнами холода и жара. «Это он, наверное, пишет о той девушке, к которой пошел на свидание, — подумала она. — Так хорошо невозможно написать, если ты пишешь выдуманное, здесь каждая строка дышит чувством, которое вкладывал в нее человек, значит, каждая строка шла из его сердца».

Ольге вдруг болезненно захотелось оказаться на месте этой незнакомой девушки, которую любил Игорь. Это было ново для нее. Ольга никому никогда не завидовала, даже Вике. А тут ей захотелось узнать всю историю его любви. Она умела жить чувствами своих героинь и, даже когда читала книгу, умела прочувствовать в своей душе все то, что чувствовали ее персонажи. И сейчас, если бы она прочла всю рукопись, она смогла бы ощутить себя на месте девушки Игоря.

На столе рукописи не было, и Ольга, окончательно осмелев, выдвинула верхний ящик стола. Ворох бумаг, попробуй разбери при лунном свете, где начало истории любви. Присев и низко склонившись над ящиком, Ольга принялась просматривать тексты. Верхней лежала обычная студенческая курсовая, Ольга писала такую же, но не печатала на машинке, писала от руки. Ниже она обнаружила киносценарий. Но это все было не то. Что-то о спорте, о мужской дружбе и взаимопонимании. Ольга выдвинула ящик до основания, и вдруг услышала, как в дверь снаружи вставили ключ.

Мысль лихорадочно заработала. Спрятаться? Куда? В шкаф, а потом, когда он зайдет, незаметно выскользнуть? Не получится. Что, если он сразу подойдет к шкафу, да она и не успеет. Нужно хотя бы отойти от стола, чтобы он не увидел, как она роется в его бумагах. Ольга толкнула ящик, закрывая его, но, по-видимому, когда она открывала его, она вытащила его из пазов, и он не двинулся с места. Она дернула его еще раз, потом другой, уже прилагая все силы, но все было напрасно — ящик прочно застрял. Она рванула его на себя, вынув окончательно, и попыталась поставить обратно. Она торопилась, у нее тряслись руки, ящик был тяжелый и обратно в пазы никак не вставлялся. И когда она в очередной раз предприняла попытку, ее руки не выдержали тяжести ящика, и он с грохотом упал на пол, на ребро, отчего листы выпали, а сквозняк от открывшейся двери разметал их по полу. Вспыхнул свет. Ольга вскочила, щурясь от яркого света и с ужасом посмотрела на вошедшего хозяина комнаты. Вот сейчас он потребует от нее объяснений. А Ольга даже не представляла себе, что она ему скажет. Но он молчал. Молча посмотрел на нее, оглядел комнату. На его лице была обычная невозмутимость. Казалось, он даже не удивлен ничуть, застав у себя в запертой комнате девушку. Он, не снимая куртки, подошел, протянув руку, коротко сказал:

— Ключ.

Ольга, которая обещала вернуть ключи тете Маше, постаралась выиграть время и что-нибудь придумать.

— Какой ключ? — Не придумав ничего лучше, она стала разыгрывать недоумение, что, наверное, из-за волнения и страха получалось плохо. — Дверь была открыта, и я вошла.

— Как говорил Станиславский своим актерам, когда они фальшивили?

— Не верю, — прошептала Ольга.

— Так вот, играешь ты сейчас отвратительно, и я могу сказать то же самое, тем более что дверь я запирал. А это значит, что у тебя есть ключ от моей комнаты, — спокойно сказал он.

Ольга, когда начала просматривать бумаги, положила ключ на стол и теперь, заметив, что он лежит на видном месте, думала, как бы незаметнее спрятать его. Но Игорь проследил ее взгляд и, усмехнувшись, взял ключ и пошел к двери. Когда он вышел, Ольга услышала, как ключ повернулся в замке. Она подбежала к двери, подергала ручку. Заперто. А замок устроен так, что и снаружи, и изнутри открыть его можно лишь ключом.

Она бессильно опустилась в кресло. Он наверняка пошел к коменданту. И он имеет на это право. Только сейчас до Ольги стало доходить, что же, в сущности, она сделала. Каждый человек хочет спокойно жить там, где он живет, и не бояться вторжения. А она вторглась на чужую территорию да еще стала смотреть личные вещи хозяина, его рукописи, а ведь только он сам может решать, показывать ли их кому-нибудь или нет. Она проникла сюда обманом, солгав доверчивой тете Маше. Теперь у тети Маши могут быть неприятности, может быть, ее даже уволят с работы. Но нет, этого Ольга не допустит, она расскажет коменданту все как было. Тогда ее саму выгонят из общежития за нарушение порядка проживания. Это будет означать и окончание учебы в институте, потому что снимать квартиру она не сможет… Ну о чем она думала, когда делала все это?! Ольга не знала, сколько прошло времени. Она сидела в кресле, задыхаясь от стыда. А когда она услышала, что замок снова открывается, ей стало совсем плохо.

«Он ведь подумал, что я — воровка. А что еще он мог подумать?» — мелькало у нее в голове. А объяснить истинную причину того, почему она здесь оказалась, еще стыднее, чем оказаться в роли воровки.

Игорь вернулся один. «Уже поздно, он не нашел коменданта», — поняла Ольга и, как обычно в минуты стыда, закрыла руками полыхающее лицо, не в силах вынести проницательный взгляд Игоря. Так маленькие дети закрывают руками глаза и думают, что надежно спрятались, что их тоже никто не видит, если никого не видят они сами. Она ожидала его слов, представляя себе всю степень его негодования. Если бы он даже стал кричать на нее и оскорблять, всего этого было бы мало. Но она слышала лишь его шаги. Он прошел в комнату, что-то делал, не обращая на нее внимания. Ольга продолжала сидеть, зажмурившись и прижимая к горящим щекам ледяные руки. Он даже не знает, что ей сказать, — настолько он зол. Но время шло, и его молчание, и ее ожидание становились невыносимыми. Она сквозь пальцы осторожно посмотрела, что он делает. Игорь убирал в ящик последние листы, а потом поставил его на место, повернулся к ней, и она, встретившись с ним взглядом, недоуменно опустила руки. В его лице не было ни злости, ни даже раздражения, ни обычной непроницаемости. Его глаза с теплотой смотрели на нее, а губы улыбались.

— Ну вот, все в порядке, Олененок, — сказал Игорь, продолжая улыбаться.

Он распрямился, по-спортивному легко подошел к ней. Он казался Ольге сейчас таким красивым. В его глазах был странный блеск, делающий его еще привлекательнее, и ее тянуло к нему сейчас больше, чем обычно. Игорь смотрел на нее неотрывно, как-то выжидательно, и она поняла, чего он ждет: он хочет, чтобы она ушла.

У него сорвалось свидание, может быть, он поссорился со своей девушкой, может быть, расстался, он вернулся к себе, а тут его поджидает еще один сюрприз. Он, конечно, разозлился, но, пока искал коменданта, успел овладеть собой. И теперь, великодушно простив ее, конечно, хотел бы остаться один со своими проблемами.

И даже сейчас, в такой ситуации, от него на расстоянии веяло покоем и уверенностью в себе, которых так не хватало Ольге и которые так привлекали ее в нем. А он сам, видимо, считает ее маленькой глупышкой, на которую даже не стоит сердиться за ее проделки, все равно она ничего не поймет. А скорее всего он просто понял, почему она оказалась здесь, расценив это по-своему, как расценил бы любой нормальный мужчина. Ольге стало совсем плохо. Она опять вспомнила Юру, свою скованность и неумение быть как все, свою ненормальность. А Игорь говорил только что такие же слова, которые говорил когда-то ее отец. Но отец любил ее, а Игорь любит другую и ждет, когда же она оставит его в покое. Он настолько тактичен, что после всего даже не выгоняет ее. Вместо того чтобы уйти, Ольга, презирая себя за слабость, за то, что совершает очередную непоправимую глупость, вдруг расплакалась в довершение всего. И, коря себя за слезы, никак не могла остановиться и ревела как маленькая, что еще больше убеждало его, что она глупышка. И, чтобы он не видел ее лица, уткнулась в спинку кресла. Она почувствовала, как он, подойдя, положил руку ей на плечо.

«Теперь ему к тому же придется еще и утешать меня», — подумала Ольга, и слезы хлынули с новой силой.

Он приподнял ее, и она оказалась сидящей на его коленях.

— Я ведь сказал, что все в порядке. — Его рука гладила ее по щеке, вытирая слезы, и ей пришлось спрятать лицо у него на груди, чтобы он не видел, какой она становится от слез еще более некрасивой. Его рука стала гладить ее по волосам, и Ольге начало казаться, что действительно все в порядке, что ничего страшного не произошло. Но сколько еще можно навязываться человеку? Она рванулась, собираясь встать и уйти, но он удержал ее. Его руки были сильными, невозможно было с ним справиться. А грудь — широкой и крепкой, и она слышала, как ровно бьется его сердце.

— Ты не уйдешь отсюда, пока не расскажешь мне, что случилось перед нашей встречей в вестибюле, — сказал он, поднимая к себе ее лицо и вытирая последние слезы. Его пальцы были такими сильными и такими ласковыми. — Я тогда не добился от тебя ответа, — продолжал он. — Но у меня было дело, и я опаздывал. А сейчас время у меня есть, и я во что бы то ни стало тебя выслушаю.

— Да нет, ничего не случилось, — прошептала Ольга, уже сдаваясь. Он оказывал на нее очень странное действие, ей была так приятна его близость. И она словно перенеслась в далекое детство, когда она вот так же сидела на коленях у отца и рассказывала ему о своих проблемах и бедах.

— Ну, если бы ничего не произошло, ты бы никогда не пришла сюда, не так ли? И я рад, что пришла ты именно ко мне, — произнес он, окончательно настроив ее на волну искренности.

Игорь посадил ее в кресло, встал, принес себе стул, сел напротив, сказал:

— Я слушаю.

И в его интонации была такая дружеская заинтересованность, что Ольга, удивляясь себе, вдруг выложила все, даже то, что мужчине рассказывать не принято.

— Я не такая, как все, я не умею жить в этой реальной жизни. Я не умею любить и не могу быть любима, — делилась она личным, сокровенным. — Я давно поняла это, и меня мало расстраивала моя непохожесть на других. Но сегодня мне восемнадцать…

— А в восемнадцать хочется чуда, — завершил он. — Я понимаю тебя, мне тоже было восемнадцать. Но ты ошибаешься на счет себя… Ты все умеешь. Даже больше, чем все остальные. Я ведь видел, как ты играешь Джульетту. Если ты можешь так передавать чужие чувства, то твои собственные должны быть в сотни раз сильнее. Поэтому и требования к людям и к жизни ты предъявляешь большие, чем другие. То, что устроило бы другую девушку, неприемлемо для тебя. Тебе нужна настоящая любовь, а не подделка. Так что не виноваты ни ты, ни этот мальчик, ни Вика. А когда будет настоящее, оно не покажется тебе грязным или пошлым. Все будет чистым, если это любовь.

— Но ведь я даже целоваться не могу с мужчиной, меня от этого тошнит! — воскликнула Ольга.

Он вдруг засмеялся, и Ольга, забывшая о барьере между ними, вдруг осознала, что говорит с мужчиной, у которого богатый опыт общения с женщинами, и представила, как смешно ему ее слушать. Она привычно потупилась, сжалась и замолчала.

— Ну ладно, хватит об этом, — сказал он, вставая.

Ольга тоже встала и направилась к двери, желая как можно скорее уйти. Она весь вечер делает одни глупости. Зачем она наговорила ему это все? Как она могла говорить мужчине такое! Но Ольга была словно под гипнозом — так действовал на нее Игорь. Он оказался у двери раньше и перегородил дорогу. Сняв с вешалки сумку, расстегнул ее, достал букет роз.

— С днем совершеннолетия, малыш, — сказал он, протягивая Ольге букет.

— Но как вы могли заранее узнать? Ведь я только сейчас сказала, — лепетала Ольга, глядя на упругие алые лепестки.

— Не вы, а ты, и потом, не нужно ничего выяснять. Думаю, мы оба ждали этого момента, так что не нужно лишних слов, — сказал он.

Действительно, зачем выяснять? Она сама в самом деле хотела быть рядом. А о том, чтобы он подарил цветы, даже и не мечтала. Это было чудо, и оно продолжалось. Игорь вынул из сумки бутылку ликера, коробку шоколадных конфет, поставил все на стол. Подошел к встроенному шкафу для посуды, достал две маленькие рюмочки. Ольга наблюдала, чуть ли не раскрыв рот, как он неторопливо откупоривает бутылку, разливает по рюмочкам прозрачную густоватую желтую жидкость, и забыла о своем желании уйти, настолько невероятным все это казалось. Он жестом пригласил Ольгу к столу, взял в руку одну рюмочку.

— За тебя, за твое счастье, — сказал Игорь.

Ольга подошла и, внутренне содрогаясь от мысли, что придется вновь выпить что-то алкогольное, тоже взяла рюмку.

— Ты попробуй, не понравится, не пей, — сказал он.

Ольга, чтобы не спорить, поднесла рюмку к губам и почувствовала аромат ананаса. Очень давно ананасы привозил из Москвы ее папа. И с тех пор она не пробовала их. Она не помнила их вкуса, запаха, и сейчас на нее повеяло чем-то знакомым и родным. Она отпила немного. Это оказалось ничуть не противно, наоборот, невероятно вкусно.

— Это немецкий ликер, — сказал он. — Он лишь недавно стал появляться у нас, и я знал, что тебе понравится.

Ольга допила ликер и положила в рот конфету, тоже необыкновенную на вкус, тающую во рту.

Игорь включил настольную лампу, выключил верхний свет, включил приемник и стал крутить ручку, выбирая музыкальную программу.

— Магнитофона, к сожалению, нет, — сказал он, останавливаясь на одной волне. Ольга была рада, что он миновал несколько эстрадных шлягеров, которые она и сама не выносила и которыми ее мучила Вика, постоянно включающая радио и тоже сетующая на отсутствие магнитофона. Хрипловатый голос Высоцкого пел о любви. Это была одна из любимых Ольгиных песен. О том, как схлынул всемирный потоп и из его вод появилась любовь, растворившись в воздухе.

Игорь слушал, откинувшись на спинку стула, заложив руки за голову. Ольга смотрела на него, и ее вновь посетило ощущение нереальности всего происходящего. Она сама подлила себе еще ликера, с удовольствием пила, слушая любимого певца. А в лице Игоря не было даже намека на непроницаемость и невозмутимость. Было такое впечатление, что он в жизни постоянно носил маску, а сейчас сбросил ее. Он улыбался как-то странно… и в его лице были детская незащищенность и восторженность.

— Обычно ты другой, — произнесла Ольга.

— Я глупо счастлив, — сказал он.

У Ольги перехватило дыхание от его короткой фразы. Она и сама была неправдоподобно глупо счастлива.

Высоцкого сменил саксофонист. Пронзительная страстная мелодия отзывалась в сердце, и было так хорошо, так бесподобно хорошо. И от музыки, и от улыбки Игоря, и от действия ликера, и от аромата роз, то едва уловимого, то накатывающего сладкой волной. Розы за неимением вазы поставили в литровую обычную банку тут же, на столе, и это тоже было чудо… Ольга привыкла анализировать свои мысли и ощущения, внимательно следя за собой, но сейчас ей было не до этого. Не все ли равно, почему? Если так хорошо. Просто сидеть, молчать и слушать музыку.

— Ольга, я могу пригласить тебя на танец? — спросил Игорь.

Ольга молча встала и первая шагнула, словно ждала этого вопроса. Он поднялся ей навстречу, и счастье захлестнуло ее всю. Она положила руки ему на плечи. Оказывается, танцевать на занятиях в институте — это одно, а с мужчиной в полутемной комнате — это другое. Руки партнера по танцам тоже лежат, как и его руки сейчас, на ее талии, но она не ощущала от них ничего, кроме того, что они держат ее. А от его рук, как от источника, шло тепло и растекалось по ее телу. Даже когда ей приходилось танцевать с Аликом, которого она смущалась сильнее, чем всех остальных, и которого находила красивым, ничего подобного она не чувствовала. А как приятно ощущать ладонями крепость мускулистых плеч! Плечи Алика были худенькими и изящными, и ей казалось раньше, что ей это нравится. Потом рука Игоря легла ей на спину и прижала ее к нему, нежно и бережно, как хрупкий цветок. Теперь это был уже не танец, а объятия, и хотелось, чтобы это длилось вечно.

Игорь вдруг немного отстранился, она удивленно взглянула на него. Как, неужели все? А он наклонился к ее лицу. «Всегда хорошо быть не может», — мелькнула в голове у Ольги мамина пессимистичная фраза. Вот сейчас очарование вечера закончится, потому что поцелуй прервет все. Она попыталась высвободиться, но его рука, оказывается, держала ее сильно, но не причиняя боли и неудобств. Его губы дотронулись до ее губ. Они были теплыми и сухими, и чудо продолжалось. Даже когда они приоткрылись и стали нежно перебирать ее губы, ей не стало неприятно, а когда его язык прошелся по их уголкам, ее пронзило новое страстное ощущение, острое и сладкое, и после этого она уже не боялась и не анализировала действия мужчины. Ольга, повинуясь инстинкту, пробудившемуся в ней, ответила на поцелуй, и где-то далеко-далеко, в глубине замолчавшего разума, была мысль, что делают они то же, что делал Юра, и это, оказывается, так замечательно, так чисто и возвышенно. Она делала то, чего делать не умела, что подсказывал ей все тот же женский инстинкт: ее рука, скользнув выше, гладила его короткие жесткие волосы, и в этом тоже было блаженство. А он целовал ее шею, и она изнемогала от сладости и неги под его поцелуями и выход находила в ответных ласках. Игорь подхватил ее на руки, и это было естественным продолжением. Она не могла больше стоять на ногах — они как-то вдруг ослабли, и голова приятно кружилась. Ее впервые держал на руках мужчина. И ощущение защищенности, покинувшее ее давно, вернулось опять. Она чувствовала себя под надежной защитой, и была вера в то, что все, что бы ни сделал этот мужчина, будет единственно правильным. Игорь, неся ее легко, словно она и не весила ничего, прошел к кровати и опустил ее на покрывало, потом лег рядом. «Ничего плохого и недозволенного он сделать не может, потому что это он». Это чувство не покинуло ее даже тогда, когда его пальцы стали расстегивать пуговицы на ее блузке. Она не воспротивилась, только сама потянулась к его губам. Его рука гладила ее грудь, уже обнаженную. О том, что хорошо может быть невыносимо, она и не знала. А тело окончательно вышло из повиновения и стремилось усилить то, что и так, казалось бы, уже невозможно было вытерпеть, и хотело слиться с другим телом еще ближе. Ольгу не отрезвила даже боль, слишком короткой она была, а наслаждение было длительным и все усиливающимся. И ощущение в себе другого человека было восхитительным и высоким. Это единение гораздо большее, чем поцелуи, хотя, казалось, ближе не бывает. И восторг, головокружительный, звенящий, вызвавший обоюдный счастливый вскрик, тоже был высоким и чистым. А потом покой, и можно просто лежать рядом, отдыхая и глядя на красивый мужественный профиль, освещенный луной.

«А девушка? Та, о которой он писал? Она как же? Но, может быть, там все кончено и они расстались?» — думала Ольга.

От охвативших ее сомнений она отодвинулась от человека, который только что был ей самым близким.

— Что-то не так? — спросил Игорь, повернув к себе голову Ольги.

— Игорь, а та любовь… Ну та история, которую ты описывал, она не имеет для тебя теперь значения? Ты не будешь ее продолжать? — спросила она.

— Ну почему же? — удивился он. — Это будет мой лучший сценарий. — Он задумался. — Это действительно лучшее из того, что написано мною, и если мне суждено прославиться, то это и принесет мне славу.

Ольге было неприятно, что другая девушка вдохновляет его. Даже тогда, когда рассталась с ним.

— А ты оказалась еще прекраснее, чем… — начал говорить он.

— Чем та девушка? — с надеждой перебила Ольга.

— Да, вы разные, — засмеялся он. — Хотя в вас и много общего. Но главное сейчас — завершить этот сценарий. А потом я хотел бы, чтобы по нему сняли кинофильм. А ты сыграешь в нем главную роль. Это принесет славу нам обоим. Я буду великим сценаристом, а ты — великой актрисой. И будешь сниматься только в кинофильмах по моим сценариям.

— Что ты… — засмеялась Ольга. — Ведь есть еще режиссеры. А твоя героиня, наверное, красавица… Режиссер может предпочесть другую.

Игорь легко вскочил с кровати и, не одеваясь, прошелся по комнате, включил свет. Ольга инстинктивно захотела прикрыть наготу, заметалась взглядом в поисках одежды, не найдя, стыдливо закрылась руками.

— Иди сюда. — Он легко подхватил Ольгу с кровати, опустил ее перед большим зеркалом, где они отражались во весь рост. От непривычного для Ольги зрелища обнаженных тел она зажмурилась.

— Смотри, — повелительно произнес он. — И если ты скажешь, что видишь перед собой не красавицу, значит, у тебя начисто отсутствует эстетическое чутье, и тебе, а не мне нечего делать в искусстве.

Ольга открыла глаза, приготовясь к тому, что вот теперь чудо закончится. Но… оно не кончилось. На нее смотрела девушка с огромными светящимися голубыми глазами, разрумянившимся белокожим лицом, припухшими от поцелуев красными губами, точеной фигуркой, которая великолепно смотрелась рядом с высокой мужественной фигурой парня, стоящего рядом. Волосы, которые Ольга всегда заплетала в косы и укладывала либо на затылке, либо вокруг головы, рассыпались по плечам светлыми волнами.

— Я выгляжу красивой, когда я рядом с тобой, — сказала наконец Ольга. — Это ты украшаешь меня.

— А я считаю, что все дело в тебе самой. Ты сейчас раскрылась, как цветок, — сказал он. — Я только помог тебе.

— Тогда почему же я никому не нравлюсь? — спросила Ольга.

— Во-первых, ты никогда не поднимаешь глаз, — сказал он. — А если и поднимаешь, то они потухшие и напуганные. Ты всегда опускаешь плечи и стараешься убежать. Ты раскрепощаешься только тогда, когда забываешь себя, когда играешь, и тогда ты прекрасна, как сейчас… Во-вторых, если есть люди, умеющие видеть то, что скрыто… — Он засмеялся. — Ну, такие, как я… они тебя просто боятся. Твоей неприступности, нежелания общаться.

— Нежелания? — удивилась Ольга. — Это, может быть, только кажется. Если бы они подошли…

— Ну я же подошел, и что? — улыбнувшись, спросил Игорь. — Кем я оказался? А я ведь просто пришел посмотреть на ваше занятие. Может быть, как раз проверял, сможешь ли ты сыграть мою героиню?

Ольга засмеялась, вспомнив их первое знакомство. Она удивлялась сама себе. Она стояла перед зеркалом обнаженная, в освещенной комнате, рядом с обнаженным мужчиной и могла непринужденно болтать, даже смеяться, не испытывая ни стыда, ни скованности. Он, тоже глядя в зеркало, обнял ее сзади за плечи, и взгляды их встретились.

— А твои глаза, когда в них блеск жизни и радости… разве есть еще в мире девушка с такими глазами, такими губами, волосами… — Его рука скользила, показывая Ольге все, о чем он говорил. — С такой шеей, грудью.

Ольга, которая всегда стеснялась того, что грудь у нее не такая пышная, как у Вики, и поэтому даже в обществе Вики предпочитала раздеваться в темноте, сейчас впервые залюбовалась своей грудью.

— Хватит, — засмеялась она, перехватив его руку, опускавшуюся вниз. — А то ты разовьешь во мне манию величия.

— Я только рассказываю тебе, кто ты есть, — сказал Игорь. — Я с этого и начал, когда сказал словами Шекспира: «Стоит, сама не зная, кто она…»

— Спасибо тебе, ты так все замечательно сделал… А я, как преступница, пробралась в твою комнату, — начала было Ольга, но Игорь прервал ее:

— Все это очень скромно, ты достойна большего. И я хотел бы отпраздновать твое совершеннолетие в ресторане, но… есть одно «но».

Ольга готовила ужин, с нетерпением поджидая возвращения мужа. Заниматься хозяйством ей нравилось, и она категорически отказывалась от предложения Кости нанять домработницу. Ольга считала, что за нее и так почти всю работу делает кухонный комбайн, купленный ее заботливым супругом. Микроволновая печь моментально готовила блюда, и Ольга очень мало времени проводила на кухне. Но сегодня она хотела сама завести разговор о необходимости домработницы. Сама она обошлась бы и без нее, но Костя, который устает после напряженного рабочею дня, конечно же, должен, возвращаясь, нормально питаться и отдыхать. А Ольга даже в минимальном объеме заниматься хозяйством не сможет очень длительный срок — ей повезло так, как редко везет молодым актрисам. Она получила предложение от известного режиссера Кондратенко сняться в кинопробах на главную женскую роль в его новом фильме. Все это Ольга и собиралась сообщить мужу и очень боялась, не зная, как он отреагирует. Костя, который поощрял любую ее прихоть, был готов купить ей любую одежду, любую безделушку и украшения, сколько бы они ни стоили, который сам заставлял ее быть такой, как жены его друзей: посещать бассейны, массажистов, теннисные корты, иметь собственного парикмахера, был категорически против ее карьеры. Он не возражал против ее учебы, финансировал их студенческие кинофильмы, но, когда речь заходила о том, что Ольга мечтает стать профессиональной актрисой, он становился нервным и раздражительным:

— Тебе чего-то не хватает? Ты хочешь дополнительно заработать? Ты скажи мне, сколько тебе нужно, и я дам тебе любую сумму, — говорил он. — Я не понимаю, зачем тебе работать? Пусть работают те женщины, которые не нравятся мужчинам, умеющим зарабатывать.

— Костя, но я готовила себя к этому с детства, я занималась в драмкружках и мечтала о том, как стану великой актрисой, — возражала Ольга. — Это не прихоть. Я жила чувствами героинь, я не представляю себя без своей работы. Я тоже человек, и мне нужно как-то выражать себя, то, что есть во мне…

— Оленька, — устало говорил Костя, — нет ничего странного в том, что ты увлекалась театром и кино. Все девчонки этим увлекаются, а если есть личико и фигурка, все едут поступать в Москву. Чего они хотят? Красивой жизни. Я могу тебе ее дать и так. Ты хочешь пообщаться со знаменитыми? Говори, с кем. Я соглашусь быть у них спонсором, и они будут лучшими друзьями и мне, и тебе. Ты хочешь за границу? Говори, в какую страну. Конечно, ты мечтала… Но ты не знала, что встретишь меня. Ты прирожденная жена, а не актриса. С тех пор как ты со мной, мне сопутствует удача. Ни одна женщина не смогла бы дать мне такой заботы, ласки, любви.

— Костя, но я прежде всего актриса. Там, в душе, — говорила Ольга, но он не слушал ее.

— Перестань, какая ты актриса, — морщился он. — Ты порядочная, верная женщина, а там нужно быть проституткой, как твоя подруга, чтобы быть первой. Нужно ложиться со всеми, чтобы получать хорошие роли. Я просто счастлив, что могу избавить тебя от этого.

Ольге в студенческие годы все же удалось сняться в трех кинофильмах. Но каждый раз были скандалы, сцены ревности.

«Он чувствует, что я не люблю его так, как нужно», — думала Ольга, анализируя его необоснованную ревность.

Мужа она, конечно, любила. Такого человека невозможно было не любить. За пять лет брака, если исключить их размолвки из-за ее желания сделать карьеру, она видела от него только хорошее. Ей завидовали даже жены его деловых партнеров, которым материально жилось не хуже.

— У моего скряги пока выпросишь новое платье, сколько сил потратишь, — жаловалась Ольге Аллочка, жена Сергея, генерального директора фирмы, конкурирующей с Костиной. — Чем больше денег зарабатывает мужик, тем сильнее развивается в нем страсть к экономии. Мы все поражаемся, что с твоим Костей все наоборот. Он ради тебя, кажется, и фирму готов продать.

Ольгу же поражало как раз обратное — как пропорционально росту дохода мужей растут потребности ее новых так называемых подруг. Но ей было приятно, как все замечают, как сильно любит ее муж, даже после стольких лет брака. И потерять его как любящего, внимательного и заботливого мужа она не хотела бы…

«Почему я думаю, что мое желание сняться в кинофильме приведет к разрыву, — отгоняла она от себя неприятные мысли. — Он умный человек, он должен понять меня».

Под окном раздался знакомый сигнал. У джипа Константина был гудок с особенной мелодией — такой больше не было ни у кого. Ольга проверила готовность пиццы, включила рычажок кофеварки «Тефаль», стала накрывать на стол, думая, как бы поубедительнее сказать ему о том, что ей просто необходимо… жизненно необходимо начать делать карьеру. «А может, я хочу этого лишь потому, что не люблю его так же сильно, как он меня?» — терзалась она. Ее чувство было ровным и спокойным. Она не ревновала Костю, хотя его окружали молоденькие девочки, работающие и в его офисе, и в сети магазинов, открытых его фирмой и по Москве, и по России. Она спокойно спала ночами, когда он уезжал в командировки, и не изводила его бесчисленными телефонными звонками среди ночи, проверяя, находится ли он в номере гостиницы один, как изводил ее он, когда она уезжала в Днепропетровск. А ведь на первом курсе ее чувство к другому человеку было таким, что заставляло ее ревновать его к девушке, о которой прочитала на машинописном листе сценария. «Я была тогда совсем дурочкой, это была первая влюбленность, не имеющая под собой реальной почвы. Такой прекрасный воздушный замок», — убеждала она себя. Но не признать, что никогда не чувствовала в интимной жизни с мужем того счастья, которое чувствовала с первым мужчиной, не могла. «Может быть, так и должно быть, сначала все кажется острее, необычнее, потом привыкаешь к этому и уже не испытываешь тех ощущений», — думала Ольга. Но эти ощущения притупились именно тогда, когда она поменяла мужчину… «Зачем вспоминать то, что никогда не вернется? Я была другая, по-другому относилась и к себе, и к мужчинам, поэтому нет ничего странного в том, что изменились и мои чувства», — решила она для себя этот вопрос.

— Оленька! — На кухню, не раздеваясь, зашел муж, наклонился, чтобы поцеловать Ольгу.

На Ольгу пахнуло холодом, который он принес с улицы, и смесью французского одеколона с едва заметным запахом алкоголя.

— Извини, малышка, я задержался, ты, вижу, заждалась уже, — сказал он. — Но подписывали один очень важный документ, нужно было быть гостеприимным и делать вид, что я рад безумно торчать в офисе вечером и пить на голодный желудок водку «Абсолют», когда меня дома ждет моя волшебница с таким ужином!

Зима была на редкость снежной, и, пока Костя шел к подъезду от машины, его успело обсыпать снегом. И Ольга стряхивала тающие снежинки с плеч его длинного коричневого кашемирового пальто и искала слова для начала разговора. «Нужно как-то издалека, поделикатнее», — думала она, вспоминая советы подруг, которые, по их словам, только и занимались тем, что исподволь добивались желаемого от неуступчивых мужей. Но одно дело кольцо с бриллиантом… она бы его получила и без ухищрений, а другое — разрешение на киносъемку. Там есть сцены, которые вообще снимать придется не в Москве, а в деревне… Костя сразу скажет… И по ходу фильма у нее, как у любой нормальной главной героини, будут любовные сцены…

Костя прошел в коридор, снял верхнюю одежду. За пять лет он немного располнел, сильнее обозначились залысины. Но любая женщина признала бы его красивым. Ему очень шел и черный костюм «от Кардена», и белоснежная рубашка с бордовым в полоску галстуком. На работе он выглядел важным и строгим, только Ольга знала его нежным и мальчишески влюбленным.

«Я начну разговор после ужина, — подумала Ольга. — Если мужчина сытый, его уговорить легче».

— Тайваньская фирма предложила партию факсов, — рассказывал Костя. — Если они действительно в работе такие, как описано в документах, они будут успешно расходиться у нас. Конечно, соответствующую рекламу мы сделаем… Все дело в том, что технология изготовления новая, и, пока я лично не удостоверюсь в надежности и самой фирмы, и их продукции, подписать с ними договор не смогу. Придется, видимо, ехать самому. Чтобы быть уверенным в успехе.

— Ты напрасно не доверяешь своим специалистам, они могли бы сделать это и без тебя, сказала Ольга.

— Доверяй, но проверяй, — засмеялся Константин. — У меня есть масса конкурентов, и я не могу быть уверенным на сто процентов, что мой специалист не окажется куплен ими. Все, девочка, в нашем мире продается и покупается.

— Кроме… — начала Ольга, смеясь.

— Кроме тебя, поэтому тебя я люблю. — Константин отставил пустую тарелку и опять поцеловал жену.

— Костя, если ты меня действительно любишь… — Ольга решила, что теперь самый удобный момент начать разговор.

— Извини, детка. — Костя вытащил из кармана пиджака сигналящий пейджер. — А, это ерунда, — махнул он рукой, — подождут. Так что ты хотела бы, если вдруг выяснится, что я тебя действительно люблю, а не прикидываюсь любящим пять лет?

— Я… я хочу вернуться в кино, — выпалила Ольга, забыв все свои благие намерения подходить к вопросу деликатно.

— Придется все-таки позвонить, я забыл, что там были важные вопросы, — сказал Костя. Извини, дорогая, но звонок безотлагательный, они бы не стали беспокоить меня так поздно по пустякам. Переключи, пожалуйста, телефон с пейджера на наш номер.

Ольга сделала то, что он просил, и принесла ему трубку радиотелефона. То ли он не хочет разговаривать с ней, то ли у него действительно важный разговор… Она впервые разделяла мнение своих подруг в том, что быть женой бизнесмена — адский труд. Костя вел какие-то переговоры о каких-то поставках. Ольга давно научилась их не слушать, все равно не понимая из них ни слова.

— Понимаешь ли, — Костя отложил телефон и посмотрел на жену, — все дело в том, что я тебя действительно люблю, и поэтому я категорически против.

— Костенька, это такой шанс! — Ольга подсела к нему на мягкий угловой кухонный диванчик из белой кожи. — Мне двадцать два года. Если я не начну сейчас, я не начну никогда. А это главная роль, он — талантливый режиссер, фильм должен быть удачным, там такой занимательный сценарий! Я смогу выразить себя, я смогу заставить людей радоваться, принесу им счастье… Ради этого стоит жить. Ну не будь собственником.

— А я собственник, — сказал Костя, обняв ее. — Но не в том смысле, о котором говоришь ты. Я собственник в том плане, что не хочу класть свою жену в чужие постели.

— Костя, но я уже играла в трех кинофильмах, и ты же знаешь, мне не пришлось ни с кем спать, — убеждала Ольга.

— Да, потому что на эти роли тебя рекомендовал твой мастер, и они были не главными, да и то это просто странно, что тебя никто не соблазнил, — возразил он. — Если бы отказ от участия не мешал бы получению диплома, я бы никогда не согласился. Вот скажи мне, как этот твой режиссер познакомился с тобой.

— Он со мной не знакомился, он искал актрису на роль, смотрел кинопробы, в том числе и мою прежнюю, к первому кинофильму, и разыскал меня, сказав, что ему кажется, я соответствую образу героини, — рассказывала Ольга.

— Все не совсем так. Он расстался с любовницей. Ну, надоела или еще что-то, и решил завести новую. А дальше так, как ты и говоришь. Сел, посмотрел кинопробы… Потом вызвал лично? Так? — переделал на свой лад Костя.

— Да, он позвонил мне и предложил сняться в кинопробах на его фильм, — призналась Ольга.

— Да, он посмотрит на тебя в жизни, сравнит еще с несколькими кандидатурами для занятия сексом и кого-то выберет, — завершил Константин, поднимаясь с дивана. — Уже поздно, мне завтра вставать чуть свет… И забудь об этом. Ты поедешь со мной на Тайвань. Хватит мне мотаться одному. Я тоже не из железа, а девочки в поездках ко мне льнут без конца. Представь, там сейчас лето… Позагораешь, развеешься… Пока я буду работать.

— Ты просто тиран, для тебя я ничего не значу, — разрыдалась Ольга. — Разве нельзя верить хотя бы собственной жене? Почему ты думаешь, что меня так легко соблазнить?

Она хлопнула дверью и ушла в свою комнату. «Я расстанусь с ним, но буду сниматься, — думала она. — Но как я расстанусь с ним?»

— Ольга, — в дверь постучал муж.

Ольга не открывала, продолжая плакать и чувствуя себя самой несчастной на земле.

— Ольга, я хочу с тобой поговорить, я согласен, — объявил ей через дверь муж.

Ольга открыла и вышла из комнаты.

— А я уже думала о том, что нам придется расстаться, — призналась она, прижимаясь к нему.

— Ну уж нет, — сказал он, ведя ее в спальню.

Его пальцы развязывали тесемку ее теплого халата, белого и пушистого, украшенного розовыми фламинго, искали ее грудь, и Ольга была счастлива, думая, как ей повезло в жизни. Ссоры, конечно, бывают у всех, но всегда ли они так быстро и хорошо заканчиваются? И как, наверное, мало таких мужей, как Костя, если все ее знакомые женщины постоянно жалуются на своих мужей.

— Я люблю тебя, — прошептала она, желая выразить ему свою признательность, и потом, когда акт любви был завершен, она гладила пальцами щеку мужа, коря себя за устроенный скандал и злые мысли.

— Только у меня одно условие, — сказал Константин, накрывая рукой ее руку.

— Какое? — насторожилась Ольга.

— Если я окажусь прав и ты встанешь перед выбором: спать с твоим начальством или нет, ты все расскажешь мне и прервешь съемку. А я без скандала улажу все так, что у тебя не будет неприятностей из-за нарушения контракта с киностудией, — сказал он.

— Конечно, но никто меня насильно там в постель не потащит, — с облегчением рассмеялась Ольга. — Но у меня еще одна просьба. Я ведь не смогу теперь заниматься хозяйством, как прежде. Ты извини.

— Никаких проблем, наймем домработницу, — обнял ее Костя.

Кинопробы были назначены на послезавтра. На следующий день, вернувшись из косметического кабинета, Ольга, включив автоответчик, услышала приятный баритон Кондратенко. Ольга прослушала запись до конца, и лишь когда голос режиссера сменился женским голосом с певучими интонациями, принадлежавшим ее портнихе, которая извещала ее о том, что новое платье готово, Ольга выяснила, что не поняла ни слова из речи режиссера, так взволновал ее его звонок. Люди такого ранга не звонят лично актрисам, которых хотят лишь попробовать на роль в числе десятка таких же актрис. Это могло означать только то, что она наиболее, как считает мастер, подходит к задуманному им образу и именно ее, а не кого-то другого, он хотел бы видеть в главной роли. Она перемотала запись и, стараясь успокоить колотящееся сердце, внимательно прослушала его сообщение еще раз.

— Здравствуйте, Ольга. Говорит Владимир Владимирович Кондратенко. Завтра в десять утра заеду за вами. Встречаемся у вашего подъезда. Я буду на белой «Волге». До встречи, — повторил послушно магнитофон.

Ольга, не смея поверить, прокрутила запись еще два раза. Можно считать, что ее мечта получить главную роль сбылась. Режиссеру нужна именно она, иначе он не стал бы тратить на нее личное время. Но, если он уверен, что снимать будет ее, в этом нет ничего удивительного: любой человек, знакомый с миром кино, знает, что для успешной творческой совместной работы нужен не только деловой, но и духовный контакт. А уж Кондратенко, признанному мастеру режиссуры, снявшему не один кинофильм и раскрывшему не один талант, это известно лучше, чем кому бы то ни было.

Ольга не стала рассказывать мужу о звонке, предусмотрительно стерев запись. Он-то как раз — человек, далекий от искусства. В мире бизнеса, к которому принадлежит он, вероятно, все не так, и он, как всегда, расценит этот звонок по-своему, и неизвестно, разрешит ли он ей после этого участвовать в кинопробах.

— Чем так взволнована моя пташка? — спросил Константин, вернувшись с работы.

— Да завтра ведь кинопробы, — ответила Ольга.

— И больше ничего не произошло? Для простого участия в кинопробах, которое для тебя — дело обычное, ты выглядишь слишком счастливой, — заглядывая ей в глаза, улыбнулся муж. У меня даже складывается впечатление, уж не влюбилась ли ты в кого?

Ольга отметила про себя, как хорошо она сделала, что уничтожила запись. Сейчас Костя шутит, но стал бы он шутить, сопоставив ее настроение и звонок? Неужели она действительно уделяет мужу так мало внимания, что дает ему повод бесконечно ревновать ее?

— Костя, ты же знаешь, что я люблю только тебя, — сказала она. — И мне неприятна твоя подозрительность. А счастлива я потому, что ты такой добрый и замечательный и разрешил мне сниматься… А для меня это так важно…

— Не было чего-то важного и для меня? — спросил Костя, подходя к магнитофону автоответчика.

— Для тебя вообще ничего не было. С тех пор как у тебя появился пейджер, тебе на автоответчике вообще не оставляют информации. — Ольга говорила правду, но в то же время чувствовала себя лгуньей. — Были звонки для меня, но я их стерла.

— Потому что был звонок от любовника? — расхохотался муж, вынимая воображаемый кинжал.

— Костя, твои шутки уже переходят все границы! — воскликнула Ольга, перехватывая у него из рук невидимое оружие и приставляя его к своему сердцу. — Это уже становится невыносимым.

Но ей, несмотря на хорошо разыгранное веселье, было не по себе. Она просто не сказала правды, но это ведь уже ложь. «Он сам заставляет меня скрывать от него то, что и скрывать-то не стоит», — убеждала она себя, но ей было стыдно, и она нервничала ночью и утром, боясь, что что-то задержит Костю дома до десяти. Но он ушел, как обычно, в полдевятого, а без четверти десять Ольга стояла, как условлено, у подъезда и высматривала в потоке машин белую «Волгу».

Режиссер оказался пунктуален, ровно в десять его машина затормозила у краснопресненской высотки. Он распахнул дверцу и ждал, не выходя из машины, когда Ольга подойдет.

Ольга часто видела Кондратенко по телевидению, несколько раз — из зала, когда он был на сцене, несколько раз мельком, сталкиваясь с ним в коридорах «Мосфильма», но никогда она не разговаривала с ним лично, если не считать телефонного разговора, и только мечтать могла о том, что настанет день, когда она сможет сидеть с мим в машине и он будет подводить ее к киностудии.

— Доброе утро, Оля, — сказал режиссер, слегка наклонив голову, чтобы видеть девушку, когда она, робев, взялась за ручку дверцы, не решаясь сесть рядом с такой величиной. — Как вам сегодня спалось? Надеюсь, прекрасно, и вы готовы к работе?

Он так добродушно улыбался, что разогнал все Олины страхи, и она, улыбнувшись в ответ, села в машину.

Ее как-то сразу покорила атмосфера простоты и непринужденности, которую излучал этот всемирно известный человек. Но первые минуты знакомства все же были омрачены. Устраиваясь на переднем сиденье рядом с режиссером, Ольга заметила, что за ней, видимо давно, наблюдает соседка — полная женщина пенсионного возраста, наверное вышедшая в магазин и увидевшая, как Ольга подошла не как обычно, к серому джипу, а к белой «Волге». Соседка была с мужем, и он безуспешно тянул ее в подъезд, но она приросла к месту, а когда Ольга захлопнула за собой дверцу автомобиля, пошла им навстречу и изогнулась всем телом, стараясь рассмотреть Олиного знакомого. Увидев Кондратенко, которого вся страна знала в лицо, она ахнула, прикрыла рот рукой и пошла обратно к подъезду, что-то возбужденно говоря своему мужу.

— Ох уж эта мировая слава, — засмеялся режиссер, тоже заметивший Олину соседку. — Теперь пойдет молва, что я завел себе новую очаровательную пассию, и никому ведь ничего не объяснишь… Вот как рождаются слухи… А вы, Ольга, слышали, что я ловелас и сердцеед? — Он вел машину и продолжал шутить. — А вы чего-то испугались?

До Ольги такие слухи доходили, но о ком из известных людей не сплетничают? А сейчас она думала о том, что будет, когда соседка расскажет обо всем всему дому, и что будет, если слухи, искаженные, как обычно, сплетниками, дойдут до ушей ее мужа. И ей стало так неловко под внимательным взглядом соседки, словно она, замужняя женщина, и в самом деле садилась в автомобиль с какой-то определенной целью. Это ощущение, которое смущало ее, возникло из-за того, что она все-таки чувствует вину перед мужем, потому что лжет ему. Но не рассказывать же это Кондратенко? И она, притворно вздохнув, спросила:

— А вы бы не боялись, если бы были начинающей актрисой и сидели в машине с таким режиссером, как вы? Я, даже когда была студенткой ВГИКа, так не волновалась.

— Браво, браво, — засмеялся Кондратенко. — Я даже поверил вам и чуть не взлетел в заоблачные дали от слов молодой красавицы. Но вы — актриса, дорогая, и актрисам доверять нельзя, и смутились вы из-за чего-то еще. Я, кажется, понимаю, из-за чего. Мне, кажется, говорили, что у вас ревнивый муж… Видите, я навел о вас справки. Я вам сочувствую, но я рад вашим эмоциям, они помогут вам лучше войти в роль. Она ведь у вас соответствующая. Сначала — неверная жена, потом — убийца. А, скажу я вам, женщина-убийца с таким милым взглядом, как у вас, это не шутки, да-с. И, главное для вас, пройти пробы. И, может быть, они именно из-за этого инцидента окажутся удачными, и соседка-сплетница поможет рождению звезды…

Слова режиссера, его шутки развеяли Олины страхи. В самом деле, разве важна Костина необоснованная ревность? Важно только искусство, и, может быть, через мною лет она будет в своих интервью с теплотой вспоминать соседку, заставившую ее испытать чувства женщины, обманувшей своего мужа перед тем, как сняться в таком же эпизоде. И ее радовало, что Кондратенко оказался таким простым и милым в общении, что с ним так легко и, вероятно, так же легко будет работать.

— Как ни странно, я чувствую, что это моя роль, — больше не стесняясь его и забыв о том, что она эту роль еще не получила, делилась Ольга своими мыслями. — А говорят, Достоевский, сочиняя своих убийц, избавлялся тем самым от страшною соблазна. Может быть, и у актеров так же? Хотя в себе тяги к убийству я не замечала…

Через полчаса они уже ехали по Мосфильмовской улице. Слева высилось огороженное решетчатым забором пространство — территория «Мосфильма», целый городе павильонами, с картонными нарисованными замками и прудами, рощами и полями сражений — манящий мир, где делалось большое кино. Потом все вот это, искусственное, ненастоящее, будет казаться реальным зрителю, а игра актеров будет казаться правдой. А мастер, который вдохнет жизнь в иллюзию, сидит рядом с Ольгой и выглядит вполне рядовым человеком. Но это тоже до поры до времени, пока не началось таинство творческого процесса, заставляющего превращать в сознании людей картонные стены в каменные, а изображаемые чувства в настоящие, способные вызывать сопереживание, ответные радость и боль в сердцах и душах зрителя.

Это место было давно знакомо Ольге, но каждый раз она словно рождалась заново, пересекая эти священные для любого актера границы.

Попав внутрь, они зашли в маленькое здание, стоящее первым, — в актерский отдел. Пожилая женщина, занимающаяся картотекой, заулыбалась, увидев Кондратенко, и быстро отыскала Ольгины фотографии и карточку с данными.

— Ну а теперь все самое трудное позади, и остались пустяки, — снисходительно и добродушно подшучивал Кондратенко, пропуская Ольгу в другое здание, где проходили кинопробы. Всего лишь предстать перед комиссией и понравиться ей.

Он оставил Ольгу в небольшом холле, где на мягких креслах уже сидели несколько молодых актрис, как поняла Ольга, ее конкуренток. Девушки вскочили, как школьницы, приветствуя появление режиссера.

Он кивнул им, став сразу каким-то недосягаемым и деловитым, и пошел к двери одной из комнат.

— Подождите здесь, — сказал он Ольге тоже деловито и сухо, словно только что не шутил и не смеялся с ней всю дорогу.

Ольга поняла, что делается это для девушек, которые смотрят на них, но даже совместного ее появления с режиссером было достаточно, чтобы они начали обсуждение. И когда Ольга тоже опустилась в одно из кресел, она то и дело ловила на себе изучающие завистливые взгляды, а если девушки, разговаривая между собой, понижали голос, ей не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять, что речь идет о ней.

Молодой парень с длинными черными волосами, которые не мешало бы хорошенько вымыть, появился на пороге комнаты, где скрылся режиссер, пригласил туда одну из девушек. Несмотря на уверенность, что она получит роль, Ольга заволновалась. Когда девушка вышла, настала очередь Ольги. Ольга вошла и очень удивилась, обнаружив, что комиссия состоит из Кондратенко и этого парня, представившегося помощником режиссера. Был еще в комнате оператор, снимающий пробы на видеокамеру. Ольгу это обрадовало, и волнение ушло, уступив место знакомому Ольге чувству актерского вдохновения, когда забываешь самого себя и начинаешь думать и переживать, как того требует твой персонаж. Ольга еще до проб из разговора с режиссером знала, что за сценку ей предстоит сыграть: это был эпизод с главной героиней фильма, в котором ее уличают в неверности и позже она становится убийцей мужа. Что такое пробы, она тоже хорошо знала, и совершенно необорудованная для игры комната, где отсутствовали соответствующие сцене декорации и стояло лишь несколько стульев, не смутила ее. Таковы правила. Актерский талант или его отсутствие легче разглядеть без декораций, в обычной комнате, где актеру предстоит разыграть свою роль, садясь, например, на стол так, как будто это край небоскреба, и смотреть куда-то в стену так, словно ты видишь перед собой марсианский пейзаж. Только потом, если комиссия одобрит, актер отправляется на съемочную площадку, где окажется и небоскреб, и марсианский пейзаж.

Помощник представил Ольге ее партнера, актера Белова, пожилого мужчину, хорошо известного зрителю по множеству кинофильмов и уже утвержденному на главную мужскую роль. От актера, которому незачем было переживать из-за проб, веяло на расстоянии равнодушием к предстоящему процессу, и Ольгу это даже обрадовало.

На фоне его усталости и безразличия ее эмоциональность будет смотреться выигрышно.

— Начинайте! — скомандовал Кондратенко.

Жена усталой походкой вошла в прекрасно обставленную собственную квартиру и опустилась на стул, хотя рядом стояло кресло. Так чувствовала Ольга, хотя на самом деле она прошла от стены к стулу в пустой комнате, обойдя стул, стоящий у нее на дороге, и, умудрившись его не заметить, села.

— Ты не снимешь туфли? — окинул ее глазами вошедший муж, точнее, актер Белов, который двинулся от другой стены ей навстречу. — С чего бы это?..

— Извини, голос жены был чуть счастливее, чем нужно. — Я очень устала, и вообще мне удивительно хорошо сегодня.

— Мне тоже, — сухо усмехнулся муж, — особенно после того, как я вымыл весь пол.

— Я же извинилась, Боря, — чуть ли не мечтательно произнесла жена.

— Я принимаю твои извинения, — отчеканил муж. — Но ведь дело-то не в них.

— А в чем же?

— В том, что ты всегда, в любом настроении снимала туфли.

— Я? — рассеянно пробормотала жена и повернула голову, словно видела своего мужа впервые. — Но…

— Ты встречалась с ним? — вдруг, остановившись посреди комнаты, в упор спросил он.

Она улыбнулась и мгновенно, вся преобразившись, быстро взглянула ему в глаза и ответила:

— Да!

Это была импровизация, неожиданная для самой Ольги. Так полагалось сказать гораздо позже, через несколько реплик, но Ольга, которая в этот миг была не Ольгой, а неверной женой, вернувшейся от любовника, чувствовала, что должно быть именно так. На секунду придя в себя, Ольга посмотрела на членов комиссии. Она заметила в глазах молодого помощника огонек восхищения. Сам режиссер, как и положено мэтру, сидел невозмутимо и безучастно.

— Да, — твердо повторила Ольга, повинуясь внутреннему чувству, управляющему ею, — чувству, которое диктовало ей и слова, и манеру поведения, не совпадающие с текстом сценария. — Я была у него дома, у твоего лучшего друга, который признался мне в любви. — Она сделала паузу, внимательно наблюдая за лицом мужа.

Актер Белов оторопел. Признания партнерши шли совсем не по тексту, заученному им и только недавно проигранному с другой девушкой.

— И… и что же дальше? — наконец спросил он, найдя выход.

Включился тот же, что и у Ольги, механизм, — слова находились точно и интуитивно. В голосе была подлинная растерянность обманутого мужа, подозревающего, что он рогат, но не ожидающего и не желающего слышать подтверждение этому. Помощник режиссера довольно потирал руки и привстал со стула. Режиссер вдруг помрачнел. А Ольга стояла прямо и ясно ощущала в себе реальную благородную гордость женщины, решившейся на такое. Теперь, когда в игру включился и партнер, иллюзия подлинного разговора мужа и жены была полной.

— Ты хочешь сказать, — нервно усмехнулся муж — легко и свободно импровизирующий актер Белов, — что мой друг в тебя влюбился? И давно? Впрочем, ты уж не переживай. Чувства, как известно, мимолетны, природа их неизвестна, поэтому…

— Поэтому я сказала ему «нет», — внезапно ослабевшим голосом произнесла жена.

Муж подошел ближе, внимательно всматриваясь в ее лицо.

— Можешь ты поверить только одному? — слабо улыбаясь, сказала она. — Можешь ты поверить, что он для меня ничто?

Он открыл было рот, но она быстро, взволнованно опередила его.

— Ты должен мне ответить, — убедительным тоном требовала она.

Опустив голову, он стал разглядывать свои руки.

— Ну хорошо, — внезапно охрипнув, проговорил он. — Предположим, я верю.

— И ты веришь, что я люблю тебя одного? Ты веришь, я знаю… Я тебе давно об этом не говорила, а сейчас… вот… — Ольга положила голову на плечо актеру Белову и натурально, искренне расплакалась, как женщина, у которой сдали нервы.

— Ничего себе… — прошептал помощник режиссера.

— Все, хватит! — захлопал руками режиссер и встал, потирая руками подбородок.

— ЗдОрово, Владимир Владимирович! — воскликнул помощник. — Ведь зритель уже знает, что она каждую ночь мужу рога наставляет, и вдруг такое коварство… явно задумала его вместе со своим любовником убить, и…

— Оставьте эмоции, Дима, мы на работе, — сухо сказал режиссер, продолжая в задумчивости потирать подбородок, и добавил: — Над этим нужно подумать, да-с.

Он вдруг посмотрел на Ольгу, словно забыл о ней.

— Вы пока свободны, — произнес он.

— А как вообще… Вам понравилось, Владимир Владимирович? — спросила Ольга, после поездки в машине видя в нем друга. — Возьмете меня?

— Не знаю, у меня еще несколько проб, — удивившись ее бестактному вопросу, сурово сказал Кондратенко. — У нас есть ваш телефон, вам сообщат.

— С вами было интересно играть. — Актер Белов проводил Ольгу до двери. — Надеюсь, моей партнершей будете вы…

— Завтра будет известно, он вам сам и позвонит, — шепнул Ольге на ухо помощник, который тоже шел к дверям приглашать следующую претендентку.

Куда-то торопиться, решать какие-то сложные неразрешимые вопросы больше не нужно было: Ольга лежала в объятиях мужчины, он молчал, но она знала, что он любит ее и готов сделать для нее все, чтобы ей было хорошо. Ее захлестывала волна ответной любви и нежности к этому надежному сильному человеку, которому принадлежала она и который принадлежал ей, и она обняла его, ища его губы.

«Ах ты, бедная овечка, что же бьется так сердечко…» — громко завела над ухом какая-то из сестер Свиридовых. Ольга испуганно села на раскладушке, заменяющей ей кровать. Никакого мужчины рядом не было — это был сон, мечта… А за стеной мама будила семилетнего отпрыска, не желающего просыпаться в школу к семи утра, и включила на полную мощность телевизионную программу «Доброе утро». Ольга могла поспать еще час, она легла и закуталась в одеяло, но непонятные проблемы влюбленной овечки терзали нервы даже при заткнутых ушах. Ольга ворочалась на раскладушке, стараясь делать это осторожно, — раскладушка была старенькая, петли часто отрывались. Ей подарила ее баба Таня, купившая ее, когда сама была в Ольгином возрасте. Но и это было лучше, чем ничего. И Ольга думала, что раскладушка, как и трехкомнатная коммуналка, — явление временное, но со временем она поняла поговорку, что нет ничего более постоянного, чем временное.

Уже два года снимала Ольга эту маленькую комнатушку, неподалеку от метро «Аэропорт», со старыми ободранными обоями, шкафом с незакрывающейся дверцей и стулом с отпадающим сиденьем. Ольга была уверена, что быстро сможет сделать ремонт, купить мебель, но пока все оставалось по-старому, и столом служил ей тот же стул — она накрывала его картонкой, пододвигала к раскладушке и незатейливо трапезничала, лишь бы не умереть с голоду. «Все вот-вот изменится», — думала она, но уже два года ничего не менялось.

Очень хотелось спать, но еще сильнее хотелось вернуть ускользнувший сон, где не было проблем и невзгод, потому что их брался разрешить за Олю сильный умный мужчина. Ночью поспать почти не удалось: сосед слева — одинокий мужчина пятидесяти лет, как обычно, привел ночных гостей, и компания весело шумела, звеня бутылками и стаканами, а потом, до четырех утра, громко скандалила, выясняя, кто в компании кого уважает, а кто нет. В полпятого произошла небольшая драка — драться в полную силу они уже не могли, и вскоре собутыльники захрапели, а в семь утра включилась «овечка».

Ольга встала, потеряв надежду продолжить сон, отдернула шторы. Пейзажем служил девятиэтажный дом, перекрывающий вид на парк, но по длинной яркой тени, которую отбрасывал; дом, Ольга поняла, что за домом светит яркое солнце. Она открыла окно, теплый июньский ветер ворвался в комнату. Ольга сделала зарядку. Сегодня у нее тяжелый день и ей нужно быть в форме, ей нужно быть красивой, свежей и бодрой. Но ни бодрости, ни свежести после трехчасового сна она не чувствовала, и когда пошла умываться в общую ванну и протерла зеркало, на котором семилетний Мишенька, умывающийся перед ней, зубной пастой написал: «не хочу учиться, а хочу жениться», ужаснулась, увидя свое осунувшееся лицо с глубокими темными синяками под глазами, с явственно проступившими от усталости первыми морщинками у губ и у век. Ее волосы, которыми она всегда так гордилась, выглядели сухими и тусклыми и висели безжизненной паклей.

«Не хватает витаминов, — подумала Ольга. — Вот и попробуй держать себя в форме и конкурировать с молоденькими девушками, если тебе уже двадцать пять».

Она попробовала принять контрастный душ, чтобы привести себя хоть как-то в порядок, но в дверь то и дело, торопя ее, барабанил Мишенька, которому хотелось помыть руки именно в ванной комнате, хотя раковина была и на кухне. Короткий душ лишь наполовину снял головную боль, но кровь прилила к щекам, и они чуть порозовели. Завернувшись в ситцевый халатик, подаренный ей на день рождения Клавой, Ольга пошла на кухню, намереваясь позавтракать. У нее оставался в хлебнице кусок батона, в холодильнике — колбаса и сыр. Предвкушая кофе с бутербродами, Ольга открыла холодильник. Ее полка, средняя, была пуста.

— Вероника Петровна, вы не брали? — спросила она Мишенькину маму, которая готовила для сына кашу.

— Что ж я чужое брать буду, мы не бедствуем, — поджала губы соседка, но желание посплетничать оказалось сильнее обиды: — Это наш алкаш со своими дружками ночью за закуской вылазку делали. Я от них уже давно на ночь все продукты в комнату прячу.

Хлеба тоже не оказалось на месте, и Ольге пришлось довольствоваться чашкой кофе. От кофе аппетит разыгрался еще сильнее.

У Ольги были какие-то мелкие деньги, но в магазин зайти она не успевала, на Юго-Западной находилось фотоателье, директор которого решил заняться, параллельно с основным, новым бизнесом: работать в рекламе, и он согласился попробовать Ольгу в качестве фотомодели. Ольга старательно наложила макияж, пытаясь скрыть усталость, надела свой единственный красивый костюм. Он был бежевый, модного фасона и нейтральный — для всех случаев жизни.

До ателье пришлось ехать очень долго — на автобусе, потом разыскивать его между пятиэтажными домами. В одном из подвалов и разместилось будущее светило рекламы, худощавый молодой мужчина, ненамного старше Ольги.

— Мы будем рекламировать духи фирмы «Аэлита», — сказал он, протянув Ольге круглый флакончик. — Снимки согласен взять журнал «Лиза», если, конечно, они получатся, — неуверенно прибавил он.

Вот с такими людьми и с такими рекламными агентствами приходилось работать Ольге. Крупные агентства все, как один, почему-то отказывали ей, снимая девушек, как казалось Ольге, гораздо хуже ее. Возможно, у них были связи, а возможно, они делали то, чего так и не научилась делать она — сначала показать личную заинтересованность не в деле, а в человеке, с которым предстояло работать.

Ольга размышляла, стоя посреди маленькой комнаты фотоателье, где было дешевое фотооборудование — не было ничего, что могло бы создать подходящий фон, атрибутику. Фирма «Аэлита» никому не известна, эта фирма, которая только что открылась, тоже. Даже если и случится чудо и фотографии примут в журнал, на большие деньги рассчитывать не приходится. Но Ольга была рада, когда, обзванивая агентства, получила наконец «да» вместо «к сожалению, нет, но вы оставьте ваш телефон, мы внесем вас в банк данных».

Фотограф не предпринимал никаких действий, он нерешительно ходил вокруг Ольги, не зная, как приступить к рекламе духов.

— У вас есть шляпка? — спросила его Ольга, взявшая инициативу в свои руки. — Например, соломенная…

— Не знаю, ах, есть… А зачем? — спросил фотограф.

— Принесите, пожалуйста, — ничего не объясняя, сказала Ольга.

Шляпка была из плетеной соломки, с ажурными полями, как раз то, что требовалось. Ольга поэтому и любила свой костюм. Когда ей приходилось иметь дело вот с такими умельцами, у которых не было подходящей одежды, ее костюм можно было изменить несколькими деталями. Шляпка на голове, чуть завитые волосы — романтический стиль; белый платочек в кармане, сумочка, очки — стиль деловой.

Ольга надела шляпку, выпустила прядь волос, потом передумала, распустила волосы по плечам. Фотограф завороженно смотрел на нее. Ольга сняла пиджак, накинула его на одно плечо. Плечи у Ольги были точеные, уже успевшие загореть, белый «топ» выгодно оттенял загар. Потом Ольга понюхала духи. Ничего особенного, еле уловимый сладкий запах полевых цветов.

— Я видела, что недалеко от вас старушки продают цветы. Купите на ваше усмотрение, — сказала она фотографу.

Тот быстро, как мальчишка, убежал, вернулся с охапкой ирисов, гладиолусов, ромашек.

— Вот это, пожалуй, то, что надо. — Ольга взяла букет ромашек, поставила на середину флакончик с духами, села, непринужденно откинувшись, на стуле, засмеялась.

Фотограф делал снимки.

— Ну все, мне пора, — она посмотрела на часы.

В двенадцать на другом конце Москвы, в одной из таких же недавно открытых частных киностудий, у нее начинались пробы.

— Как насчет оплаты? — спросила она, положив цветы и флакон, накинув пиджак и сняв шляпу.

— Оплата? Как условились, как условились, — забормотал молодой человек, потирая руки с длинными пальцами, потом вдруг улыбнулся, махнул рукой: — Я обещал вам проценты от своего гонорара после того, как фотографии примет журнал, но я уверен, что их примут. Таких выигрышных снимков я еще никогда не делал, да и модели такой у меня не было… Послушайте, Ольга, я дам вам половину своего аванса, выданного мне «Лизой», и не обижу вас потом, когда они снимки возьмут. Но дайте мне слово, что вы будете моей моделью. Мы с вами быстро сделаем свой бизнес, — он протянул ей руку. — Меня, кстати, зовут Дима.

— Ну что ж, Дима, я согласна, — сказала Ольга, тем более что от других рекламных агентств предложений не поступало. Если же она успешно пройдет пробы, две работы ей не помешают. Она оплачивает комнату, посылает домой деньги, так что о ее разрыве с Костей в семье пока еще не знают, и ей нужно на что-то жить самой. А за эти два года она получила всего лишь три предложения сняться в пробах, и ни одно из них не повлекло за собой продолжения.

Сто долларов, выданных ей Димой, были весьма кстати: подходил срок уплаты за жилье. Хозяйка требовала оплаты за три месяца, но она — постоянный жилец, и она сможет уговорить ее подождать остальные двести долларов. Только вот на что жить? Если у нее нет даже хлеба. Два дня она протянет, а потом?

— Дима, а как долго в журнале будут решать — брать фотографии или нет? — спросила Ольга.

— О, это очень быстро. — Дима махнул рукой. — Неделя-две.

Ольге понравился молодой фотограф, он не был красив, у него был слишком длинный нос с горбинкой, чересчур пухлые, казалось, вывернутые губы, но у него были огромные карие глаза, живые и искренние, и, хотя его фигуру даже отдаленно нельзя было назвать фигурой атлета — он был невысок, отчаянно худ и сутул, — в его движениях тоже чувствовалась искренность и живость, а в длинных пальцах, работающих с фотоаппаратурой, — профессионализм. Он не пожалел поделиться с ней авансом, хотя его вид говорит о том, что живет он ничуть не лучше, чем она — у него были латаные-перелатаные джинсы, рваные кроссовки, и тоже неизвестно, будут ли у него деньги в ближайшем будущем, чтобы прокормить себя, — его ателье находится слишком далеко от центра, и слишком мало людей смогут найти его, даже если и захотят сделать снимки. Ольга тепло попрощалась с ним, спросив номер его телефона. Своим она так и не обзавелась. И дала ему лишь свой адрес — их коммуналка числилась ветхим жилым фондом, и ее то ли собирались ликвидировать, то ли ремонтировать, но телефон проводить пока считали нецелесообразным. Но пока власти о доме забыли, и люди продолжали жить, не особо возмущаясь, помня русскую поговорку: от добра добра не ищут.

Настроение у Ольги было хорошее, хотя все сильнее сосало под ложечкой. По дороге она купила хот-дог, слегка утолила голод. Пробы проходили в здании, раньше принадлежащем школе, а теперь арендованном новой киностудией «Молодое кино». Режиссер, желающий заняться большим бизнесом и сделать большие деньги, намеревался снять коммерческий сериал. Ольге рассказал о готовящихся съемках Саша Белов. Ему, как популярному актеру, это часто предлагали, и он всегда отказывался.

— А теперь соглашусь, — с решительной грустью в голосе сказал он. — «Мосфильм» почти закрыт, то же и на других государственных студиях. А у меня девки на выданье, — говорил он, заехав в очередной раз к Ольге в гости. Ольга не знала, куда посадить его — и раскладушка, и стул могли провалиться, но Саша Белов, несмотря на возраст и популярность, был неприхотлив и мог запросто сидеть, как и Ольга, на паркете и пить чай из стакана.

С ним вместе Ольга подала фотографии на студию и получила приглашение попробоваться.

— Фильм будет кассовый, заработаем мы неплохо, и вы, любезные актеры, тоже разбогатеете, — говорил режиссер Инокентьев.

Ольга знала его и слышала о нем, он был другом-соперником Кондратенко и тоже снимал серьезное кино, но отдался на потребу времени.

— Главное, сыграть хорошо, чтобы зрители рыдали.

Ольга прочитала сценарий. Он был прост и незатейлив, без всякого психологизма, двойственности натуры — это сыграть можно просто, не готовясь. В основном сценарист так и выстроил сюжет, ориентируясь на то, что спонсором фильма была крупная фирма «Интурагентство», желающая с помощью популярного сериала создать рекламу своим турам.

Эпизод, который должна была сыграть Ольга, заключался в следующем: прошедшая через многочисленные перипетии пара влюбленных соединяется наконец и спорит, куда бы им отправиться в свадебное путешествие — на Канары или в круиз по Средиземному морю. «Интурагентство» намеревалось даже отправить всю съемочную группу по выбранному маршруту, чтобы все те, кому понравится сериал, тоже загорелись желанием приобрести дорогостоящие путевки. Влюбленная пара сидела в ресторане, ела омаров и обсуждала поездку.

Ольга и Саша сидели за бывшим школьным столом, перед ними стояли пустые тарелки, лежали алюминиевые вилки и ножи, позаимствованные в столовой.

— Наконец-то все наши трудности позади, милая моя, я так долго ждал этого дня, — с искренней теплотой сказал муж — Саша Белов, водя ножом по пустой тарелке и глядя на Ольгу.

Ольге, спавшей три часа, скрежет ножа по тарелке казался резким, невыносимым звуком, который бил по ее обнаженным нервам, а вид пустой тарелки вызвал в желудке, успевшем переварить хот-дог, голодные спазмы.

— Да, я тоже мечтала об этом. — Она постаралась улыбнуться, но у нее это получилось как-то кисло. — Твоя жена так долго не давала развода, — тут уж Ольга совершенно некстати широко улыбнулась и чуть не расхохоталась, вспомнив Клаву.

— Преображенская, вы не поняли образа, — к ней подошел Инокентьев. — Улыбка должна была появиться сначала как ответ на его слова и постепенно погаснуть, когда она вспомнила о его жене, и будьте поосторожнее, вы любите его, собираетесь вместе в путешествие. Зритель должен почувствовать, что это необычное, восхитительное путешествие.

— Я купил круиз по Средиземному морю. Представь, мы будем плыть на четырехпалубном теплоходе, в удобной каюте. Мы будем одни среди голубых волн… А на верхней палубе расположен бассейн, ты ведь любишь купаться? А вечером мы спустимся с тобой в ресторан, где меню состоит из экзотических рыб… — с глупым восхищением говорил Белов. — Мы посетим Кипр, Канары, остров Майорку, где жили влюбленные Шопен и Жорж Санд…

— Знаешь, милый, все, что ты сказал, это так прекрасно… — натянуто сказала Ольга. — Но я не люблю пароходы, от волн у меня начинает кружиться голова…

Голова у нее действительно начала кружиться, но только от голода и недосыпания.

— Тогда, — с видом радостного идиота воскликнул Белов, которого Ольга привыкла видеть в серьезных ролях, — мы можем отдохнуть на Гавайях, туда летит самолет! Мы будем жить в комфортабельном домике, охотиться на рыб. Ты знаешь, даже на акул…

Ольга, которой раньше стоило прочесть несколько строчек роли, как она сразу же начинала чувствовать свою героиню, на этот раз была бессильна. Как она ни старалась настроить себя на волну беззаботности, она не могла почувствовать себя женщиной, единственная проблема которой — путешествия.

Инокентьев, которому нравилась преувеличенно восторженная игра Белова, постоянно делал Ольге замечания, потом хлопнул ладонями, сказал: «Достаточно».

— Понимаете, Ольга, — сказал он ей, отведя в свой кабинет, — вы совсем не чувствуете роли, а ведь она совсем проста… Я бы очень хотел снять именно вас, у вас подходящая внешность. Я представляю себе белый пароход, солнце, воду и ваши развевающиеся по ветру волосы. Но боюсь, что в вас нет даже крупицы таланта, необходимого для нашей непритязательной работы.

— Позвольте мне попробовать еще, — попросила Ольга. — Я просто не успела настроиться…

— С удовольствием, — согласился Инокентьев. — Мне нужна актриса с вашей внешностью.

Ольга готовилась к пробам, стараясь войти в состояние героини. Но то, что ей раньше давалось легко, теперь никак не получалось. «У вас есть талант актрисы, но это маленький талант», — вспоминала она слова Кондратенко. За эти два года она совсем не развивала его — он мог исчезнуть навсегда.

Инокентьев прослушал начало эпизода еще раз и махнул рукой:

— Вы зажаты, словно вас приглашают не на Майорку, остров любви, а на Сахалин, на каторгу. Вы даже не можете изобразить любовь к человеку, которого по сценарию долго добивались. И вот случился великий день, он ради вас бросил жену, а вы сидите, словно бросили вас. Мне очень больно говорить такие слова, я тоже человек и все понимаю, но вам, Преображенская, пока еще не очень поздно, нужно подумать о другой профессии. В кино у вас ничего не получится. Я гораздо старше вас, и я могу предсказать вам вашу судьбу — вас будут обманывать, предлагая роли лишь для того, чтобы переспать с вами, но на роль возьмут другую — никто не захочет провала фильма. А вам останутся незначительные эпизоды, и за них вы будете спать со всеми, вы превратитесь в околокиношную шлюху, но, когда вы состаритесь, вас просто выкинут вон. — Он положил ладонь ей на руку. — Поверьте мне, если бы я мог хоть как-то покрыть вашу бездарность, я бы взял вас. Кипр, Гавайи… и вы рядом, но… любая девочка с улицы любовь изобразила бы лучше…

Ольга, ничего не видя перед собой — глаза словно застлало черным туманом, — кое-как выбралась на улицу и села на лавочку во дворе. Приблизительно то же говорили ей и на других пробах… Она и сама знала, что талант ее ушел, она больше не умела вжиться в чужую роль, ее собственные проблемы оказывались важнее. Она раньше чувствовала Джульетту, жену-убийцу, теперь это ушло… После разговора с Кондратенко. Он первый указал ей на ее бездарность. Но тогда он согласен был ее снимать, если она станет его любовницей. Теперь, даже если она ляжет с кем-то, первой роли она не получит никогда. «Околокиношная шлюха». Она сжала ладонями виски, ее мутило от голода, от слов режиссера, который отнесся к ней на редкость по-человечески.

Немного отдохнув и справившись с дурнотой, она поплелась домой, как раненое животное, удирающее в нору. Она лежала, закрывшись с головой одеялом, слушала, как семилетнее светило Мишенька за стеной разучивает гаммы, а алкоголик дядя Коля зычно плюет на пол и матерится после ночной попойки.

— Теть Оль, мама прислала спросить, ты не заболела? — в комнату просунулась кудрявая голова Мишеньки.

— Заболела, — сказала Ольга, еще больше натянув одеяло.

Что делать дальше? Как актриса она оказалась неспособной… Денег у нее нет, если хозяйка согласится, то еще месяц она проживет здесь, а потом? Чем питаться? Началось лето, а вся ее летняя одежда осталась у Кости. Все эти два года, чтобы не беспокоить его, она не забирала свои вещи… Однажды она позвонила ему, решив заехать за чемоданами.

— Оля! — голос Кости был такой счастливый. — Ты передумала, ты решила вернуться!

В его голосе было столько надежды, что она не решилась говорить о вещах и повесила трубку.

Вероника Петровна принесла Оле тарелку супа.

— Ешь, быстрее выздоровеешь, — сказала она, водя глазами, куда бы ее поставить. — И что все девчонки в актрисы стремятся — не пойму. По мне так уж лучше лестницы мыть, и то лучше жить будешь.

— Наверное, придется мыть лестницы. — Ольга нехотя вылезла из-под одеяла, чтобы взять у Мишиной мамы тарелку и поставить ее все на тот же стул.

— Ой, беда, беда, — покачала головой Вероника Петровна и ушла воспитывать Мишеньку, чтобы он, не дай Бог, не пошел в актеры.

Ольга пролежала так без дела, без мыслей несколько дней. Два? Три? За окном то светлело, то было темно. Мишенькина мама оказалась сердобольной и приносила Оле то яичко, то бутерброды с чаем. Ольга вяло благодарила ее. Уж лучше умереть с голоду, чем так жить…

Когда она засыпала, ей снился все тот же сон — надежный умный человек рядом, который молча обнимает ее, а она знает, что он решит за нее все, что ей больше самой не нужно думать о том, где найти работу, как починить сломанный дядей Колей замок ее комнаты, и, наконец, даже о том, где взять денег, чтобы купить новое нижнее белье. Она просыпалась счастливая и, увидев свою комнату, сразу вспоминала все, приходила в привычное отчаяние и сетовала, что лица мужчины она опять не разглядела. Может быть, это был ее муж? С ним она всегда жила как за каменной стеной. И сейчас, когда как актриса она оказалась несостоятельной, она могла бы вернуться к нему и выполнить все его требования. И ее тянуло к комфорту и уюту его шикарной квартиры, к его уверенности в себе, но как она могла прийти сейчас? Она ведь вернется не потому, что сделает выбор: он или кино, а потому, что кино отвергло ее и остался только он. Может ли она так унижать человека, который ее любит? И понравится ли ему, что она пришла к нему из безысходности? А врать она не станет, расскажет как есть…

Ее невеселые размышления прервали голоса в коридоре. Один был сиплый, дядин Колин.

— Дружище, зайдем ко мне, выпьем, мои дружки что-то припозднились, а одному неудобно, я же не алкоголик, — уговаривал кого-то дядя Коля.

— Простите, я не к вам, мне нужна Преображенская, Ольга, — отказывался другой, судя по голосу, молодой парень. — У меня для нее хорошие новости.

— Вот за хорошие новости и нужно выпить, — обрадовался дядя Коля и потащил вошедшего в свою комнату — первую от входной двери.

— А ну оставь парня, алкаш чертов, — в разговор вмешалась Мишина мама. — А вы, молодой человек, не обращайте внимания, он у нас всегда такой, а Оленькина дверь следующая. — Она громко застучала в Олину дверь: — Вставай, к тебе гость.

Оля накинула свой халатик, высунула голову, увидела фотографа Диму. Дима сиял, как летнее солнце, только что вышедшее из-за туч, даже его длинный нос не казался унылым и тоже, казалось, радовался жизни.

— Ольга Игоревна… — начал он. — Оля… — потом оглядел обитателей коммуналки, примолкших и ожидающих, что он скажет, и насильно затолкнул Олю в комнату.

К двери тотчас прислонились три головы: дяди Коли с всклокоченными волосами, Вероники Петровны с высокой прической и низко, маленькая и круглая, Мишина.

— Ты… вы хорошо живете, — усмехнулся Дима, оглядывая Олину комнату. — Поехали лучше ко мне, у меня уютнее, и здесь нам все равно не дадут поговорить, так что одевайтесь, я не смотрю. — Он отошел к окну.

Ольга быстро натянула на себя джинсы, футболку, привела в порядок волосы, чуть подкрасилась.

У Димы была старенькая, облупившаяся, проржавевшая «Тоёта», проданная ему совсем по дешевке из-за правостороннего руля. Ольге было непривычно сидеть с левой стороны от водителя, но два года жизни без мужа научили ее многому, что раньше ей было непривычно.

— Что ты хотел сообщить мне, Дима? — спросила Ольга.

— Я скажу только тогда, когда мы приедем ко мне, а пока я нем как рыба, — засмеялся Дима. Он ничуть не изменился внешне, все так же его черные волосы были забраны назад в хвост, но в его осанке начала появляться уверенность.

Наконец Ольга оказалась в его маленькой мастерской.

— Смотри, — торжественно сказал он и раздернул занавеску, закрывавшую часть мастерской.

Ольга ахнула: всю стену занимала огромная фотография, где она сидела с букетом ромашек. Фотография получилась превосходная.

— Это тебе, подарок, — сказал Дима. — Я сам отвезу ее в твою халупу, пусть немного украсит интерьер, и у меня тоже останется такая же, будет украшать мою хижину.

— Спасибо, Дима. — Ольге было очень приятно его внимание. — Но ты потратил уйму денег…

— Я не сказал главного, — Дима заговорщически улыбнулся. — Я, когда фотографировал, был уверен, что это будут бесподобные снимки, и, как только ты ушла, я стал их печатать. Я был потрясен тем, что получилось, и на следующий же день побежал в «Лизу». Они были потрясены не меньше. Фотографии они берут. Мало того, они приглашают нас сотрудничать, они открывают раздел «Романтическая страничка» и отдают его нам. Наш союз принесет нам счастье. Они заплатили, смотри, часть денег твоя, — он пододвинул Ольге несколько долларовых купюр.

Ольга, не сдерживая радости, бросилась Диме на шею, и он закружил ее по комнате.

— В редакции, где смотрели снимки, оказался случайно редактор «Космополитена», он попросил меня зайти, представляешь?! Это же фортуна! Мы принесли друг другу счастье! — Он опустил Ольгу на пол. — Давай отпразднуем наш маленький триумф, — предложил Дима.

— Давай, — согласилась Ольга.

Ей было весело, особенно после того, как она только что лежала в своей комнате без всякой надежды на будущее. Не получилась звезда экрана, не сбылась ее мечта, но можно стать фотомоделью. Это все-таки лучше, чем умирать с голоду, и она сможет вернуться к Косте. Сама, не от отчаяния и безысходности, а потому, что ей этого хочется, иначе почему ей все время снится этот сон?

Дима скоро вернулся с бутылками пива, батоном хлеба и копченой колбасы и открыл дверь в маленькую комнатку. Оля думала, что там находится фотолаборатория, но комната оказалась жилой. Здесь стояла такая же, как у Оли, старенькая раскладушка, покрытая старым шерстяным одеялом. Ольга вспомнила, как два месяца тоже спала без постельного белья — не хватало денег, чтобы купить его. У нее не было даже одеяла, и она укрывалась курткой. Дима был богаче, у него были и чашки, и тарелки на самодельных полках, и даже набор вилок и ножей. В комнате был круглый столик на трех ножках, два, под стать столу, стула.

— Это еще из гарнитура моего деда, — сказал Дима.

— А где остальные части гарнитура? Продал? — спросила Ольга.

— Да нет, все стоит на месте, в моей квартире. У меня есть нормальная двухкомнатная квартира, я сдаю ее, чтобы были деньги на жизнь и на фотоаппаратуру. Мое любимое дело пока не приносило мне даже маломальского дохода, но теперь все изменится.

Они пили пиво, закусывая бутербродами, и строили планы на жизнь. Дима все больше нравился Ольге. Тем, что был так же предан своему делу, как и она сама, и согласен ради него бедствовать, обходиться минимумом; тем, что он не отчаивался и надеялся на лучшее. У них было много общего. Вечерело, в подвале отключили свет.

— Как всегда, — проворчал Дима и привычно полез за свечкой, зажег, сел напротив Ольги на стул и ахнул:

— Олька, какая может фотография получиться…

То, что он так горел делом, было в нем самым удивительным — он думал о работе, даже когда сидел с девушкой и пил пиво. Ольга сама была такая же, и она в очередной раз восхитилась им.

Он, уверенно действуя в темноте, достал кучу фотоальбомов. Ольга и Дима склонились над ними, и перед Ольгой предстали полуобнаженные красавицы.

— В этом нет никакого позора — это ведь искусство, — говорил Дима.

Ольга и сама это чувствовала. Отличить искусство от порнографии она могла интуитивно, так же, как пошлость от чистоты. Это когда-то давно, лет семь назад, она была наивной глупышкой и удивлялась, почему связь Алика и Вики не кажется ей такой же возвышенной, как любовь Ромео и Джульетты.

— Попробуем? — в один голос сказали они, и пока Дима возился с аппаратурой, настраивал вспышки, подсветки так, чтобы не затмить свечу и чтобы казалось, будто свет отбрасывает именно она. Ольга разделась перед огромным зеркалом, распустила волосы, сняла с окна тюль, прикрылась. Дима закончил настройку, подошел, окинул ее взглядом, снял тюль с одного плеча, обнажил одну грудь, часть живота, вставил в фотоаппарат голубой фильтр, стал снимать.

— Ты, как русалка в голубых волнах, — сказал он, закончив съемку и подходя к ней. — Ах, русалка, ты принесешь мне счастье.

— Да, запутавшаяся в сетях, — пошутила Ольга.

Он стал снимать с нее тюль, провел пальцами по груди, спросил: «Можно?» Пальцы у него были длинные и красивые, и, когда они коснулись соска, Ольгина плоть, давно не испытывающая мужской ласки, откликнулась на нее. Преодолев порыв, Ольга пошла к стулу, где оставила одежду, пробормотав: «Нельзя».

— Подожди, не одевайся, пожалуйста, — попросил Дима. — Я никогда еще не был с такой красивой женщиной. Я ничего не сделаю тебе. — Он остановил ее и, опустившись на колени, стал робко целовать ее ноги от щиколоток вверх. Прикосновение его губ было мягким, щекочущим, и организм зрелой женщины, так долго воздерживающейся от секса, не мог противиться его поцелуям. Ольга положила руку, гладя Димины волосы, — они были густые и жесткие. Его губы добрались до колен и замерли, а потом нерешительно опускались вниз. Ольга уже изнемогала, и когда Дима в очередной раз затормозил на середине, откинул голову и сказал: «Спасибо, мне так хорошо», Ольга сама направила его голову выше, туда, где становилось все горячее.

— Милая моя, какое ты чудо! Неужели такое возможно? — Димины глаза в пламени свечи и тусклом свете голубых прожекторов казались совсем огромными и черными, и, когда его губы наконец достигли того, куда стремились, и Ольга, не сдержавшись, застонала, он наконец осмелел и, встав, поднял ее на руки и понес к раскладушке. Как ни была возбуждена Ольга, она уже понимала — это не то. Руки у Димы были слабые и тряслись оттого, что несли тяжелую для них ношу, и сквозь сладострастный туман пробивалось опасение: вдруг уронит. Он опустил ее на раскладушку, и она почувствовала облегчение. Он стал ласкать, целовать ее грудь, и ощущение становилось все невыносимее. Тело Ольги уже непроизвольно выгибалось дутой, страсть уже невозможно было сдерживать, а Дима опять все медлил. Ольга была уже в полубессознательном состоянии, но, увидев, что он еще одет, пришла в себя.

— Ты хочешь меня? — чувствуя себя какой-то вульгарной женщиной, насильно затаскивающей мужчину в постель, спросила она.

— Да, конечно, Оленька, почему ты спрашиваешь, я еще никого не хотел так, как тебя, я люблю тебя.

Она потянулась к «молнии» на его джинсах.

«Что же, мне еще его и раздевать придется?» — подумала она. Жар желания угасал.

— Я боялся сделать что-нибудь не так, — пробормотал Дима, — боялся оттолкнуть тебя.

Да, настроения женщины он не чувствовал, был слишком неуверен в себе, потому и думал прежде о себе, а не о женщине.

Он скинул джинсы, футболку, грудь у него была узкая, безволосая.

Ольга закрыла глаза, чтобы снова настроиться на волну близости. Не вставать же и не уходить сейчас, когда Дима наконец решился войти в нее. Движения его тела, пальцы, сжимающие ее грудь в напряжении, снова стали разогревать ее, и пожар заполыхал.

— Ах, Оленька… — сказал Дима и затих как раз в тот момент, когда Ольга вихрем уносилась в кружащуюся, сверкающую огнями бездну. Возврат оттуда был медленным и болезненным, стучало сердце, кружилась голова.

— Дима, Димочка… — Ольга потянулась губами к его губам, рукой — вниз и, когда почувствовала, как Димина плоть налилась пульсирующей твердостью, сама ввела ее в себя. На этот раз и она добилась короткого головокружительного восторга.

Потом молодые люди лежали рядом, стараясь поместиться вдвоем на узкой раскладушке.

«Этого не нужно повторять никогда, мы будем с Димой только деловыми партнерами», — думала Ольга.

Ей казалось, что ее постоянные сны были навеяны отсутствием сексуальной жизни. Но она переспала с мужчиной, а тоска по другому человеку, который сможет решать проблемы, быть надежным защитником, осталась и стала даже сильнее. Дима слишком нерешителен и в сексе, и в жизни. Он, можно сказать, энергичен, предприимчив, но не самостоятелен — его нужно продвигать, направлять, а она всегда не сможет этого делать, ей самой нужен кто-то, кто был бы главным в постели и в обычной жизни знал бы, как ей нужно жить, что делать. С Димой какое-то время они смогут партнерствовать в работе — это лучше, чем ничего. А может, у двоих нерешительных и несамостоятельных людей что-то и получится?

Им было так просто вместе и хорошо, и они хохотали, лежа на раскладушке, и, как дети, спихивали друг друга на пол, забыв о своих важных проблемах.

Оле было весело, но ни покоя, ни счастья она не испытывала. Дима подвез ее к дому поздно вечером.

— Давай сдадим твою комнатушку и будем жить у меня. Откроем вместе фирму, разбогатеем, — предложил Дима. — Мы ведь уже муж и жена.

— Я подумаю, ладно, — сказала Ольга, поцеловав его на прощание.

Переезжать она, конечно же, не собиралась, ее мысли были сейчас только о муже. Она впервые за два года их разрыва изменила ему, но, наверное, сделала правильно. Она поняла, что этот, другой, не нужен ей. Значит, ей нужен ее муж. Она собиралась вернуться к нему, теперь, когда у нее появились деньги, она имеет на это право, и она расскажет ему о Диме, и, если он поймет ее, они будут вместе. Она поднялась по лестнице на третий этаж, где жила, открыла общую дверь. И дядя Коля, и тетя Вероника, и Мишенька высыпали в коридор и, указывая на ее дверь, что-то шепотом ей сообщали. Ольга не стала их слушать, толкнула дверь и увидела Костю.

— Костя! — Она шагнула ему навстречу.

— Я видел, тебя подвезли, — Костя кивнул на окно, у которого стоял.

— Подвезли, — засмеялась Ольга. — Это фотограф, мы вместе работаем. Ты был прав, актрисы из меня не вышло, и я начинаю новое дело вместе с ним. Наши фотографии берут в «Лизу», ими заинтересовался «Космополитен». Это тоже карьера.

— Значит, вместе с ним… и так поздно… — усмехнулся Костя.

— Ты не имеешь права! — возмутилась Ольга. — Мы уже два года не живем вместе.

— По твоей вине, Оленька, — вставил Константин.

Ольга подавила вспышку возмущения — она знала, что Костя все эти годы жил со своей секретаршей Ириной, она видела их вместе, и бывшие подруги, встречая ее, время от времени рассказывали ей сплетни.

— Я оставила кино, Костя, — сказала Ольга, — и… я поняла, что… — она положила руки ему на плечи.

Он взял их в свои и опустил вниз.

— А теперь ты решила стать моделью, будешь спать с фотографами и редакторами журналов, ведь так? Вы уже спали с этим мальчиком, что привез тебя на жаждущей на свалку «Тоёте»?

— Но ведь ты спишь с Ириной, и я ничего не говорю тебе…

— Я мужчина. — Аргументы мужа остались все те же. — И я хочу видеть свою жену женой. Поехали прямо сейчас ко мне, а твой фотограф пусть поищет другую модель. Оля, я все еще готов простить все твои похождения.

— Но я не могу подвести человека, мы связаны договором, уже заказаны фотографии, в журнале задуман специальный отдел…

— Вы связаны не договором, а, как животные, тягой потрахаться. — Костя, когда злился, переходил на жаргон. — Я что, не знаю, чем занимаются художники в фотоателье и что они там снимают…

Ольга залилась краской.

— Это еще похуже, чем на ваших киностудиях. В нашей стране порнуха идет пока лишь из таких вот фотоателье, киностудии до этого еще не дошли. Как, понравилось? — допрашивал он.

Ольга схватилась руками за полыхающие щеки. Только что это выглядело забавой — когда говорил об этом муж, ей казалось, что она опустилась до порнографии, случайной связи.

— Но я не имею права разорвать с ним договор, — сказала она.

— В общем, мне все равно, — сказал Костя и закурил прямо в комнате. — Ты извини, но твое жилье не напоминает порядочную квартиру, в которой хочется спросить разрешения закурить. Так, приют бомжа. Ты опускаешься, дорогая, и тем, как и где живешь, и своим внешним видом, и своими связями… А чем ты питаешься? Ты через год будешь выглядеть на все тридцать пять.

Ольга стояла, прижавшись к стене. Все, что он говорил, было верно.

— Кстати, я приехал не за тем, чтобы тебе все это говорить. Звонила Рита. Она все еще пребывает в иллюзии, что мы живем вместе, спросила, где ты. Я сказал, куда-то вышла. Короче, она приезжает послезавтра. Если не хочешь, чтобы твоя любимая малышка увидела этот бедлам, познакомилась с твоими развратными знакомыми, собирай вещи и переезжай ко мне прямо сейчас. Впрочем, и вещей у тебя нет, ходишь, как пугало. Только учти, я буду строжайшим образом контролировать все твои действия, и выходить куда-то ты будешь только со мной.

— Если ты считаешь меня проституткой, то зачем тебе я? — усмехнулась Ольга.

— Я люблю тебя и хочу спасти от этого, — ответил муж.

— Никуда я не поеду, а Рите приходилось жить и в худших условиях, — сказала она, чувствуя, что не имеет права вносить грязь, в которой она погрязла, в семейный дом, и зная, что от сотрудничества с Димой она не откажется.

— Как знаешь, но наш договор в силе. Звони, когда поймешь, что я тебе нужен, — сказал Константин и встал со стула, отряхнул брезгливо белые летние брюки, малиновый пиджак, словно стул был грязный, и вышел.

— Ты мне и сейчас нужен, так нужен… — прошептала Ольга вслед те слова, что готовилась сказать ему по телефону, но после слов мужа она поняла, что не имеет на них права. Это означало — бросить сотрудничество с Димой, а оно ей нравится, и как она сможет подвести его?

Но приезжает Рита. Они не виделись уже два года — у Ольги не было денег на поездку, да если бы она и поехала, Рита, взглянув на нее, сразу поняла бы, что у нее все плохо, а ей этого не хотелось. Но теперь Рите предстоит узнать, как живет ее сестра. Что ж, она уже взрослая, пора и ей узнать, что такое неприукрашенная жизнь со всеми ее проблемами. К тому же Ольга, если все у них получится с Димой, сумеет выбраться, наконец, из этой дыры, снять на двоих нормальную квартиру, если Рита решит остаться в Москве, — только недавно Рита закончила одиннадцать классов. Может быть, она решит куда-нибудь поступать. Они будут вдвоем, а вдвоем всегда легче. Они будут помогать друг другу.

Ольга встретила Риту на вокзале. За два года, что сестры не виделись, Рита вытянулась и превратилась из длинноногого подростка в красивую девушку. Белые джинсы обтягивали ее стройные бедра, голубой летний джемпер оттенял небесную голубизну глаз, изящные босоножки на каблуках делали ее даже выше старшей сестры. Светлые, как и у Ольги волосы, были подстрижены коротким каре и выбриты на затылке. Рита вытащила на перрон кучу сумок и сумочек и маленький кожаный рюкзак. Рюкзак она надела на плечи и весело спросила у Ольги, подозвав носильщика:

— А где припаркована Костина машина?

Ольга отпустила носильщика, такие расходы были ей не по карману.

— Рита, с Костей мы расстались, я живу случайными заработками, так что вещи придется тащить самим, — виновато сказала Ольга. — Я же не знала, что их будет так много…

— Не могла же я оставить шубу, шапку, сапоги, — засмеялась Рита. — Конечно, я думала, что Костя мне купит все новое, но интуиция меня заставила зачем-то взять все это…

— За зимними вещами ты бы могла приехать потом, если собираешься оставаться в Москве так долго, — возразила Ольга.

— Я приехала навсегда и в Днепропетровск больше ни ногой, — отрезала Рита. — Но мы не о том говорим.

— Да, давай таскать вещи. Потихоньку. Я буду стоять на месте, а ты отнесешь, сколько сможешь, на несколько метров, потом понесу я, так все делают, — предложила Ольга.

— Как бабки деревенские, — фыркнула Рита. — Если для тебя дорого нанять носильщика и такси, то почему ты не попросила кого-то из друзей с машиной? Если нет мужа, есть ведь любовник. И неужели без машины? Или ты как была недотепой, так и осталась?

— Наверное, — произнесла Ольга и вспомнила о Диме.

От Юго-Западной Диме предстояло ехать до Киевского вокзала около сорока минут, и Ольга с Ритой, оттащив вещи к скамейке, сели поболтать.

— Мама все такая же, как я не пыталась ее нормально одеть, ходит в обносках, днями сидит на кладбище… После того как Украина отделилась, все вдруг заговорили на хохляцком. Тоска… Ни за что не вернусь. Рассчитывала на тебя, но ты, как всегда… — говорила Рита, вынула пачку сигарет, закурила. — А ты?

— Что ты, я не курю! — Ольге казалось диким, что ее малышка Рита курит.

— В кино у меня ничего не вышло, способностей не оказалось, — призналась Ольга.

— А Вика, где она? — расспрашивала Рита.

— Не знаю, — пожала плечами Ольга.

— Меня ее родители просили разыскать ее и домой уговорить поехать. Они ее ждут хотя бы на неделю…

— Да, печально все это, — сказала Ольга и, увидев Диму, помахала ему рукой.

Пока несли вещи, Рита, улыбаясь, рассматривала нового знакомого, его длинные волосы, забранные в хвост, потертые джинсы, кепку от солнца.

— А вы художник? — поинтересовалась она. — Это так интересно, и платят сейчас неплохо, если устроиться.

— Да, я что-то вроде художника, — засмеялся Дима, — и мне, может быть, будут платить, если я устроюсь…

Увидев «Тоёту», которая в свете утреннего солнца выглядела совсем удручающе, Рита с брезгливой миной уселась сзади, потеряв к Диме всякий интерес, и потянула Ольгу тоже на заднее сиденье.

— Ты вот на этого задохлика с этим металлоломом променяла Костю? — шипела она.

Ольге было стыдно — Дима мог услышать.

— Ты стала такая красивая, Рита, — обняла она сестру, чтобы перевести разговор.

— Говорят, твоя копия, — сообщила Рита. — Я даже стрижку сделала, а то местные бабульки все путают: Оленька, принеси то, принеси это, сходи за хлебушком. А я им не Оленька, у меня своих дел полно.

Подъехали к дому, поднялись в квартиру, зашли в комнату.

— Ужас! Да ведь здесь и жить-то нельзя! — воскликнула Рита, оглядывая комнату. — Значит, твой муж-бизнесмен бросил тебя без гроша, вот сволочь!

— Рита, ты не права, он даже на развод не подает, ждет, что я вернусь к нему, а ведь я очень виновата перед ним, — сказала Ольга.

— Так он потому и на развод не подает, чтобы по суду тебе ничего не досталось. Ему бы пришлось обеспечить тебя жильем, мебелью, и, если постараться, еще неизвестно, чей бы был джип, — злилась Рита.

— Ладно, Ольга, — сказал Дима, не желающий выслушивать ссоры сестер, — я поехал, к двум часам меня пригласили в «Лизу», подписать контракт, я сообщу тебе подробности сегодня вечером.

— Рита, если хочешь, можешь жить со мной, сколько захочется, мы достанем тебе раскладушку, у Вероники есть, кажется. Но скажи, чем ты намерена заниматься в Москве? — спросила Ольга, соорудив из стула стол и разлив по чашкам чай.

— Как чем? — широко открыла голубые глаза Рита. — Я приехала поступать во ВГИК, куда же еще?

— Риточка, посмотри на меня, неужели ты хочешь такой же судьбы? Где теперь все, с кем я училась и кто подавал большие надежды? Кто-то работает шофером, кто-то в клубах ведет детские секции, а чаще наших ребят можно увидеть на торговых рынках. Актерами кино стали единицы. Как говорил один режиссер, «талантливых много, тут нужен особый, большой талант». Кино, как и поэзия, не знает середины…

— А кто сказал тебе, моя старшая сестричка, что именно у меня не окажется этого большого особенного таланта? И что именно я не сумею подняться над серединой? — Она обняла Ольгу и засмеялась. — Я красива, юна, у меня обалденная фигура, такие сейчас в моде, — она прошлась по комнате. — Я умею подать себя, и я талантлива. Да!

Ольга вспомнила себя в этом возрасте, восемь лет назад, присущую ей неуверенность в своей внешности… Возможно, Рита и права, и она достигнет большего.

— Риточка, выбери другую профессию, любую другую! В мире театра и кино, чтобы пробиться, нужно вступать в интимные отношения и с режиссерами, и с продюсерами — я уже испытала это на себе. — Это был последний аргумент Ольги.

— Да? Неужели? С режиссерами? Как интересно! — воскликнула Рита. — Новая пассия Эльдара Рязанова — Рита Преображенская! Он покупает ей золотое колье с бриллиантом. Чем не заголовки для газет? И что ты меня пугаешь? Это же так здорово, лучше, чем спать с кем попало, там все известные солидные люди… Вот увидишь, я еще сама буду выбирать, кто будет меня снимать и в какой роли.

«Узнать бы, куда делась еще одна такая самонадеянная девушка», — думала Ольга о Вике, но в Вике не было Ритиного ума, практичности. Вика вела себя как большой ребенок, а Рита даже в детстве вела себя как взрослая.

— Делай что хочешь, тебя не переубедишь, — согласилась Ольга. — Может быть, у тебя получится то, что не смогла я… А я сейчас начинаю карьеру фотомодели — уверена, у нас с Димой все получится…

Вечером Дима не появился. На следующее утро Рита, надев летний костюмчик, который ей удивительно шел — белые бермуды с кожаным пояском и легкий кожаный жилет, — отправилась покорять ВГИК, а Ольга все ждала, когда объявится Дима.

После обеда она звонила Диме в фотолабораторию, но на длинные гудки никто не подходил, к вечеру телефон даже перестал откликаться гудками. Ольга ничего не понимала, но тревога засела в сердце. А вечером пришла расстроенная Рита.

— Все так и оказалось, как меня предупреждали, — зло сказала она и упала с размаху на раскладушку, оборвав несколько петель.

— Что случилось, Рита? — Забыв о своих проблемах, Ольга подошла к ней и опустилась на пол на колени, гладя ее короткие волосы.

— А то и случилось. Когда ты поступала, мы были одним государством. Советский Союз, кажется, называлось? А теперь ты из России, и все ваши вузы для таких, как ты, а я — иностранка, представляешь! Знала бы, гордилась бы… Всю жизнь мечтала побывать за границей, а оказывается, там жила, — с горечью говорила Рита.

— Ну и что дальше? — спросила Ольга.

— А дальше… Дальше образование для таких, как я, платное. Я должна заплатить или за весь срок пять тысяч долларов, или за год полторы тысячи… Мне говорили в Днепропетровске, что у вас тут все с ума сошли, но я думала, что если это и правда, то Костя заплатит…

— Рита, не все так плохо; остались другие вузы, где не нужна оплата, — утешала ее Ольга.

— Мне не нужны другие, — рассердилась Рита. — Я хочу быть актрисой кино. Оль, давай позвоним Косте…

— Мы виделись позавчера и опять поссорились, — ответила Ольга. — Я не могу.

— Ну, тогда позвоню я. — Рита решительно выбежала на улицу к телефону-автомату и вернулась радостная.

— Он сказал, что даст мне нужную сумму, и жильем обеспечит, и тебе согласен простить все твои фокусы, так что собирайся, он скоро за нами заедет, — торопила Рита.

— Нет, я так не согласна, я тоже человек, и у меня тоже есть свои интересы. Я открываю свое дело вместе с Димой, и оно мне нравится, а Костя хочет, чтобы я была его рабой, — отказалась Ольга. — Иди и немедленно перезвони ему, переезд отменяется. Ты же сама, сколько я тебя помню, его терпеть не могла, как же ты собираешься жить рядом с ним, на его деньги…

— Я сама придумаю выход. — Рита, хлопнув дверью, ушла перезванивать Косте.

— Риточка, потерпи чуть-чуть, в этом году нужную сумму мы все равно не соберем, да и тебе не мешает поработать над собой, например, над произношением… А за год мы с Димой прочно встанем на ноги, и ты сможешь учиться. А пока походишь на курсы, при ВГИКе такие есть, попробуешься в массовках на «Мосфильме»…

— Терять год, — пробормотала Рита, но было видно, что она согласна. — Да мне и самой от учебы хотелось бы отдохнуть…

Дима не приходил в течение недели, телефон его молчал, и Ольга пошла разыскивать его сама, боясь, что с ним что-то случилось.

Она даже не узнала подвальчик, где раньше располагалось фотоателье, — стекло, на котором раньше красовались фотографии девушек со стильными прическами и молодых счастливых пар, было выбито и торчало неровными запылившимися зубчиками. Она спустилась вниз, замка на двери не было, в комнатах был разгром, на полу — осколки битой аппаратуры, шнур телефона перерезан.

Ольга позвонила в квартиру первого этажа, расположенную над фотоателье.

— Вы не знаете, что там, внизу, произошло? — спросила она у худенькой старушки, открывшей ей дверь.

— Как не знать? Знаю, фильмы иностранные смотрю. Все было, как в кино: подъехала машина, из машины вышли четверо, ну там и началось: грохот, звон, потом машина уехала… — как интересный детектив, рассказывала старушка.

— А Дима, фотограф, с ним что случилось, не знаете? — испуганно спросила Ольга.

— Знаю, как не знать, — с гордостью ответила старушка. — Они его с собой в машину посадили, он и не сопротивлялся, куда ему — они такие здоровые, плечистые, выбросили где-нибудь за городом, на свалке, чтобы трупа не нашли, это теперь так делается…

Ольга стала спускаться на улицу, покинув любительницу американских триллеров.

— Ты не ищи его, девушка, а то они и тебя убьют! — кричала ей вслед старушка, высунувшись из окна. — Он, наверное, с мафией был связан, поддельные документы изготовлял.

Почти всю дорогу домой Ольга шла пешком, не в силах встретиться с сестрой, которой обещала достать денег. «Разбогатела», — усмехнулась она. Правильно Рита и Вика всегда называли ее недотепой, а Костя был уверен, что без него она просто пропадет.

— Ну вот, наконец-то, а у меня хорошие новости! — встретила ее в коридоре Рита, потащила в комнату и, натолкнувшись на дядю Колю, который привел очередного друга со «столичной», погрозила кулаком:

— Услышу ночью хоть звук из вашей комнаты, не поленюсь — спущусь на улицу, и вытрезвитель вам обеспечен. Ясно?

— Колюнь, пойдем лучше ко мне, — предложил собутыльник. — У меня жена тоже стерва, но она просто проорется и заткнется, а эта гадюка ведь действительно ментов позовет.

— И даже не сомневайтесь! — вслед им крикнула Рита. — А вы, Вероника Петровна, приучайте сыночка по будильнику вставать, — посоветовала Рита появившейся в коридоре Мишиной маме. — А не получится, я ведь и управдома позвать могу. И начнутся выяснения: есть ли у вас ордер на эту комнату, или вы тоже ее снимаете, а если снимаете, то платите ли государству налоги? А то людям по утрам спать невозможно.

— Хорошо, хорошо, Риточка, — улыбнулась ей женщина, скрываясь у себя в комнате. — Ах, и подселится же такая стерва, — донесся через тонкую стенку ее громкий голос.

— Ну а теперь слушай. Я разыскала Вику, это оказалось не так уж сложно. Иду я вечером по Тверской, смотрю вывески, рекламу — мне, сама понимаешь, все в новинку, вдруг, что за дьявол! У ночного бара афиша, а на ней девица — копия нашей Вики, как она себя и описывала: в блестящем обтягивающем платье с декольте, сверху накинута белая шуба, одной рукой она отстегивает юбку и показывает обнаженную ножку в черном ажурном чулочке и смеется задорно, как всегда. А главное, подпись на афише: «Синди Мещерская, звезда стриптиза». Ты представляешь? — рассказывала Рита.

— Ужас какой! Но это, конечно же, не она, — сказала Ольга.

— Это не ужас, а удача, потому что это в самом деле оказалась она. — Рита села в белых бриджиках прямо на паркет. — Я еле уговорила охранника пропустить меня к ней, представилась подругой, назвалась твоим именем и все боялась, а вдруг я ошиблась. — Рита затянулась сигаретой. — Так вот, он меня провел к ней в артистическую, и вижу, сидит наша Вика Коваленко, перед ней столик со всякими баночками, кремами, косметикой. Я все посмотрела. Шуба, конечно, искусственная, но она говорит, зачем на сцене натуральную трепать. Она в ней выходит и тут же сбрасывает на пол. А дома у нее настоящая есть… А платьев сколько… Короче, мы покурили, поболтали. И вот в чем удача: в их клубе две стриптизерши обычно работают, а та, другая, ее звали Мэри, это псевдоним, конечно, вышла замуж, и муж ей, разумеется, запретил выступать. А Вика не может каждую ночь работать, ей тоже отдых нужен, и они ищут девушек для стриптиза. Вика вспомнила, что ты пользовалась успехом у мужчин, а сейчас такой типаж вообще в моде, она показала меня директору, и он, позвав продюсера, попросил меня исполнить что-нибудь под музыку. Короче, я им подхожу и завтра уже начну готовить номер… Я буду Элен Зарецкая!

— Рита, я не разрешаю тебе… Это же стриптиз! Ты — обнаженная перед массой мужчин! — возмутилась Ольга.

— Ну и что? Зато мне будут хорошо платить, и я за год накоплю денег на обучение во ВГИКе, — пожала плечиками Рита. — Искусство, как давно известно, требует жертв. А это и не жертва. Мы с Викой потом к ней зашли — знаешь, какая у нее шикарная квартира…

— А… а Вика разве не замужем? — спросила зачем-то Ольга.

— Нет, конечно, зачем ей муж? Нотации читать? За ней шлейф мужчин так и вьется. Мы пока у нее кофе пили, из такого изящного сервиза, они ей трубку пообрывали… Жизнь у нее лучше, чем была у тебя с Костей. Лучше, потому что никто над душой не стоит и не диктует, что тебе делать, — восторженно рассказывала Рита.

— Знал бы пана… — пробормотала Ольга.

— Если бы папа был жив, он бы сам денег заработал, и я бы уже сейчас поступила, а его нет, и все приходится делать самой, а ты только ноешь! — ругалась Рита. — Вот где твой фотограф?

На этот вопрос Ольга ответить не могла. Но с ним случилось что-то страшное, иначе он бы дал о себе знать. Мафия… Сейчас столько читаешь об этом в газетах! А он был действительно талантлив. Его могли заставить заняться изготовлением поддельных документов…

— Но раздеваться перед всеми, это же неприлично, тебе будет стыдно, — сдаваясь, сказала Ольга.

— Ты ведь рассказывала про своего фотографа, какие снимки вы с ним делали. Это не стыдно? — выставила Рита контраргумент.

Почему одно стыдно, а другое нет, Ольга не могла бы объяснить, как раньше не могла объяснить, почему отношения Вики и Алика казались ей пошлыми, а ее и Игоря — чистыми, хотя делали они одно и то же, и кончилось все одинаково. Но она это чувствовала, а если бы могла найти слова, отговорила бы Риту, но чем возразишь?

— И не спорь, Олька, — обняла ее Рита. — Контракт с «Колибри» уже подписан, и они даже опустили тот факт, что я без прописки да к тому же не гражданка России. Так что ты там бучу не поднимай и меня отлавливать не ходи. И одна тоже не появляйся, так Вика сказала. Мы — персонал, мы со служебного входа, и нас всех знают, а если ты придешь, тебя за проститутку примут. Или уж с мужиком появляйся мой номер посмотреть…

Спалось теперь в комнате хорошо. Дядя Коля с вечера уходил, ворча в комнате и улыбаясь в коридоре. У Вероники Петровны в семь утра взвизгивал будильник и сразу замолкал под ее ладонью, а Мишеньку все той же ладонью научили говорить шепотом и ходить на цыпочках, собираясь в школу.

— Риточка, мы не шумели утром? — заглядывала к сестрам в комнату Мишина мама.

— Не очень, — важно отвечала Рита.

— Риточка, а с какого времени Мишенька мог бы на пианино позаниматься? Он у нас играет…

— С четырех до семи, — отвечала Рита и захлопывала дверь, едва не защемляя нос Вероники Петровны. — В коммуналках так и надо, а то на голову сядут, — поучала она Олю, промучившуюся с соседями два года.

Теперь в доме всегда были продукты — средняя полка холодильника не пустовала, и никто на нее не покушался, только Мишенька ходил с жалким видом по кухне, если Рита покупала себе и сестре шоколадные конфеты. Если Ольга тайком угощала мальчика, Рита приходила в ярость: «Я зарабатываю не для того, чтобы кормить чужих детей, мне нужно накопить сумму, чтобы оплатить обучение». Но Ольга замечала, что Рита, которая всегда умела копить, на этот раз употребляла деньги на другие цели. Она с первой зарплаты притащила диван, огромный, раскладывающийся и мягкий, наняла грузчиков, чтобы его перевезти.

— Я устаю на ночной работе, и мне нужно хорошо выспаться, — говорила она, — а на раскладушке повернуться боишься…

Потом она купила столик, два нормальных стула, полочки — комната стала похожа на жилую. Через месяц у сестер был телевизор, собственный маленький холодильник.

— Рита, а как же деньги на учебу? — спросила Ольга, когда прошло три месяца, а у Риты не было отложено ни рубля.

— Оль, я посчитала: чтобы заработать таким способом, нужно весь год вкалывать, а я что-то устаю от такого режима, я не такая лошадь, как Вика, — пожаловалась Рита. — Я еще немного поработаю — нужно же одеться нормально к осени и зиме и тебя приодеть, а потом буду искать что-то другое, где сумму можно заработать всю сразу.

Ольге с работой по-прежнему не везло, и часто, лежа без дела на диване, она смотрела на фотографию, сделанную для нее Димой, огромную, во всю стену. Диму она так и не смогла найти. Заявить в милицию? Но они, как говорила соседка, приезжали после разгрома ателье. Идти что-то узнавать у них? Но она ему на родственница, не друг. Она даже не знает, как оказалось, его фамилию. Они сразу почувствовали друг к другу странное, как сказала Рита, доверие, они были похожи, им было хорошо и о формальностях речи не шло. Она даже не просила его показать документы, копию договора с «Лизой».

Вдруг Ольгу осенило. И почему эта мысль не пришла ей в голову раньше? Если он сотрудничал с «Лизой», то у них должен был остаться договор с ним, они могут знать его адрес, не говоря уже о фамилии. Нужно только пойти к редактору и спросить о художнике, сделавшем эту фотографию.

Ольга вышла на улицу, подошла к киоску. На лотке лежало несколько номеров нужного ей журнала. Цена была разной, последний номер — самый дорогой, прежние, которые не успели раскупиться, дешевле. Ольга купила самый дешевый, трехмесячной давности. Советы косметологов и кулинаров ее не интересовали, ей нужен был только адрес редакции. Ольга быстро, не глядя, перевернула журнал, на последней странице прочитала адрес и, не откладывая, поехала в редакцию. Пока она ехала от метро «Аэропорт» до станции метро «Таганская», чтобы скоротать время, она просматривала журнал. Ее взгляд остановился на странице в центре журнала.

— Девушка, вам нехорошо? Садитесь, — кто-то встал, уступив ей место, и Ольгу насильно усадили, а она все смотрела на разворот журнала, где на двух страницах белокурая кудрявая девушка в ажурной соломенной шляпке со вздернутым носиком, зелеными глазами сидела, задорно хохоча, и сжимала в руках охапку ромашек, а в центре букета стоял пузатый флакон духов «Аэлита». Как похожа была эта фотография на ту, что занимала стену в Олиной комнате — разница была только в том, что в журнале девушка была другая, хотя явно копировала Ольгу, и ракурс, и смех, и поворот головы — все было то же, и так же она держала букет. Ольга вытерла со лба пот. Разобраться во всем все же стоило. Дима мог быть и не виноват, его фотографию могла переделать редакция после того, как он исчез. Может быть, он что-то недоделал, и они решили снять по-своему, а другую девушку взяли, потому что Дима не успел познакомить ее с ними.

Она оставила паспорт на вахте, поднялась на третий этаж, где располагалась редакция, и спросила главного редактора.

— Его нет, но я его заместитель, и, может быть, смогу быть вам полезна, — из-за стола поднялась миловидная девушка с черными зачесанными волосами и безупречным макияжем.

— Я разыскиваю художника, который сделал эту фотографию. — Ольга показала разворот журнала.

— Диму Петрова? — засмеялась девушка. — Его многие разыскивают, он пользуется спросом. Он делает для нас снимки, но в штате у нас не состоит, хотя мы и приглашали его, даже уговаривали. У него своя мастерская, я могу дать вам ее адрес.

Мастерская располагалась на Цветном бульваре, в отдельном стеклянном одноэтажном здании. «Все виды художественного фото», — вероятно, ночью эта вывеска светилась и видна была издалека. Стеклянные двери открылись перед Ольгой сами благодаря встроенному фотоэлементу. «Сервис на высшем уровне», — подумала Ольга. Мягкие белые диваны в фойе, сверкающее покрытие на полу. По ковровой красной дорожке навстречу Ольге шла длинноногая красавица.

— Фотоателье «Радуга» приветствует вас, — мелодичным голосом произнесла девушка. — На какую фотографию вы хотели бы сняться?

Ольга молчала. Тогда, лежа с Димой в постели, она рассказала ему о радуге, радуге-надежде, и, мечтая о совместном деле, они хотели назвать фотоателье «Радугой» — к фотографии это подходило, символизируя чистые ясные цвета снимков.

— Если вы не решили, вы можете пока посмотреть альбомы с образцами, — говорила любезная девушка. Она достала с застекленной полки огромный альбом, положила перед Ольгой на маленький стеклянный круглый столик, стоящий у дивана.

Приходя в себя, Ольга листала альбом, и ей становилось все хуже. Это были снимки, сделанные Димой, — они тогда отсняли две или три пленки, придумывая новые и новые позы, ракурсы, идеи. Все было то же самое, и даже полуобнаженная красавица, прикрывшаяся тюлем, только девушки были разные, и ни на одном из снимков Ольга не увидела себя.

— Я хочу пройти к вашему фотографу, — сказала Ольга и, отложив альбом, встала.

— У нас в штате их четыре, — улыбнулась девушка.

— Я имею в виду главного — Диму, — сказала Ольга.

— Дмитрий Всеволодович, наверное, занят, я узнаю, — девушка пошла к белой двери в кабинет, ведущей из фойе, но Ольга не стала дожидаться и вошла вслед за ней.

Дима очень изменился за три месяца: его черные волосы стали гораздо короче, были подстрижены по последней моде и эффектно падали на глаза. Вместо потрепанных джинсов, футболки и рваных кроссовок появился фирменный белый костюм, черные блестящие штиблеты и малиновый галстук. Он сидел, разглядывая снимки, и курил, не обращая внимания на вошедших.

Если в фойе весь интерьер был выдержан в белых тонах, то в кабинете главного фотографа-художника — в черных. Ольга придвинула к столу кресло на колесах из современной офисной мебели и, пододвинув к себе пепельницу, стоящую перед Димой, и взяв у него из открытого портсигара сигарету, щелкнула его же зажигалкой и закурила.

— Что такое, Нина? — не отрываясь от снимков, спросил Дима.

— Дмитрий Всеволодович, я не смогла ее задержать, — виновато пробормотала девушка.

— Дима, выстави свою секретаршу, у меня к тебе серьезный разговор, — сказала Ольга, отбирая у Димы снимки.

— Оля! — Он смешался, увидев ее, и, заикаясь, отослал Нину, но уже через минуту, пряча глаза, стал овладевать собой. — Конечно, Оля, ты должна была прийти, ты имеешь право на процент, ведь идея нескольких кадров была твоя, — он уже совсем справился со смущением, только пальцы, красивые, длинные, когда-то гладившие Ольгину грудь, бегали нервно по черной матовой поверхности стола.

— Дим, а ты не подумал, что я беспокоилась о тебе? Я думала, тебя убили, переживала, — произнесла Ольга с укором.

— Да ну, с чего бы это? Мы же чужие люди, — наигранно засмеялся Дима.

«Переезжай ко мне… я люблю тебя… мы почта муж и жена…» — вспоминала она, но те слова были ничто с тем доверием, которое она испытывала по отношению к нему.

— Понимаешь, главный редактор «Лизы» одобрил тогда фотографии, я не обманывал тебя, но ему не понравилась модель, это он мне сообщил уже позже. Мне пришлось выбирать, и я выбрал. Прости. — Он встал, подошел к сейфу, открыл, достал пачку денег. — Здесь пятьсот долларов, надеюсь, теперь ты ко мне не в претензии, — сказал он, улыбаясь.

Ольга молчала, не прикасаясь к пачке.

— Да пойми ты в конце концов, это бизнес, и тут не до отношений! — Хлопнув рукой по столу, он отобрал у нее сумочку и вложил деньги. — Это не из жалости, ты их действительно заработала.

— Я не из-за денег пришла, я боялась, что с тобой что-то произошло, — сказала Ольга. — Ведь ты мог бы сообщить. Я же видела, что сделали с твоим ателье. Кто это был?

— Оль, я не сообщил, потому что столько работы навалилось, и нужно было выбирать, что важно и первостепенно, а что нет, — развел руками Дима. — А разгрома никакого не было, я переезжал, а мое помещение отдали кому-то в аренду, и человек делает ремонт…

— Дима, это ложь, где ты взял такую сумму, чтобы отгрохать все это? — настаивала Ольга.

— Оль, ты мне не сестра, не жена, ты мне никто. — Дима встал, пошел к двери. — И мужские игры тебя не касаются, и я занят, — он распахнул дверь и вернулся к столу.

Ольга усмехнулась и пошла из кабинета, на пороге оглянувшись. Дима сидел, сжав руки в кулаки, и смотрел ей вслед.

— Уходи, ради Бога, — умоляюще произнес он. — Я не могу, понимаешь, не могу…

— Да, подонком быть трудно, — сказала Ольга, прошла через фойе, и стеклянные двери распахнулись, выпуская ее на улицу.

«Радуга» — прочла Ольга вывеску. «Если семь цветов радуги перемешать, получится черный цвет», — вспомнила она слова Игоря. Цвет получается такой черный, что ничего не видишь вокруг, не знаешь, куда идти, как дальше жить.

А у Риты было все хорошо, она пока никак не могла найти такую работу, где могла бы сразу заработать всю сумму, но она оптимистично считала, что вот-вот найдет ее. Потом она сама несколько раз приглашала Ольгу посмотреть ее номер, но Ольга, никогда не посещавшая ночных заведений, отказалась. А уж видеть сестру на сцене обнаженной ей не хотелось, и мысль о том, что они живут обе на то, что ее маленькая Рита фактически продает свое тело, ввергла Ольгу в еще большее отчаяние.

Рита приходила домой под утро, смывала макияж, потом, перелезая через Ольгу, еще мокрая после душа, ложилась на диван у стены, где повесила теплый пушистый ковер, и засыпала моментально. Ольга казнила себя, вглядываясь в лицо сестры, но даже после бессонной ночи оно выглядело юным и свежим. Ольга вставала, шла на кухню готовить. Благодаря Рите питались неплохо и благодаря той же Рите, стоило Ольге появиться на кухне, как все конфорки быстро освобождались, тогда как раньше Ольге предстояло часами ждать очереди, чтобы поставить чайник.

Рита просыпалась к обеду, она специально купила маленький столик на колесиках, чтобы Ольга привозила ей с кухни еду.

— Вика не имеет такого успеха, как я, — рассказывала Рита, обгладывая куриную косточку из супа. — Все ее телеса понятны, даже когда она одета, и нет такого эффекта, когда она раздевается… К тому же она слишком примитивна и, думаю, всем приелась. А один парень сказал мне, когда мы с ним после моего номера пили за его счет джин с тоником, что на Вику неинтересно смотреть завсегдатаям, потому что они слишком хорошо знают ее без одежды не только на сцене…

— Ты пьешь джин с тоником с посетителями! — ужаснулась Ольга.

— Ну и что, я же совершеннолетняя, и мне платят зарплату в зависимости от сборов, так что дополнительная реклама мне не помешает. А я и так получаю больше, чем Вика, все ходят на меня, — хвасталась Рита. — И знаешь, какая у меня мысль… Я влюблю в себя денежного мешка, и он за меня заплатит во ВГИК!

— Рита, может быть, легче уехать обратно, ведь если в России обучение платное, значит, на Украине открылся точно такой же институт, — уговаривала ее Ольга.

— Нет, я отсюда никуда не уеду, — мотала головой Рита. — Кто знает великих украинских актрис? В каких фестивалях они участвуют?

— Рит, а это не опасно, то, что ты танцуешь почти без всего, а потом с мужчинами общаешься? — спросила нерешительно Ольга. — Я читала, бывают такие, что потом подстерегут и изнасилуют.

— Я и не читая знаю, что у нас такое бывает, — засмеялась Рита. — Но со мной такого не случится. У нас охранник есть в клубе, так он моим телохранителем заделался, глаз с меня не спускает, и, если что не так, моим обидчикам круто приходится. Он мастер спорта по карате!

— Ты умеешь устраиваться, — засмеялась Ольга. — А если этот твой мастер спорта по карате захочет с тобой переспать?

— О! Он в меня влюблен без памяти, без надежды и издали, как рыцарь… Он даже не подходит. Я сначала сама хотела познакомиться, а потом передумала. Знакомых, что ли, мало? А в этом есть романтика!

В душе у Ольги была полная безысходность, и, чтобы хоть чем-то занять себя, она устроилась в маленький театр, недалеко от станции метро «Дмитровская». Многие из актеров, работающих там, вообще не имели специального образования, некоторые были такие же неудачники, как и она. Театр был детский, основными актерами были дети, а взрослые, в том числе и Ольга, были на второстепенных ролях. Ольге нравилась атмосфера театра, нравилось смотреть на детишек, верящих в свою звезду, она вспоминала себя, то время, когда она так же старательно выговаривала первые строки роли. Потом вихрь творчества закрутит их и унесет далеко со сцены, где стоят картонные декорации, в сказочный и волшебный мир. Режиссер, видя, как нравится Ольге наблюдать за малышами, и заметив, что после окончания работы она не торопится уходить, предложил ей заниматься с ними ритмикой. Платили за это мало, но не давало возможности наложить на себя руки.

— Все, у кого есть деньги, мерзавцы, типа твоего Кости, — делилась Рита, — сразу тащат в постель. Ухаживать нормально не умеют… А этот, охранник, наконец со мной познакомился. Такой оказался интеллигентный, подарил мне розы… Директор пригрозил, что уволит нас обоих — ему внутри коллектива в рабочее время шуры-муры не нравятся… Хотя, если я болтаю с посетителями и беру у них подарки, он только улыбается и подмигивает. Мне кажется, этот парень ему чем-то не нравится, боится он его, что ли?

— Зачем же тогда держит? — возразила Ольга.

— Так он, знаешь, как дерется! Наши говорят, что директор на нем экономит, если бы не он, ему бы троим парням пришлось платить…

— Мы с ним после работы в другой клуб пошли. Он меня танцевать пригласил. Как он танцует, Ольга! А как целуется! И, представляешь, говорит мне: «Ты такая красивая, что я на тебя наглядеться не могу. Вот если бы ты волосы отрастила…» А потом вдруг говорит: «Давай поженимся». Так вот сразу, даже ни разу не переспав! — хохотала Рита. — А я говорю, я подумаю — и насчет волос, и насчет брака… Тем более что наш директор давно мне говорит, что стриптизерша лучше с длинными волосами смотрится, когда они у нее из прически по плечам падают…

— Рита, подожди, — остановила ее Ольга. — А этот парень, кто он такой? Откуда? Мне вообще не нравится твой круг общения!

— Оленька, он божественно целуется, но замуж я за него не собираюсь. Вот был бы он богат, тогда… А так, он вроде меня, даже не москвич… Но красивый, а фигура! Нет в мире совершенства. А меня к нему тянет, физически, у меня еще никого не было. Но я вот думаю, если я познакомлюсь с богатым, важно для него будет, девственница я или нет, когда я за него выйду замуж? — шептала Рита, лежа ночью с Ольгой в обнимку на диване в один из своих выходных. — Вот Косте было важно?

— Косте не было важно, — ответила Ольга.

— Тогда я с ним лягу обязательно, а замуж, конечно, не пойду, — рассуждала Рита. — Надо побогаче, как ты, но, в отличие от тебя, не упущу его.

— Рита, тебе нужны деньги для учебы или богатый муж? — недоумевала Ольга.

— Ах, давай спать, — вздыхала Рита. — Я хочу, чтобы у меня были платья, машины, банкеты, ну как у тебя все было, но что бы это было мое.

— Так ты поэтому тогда Костю так изводила? — засмеялась Ольга.

— Завидовала, наверное, что не мне все это досталось, — пожала плечами Рита. — Думала, может, он увидит меня и решит подождать немного… Я же тогда не знала, что не он один с деньгами. Думала, моя сестра нашла себе единственного в мире принца.

Ольгу ужаснули те представления, что гнездились в хорошенькой головке ее сестры, но что она могла поделать? Рита была у них вроде бы как за старшую, она зарабатывала, оплачивала жилье, покупала продукты.

Ольга спустилась во двор, у подъезда стоял желтый «Мерседес» с черными шашечками такси на пластиковом желтом треугольнике, расположенном на крыше корпуса. Водитель курил, посматривая то на часы, то на подъезд, который Ольга указала по телефону. На Ольгу он не обратил никакого внимания. Она подошла к автомобилю, потянула дверцу.

— Такси заказано, тетя, я жду клиента, — грубо сказал шофер, крепкий мужчина лет тридцати, одетый в синюю парку и синюю кепку. — Отвали, не заслоняй пространство.

— Клиент — это я, — сообщила Ольга, улыбнувшись.

— Да? — Водитель удивленно оглядел ее. — А деньги-то есть, дамочка? У нас повышенные тарифы. Хоть до Шереметьева и недалеко, но все же я не желал бы остаться в дураках.

— Деньги? — Ольга засунула руку в карман куртки, вытащила доллары. — Ой, я забыла их разменять.

— Ничего, ничего, я вам и разменяю. — Шофер сразу стал вежливым и предупредительным, выскочил, открыл перед Ольгой дверцу, взял ее сумку, уложил в багажник.

— Садитесь, мадам, прошу вас, — сказал он, видя, что Ольга медлит, рассматривая машину.

— Вам Шереметьево-1 или Шереметьево-2? — спросил он, трогая машину с места.

«А я ведь не знаю точно, откуда летают самолеты на Турцию, — подумала Ольга. — Нужно было уточнить».

— Мне… мне в Стамбул, и я не знаю точно, откуда, — замялась Ольга.

— В Стамбул летают и оттуда, и оттуда, — рассмеялся водитель. — Отвезу-ка я вас в Шереметьево-1. Там дешевле.

— Понимаете, я не знаю, откуда я лечу, — сказала Ольга. — Я должна вылететь вместе с одним человеком одним рейсом, а я не знаю, откуда решит лететь он.

Шофер с интересом посмотрел на пассажирку. Полуседые, кое-как расчесанные волосы выбиваются из-под дешевой вязаной шапочки, синяки под глазами, морщины у глаз, у губ, оправа очков, какую не носят вот уже лет двадцать, но, несмотря на это, лицо миловидное.

— Муж, что ли, обманывает, собирается с любовницей смотаться в круиз? — участливо спросил он.

— Вам-то что за дело, вы везите. — Ольга подумала, что, если не увидит красной знакомой машины Игоря у Шереметьева-1, поедет в Шереметьево-2.

— Да я что, я вам посоветовать хотел, — ничуть не смутившись, сказал водитель. — Вы женщина в общем-то симпатичная, вон и ноги…

Ольга посмотрела вниз и увидела, что ее длинная маскировочная юбка задралась и не закрывает стройных ног, она натянула юбку на колени.

— Вы сами виноваты, что ваш мужик от вас бегает, — продолжал водитель. — Ну волосы бы выкрасили, причесочку сделали, тенюшки там какие нарисовали, губки, и, глядишь, баба была бы на все сто! Я почему говорю, — он оказался словоохотливым, — моя, как за меня выйти, все такая была красавица, а теперь вот, как вы, ходит черт знает в чем. Домой придешь, тоска берет. В замусоленном халате, спущенных чулках. Как ночь, беги хоть на край света, чем с такой ложиться чувырлой. Конечно, я, как любой нормальный мужик, хочу спать с красивой опрятной девочкой, вот и гуляю, приходится. Сами же нас к любовницам толкаете. Вам небось сорока нет, по рукам вижу, а выглядите на все сорок пять, — ругал Ольгу водитель. — И деньги есть, приоденьтесь, не толкайте нашего брата к чужим бабам. Думаете, замуж вышли, так и все? Соблазнять мужа больше не нужно?

Ольга слушала его и радовалась: значит, актриса она все же не очень плохая, по крайней мере, гримируется хорошо. Еще вчера весь ночной клуб с ума по ней сходил.

У стоянки Шереметьева-1 Ольга увидела автомобиль Игоря. Игорь выглядывал из машины, поджидая Леонида.

— Подождем немного, — попросила Ольга.

— Мне-то что, счетчик работает у меня, а деньги платить вы будете, — равнодушно откликнулся шофер, припарковавшись недалеко от машины Игоря. Потом в его голосе послышалась заинтересованность: — Любовницу, что ли, хотите увидеть? Вам полезно, увидите, на каких девок мы засматриваемся, может, за ум возьметесь, деньги-то есть, нельзя же так опускаться.

Ольга посмотрела на часы, было без пяти семь, вот-вот должен был подъехать синий «Опель» Лени-Волка, охранника ночного клуба «Колибри».

Машина появилась ровно в семь. Леня подъехал. Игорь быстро пошел ему навстречу, взял пакет, сунул моментально в сумку, что-то сказал и махнул ему рукой, чтобы тот уезжал. «Опасается слежки, — поняла Ольга. — Из-за меня он как-то сильно прогорел с деньгами, возможно, поставки денег заморозили, а возможно, и до милиции уже дошло, и он едет спасать положение, может, менять местонахождение борделя, людей, связанных с этим».

Потом Игорь так же быстро направился в здание аэропорта.

— Что-то молод он для вашего мужа. Загулявший молоденький любовник? — спросил шофер, пока Ольга расплачивалась с ним, а он искал сдачу со ста долларов. — Это дело, я вам скажу, похуже — он вас бросает совсем. Такой красивый мужик не станет долго жить с бабой старше его, даже если у нее много денег. А я понимаю теперь, куда ваши денежки шли и почему вы их на себя не тратили. Все на него. Вот он и выглядит замечательно, ну и поделом вам.

— Ох, нельзя ли скорее, — торопила Ольга словоохотливого шофера, медленно отсчитывающего сдачу.

Она бегом направилась к зданию аэропорта. Увидев коричневую куртку Игоря с воротником из овчины, стоящего в очереди в одну из касс, успокоилась. Встала было в другую кассу, но кассирша выставила табличку «технический перерыв». Две другие были закрыты. Чтобы не привлекать внимания, Ольга пристроилась в хвост за Игорем. Тот скользнул по ней небрежным взглядом и повернулся к окошечку, где сидела улыбчивая розовощекая блондинка с красиво подведенными серыми глазами.

— Мне один билет до Стамбула на ближайший рейс, — сказал ей Игорь. Девушка заулыбалась еще сильнее, спросила у Игоря паспорт и быстро оформила бумаги, посматривая на него.

— Вот ваш билет, счастливого вам пути, — сказала она. — В следующий раз непременно подходите к моей кассе, можно и не по делу.

Ольга кипела от злости, стоя за спиной у Игоря, и, если бы ей не нужно было проследить за ним и узнать, где сестра, убила бы его на месте. «Вот такие подонки и нравятся женщинам», — думала она.

Ольга проследила, что Игорь направился к залу ожидания, до начала регистрации оставалось полчаса.

— Ну, что молчите-то, вам куда? У меня вон еще сколько пассажиров необслуженных. — Блондинка не улыбалась, на ее личике была недовольная гримаса, она с презрением смотрела на Ольгу, изливая на нее свою злость за то, что понравившийся ей парень ушел, не ответив на ее заигрывания.

— Мне тоже один на Стамбул, — сказала Ольга.

— Рейс какой? — блондинка не говорила, словно выплевывала слова.

— Ближайший, — пробормотала Ольга.

— Что ближайший! Номер у него есть? — Блондинка была не в духе.

— Следующий, кто знает, на какой ему рейс.

— Ах, девушка, а у меня та же проблема, мне на ближайший, а я не посмотрел на табло. — За спиной у Ольги раздался знакомый ей голос таксиста.

— Вы, женщина, пропустите человека, чего встали как столб, — кассирша опять заулыбалась.

Ольга посторонилась, с удивлением глядя на мужчину, доставившего ее сюда.

— Так что, красавица, какой там ближайший? Тороплюсь страшно, а вернусь из Стамбула, привезу вам кофточку почти задаром. — Таксист был само обаяние.

— Рейс шестьсот четырнадцать. — На щеках у кассирши появились ямочки.

— Ах, вот передо мной женщина, ей, значит, именно на этот, — сказал шофер. — Я не могу вперед дамы лезть, вы ее сначала обслужите.

Блондиночка непонимающе наморщила лобик, стараясь понять, что происходит, но так и не поняла, взяла Олин паспорт, выбила билет ей.

— Спасибо, милая, если решу лететь в Стамбул, непременно привезу кофточку, — расхохотался шофер и отошел с Ольгой от кассы.

Кассирша открывала рот, как рыба, но из него не доносилось ни звука, от возмущения она забыла все ругательства.

— Решила за ним лететь? — сурово спросил таксист. — Он даже и не смотрит на тебя.

— Не ваше дело, но спасибо вам большое, с чего такая забота? — спросила Ольга.

— Да ненавижу я этих альфонсов! Увидят — баба одинокая, деньги выкачают и адью, поубивал бы таких, позорят звание мужчин, — сказал шофер. — И ты мне чем-то приглянулась, хоть и выглядишь, как полинявшая тряпка, а есть в тебе что-то и жаль тебя.

— Я бы сама его убила, а может, и убью, — сказала Ольга. — Прощайте! — Она направилась в зал ожидания, где скрылся Игорь. Без билета туда не пропускали.

Игорь сидел в зале ожидания и спокойно читал газету. Ольга прошла мимо, устроилась в пластиковом кресле чуть сзади. Он повернулся, окинул ее невидящим взглядом и вновь углубился в чтение.

Часы показывали девять, регистрацию все не объявляли. Игорь посмотрел на табло, свернул газету, легко подхватил сумку и последовал к справочному бюро. Ольга, стараясь сутулиться, засеменила за ним. Потом, видя, что он стоит у справочного, подняла голову и тоже посмотрела на табло. Рейс в Стамбул задерживался до шести вечера. Затем Ольга увидела, как Игорь быстро прошел к кассам через весь зал ожидания.

Ольга тоже подошла к справочному бюро.

— Простите, смогу я сегодня попасть в Стамбул? — спросила она. Ей было стыдно, почему-то стало казаться, что все, как и шофер, думают, что она преследует своего любимого, а не врага. Скорее всего девушке из справочного и дела не было до нее, с Игорем она ее никак не связывала, но после проведенной вчерашней ночи с Игорем Ольге все время было стыдно.

— Боюсь, что попасть в Стамбул вы не сможете, — голос у девушки, сидящей за компьютером, был безразличный, скучающий. — У них там какая-то забастовка, и, вероятно, рейсов до завтра не будет.

«Ну вот, — продолжала злиться Ольга. — А Игорь торчал у окошка не менее десяти минут, и эта девица ему долго что-то говорила, а мне сказала лишь одно предложение. С ним она была полюбезнее». Вспомнив Риту, чтобы ненависть к Игорю достигла предела, Ольга выпалила:

— А куда вы только что отослали того парня, который разговаривал с вами передо мной и тоже хотел улететь в Стамбул? Ему-то вы сказали, как можно долететь. Он ведь стоит не в кассе возврата билетов.

Девушка подняла голову, с удивлением посмотрела на Ольгу.

— Ну что вы, женщина, так сердитесь. Вы же не спросили, а он спросил. Я посоветовала ему подойти к кассе и попробовать купить билет на ближайший рейс до Софии, а там до Стамбула можно и на автобусе. Но осталось только два билета, и, думаю, советовать вам то же — напрасно вас обнадеживать.

— София? Это мне тоже подходит. А скажите, в Болгарию виза нужна?

— Нет, вы можете купить ваучер, его продают там же, возле касс, — девушка старалась сохранять любезность. — Ваучер — это документ для права въезда в страну. Вы, наверное, в Европе никогда не были?

— Большое спасибо, — поблагодарила ее Ольга. — Конечно, не была. — Конечно, она знала, что такое ваучер, и в Европе была. Она была женой крупного бизнесмена, но сейчас вошла в роль несчастной сорокалетней, никому не нужной женщины.

Игорь опять стоял в очереди в кассу, теперь там было человек десять, все хотели поменять билеты. Ольга встала человека через четыре от Игоря и раздумывала, что же она будет делать, если он билет купит, а она нет? «Переплачу десятикратную сумму тому, кто тоже купит билет», — решила она.

— Билетов на рейс Москва — София больше нет, распродана даже броня, — объявила кассирша. — Уважаемые пассажиры, не стойте напрасно у касс.

Игорь, которому билета тоже не досталось, повернулся и вышел из здания аэропорта, Ольга побежала за ним. Он сел в свой красный автомобиль. Ольга судорожно заметалась взглядом, ища машину, которую можно было бы нанять.

— Эй, дамочка, садись быстрее! — окликнул ее голос, и к ней подъехал желтый «Мерседес».

Ольга узнала своего знакомого водителя, хотела было спросить, что он тут делает, но машина Игоря уже тронулась с места.

— Вон за той красной «девяткой», — скомандовала Ольга, уже забыв о роли бедной женщины сорока лет — она ей больше была не нужна. — Разумеется, я заплачу.

— Как мне повезло! — засмеялся водитель. — Снова могу помочь женщине и вымолить таким образом прощение у всех тех, кого я бросал.

— Как вы думаете, куда он направляется? Ему нужно как можно быстрее попасть в Стамбул, а там забастовка в аэропорту, на рейс до Софии нет билетов. Неужели он едет домой и будет ждать? А может, есть еще какая-нибудь возможность?

— Он едет на Киевский вокзал, решил ехать до Софии поездом, — подумав, произнес водитель. — По крайней мере, судя по дорогам, которые он выбирает, едет он именно к Киевскому вокзалу, а оттуда ходят поезда до Софии.

— Значит, в Софию, — расхохоталась Ольга, на которую напало бесшабашное веселье. Сумка на этот раз была с ней, на заднем сиденье, второпях ее не стали класть в багажник, и Ольга расстегнула ее, достала рыжий парик, стянула с головы шапочку, пегие лохмотья, которые и волосами назвать было нельзя, стала ваткой, намоченной в косметическом молочке, стирать грим усталой женщины. Водитель едва не врезался в «КамАЗ», едущий впереди, который встал на светофоре, и отпустил восхищенным голосом матерную фразу. Потом, когда загорелся зеленый свет на светофоре, водитель тоже поехал в потоке машин, следуя в отдалении от красной «девятки», и кидал на Ольгу удивленные непонимающие взгляды.

— От такой сбегает парень! — усмехнулся он. — Быть того не может.

— Почему вы все твердите, что он мой парень, — засмеялась Ольга. — Почему вы вообще уверены, что здесь замешана любовь? Насмотрелись мелодрам?

— Ну что еще может быть между такой девушкой и таким парнем? Я жизнь повидал, знаю, — хохотал водитель.

Ольгу бросило в жар. «Ты мое счастье», — вспомнила она свои слова, которые шептала еще не так давно Игорю.

— Нет тут никакой любви, я из детективного агентства. — Она, глядя в зеркальце заднего вида, которое водитель предусмотрительно повернул к ней, надевала парик, красила губы в розовый цвет, вставляла зеленые контактные линзы.

Перед водителем очень скоро предстала рыжеволосая зеленоглазая веснушчатая девушка с пухлыми розовыми губками, нарумяненными щечками, одетая в очень модную дубленку, не скрывающую очаровательные ножки, обутые в кожаные сапожки на каблучках, с острыми носиками и вставками замши под цвет дубленки, со шнуровкой по длине вставок.

— Для детективного агентства вы слишком красивы, — засмеялся водитель, глядя на Ольгу. — У меня создалась новая версия. Вы с любовником едете врозь ликвидировать его жену-стерву.

— Тогда бы с ним была жена-стерва. — Ольга вновь помрачнела, вспомнив об Игоре, о том, как он делал предложение ее сестре.

— Меня, кстати, зовут Олег, представился шофер.

— А меня Агата, — сказала Ольга, другое имя в голову ей не пришло.

— Не подходит вам это имя, агат — камень черный, — шофер тоже оказался знатоком камней.

— Откуда такая красивая машина в таксопарке? — спросила Ольга, чтобы прервать неприятный ей разговор.

— Лужков закупил для такси партию «Мерседесов» в Италии, — отозвался шофер. — Мы своего рода элитарное акционерное общество, работаем только по вызову, но я сегодня нарушил правило, я их нарушаю время от времени, и работаю просто как обычное такси, если нет заказных клиентов, если я свободен, я включаю рацию, и мне сообщают новый адрес. Мне повезло, я дождался вас, и, надеюсь, когда вам надоест гоняться за вашим героем, а он ваш герой, как бы вы меня ни уверяли в обратном, вы позвоните в мою контору и вызовите именно мое такси. Номер телефона я не предлагаю, я не идиот и знаю, что такая девушка, если и возьмет его, то обманет, не позвонит. А ваш номер…

— А у меня пока нет ни номера, ни жилья, я лишилась всего из-за того, в красных «Жигулях», и я отомщу ему.

Через час они были уже на Киевском вокзале. Ольга с беспечным видом капризной девочки сидела и ждала, когда Олег, отключив рацию такси, словно он занят с клиентом, стоял вместе с Игорем в очереди за билетом. Билеты были лишь в спальный вагон, и Олег, вернувшись, сообщил Ольге, что она едет с Игорем в одном вагоне. Скоро объявили посадку. Олег проводил Ольгу на перрон. Он перестал задавать вопросы, кажется, поверил ей, но лишь в том, что парень лишил Агату квартиры, бросил ее, а она его любит и как-то желает ему отомстить, до поры до времени собираясь оставаться неузнанной.

— Был такой отечественный кинофильм, — мрачно сказал Ольге Олег. — Но там она добилась своего — вернула неверного любимого. «Летучая мышь» называется. Но, если у тебя будет не так, вспомни обо мне, я действительно успел в тебя влюбиться.

Парень был грубовато прямолинеен, и Ольга верила, что он не врет. Народ небольшой кучкой стоял перед вагоном в ожидании, когда проводница откроет дверь и начнет проверять билеты.

Игорь посмотрел на Ольгу лишь потому, что она попала в поле его зрения, отвел глаза и зевнул.

— Твой парень избалован женским вниманием, — шепнул Олег. — Не засмотреться на такую рыжеволосую красотку… Да, впрочем, он бросил тебя настоящую, а ты во стократ красивее без этого маскарада.

Ольге захотелось броситься под поезд, направляющийся в Киев.

— Можно, я тебя поцелую на прощание? — спросил Олег.

— Можно, — сказала Ольга. Все что угодно, лишь бы не под поезд.

Олег обнял ее и поцеловал, жарко и крепко, его дыхание участилось, а Ольга видела только, как Игорь мельком опять посмотрел на них.

«Хорошо, что я стала целоваться, — подумала она. — У мужчин тупая психология, если женщина кому-то нужна, она нужна и ему, и я еще использую этот момент». Она тоже обняла Олега и поцеловала его. В конце концов, она была ему благодарна за все. И деньги, всю сумму, что он заработал, возя ее по городу за красной «девяткой», он вернул. «Тебе понадобятся самой», — сказал он.

Игорь галантно пропустил Ольгу впереди себя в вагон, подождал на ступеньке, пока она махала рукой Олегу, потом, когда Ольга прошла дальше, поднялся сам.

«Изображает порядочного кавалера с манерами. Дрянь, мразь!» — ругала его мысленно Ольга, но на этом ее запас ругательных слов истощился. Все лезло ей в голову сказанное в полубреду: «Ты мое счастье», и ее просьба, чтобы долго держал на руках. «Не отпускай меня, держи так подольше». «Я специально так говорила, чтобы он не понял, что я не проститутка», — уверяла она себя. Но что было делать с невысказанной мыслью: «Мы созданы друг для друга». Загнать подальше и не вспоминать, забившись в угол мягкого дивана. Соседка, полная женщина лет пятидесяти, разодетая в каракулевую шубу и от этого казавшаяся еще полнее, попыталась начать с Ольгой разговор, а потом, когда проводник принес упакованный в пластиковую коробку легкий полдник, дама сняла шубу, съела все содержимое пакета: и йогурт, и бутерброды с салями, и булочку, и пирожное, выпила сразу чай, кофе, бутылку минеральной воды, — легла на диван, расстелив постель, и захрапела.

Есть Ольга не хотела. Она волновалась, готовясь к своему плану. Попыталась было смотреть в окно, пока еще было светло, но дама, улегшись, закрыла окно, опустив темную плотную штору. Ольга вышла в коридор, стала смотреть, как мимо пробегают заснеженные елочки, лиственные леса, облепленные снегом вместо листьев, огромные белые поля, замерзшие реки. Купе Игоря находилось по соседству. Сломай тонкую перегородку — и он рядом. Что за чушь опять лезет в голову? А когда-то давно этот человек казался ей таким же, как отец, — любящим, добрым, заботливым… Тоска давила все сильнее. Дверь купе Игоря открылась, и он прошел с полотенцем в туалет.

«Действуй, действуй», — подбадривала себя Ольга, а ей хотелось плакать. Вот Игорь показался в конце вагона, идет навстречу. Ольга улыбнулась ему, он словно не заметил улыбки, был непроницаем.

— У тебя сигаретки не найдется? — спросила Ольга. — Скучно, соседка храпит, а мои любимые сигареты друг нечаянно забрал, который провожал.

— Я не курю, — ответил Игорь, но остановился.

— А как же мне быть? — сложив розовые губки бантиком, спросила Ольга. Она создавала образ этакой беззащитной, поэтому доступной куколки.

— Ну, я не знаю, чем тут можно помочь, — пожал плечами Игорь. — Он забрал твои любимые сигареты, ведь так? Другие тебя не устроят?

— Да нет, если дорогие хорошие сигареты, — кокетливо тряхнула кудряшками парика Оля, — такие, как мои, то, может, устроят.

— Ну ладно, у нас с тобой разные понятия о деньгах, но я тебе помогу. Пойдем в вагон-ресторан, там наверняка такие продаются, — сказал он.

«Клюет! — возликовала Ольга в душе. — Напою его в ресторане и выведаю, зачем и куда он едет. А если не скажет? Скажет! Мужчины по пьяни любят хвастаться своими делишками, как дядя Коля. А Костя, когда выпивал, мог ночами напролет рассказывать о своих удачных сделках».

Ольга шла чуть впереди Игоря, покачивая бедрами. «Он даже не спрашивает моего имени. Знакомство завязывается после того, как люди скажут друг другу имена», — думала она, оборачивалась на ходу и сверкала белозубой призывной улыбкой, изображая Вику.

Наконец они дошли до вагона-ресторана. Игорь достал бумажник и попросил у буфетчика пачку «Астры».

— Возьми, такие сигареты курил на вокзале твой друг, а потом положил в карман. Стало быть, это твои любимые. — Он спрятал бумажник. — А зажигалку тоже он увез? Купить тебе?

— Нет, зажигалка осталась в сумочке, в купе, — отказалась Ольга. Курить «Астру» она бы не смогла, даже если бы очень вжилась в роль.

— Тогда придется вернуться, тебе ведь не терпится покурить, — сказал Игорь, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Может, выпьем чего-нибудь? — предложила Ольга.

— Ладно, выпьем, — согласился он. — Бутылку ликера, пожалуйста. Женщинам нравится, сказал он.

Ольга готова была глаза ему выцарапать за эту фразу и за покупку ликера. Так было в их первую ночь. А она думала, что она единственная, и вот новый повод убедиться, что Вика была права, он всем так говорил… и не только говорил…

Они сели за столик, покрытый белой скатертью, посреди столика стояла плетеная вазочка с искусственными розочками. Официант принес рюмки, бутылку, откупорил ее.

— И еще коробку конфет, — приказал Игорь.

Ольга исходила злобой. Он так со всеми, и все западают. А она считала это чудом… Хорошо же она провела свое совершеннолетие, отдавшись этому проходимцу. А лицо не должно было выдавать ненависть, нужно было улыбаться, прикидываться такой вот навсегда оставшейся глупышкой, сохранившей детские манеры.

— Ах, какой вкусный ликерчик! И конфетки! — щебетала она. — Мой друг очень хороший и щедрый, но вы гораздо лучше.

— А ведь ты врешь все, крошка, — вдруг резко сказал Игорь.

— Это почему? — Стоило большого труда пожать плечиком, сыграть непонимание. Разве мои губки могут обманывать? — «Он видел, что за ним все время ехал этот чертов желтый «Мерседес», — подумала она. — И кто его знает, вдруг он заподозрил, что она шпионит за ним. Не могла найти машину побледнее…»

— Потому что женщина, привыкшая курить, когда выпьет, не сможет не закурить — это раз, а перед тобой лежат твои любимые сигареты.

— Но зажигалка!.. — возразила Ольга.

Игорь подошел к бару, купил ей зажигалку. Ольге пришлось затянуться «Астрой», сигареты были слишком крепкими, а она и так курила нечасто. Ольга закашлялась и отложила сигарету, а Игорь бросил ее в пепельницу. Ольга положила в рот конфету, чтобы избавиться от противного вкуса табака.

— Ты не куришь — это два, — сказал он. — А три — это то, что твой друг тебе вовсе не друг, а случайный попутчик, и ты даже не знаешь, что он курит «Астру».

«Он меня раскрыл!» — ужаснулась Ольга.

— Так для чего была выдумана вся эта история с сигареткой, другом? — допрашивал он ее, потягивая коньяк. — Пойдем-ка, пташка, ко мне, и ты мне все расскажешь.

— А ликер, конфеты мы бросим? — все еще валяя дурака, спросила Ольга. — Они такие вкусные.

— Мы возьмем их с собой, в мое купе, там и допьем, — сказал Игорь, поднимаясь. — А я послушаю тебя, зачем же ты все это придумала…

— Так в купе у вас разговора не получится, — заулыбалась Ольга. — Даже если ваш сосед спит, мы сможем его разбудить, а это нехорошо — вдруг человек устал.

— А я еду один, я, знаешь ли, купил целое купе, у меня такая привычка — люблю удобства, — сказал он, беря ее под руку.

«Он все понял, он знает, какую угрозу я для него представляю. Этот парень, Артур, вероятно, тоже что-то узнал, и он с ним так разделался. А что будет со мной? Ему достаточно одного удара, чтобы сделать меня калекой. И ничего не лезет в голову. Ведь можно же как-то объясниться?» — думала Ольга, пока Игорь вел ее в их вагон.

— Ой, пожалуйста, прости, мне нужно… — она смущенно захохотала, — мне нужно в одно место… Я пойду за полотенцем, за мылом. — Она быстро скрылась за дверью своего купе и закрылась изнутри.

— Мадемуазель, а как же ликер и наша беседа, — в дверь постучал Игорь. — И вам было куда-то так необходимо попасть…

— Я вас обманула, — захихикала Ольга. — Я просто хочу спать. — Она слышала, как он зашел в свое купе, лег на диван. Она тоже легла, их разделяла тонкая стенка. Ольга старалась не касаться ее, у нее было ощущение, что она прикасается к телу Игоря.

Соседка спала, издавая густой громкий храп. Как ни ворочалась Ольга, заснуть не удавалось, мешал дурацкий парик, а снять его она боялась — вдруг проснется женщина, с перепугу поднимет крик. Храп раздражал, и Ольге очень хотелось выйти из купе, но она боялась встретить Игоря. Что она ему ответит на его вопрос? Надо же так глупо влипнуть с сигаретами. Он же боится слежки, всех подозревает. За стенкой не было слышно ни звука. «Наверное, уснул», — подумала она. Она не успела осуществить свой план, соблазнить его еще раз, втереться к нему в доверие, может быть, даже стать его временной подружкой, сопровождать его повсюду в Турции. Правда, заплатить за это придется своим телом. Ольга почувствовала, как кровь опять прилила к ее щекам. А через какое-то время таможня: нужно придумать объяснение для тетки из купе, чтобы не приняла за шпионку, когда она предстанет перед таможенником в своем нормальном обличье, как и в паспорте. На цветной фотографии явственно виден цвет ее голубых глаз, так что линзы придется вынимать. Волосы, ладно, могла перекрасить… Столько ухищрений, и все зря. Теперь она не сможет гоняться за Игорем по Турции, у нее нет другой маскировочной одежды, а в рыжем парике он ее увидит за версту, а уж следить за ним в своем натуральном виде и того опаснее. Он засунет ее туда же, куда засунул Риту. Вдруг Ольгу осенило. Как же можно было так сглупить? Объяснение всем ее поступкам напрашивалось само собой, и только ее панический страх затмил ей разум. Конечно же, она не курит, конечно же, это была уловка и попутчик был случайный. А теперь ей понравился вот он, и она не против… Как просто… Он, вероятно, и сам на это намекал, когда приглашал ее в купе, где они бы остались одни, а она решила, что он ее раскрыл. Идти было страшно, но нужно. Как еще она выведает про Риту? Все же придется идти к нему в купе. От этой мысли ее бросило сначала в озноб, потом в жар. Она вышла из своего купе, тихонько притворила дверь. Ноги у нее были ватными, колотилось сердце. «А ты думаешь, разведчицам было легче?» — всплыла фраза, которую часто в детстве говорила Оле Вика, когда они воровали клубнику в чужих огородах и Вика посылала Олю разведать, не охраняется ли дом собаками без поводков.

Пальцы Ольги лежали на ручке купе Игоря. Вместо того чтобы чувствовать себя Юдифью, решившей переспать с Олоферном, выведать его секреты, а потом убить, Ольга вспоминала их первую ночь, вчерашнюю… Игорь был ее первым мужчиной — это не так легко забыть, даже если он и оказался мерзавцем. Он разбудил в ней женщину, и она чувствовала себя именно женщиной, стоя сейчас перед купе врага, а не бойцом, готовым сразиться с ним, чтобы отомстить за младшую сестру. Вдруг Ольга почувствовала, как у нее набухает грудь, как хочет ощутить вся ее кожа прикосновение его пальцев. Ах, как было непередаваемо чудесно в подпольном борделе клуба «Колибри», на кровати, где он точно так же сотни раз спал с настоящими шлюхами. Хорошо хоть ее сестру привел домой. Даже воспоминание о Рите не придало ей смелости. «А купе на ночь он все равно запер», — радостно подумала она, толкнула дверь, и она поддалась — тихо поехала на роликах в сторону. Сердце ушло в пятки. «Все, не бойся, жизнь и судьба твоей сестры в твоих руках», — сказала себе Ольга. Это немного успокоило ее, разогнало сладострастный туман, позволило ясно мыслить.

Она вошла, заперла дверь — это входило в ее планы. Плотная штора не была опущена, и в купе не было непроглядной тьмы, как в купе Ольги. С первого взгляда Ольга определила, что Игорь едет в купе один. Он спал, и бегущий свет от дорожных фонарей скользил по его лицу, волосам, не мешая его сну.

Ольга села на диван напротив, а он спал, не чувствуя ее присутствия. «С чего начать?» — думала Ольга. Опытной обольстительницей она не была никогда, мужчины соблазняли ее сами, даже когда она в первый раз пришла к мужчине в комнату так же, без спроса. «Нужно его разбудить. А вдруг ему это не понравится?» — думала она. А отчего-то так хорошо было сидеть, забравшись с ногами на соседний мягкий диван, раскачиваясь от движения поезда, переводить взгляд с такого знакомого лица, знакомого каждой черточкой, как бы не хотелось ей его забыть. «Ненависть подстегивает память», — решила Ольга. Но ненависти не было, был какой-то умиротворяющий покой, и за окном было так снежно, чисто и пустынно, и не могло в таком мире происходить таких грязных вещей — в нем не было места борделям, проституткам, сутенерам, грязным дельцам.

Поезд тряхнуло на повороте, и одеяло Игоря сползло на пол, открыв крепкую грудь, поросшую волосами. Недавно она целовала ее и хотелось прижаться к ней опять. Повинуясь порыву, Ольга по-матерински поправила одеяло, склонясь над спящим мужчиной, забыв, что имеет дело с грязным торговцем людьми. Но он этого не забыл, и его сильные руки обхватили Ольгу, лишь только она склонилась над ним, и увлекли на диван. Через секунду Ольга оказалась придавленной к дивану его телом, он рукой зажал ей рот, так что она не могла издать ни звука, а грудью прижимал к поверхности дивана — не пошевелиться, не то что вырваться. Вот только что Ольга, забыв обо всем, мечтала прижаться к его груди, и как осуществилась ее мечта?

— Ну что, кончились игры, Агата? — спросил он, глядя на нее сверху. Он чуть ослабил руку, зажимающую ей рот, чтобы она ответила.

Ольга понимала, что кричать бесполезно — чуть она повысит голос, и рот опять будет зажат.

— Я не Агата, вы ошиблись, — она подумала, что самое лучшее в ее положении продолжать игру. — Я не знаю, кто такая Агата.

— Есть такая писательница, Агата Кристи, мастер детективного жанра, и есть такая девушка, которая решила ей подражать, только вместо того, чтобы писать самой, а лучше — играть на сцене, полезла воплощать это в жизнь.

Рука Ольги рванулась к парику, но он свободной рукой перехватил ее и завел за спину, а потом быстро сдернул парик.

— Не жарко в нем было, Олененок? — усмехнулся он. — А где два других?

— Ты… ты узнал меня? — от удивления Ольга начала заикаться.

— Я всегда говорил тебе, что ты прекрасная актриса, Олененок, и ты своей игрой можешь обмануть любого, но не меня.

— Почему же не тебя? — усмехнулась Ольга. — Просто я бездарна.

— Ты еще как талантлива, я диву дался, глядя на тебя в «Колибри». Ты с твоей скромностью так гениально играла искательницу приключений, ночную бабочку.

— Так ты специально устроил этот поединок? — недоумевала Ольга. — Леня говорил, что ты мог вылететь с работы.

— Я и вылетел, — засмеялся он. — Но не мог же я позволить тебе лечь с кем-то в постель… Например, с Артуром или Грэгором.

— Ты мог бы и сам со мной не ложиться! — вскипела Ольга — лицо ее опять заполыхало.

— Значит, не мог, — хмуро ответил он, сел, выпустив ее.

Ольга перебралась на другой диван. Она ничего не понимала. Он был прежним, ее Игорем, как связать с этим его делишки?

— Ты бы вынула линзы, от них, наверное, болят глаза, да и видеть тебя даже зеленоглазой — и то счастье, но непривычное, — засмеялся он.

Ольга молча вынула линзы, глаза действительно болели.

— Что ты сделаешь со мной? — спросила она.

— А что бы ты хотела, Олененок? — спросил он. — Чтобы я взял тебя на руки и держал долго-долго? Если скажешь, я так и сделаю и буду держать, пока не придет таможня.

Ольга разрыдалась. Он еще и издевается, он сразу знал, кто она, и издевался тогда, и потом, и сейчас.

— Ну вот и слезы, — произнес он. — Я ведь сказал тебе сразу, когда ты пришла к директору «Колибри», — не ввязывайся в это дело. А ты не послушалась, переоделась женщиной-вамп, устроила дуэль за право обладания тобой, которая могла весьма плохо кончиться для тебя. Теперь вот едешь в Софию, вместо того чтобы сидеть дома и ждать.

— Тебе, наверное, не терпится выбросить меня из поезда, — сказала Ольга. — Ведь ты все знаешь, знаешь и то, что я сообщу властям в Стамбуле о твоей деятельности и тебя посадят, а мою сестру выпустят. Я так и сделаю, так что поторопись, скоро будет таможенная граница.

— Если мне чего-то и не терпится, так это поцеловать тебя, — сказал Игорь, — а еще взять на руки, ну и все, что потом бывает дальше между женщиной и мужчиной.

Он сгреб ее в охапку, пересадил к себе на диван.

— Значит, ты выслеживаешь меня и едешь за мной в Стамбул, чтобы освободить сестру, а меня сдать властям, — засмеялся он. — Но тебе это вряд ли удастся. Ты знаешь турецкий?

— Я обращусь в консульство. — Ольга металась, стараясь освободиться, но он не отпускал ее, и, как ни странно, в его объятиях было так хорошо…

— Ты придешь в консульство и скажешь: такой-то и такой-то человек поставляет девушек для турецкого публичного дома. Тебя спросят, откуда такие сведения? Чем они подтверждены? Спросят, в конце концов, где находится этот пресловутый публичный дом. И что ты скажешь им, владея русским?

— Я сначала выясню, где он находится, я сбегу от тебя, когда придет таможня, перевоплощусь так, что ты меня ни за что не узнаешь, — спорила Ольга.

— Я узнаю тебя, как бы ты ни гримировалась, как бы ни переодевалась. Это невозможно, Олененок. Но скажи мне сначала, почему всем этим не занимается всемогущий Константин Варламов, твой муж? У него дочерние фирмы по всем восточным странам, а в Стамбуле у него огромные связи, настолько огромные, что… — он замолчал, оборвав фразу, потом повернул к себе Ольгино лицо. — Так почему?

— Мы расстались больше двух лет назад, — сказала Ольга.

— Вот как, а мне этот брак казался счастливым.

— Мне тоже, — тихо ответила Ольга. — Но ты уже два раза сказал, что я не смогу обмануть тебя своей игрой, не смогу перевоплотиться, чтобы ты меня не узнал. Почему, интересно? Если ты утверждаешь, что я талантлива?

— Что тебя волнует больше: почему я тебя всегда узнаю или талантлива ты или нет? — засмеялся он.

Это было так странно — сидеть в обнимку с тем, кого когда-то любила, а сейчас злейшим врагом, который оказался хитрее и не станет жалеть ее в безжалостной борьбе подпольного бизнеса. Но она не боялась ни смерти, ни того, что окажется рядом с сестрой в борделе, где ее станут насиловать турки, ей было просто хорошо, и все. «Я глупо счастлив», — когда-то сказал он. Сейчас то же испытывала и она, ощущая силу его рук.

— Разве это не вытекает одно из другого? — Она даже улыбалась.

— Нет, не вытекает. Ты более чем талантлива, и я удивляюсь, кому и зачем нужно было переубеждать тебя в обратном. Наверное, этот человек преследовал какие-то цели и подорвал в тебе веру в себя… А я… да как, черт возьми, мужчина, который семь лет любит женщину, может не узнать ее? Есть ведь неуловимые жесты, которые тебе дороги, еле заметная мимика губ, я уже не говорю о том, что ты была без перчаток, а я помню, как выглядит любая морщинка на сгибе твоих пальцев. Ты особенно — не так, как все, — опускаешь глаза, поправляешь платье, прежде чем сесть… да мало ли чего еще, что не заметит никто из твоих знакомых, но непременно заметит человек, который тебя любит.

— Но мы не виделись почти три года, — тихо сказала Ольга, до которой никак не доходил смысл его слов, настолько это было невероятно.

— Все три года каждую ночь я представлял тебя…

— Ты делал предложение моей сестре! — Ольга даже вскочила с дивана, так это ее вдруг разозлило. — Ты говорил ей то, что никогда не говорил мне!

— Она была так похожа на тебя, и я, как последний дурак, думал, что она мне заменит тебя. Я потерял тебя и на этот раз действовал решительно, чтобы она осталась со мной как воспоминание о тебе, как живая фотография. Я думал, что полюбил ее, но я любил в ней тебя. А когда оказалось, что она другая…

— Ты отправил ее в бордель, — язвительно засмеялась Ольга.

— Я не знал этого, Олененок, прости меня. Она не хотела быть со мной, она хотела много денег. И однажды ко мне подошел один человек, Артур, он время от времени появляется в «Колибри» по каким-то своим делам, спросил, моя ли это девушка. Я ответил, что нет. Он сказал, что набирает танцевальную труппу и она очень подходит ему, он видел, как она танцует в стриптизе. Спросил о ее родственниках. Элен всегда уверяла меня, что она сирота. Отец у нее разбился, мать сошла с ума, сестер и братьев нет. Я сначала даже все выяснял, не можете ли вы быть хотя бы отдаленными родственницами, но она при упоминании о Днепропетровске мотала головой. Я познакомил ее с Артуром, и мы расстались окончательно. А потом появилась в «Колибри» ты и стала кричать о том, что у тебя пропала сестра. Я просил у тебя телефон, хотел разобраться сам, но не тут-то было. Ты чуть не прошла сквозь строй всех наших посетителей, когда заявилась как Агата, и лишь моя выдумка спасла тебя от того, чтобы переспать с ними со всеми. У нас несколько крутые законы, Олененок, а с проститутками у нас не церемонятся, им платят за количество мужчин, и они рады обслужить как можно больше человек. Потом, когда я запер тебя в машине, уже зная все, поняв, куда Артур отправил твою сестру, ты сбежала, опять не выслушав меня. И что теперь будет с нами обоими в Турции, не знаю даже я. Артур — человек достаточно страшный, за ним стоит хорошо организованная мафия. Самое лучшее, это тебе сойти сейчас, перед пересечением границы. А в Турцию разбираться со всем поеду я один.

— Я с тобой, — Ольга прижалась к нему еще сильнее, — я поеду с тобой.

— Мне будет легче там одному, — сказал Игорь.

— А я все равно поеду, я не сойду с поезда, а если ты станешь настаивать, устрою скандал, — упрямо сказала Ольга. — Поеду назло тебе. — Фраза получилась резкой и злой.

— Ты все-таки меня ненавидишь? За то, что я должен был сначала проверить, действительно ли Артур набирает танцевальную труппу, а потом уже знакомить с ним Элен? — спросил Игорь.

— Ее зовут Рита. — На глазах у Ольги выступили слезы. — Я ненавижу тебя за то, что ты не говорил мне таких слов, как ей. Я хотела за тебя замуж, а ты толкнул меня к Константину. Я была несчастна семь лет, я поняла это вчера, когда я… когда мы… Да даже если ты поверил тем словам, которые наговорила тебе про меня Вика, а она во всем мне призналась, ты должен был бороться за нашу любовь. Ты же мужчина!

— Я был глупее, наверное. И я считал, что силы для борьбы слишком неравны… Я ведь не мог пригласить тебя даже в ресторан, у меня не было денег, а у него была «Ауди», он дарил дорогие орхидеи, а ты — женщина. Я предоставил тебе право выбора… — грустно сказал он, — и ты выбор сделала.

— Да, после того, как ты поменял меня на Вику! — закричала Ольга.

Ладонь Игоря вновь зажала ей рот.

— Но ты же уехала ночью к другому, неужели я мог выдержать это один? Представлять тебя с другим, как ты целуешь его, обнимаешь, — говорил он.

— Я поехала не к нему, а в ресторан, и то лишь потому, что ты не обращал на меня внимания, не стал ждать после занятий и ушел неизвестно куда, вероятно, на свидание к другой. Когда я поднялась к тебе, чтобы во всем разобраться, тебя не было! — кричала Ольга, отталкивая руку Игоря.

— А я не стал ждать тебя, потому что во дворе института стояла «Ауди»… И я верил Вике, потому что всегда чувствовал твое настроение и состояние, а оно изменилось, ты стала обманывать. Ты не рассказала мне о знакомстве с ним, о даче, на которую поехала. Я подумал, что он больше понравился тебе и я не имею права стоять у вас на дороге.

— Меня убедили, что Костя снимет меня в рекламном ролике и я смогу заработать. А мне так хотелось красиво одеться, чтобы тебе не стыдно было встречаться со мной, приглашать в рестораны.

— Я уже сказал тебе, у меня не было денег. Я даже считал, что не имею права делать тебе предложение. Кто я был? Нищий студент, по ночам разгружающий машины… И я был прав, кто я сейчас! Был вышибалой, а теперь — вообще никто. А ты создана для другой жизни, ты талантливая актриса, тебе не нужен муж-неудачник.

— Да я сама неудачница, — продолжала кипятиться Ольга. — Однако твоя работа вышибалы не помешала сделать предложение моей сестре.

— Это другое. Охранник и стриптизерша — вполне подходящая семья, — ответил Игорь.

— Я ненавижу тебя, ненавижу! Целых семь лет ты снился мне ночами, и мне не хотелось просыпаться, и я научилась не видеть во сне лицо мужчины, который дарил мне счастье, чтобы было не так больно от безнадежности. Ведь я знала — тебя не вернуть, ты бросил меня!

— Не кричи, сейчас сбегутся все проводники, — Игорь закрыл рот Ольги поцелуем. Ольга старалась вырваться, но страстность поцелуя нарастала, и вскоре Ольга, перестав сопротивляться, сама стала отвечать на поцелуи. Как смешны были ее предположения, что острота сексуальных ощущений стерлась со временем, поэтому она не чувствовала ничего особенного ни с Костей, ни с Димой.

Стучали колеса, покачивался поезд, и купе то проваливалось в темноту, то озарялось светом фонарей. Сколько длилось блаженство, не знали ни Игорь, ни Ольга. Губы непроизвольно шептали в полубреду ласковые слова, а тела хотели слиться еще ближе, хотя ближе было некуда, и одновременным был вскрик счастья. И уже через несколько минут хотелось повторить его, но в купе постучали:

— Господа пассажиры, приготовьтесь к таможенному досмотру, — громко сказал проводник и перешел к следующему купе.

— Почему так скоро… — пробормотала Ольга.

Игорь помогал ей одеваться.

— Если бы ты не сбежала от меня после ресторана, у нас было бы гораздо больше времени. Я ведь давал понять тебе, что все понял, и звал тебя к себе, а ты заперлась в своем купе, разыгрывая глупую рыжеволосую дамочку, — смеялся он. — Кстати, почему ты не подумала о том, когда шла в «Колибри» изображать проститутку, что у черноволосых женщин волосы черные везде, и даже если бы это был не я, то догадаться о маскараде было бы несложно.

Ольга покраснела. Как она могла не подумать об этом! Но она же не собиралась заниматься сексом в «Колибри», а когда все же легла с мужчиной, мало что вообще понимала, вот как и сейчас.

Поезд прибыл в Софию днем.

— Теперь нужно узнать, не кончилась ли забастовка в стамбульском аэропорту. Самое лучшее было бы вылететь самолетом прямо сейчас, мы должны спешить, чтобы опередить Артура. Иначе и следов твоей сестры мы не найдем.

Они позвонили в софийский аэропорт прямо с вокзала. Стамбульский аэропорт по-прежнему не принимал. Девушка из Шереметьева оказалась права в своих прогнозах: если бы они не поехали поездом, до сих пор сидели бы в Москве.

— А Артур, он не мог опередить нас? — волнуясь, спросила Ольга.

— Вряд ли Артур поедет поездом. У него отлаженная система. Он прилетает с девочками в аэропорт, и там его уже ждут с машиной. Волк сказал, что он перекупил у Грэгора двойняшек. Он хорошо платит за девочек. И мне платил, за Элен. Говорил, бизнес есть бизнес, и ты имеешь свою долю. Знал бы я, за что он мне платит!

Они взяли такси и поехали к автовокзалу.

— Конечно, если он испугался моих угроз, — говорил Игорь, — он будет один, без товара, полетит маскировать бордель.

— А до Стамбула нельзя поездом? — спросила Ольга и покраснела.

— Можно, — засмеялся Игорь. — Но это будет другой, сидячий поезд, а автобусом мы доберемся быстрее. — Он обнял ее, и они пошли покупать билеты.

До отхода автобуса на Стамбул оставалось полтора часа. Ольга впервые была в Софии и с удивлением слушала болгарскую речь, которая напомнила ей старославянский язык Библии — на первом курсе ВГИКа она посещала семинар. Болгары вместо восемь говорили «осемь», вместо я «аз».

Дожидаясь автобуса, они зашли в небольшой ресторанчик, и там Ольга пришла в восторг от болгарской кухни. Запеченный перец, посыпанный тертым овечьим сыром, она запивала сухим вином, и разве это могло сравниться с уткой по-пекински и другими изысканными блюдами в швейцарских, немецких ресторанах, где ее угощал Костя, ведь рядом сидел Игорь. Закажи он горбушку черствого хлеба и стакан воды, ей и это показалось бы чудесной пищей, потому что рядом был он и говорил:

— Ну и глупышка была ты, Олененок, разве мне важно было, в чем ты одета. Мне важно было, какая ты. Добрая, чистая, нежная, немного наивная и смешная.

Это можно было слушать вечно, и была твердая уверенность Игорь преодолеет все, справится с Артуром, со всеми, кто за ним стоит, но ее сестру они освободят, и потом, когда они вернутся, тоже все будет в порядке. Хотя он и потерял даже ту работу, которая у него была, и она тоже безработная, и Рита будет приходить в себя и больше уже не захочет подрабатывать по ночным барам. Но все равно — все будет хорошо.

— Вот если Артур все же испугался меня и тоже отправился поездом или машиной и сумеет опередить нас, он нас встретит с друзьями, и нам придется не сладко, — сказал Игорь, внезапно нахмурившись.

— Нет, не опередит, я почему-то знаю это точно. — Ольга провела пальцем по морщинке на лбу Игоря, разглаживая ее. — Все будет хорошо.

— Как мне не хватало этих слов в минуты отчаяния! — сказал он, целуя ее руки.

Подошел автобус, двухэтажный «Мерседес». На болгарском и английском объявили посадку. Ольга и Игорь, усевшись на сиденье, мягкое и удобное, откинули спинки и сразу уснули — сказались две бессонные ночи. Проснулась Ольга от головной боли поздно ночью, автобус ехал по узкой горной петляющей дороге, почти по серпантину. Пассажиры — турки, греки, болгары — почти все курили. От запаха дыма и крутой дороги у Ольги разболелась голова, ее начало подташнивать. Она беспокойно заерзала на сиденье. Над каждым сиденьем имелся кондиционер, но он не спасал от дыма. Игорь тут же проснулся, подкрутил что-то в кондиционере, подула струя свежего воздуха. Он положил голову Ольги себе на плечо.

— Спи, любимая, сама говорила, все будет хорошо — значит, так и будет, — сказал он, гладя ее по волосам.

— Я очень изменилась за эти годы? Постарела? — спросила она.

— Ты стала красивой и как женщина расцвела, а тогда была еще неоперившимся цыпленком, который всего боялся, — ответил он, продолжая гладить ее голову, лежащую у него на плече так удобно.

— Я и сейчас многого боюсь, вернее, боялась, — прошептала Ольга, опять засыпая. — А теперь не боюсь, потому что со мной ты…

Автобус остановился, Ольга и Игорь проснулись и посмотрели в окно.

— Таможня. Наконец-то, значит, утром будем в Стамбуле. Думаю, фортуна к нам и вправду милостива. Забастовка в Стамбуле продолжается, и Артур с девочками еще в Москве, — предположил Игорь. Думаю, он недооценивает меня и повезет их.

— Откуда ты знаешь, — удивилась Ольга, — про забастовку?

— Ты слышишь, у водителя работает радио. Оно ловит турецкую волну, а мне приходилось бывать в Турции по делу, и турецкий я знаю неплохо.

Они вышли, отдали паспорта, заплатили по десять долларов и получили визу.

— На целый месяц, — засмеялась Ольга. — Я уверена, что мы найдем Риту завтра.

— А я не уверен, сначала нужно найти Артура. Я летал с ним и знаю, в каком отеле он останавливается, но, когда он прибудет, неизвестно, — сказал Игорь.

— А что, если встретить его в аэропорту вместе с близнецами и заранее вызвать полицию! — предложила Ольга.

— Уверен, что близнецы откажутся давать показания, да и Артур тоже. Они скажут, что просто хорошие друзья и приехали посмотреть минареты. Какие бы они ни были, эти пятнадцатилетние девчушки, уверен, что полиции они испугаются больше всего. А самое вероятное, что Артур уже в самолете просветил их насчет всего, и их это устроило. В стриптиз ведь не идут очень нравственные люди, — сказал Игорь.

— В вышибалы тоже, — отрезала Ольга, и они замолчали.

Они ехали дальше, но больше не спали и даже не разговаривали, глядя в разные стороны. Игорь о чем-то думал, а Ольга созерцала в окно холмистый пейзаж, и червь сомнения закрадывался в ее сердце. «Он уже не раз бывал в Турции, он знает турецкий язык, он знает, где останавливается Артур. Что-то слишком много совпадений, и он не хочет, чтобы мы обратились в полицию», — думала она, и опять волна неприязни охватила ее. За холмами то появлялись, то исчезали тонкие шпили минаретов, они подъезжали к Турции.

В одиннадцать часов дня автобус прибыл в Стамбул. Едва выйдя из автобуса, Ольга и Игорь очутились в шумной толпе. Было тепло, и только с моря, невидимого отсюда, дул прохладный сырой ветер. Ольга хотела было скинуть дубленку, но надела ее опять. Люди вокруг них что-то кричали, все куда-то спешили, задевали их рюкзаками, сумками.

Игорь крепко держал Ольгу за руку. «Он что-то заподозрил, боится, что я снова убегу, — думала она, — обращусь в полицию».

— Такое ощущение, — весело болтала она, словно забыла их размолвку в автобусе, — что я попала куда-то в Вавилон. Мне кажется, тут все говорят на разных языках.

— Наверное, ты права, — хмуро сказал Игорь. — В Турции какая-то особенная атмосфера. Каждый раз, когда я приезжаю в Стамбул, я забываю, что существует наш, московский мир.

«Часто же ты ездишь в Стамбул, — подумала Ольга. — Уж не за тем ли, в чем обвиняешь Артура». Но так или иначе, а вырваться она не могла. Он, не выпуская ее руки, тянул сквозь толпу, неся в другой руке обе их сумки.

Около них услужливо остановилась желтая машина — такси, из нее выскочил суетливый вежливый улыбающийся шофер, распахнул заднюю дверцу. Ольга и Игорь сели.

Игорь что-то сказал по-турецки, машина поехала.

— Куда мы едем? — Ольга старалась скрыть страх в голосе. Вдруг он все же везет ее в публичный дом?

— Сейчас поедем в гостиницу и подождем приезда Артура, если он там уже не поджидает нас. Но, думаю, мы опередили его и паниковать не стоит.

Машина медленно ехала по запруженным автомобилями улицам Стамбула. Иногда, чтобы объехать затор, такси выезжало на пешеходный тротуар. Водитель часто смотрел на Ольгу в зеркальце заднего вида, улыбался, скаля желтые зубы, и что-то говорил по-турецки, видно, комплименты. Игорь что-то сказал ему, турок замолчал, стал смотреть на дорогу.

Ольга все продолжала злиться на Игоря и подозревать его.

— Какую гадость ты сказал шоферу? Привыкли там, у себя в клубе, всем хамить. Он мне ничего плохого не делал, а смотреть на меня позволено всем, — гневно выговаривала она.

— Я сказал ему, что ты моя жена, — ответил Игорь.

— Ну-ну, — Ольга забарабанила пальцами по стеклу. — Врать мы все горазды.

Игорь вздохнул, и между ними опять повисла пелена враждебности.

Гостиница, в которой они должны были остановиться, была расположена в центре Стамбула, недалеко от громадного храма Айя-София, увенчанного четырьмя розовыми минаретами. От Айя-Софии отходили, спускаясь с холма, несколько узких улиц, застроенных четырех- и пятиэтажными домами. Один из домов был чуть выше остальных — это и был отель, с маленьким рестораном внизу под открытым небом.

Улыбчивая девушка-администратор, турчанка с длинными иссиня-черными волосами, вручила им ключи от двухместного номера. Они расплатились, и, пропустив Ольгу вперед, на лестницу, Игорь помедлил и быстро передал девушке несколько купюр — она моментально спрятала их за стойкой.

Ольгу вновь начали мучить ужасы. Что, если Игорь заплатил девушке, чтобы она зарегистрировала его одного, а когда он избавится от Ольги, сдав ее в публичный дом, никто не докопается, что какая-то девушка Ольга Преображенская вообще как-то связана с Игорем.

— Зачем ты заплатил ей? — спросила Ольга.

— Я заплатил ей за то, чтобы она поселила нас на том же этаже, где забронирован номер Артура, а еще за то, чтобы она не сообщала ему о нашем появлении. Вот и все. Но ты задаешь слишком много вопросов. Если я что-то делаю, значит, это нужно. А если ты мне не будешь доверять, как раньше, мы вообще можем попасть в пренеприятнейшую историю, — сказал Игорь, занося вещи в номер.

Ольга внимательно посмотрела на него. Да, Игорь сильно изменился за время работы в клубе — стал более резким, деловым. Вполне возможно, что она и не ошибается на его счет и он на самом деле член этой организации, а не случайно попавший туда человек. Но нужно делать все так, чтобы он не знал о ее мыслях, а как это сделаешь, если он словно читает в ее душе. Но он так убедительно говорил в поезде о любви. Что ж, говорить умеет не он один…

Номер оказался просторный, с мебелью песочного цвета — двуспальная кровать в углу, маленький столик, два кресла, шкаф. На столике стоял телефон, напротив — небольшой телевизор. Вторая дверь вела в ванную и туалет.

Светлые шторы на окнах были раздвинуты, окно выходило как раз на ту сторону города, где был Софийский храм. В другой раз Ольгу восхитило бы это, но сейчас она пристально наблюдала за Игорем и думала, что он будет делать дальше.

— Не спуститься ли нам пообедать? — беспечно спросил он.

Обед тянулся медленно, и Ольга не обращала внимания на то, что ест.

— Что ты собираешься предпринимать для освобождения моей сестры? — спросила она.

— Завтра приедет Артур, забастовка закончилась, он нас введет в курс дела, — ответил Игорь.

— Значит, день до завтра мы проведем в номере? — спросила Ольга.

Пока он с ней, никуда не уходит, он и против нее ничего не предпримет.

— Ты побудешь в номере, а я схожу по одному делу, — ответил Игорь.

«Вот то, чего я боялась, — подумала Ольга. — Он оставит меня здесь, а сам пойдет проворачивать свои дела по ликвидации публичного дома или по перемещению его в другой район. А тот парень, Артур, которого они так боятся, именно пешка в игре, каковой хочет представить себя Игорь, и, конечно же, приезд Артура, который знает правду о поставках девочек, сорвет планы Игоря».

— А мне с тобой никак нельзя? — спросила Ольга.

— Нет, ты останешься, — твердо сказал Игорь.

Они поднялись в номер, Ольга смотрела, как Игорь надевает легкую куртку вместо той, в которой приехал. А ее сумка забита всякой ерундой — париками, пуховиком, шапкой. Она думала только о маскировке, совершенно не позаботясь о том, что в Турции теплее, чем в России. Игорь подошел к двери, вынул из замка ключ с биркой.

— Ты собираешься меня запереть? — вскипела Ольга. — Зачем?

— Я боюсь за тебя, а так я буду уверен, что ты в безопасности, — сказал Игорь, и Ольга услышала, как закрылся замок, и его удаляющиеся шаги.

Это нельзя было так оставить, и решение созрело мгновенно. Напрягаясь и отыскивая в голове английские фразы, Ольга на жутком английском объяснила администраторше по телефону, что ее муж ушел, захватив с собой по рассеянности ключи, что ее ждут в одном месте, а она не может выйти.

Ольга вся похолодела от страха, она не поняла, что ответила ей администраторша. А ведь если эта турчанка, которой платил Игорь, с ним в сговоре, ее не выпустят отсюда. Через несколько секунд она услышала, как открывается дверь. На пороге стоял улыбчивый мальчик-турок лет пятнадцати. Ольга накинула дубленку, сапожки и вылетела в коридор. Мальчик пожал плечами и запер дверь, догнал ее, протянул ключи, что-то говорил, — вероятно, что-то о ключе. Администраторша улыбнулась Ольге, спросила по-английски, довольна ли Ольга, и попросила вернуть ей ключ. Такое правило — должна прийти убраться горничная.

Ольга вылетела на улицу, Игорь спускался по одной из узеньких улочек, Ольга пошла следом, на огромном расстоянии. Он торопился и не оглядывался. Ольга поняла, почему он не взял такси, улочки становилось все уже и извилистее — ни одна машина не проехала бы по ним, люди проезжали только на велосипедах. Толпа мальчишек с визгом промчалась мимо, крича ей одно и то же незнакомое турецкое слово. На улочках были маленькие магазинчики, продавцы выходили на улицу, что-то кричали, подзывая. Ольга угадывала в их словах все то же незнакомое ей слово, что кричали мальчишки. Ольгу все больше охватывал страх, кварталы становились все беднее, стали похожи на трущобы, и, если бы не фигура Игоря, идущего впереди, она бы умерла от ужаса.

Игорь остановился около одного домика, как поняла Ольга, ресторанчика, зашел туда. Подождав немного, Ольга зашла следом.

Она увидела небольшой зальчик обычного ресторанчика, за столиками сидели отчего-то сплошь мужчины, большей частью турки, что-то ели, беседовали, пили. Увидев ее, некоторые повскакали с мест, произнося все то же слово. «Что же оно означает?» — начала злиться Ольга.

Игорь пересек зал, подошел к портьере, скрылся за ней. Ольга поспешила следом, за портьерой была лестница, уходящая вниз, в подвал. Игорь спускался, а Ольга, прижавшись к стене, ждала, куда он пойдет потом. Он подошел к одной из дверей, постучался условным стуком. Ольга запомнила его. Дверь открылась, и Игорь скрылся за ней.

Ольга последовала его примеру и, быстро сбежав по лестнице, постучала, как он. Ей открыл невысокий турок и что-то сказал. В незнакомых словах Ольга опять разобрала слово, уже начавшее ее нервировать тем, что она не знала смысла. Турок пропустил ее в помещение, и Ольга сначала ничего не могла разглядеть за клубами дыма, какого-то странного, непохожего на сигаретный. Когда глаза привыкли, она увидела мужчин, сидящих и лежащих на ковре в небольшой комнатке. Некоторые курили кальян, некоторые просто длинные трубки. Среди них были люди разной национальности, но европейцев не было. Кто-то из мужчин спал прямо на полу. Игоря не было видно. Вероятно, он скрылся за одной из двух дверей, ведущих из комнаты. «Где-то здесь и расположен публичный дом», — поняла Ольга. Она попала туда, куда хотела, но не знала, что делать дальше, и ей было невыносимо страшно. Она решила направиться к одной из дверей — наверное, Игорь там, уже ведет переговоры. Возможности помешать ему не было, потому что у Ольги не было оружия, но хотя бы убедиться…

Она пошла к двери, но маленький шустрый турок, что впустил ее сюда, перегородил дорогу, что-то говоря. И опять это слово… Оля покачала головой, давая понять, что не понимает его, показала на дверь, но он подтолкнул ее к другой. Ольга в состоянии полной паники вошла. Это была обычная комната, обставлена она была побогаче. Был даже диван, стол, телевизор. Двое мужчин, турки, пили что-то, наливая из огромной бутыли. Увидев Ольгу, они заулыбались, захохотали, что-то бойко стали говорить друг другу. Приведший Ольгу, по-видимому их подчиненный, тотчас ушел. Мужчины подошли к Ольге. Она вцепилась в полы дубленки, стараясь ее застегнуть, но их пальцы были сильнее, они быстро сняли с нее дубленку, и она осталась в костюме «Бетти», так она про себя именовала ту рыжеволосую дурочку, которую изображала в поезде. Бетти носила красную мини-юбку и желтый джемпер без рукавов. Мужчины с возгласами одобрения ощупали ее грудь, ноги, повторяя все то же слово.

Ольга закрыла глаза. Она не смогла бы справиться с этими двумя, и даже если очень сильно кричать, так, чтобы заглушить громкую турецкую музыку, на помощь ей вряд ли кто придет. Но турки, по-видимому, не собирались ее насиловать сами, они повели ее куда-то дальше, одобрительно поглаживая по бедрам, ногам, на своем языке высказывая ей восхищение.

Ее привели в другую комнату. Там за столом сидел Игорь и пил водку с азербайджанцем. Турки на своем языке что-то объясняли азербайджанцу.

— К нам зашла хорошая русская проститутка, — сказал на русском, но с заметным акцентом азербайджанец, обращаясь к Игорю. — Их тут много, этих белокурых сучек, развелось за последнее время. Они немного берут, но много дают, не пожалеешь.

Игорь вскочил, собираясь что-то сказать, но азербайджанец жестом остановил его:

— О публичном доме, который ты ищешь, она не знает ничего, если она бегает по бедным кварталам, значит, работает одна, а из борделей их не выпускают, держут взаперти, оттуда не сбежишь. Она нравится мне, мои друзья привели ее, чтобы я был первым, а они будут ждать свою очередь, но ты мой почетный гость, я уступлю первенство тебе.

Ольга ждала, что Игорь все объяснит своему другу, но он подошел к Ольге и с размаху ударил по лицу.

— Это моя жена, Гейдар, — грустно сказал он. — Она всюду выслеживает меня.

— Ты распустил свою жену, кто же ходит в таких юбках да еще в заведения, куда положено заходить только мужчинам.

Ольга онемела от боли и стояла молча, прижимая руку к щеке.

— Ты мало проучил ее, друг, она скоро у тебя по притонам голой бегать начнет, — возмущался азербайджанец.

— Я поговорю с ней дома, — грозно пообещал Игорь, беря Ольгу за руку выше локтя. Ей было больно, она знала, что останутся синяки, но вырываться она не смела.

— Спасибо, Гейдар, если понадобится помощь, я сообщу, — сказал Игорь, не обращая внимания на Ольгу.

— Какие разговоры, разве ты не спас меня однажды и я не в долгу у тебя? — Гейдар похлопал Игоря по плечу. — И прими совет друга — купи для своей жены хорошую плетку.

— Я так и сделаю, — сказал Игорь, выталкивая Ольгу в прокуренную комнату. — Ты что, прямо так и пришла? — спросил он у нее.

— Там осталась дубленка, — всхлипнула Ольга.

Игорь что-то сказал одному из турок, и тот принес Олину одежду.

— Зачем ты пошла сюда? А если бы мы с Гейдаром ушли? Ни одна женщина, если она порядочная, не осмелится зайти в такое заведение и вообще не покажется в таком виде в этом районе, — выговаривал ей Игорь.

Ольга хлюпала носом, стараясь не плакать. Впервые в жизни ее ударил мужчина, да еще тот, кого она все-таки любит, сколько ни убеждай себя в обратном, а приходится это признать. Она, конечно, виновата, она подозревала его, не верила ему, не послушалась, потащилась куда не надо. Но доходить до рукоприкладства, как в каменном веке… Это женщина может ударить мужчину, если он подлец, — ему будет только стыдно и неприятно. А он ударил ее так больно!

Они поднялись в номер. Вечерело. Ольга подошла к окну, продолжая сдерживать слезы.

Закат красил город и купола, минареты храма в розовый цвет. Стены храма и минарета были выложены розовым кирпичом, и многие дома в городе были грязно-розового цвета. Сейчас, на закате, это было особенно заметно. А впереди, не видимое из окон, было море, там был пролив Босфор, там ненавистный Ольге Восток был отделен от Запада узкой полоской воды.

— Прости, Олененок, я не мог иначе, он мой друг, но на Востоке свои законы, и он мог подумать, что я лишь хочу забрать в свое пользование приглянувшуюся ему проститутку. Это тебе не «Колибри». И он обиделся бы, а что было бы дальше, я не знаю… Но тебя спасти можно было только так. Ты же должна была заметить, что здесь все на тебя похотливо смотрят. Это все-таки Восток, а блондинка здесь — такая редкость. Поэтому Артур отбирает для публичного дома именно блондинок. И обычные проститутки, работающие по улицам, за которую приняли тебя, красятся под натуральных блондинок и одеваются, как ты. Ты видела хоть одну турчанку в мини? — Игорь обнял ее сзади за плечи, и так долго сдерживаемые слезы все же пролились.

— Это гадкая страна, — плакала она, уткнувшись ему в грудь.

— Это прекрасная страна, только нужно соблюдать ее законы, — утешал он ее.

— Я боюсь эту страну, — рыдала она.

— Ты просто устала и переволновалась, но виновата ты сама, а бояться нечего, я всегда буду рядом и смогу тебя защитить. Только ты не играй больше в свою Агату.

— Эту дурочку звали Бетти, — всхлипнула Ольга и успокоилась.

Они стояли у окна, глядя на ночной Стамбул. В объятиях Игоря город казался красивым. Своеобразным и величественным, хранящим древние культуры и традиции.

— Когда-то давно мы с Гейдаром по примеру одного человека тоже решили открыть свое дело, — рассказывал Игорь. — К тому времени я уже понял, что как сценарист я — неудачник. Мы создали фирму, которая должна была открыть сеть маленьких ресторанов-закусочных. Гейдар открыл в Стамбуле хороший ресторан, но все тот же человек, которому я хотел подражать, сделал все возможное, чтобы мы перестали существовать, хотя сам занимался совсем другим видом бизнеса. И дело было только во мне, ему нужно было растоптать только меня, но, так как капитал был общий, а убытки громадные, ресторан Гейдара превратился в маленькую забегаловку в полубандитском районе. Он знаком со многими злачными местами города, но о борделе, который нужен нам, не имеет никакого понятия. Но он обещал помочь, если я влипну в неприятную ситуацию…

— Прости меня, а я сомневалась в тебе, — обняла его Ольга, повернувшись к нему. — Но ты здорово отомстил за это, щека у меня до сих пор горит.

— Я старался ударить как можно слабее, но это должно было быть правдоподобно, — сказал Игорь, нежно целуя ее лицо.

— Игорь, а кто был тот человек, который разорил твою фирму? — спросила Ольга.

— Это мужские дела, Олененок. Я был столь глуп, что завидовал ему, а он был не умнее и завидовал мне, но в поединке победил он. Иначе и быть не могло. Я ни с одной задачей в мире не справился бы тогда, даже с самой легкой, — сказал Игорь.

— Почему? — спросила Ольга. — И зачем тебе нужно было открывать какое-то дело, ведь ты подавал надежды стать великим сценаристом?

— Я их не оправдал, как не оправдал ничего другого. — Игорь отвернулся к окну. — Понимаешь, когда ты ушла от меня, я сказал себе: все, я без нее не смогу жить. Но я смог, конечно, смог. И даже спал с другими женщинами, но все это было не то. Я, в общем-то, не жил, а делал вид, что живу, заставлял себя вставать утром, куда-то идти, что-то делать. Разумеется, мои сценарии стали нежизненными, ведь жизни не было во мне самом, и меня не отчислили из ВГИКа только за мои былые заслуги. Мастер говорил: творческий кризис, это пройдет, а я знал, что это не творческий кризис. Без тебя я — ничто. Без тебя в жизни нет смысла и незачем чего-то добиваться, ведь ты не любишь. Толстой сказал, что если человек разлюбил кого-то, то он его не полюбит опять, что бы тот ни делал. И не было стимула что-то делать, не было сил. Я днями и ночами думал о тебе и на большее был неспособен, ведь тебя невозможно было вернуть.

— А мужчина силен лишь тогда, когда рядом женщина, которую он любит и когда он уверен, что она любит его. — Ольге навсегда запала в память эта строка из недопечатанной страницы в комнате Игоря.

— Как точно ты сказала. — Игорь вздрогнул и повернулся к ней.

— Я прочла это в твоей комнате, на листе, вставленном в машинку. Так что ты обманываешь меня, Игорь. Ведь те слова были предназначены другой, той, что была передо мной и отказала тебе в свидании. Тогда ты пришел и увидел меня в своей комнате и, чтобы забыть ту, соблазнил, — горько сказала Ольга, чувствуя себя униженной. Зачем он почти слово в слово повторяет те слова, что она помнит наизусть? Ведь она так ревновала его к той неизвестной девушке.

— Это был сценарий, и писал я его о тебе и для тебя, — сказал Игорь. — Но я не знал тогда, что он окажется таким пророческим… Я ведь говорил тебе, что, когда мы встретились впервые, я ходил проверять, сможешь ли ты сыграть саму себя… Я любил только тебя одну и сейчас люблю… — Он опять отвернулся. — А ты можешь не терзать себя жалостью ко мне. То, что случилось между нами, — лишь твоя тяга к прошлому, не больше. К тому же ты играла. Тебе нужно было узнать, где твоя сестра. Я помогу тебе, и мы расстанемся, я уйду с твоего пути.

— Я думаю, Толстой был действительно прав, и если человек разлюбил кого-то, он его не полюбит опять, — сказала она, положила руки ему на плечи и почувствовала, как они напряглись. — Но а если он его никогда не разлюбливал? Тогда что?

— Тогда это глупость… и чудо. — Игорь повернулся к ней, улыбнулся, как когда-то давно, и улыбка у него была беззащитная и детская.

— Если твой отрывок из сценария окажется совсем уж пророческим, мы должны поцеловаться, — засмеялась Ольга. — Вернее, я должна тебя поцеловать…

За окном совсем стемнело, а они долго еще стояли у окна, но смотрели не на улицу, а в свои воспоминания, рассказывая друг другу о жизни, прожитой врозь.

— А куда же ты уходил тогда, вечером, перед нашей первой ночью, если не на свидание к другой? — спросила Ольга.

— Я подрабатывал ночами, — ответил Игорь, — но, увидев, что с тобой что-то произошло, договорился с товарищем, что он заменит меня, вернулся, зашел в твою комнату, застал там Вику, Алика и еще одного мальчика. Они мне все рассказали. Я пошел искать тебя, а тетя Маша сказала, что ты у меня. Я запер тебя, чтобы ты не сбежала, пока я пойду закупать все необходимое к твоему дню рождения. А иначе ты бы исчезла сразу, у тебя был такой вид, что ты ни минуты не осталась бы в комнате. И я был счастлив тогда и не ожидал, что ты хоть что-то испытываешь ко мне… — объяснил Игорь.

— А Вика сказала, что цветы и ликер — все предназначалось твоей девушке, с которой ты давно встречаешься, — сказала Ольга, прижимаясь к Игорю.

— Я думаю, довольно с нас недоразумений, и их больше не будет. И ты должна развивать мой сценарий дальше. Как ты думаешь, что было потом? — смеясь, спросил он.

— Потом ты взял меня на руки, — прошептала Ольга. — Потому что ни один из мужчин, живущих во Вселенной, так не умеет.

— Значит, я так и сделаю, — сказал Игорь, легко поднимая ее на руки. — Только утром напомни мне, чтобы я описал все подробнее — и это, и то, что последует за этим.

Завтрак и обед заказали в номер, на улице похолодало, дул мокрый ветер со снегом. Ольге не терпелось найти сестру. Особенно теперь, когда она сама нашла свое счастье, ей было совершенно невыносимо знать, что Рите в этот момент плохо. Игорь несколько раз звонил администраторше, узнать, не прибыл ли Артур, но каждый раз получал отрицательный ответ. После обеда он не выдержал.

— Я схожу к Гейдару, у него бывает всякий люд. Он обещал посадить в зале своего человека — слушать разговоры. Может, кто-то обмолвится про то, что нам нужно, — сказал Игорь, одеваясь. — Только умоляю тебя, не открывай никому дверь, не отвечай на звонки. А то я последую совету Гейдара и куплю для тебя плетку.

— Я буду сидеть тихо, как мышка, — засмеялась Ольга и изобразила мышку, сев на кресло с ногами.

— Вот так и сиди, только сначала закройся, — сказал Игорь и ушел.

Ольга заперла дверь, походила по номеру. Открыла окно, чтобы помахать Игорю на прощание, в номер ворвался йодистый холодный ветер с Босфора, а Игорь, обернувшись, показал ей кулак.

Ольга захлопнула окно и включила телевизор, там шли какие-то развлекательные программы на турецком языке. Не зная языка, смотреть их было невероятно скучно: было совершенно непонятно, чему смеются люди, особенно когда ее всю колотит от волнения и ей далеко не до смеха.

Телефон зазвонил неожиданно. Ольга вздрогнула и осталась сидеть в кресле, помня наказ Игоря. Телефон звонил не переставая. «Может быть, это администраторша хочет сообщить о приезде Артура?» — подумала Ольга. Она видела, что Игорь ушел, но знает, что в номере я. Ольга подняла трубку, и сразу же услышала короткие гудки. Ей стало страшно. «Скорей бы вернулся Игорь, — нервно думала она. — И вообще он не прав, что не хочет обратиться в полицию».

В дверь постучали, осторожно, негромко. Ольга замерла посреди комнаты. Кто бы это мог быть? Громко работал телевизор, значит, снаружи точно знали, что в номере кто-то есть. Ольга нерешительно подошла к двери, чуть приоткрыла ее, готовясь захлопнуть в любой момент. За дверью она увидела совсем молоденькую турчанку в белом передничке на длинной синей юбке и белой шапочке на волосах, в руках у нее была корзина с полотенцами, бельем.

«Горничная, — с облегчением вздохнула Ольга, — она и звонила». Она открыла дверь, девушка вошла, ввозя с собой тележку, где был миниатюрный пылесос, щетки, средства для уборки.

— Я не отвлеку мадам надолго, это совсем быстро, — сказала девушка по-английски. Ольга, сидя в кресле, смотрела, как она ловко перестелила кровать, потом скрылась в ванной комнате, что-то там мыла. Ольга ненадолго вышла из номера, держась около двери, пока девушка пылесосила ковровое покрытие пола.

— Ну вот и все, — улыбнулась приветливо турчанка, выходя из номера, — мадам может заходить, — и двинулась дальше по коридору, везя свою нагруженную тележку к другим номерам.

Ольга зашла в номер, заперлась и увидела, что горничная забыла свой пылесос. Ольга выглянула, но девушки не было видно, она уже убиралась в чьем-то номере. Идти искать ее было опасно, она сама обнаружит пропажу и зайдет, и Ольга опять села в кресло. Скоро раздался стук. Ольга взяла пылесос и пошла к двери, открыла, протянула его улыбающейся девушке.

— А к вам гость, мадам, — по-английски сказала турчанка, беря пылесос и открывая настежь дверь.

В номер вошел Артур, захлопнул за собой дверь. Ольга поняла, что горничная была подкуплена. Ольга от страха застыла на месте, и Артур, грубо оттолкнув ее от дверей, запирая замок, оставил ключ в дверях. Нагло улыбаясь, он подошел совсем близко, положив руки ей на плечи, подвел к креслу, надавил, заставил сесть.

— Я знаю, что твой дружок ушел, не возражаешь, если я подожду его здесь, с тобой? — спросил он, придвинув второе кресло и сев рядом.

Ольга вскочила, рванулась было к двери, но он опередил ее, вынул ключ и положил в карман, а ее отшвырнул назад к креслу. Ольга упала, больно ударившись локтем.

— Веди себя хорошо, крошка, ведь из-за тебя заварилась эта каша, — со злой угрозой сказал Артур. — От твоего поведения зависит твоя дальнейшая судьба. Не делай ее плачевней, чем она может быть. Если канут мои бабки, я живую разрежу тебя на тысячу кусочков.

Ольга отползла и села в кресло. А Артур достал пистолет, положил на колено, не выпуская из рук.

«Ему нужно узнать, успел ли что-нибудь предпринять Игорь, я сама ему пока нужна лишь затем, чтобы Игорь, испугавшись за меня, все рассказал ему и не сопротивлялся», — подумала Ольга. Можно распахнуть окно — она сидит рядом с ним — и позвать на помощь. Артур выстрелит, может быть, ранит, может, даже убьет ее, но выстрел привлечет внимание. Ольга делала вид, что просто смотрит в окно, на шпили минаретов. Вон, внизу, стоит полицейский. Не все же в Турции подкуплены. Шпингалеты окна она не закрыла. Его стоит только толкнуть. Ольга сделала вид, что хочет поправить прическу, и, привстав, толкнула окно, но крикнуть не успела. Артур вскочил, зажимая ей рот, увлек ее на пол. Завязалась яростная борьба на полу, но правы были парни в «Колибри», которые утверждали, что Артур не уступает по силе Игорю. Как ни пыталась Ольга извиваться всем телом, кусать пальцы, зажимающие ей рот, через минуту она лежала на ковре лицом вниз с залепленным пластырем ртом, а Артур стягивал все тем же пластырем ее завернутые за спину руки, а затем и ноги, согнув их в коленях и притянув к рукам.

— Итак, — он перевернул ее на бок, удовлетворенно рассмотрел, — ты получила чего добивалась. Получишь и еще, позднее, когда придет твой дружок. И если окажется, что он уже успел натворить дел, я сначала поразвлекаюсь с вами, а потом ваши тела, неузнанные, выловят в Босфоре. А если все будет хорошо и он окажется менее проворен, ты окажешься там, где и твоя Элен, милая Агата. Это будет твоя кличка среди проституток. А уж этому подонку придется расстаться с жизнью. Это факт. — Он сел в кресло, разглядывая ее ноги.

— А может, пока есть время, я сделаю то, чего не смог в «Колибри»? Трахну тебя да еще бесплатно. Теперь победитель я, не так ли?

Ольга задергалась в своем нелепом положении, причиняя еще большую боль рукам и ногам. А Артур вынул нож и перерезал ленту, связывающую ноги, перевернул Ольгу на спину, раздвинул их в стороны. В это время зазвонил телефон.

Быстро сняв трубку, Артур молча что-то выслушал, криво усмехнулся, положил трубку.

— Все в порядке, красотка, сказал он, вплотную приблизив к ней ненавистное ей лицо с тонкими черными усиками. — Не волнуйся, тебе придется потерпеть полчаса, а потом я трахну тебя на глазах твоего любовника.

Он затащил Ольгу в туалет и бросил на пол, связав ей ноги.

— Пошевелишься — убью, — сказал он и закрыл дверь.

Ольга подтянула ноги и села. Она слышала, как Игорь открывает своим ключом дверь. Если она сейчас ничего не предпримет, это конец и Игорю, и ей. Собрав все свои силы, она подползла к двери и ударила связанными ногами в дверь, по инерции упав на спину. Задвижка отлетела. В тот же момент Артур, занимающий оборону у туалета, покачнулся от неожиданности, и дальше Ольга увидела, как Артур упал, ударившись головой о стену и как покатился по ковру пистолет. Она села и увидела, что Игорь стоит к упавшему полубоком, чуть согнув ноги, в боевой стойке карате, но сжатые в кулак пальцы правой руки разбиты в кровь.

— Сволочь! — заорал, вскакивая, Артур. Подпрыгнув, он ударил обеими ногами Игоря. Тот, закрывшись руками, успел отскочить и тут же, развернувшись, нанес ответный удар — левой ногой.

Но удар не достиг цели, видимо, Артур тоже неплохо владел приемами восточной борьбы, и они кружили по комнате, опрокидывая мебель. Игорь молчал, Артур беспрестанно матерился, и каждый безуспешно пытался завладеть пистолетом. Внезапно Игорь сделал короткий выпад, и Артур, как сноп, повалился на кровать, оказавшуюся за его спиной. Игорь моментально завладел пистолетом и, нанеся Артуру еще несколько ударов, сбросил его на ковер.

— Несколько минут он будет без сознания, — сказал Игорь Ольге, разрезав ленту на ее руках и ногах и освобождая рот.

Через минуту уже пришедший в себя Артур был крепко связан. Это сделала Ольга, полная решимости после всего, что произошло с ней. Она залезла в карман Артура, достала моток, и точно так же, как он ей, связала его руки и ноги и подтянула кисти рук к согнутым коленям.

— Тебя теперь примет с радостью любая мафия, — засмеялся Игорь, вытирая кровь с рассеченной губы. — Но не увлекайся так, — сказал он, видя, что Ольга собирается заклеить ему рот. — Он хочет нам что-то рассказать.

Артур молчал, с кривой усмешкой глядя на них.

— Он обещал разрезать меня на кусочки, — сказала Ольга. — А еще я видела в кино, как пытают раскаленным утюгом.

— Знаешь, пожалуй, ты прирожденная мафиози, но я все сделаю проще, у нас нет времени на их пугалки. — Игорь направил в лицо Артура дуло пистолета.

— Я включу погромче телевизор! — сказала Ольга.

— Короче, я просто пристрелю тебя на счет три, если ты мне не скажешь сейчас же, где находится бордель с нашими девочками, в частности, с сестрой этой леди. Потом, как зовут шефа и как к нему обратиться. Раз…

Артур заметался, глядя на Игоря безумным взглядом, и сказал:

— Да подожди, Тигр, я в самом деле не…

— Оля, ты забыла закрыть окно, и заодно занавесь поплотнее окна, — перебил его Игорь. — Два…

Ольга выполнила его просьбу.

— Да знаю, знаю, я же сказал, не стреляй! — извиваясь на полу, как червяк, орал Артур. — Убери пушку.

— Ладно, — Игорь усмехнулся и опустил пистолет. — Где ее сестра?

Артур назвал адрес, улица была со сложным турецким названием, Ольга ее не запомнила, хозяина звали Ахметом.

— Я, кажется, его знаю, не он ли в Москву приезжал? — спросил Игорь.

— Он, — кивнул Артур, успокоившись, когда убрали пистолет.

— Он тебя ждет?

— Да, я переправил к нему двух девочек и должен зайти за деньгами.

— Врешь! — Игорь опять направил пистолет. — Деньги наверняка переправляются через банк.

— Да нет, — Артур снова испугался, закрутился на полу. — Он платит наличкой, когда одобряет товар. Убери пистолет, умоляю!

— Откуда ты узнал, что я здесь?

— Администраторша сказала, я плачу ей за это, и сообщила, что ты с бабой. Я сразу понял, что это сестричка той девки.

— Сколько ты ей платишь? — спросил Игорь, вновь направляя пистолет.

— Сто баксов.

— Вот что бывает, когда не доплатишь, — засмеялся Игорь, поворачиваясь к Ольге. — А я думал, что купил ее за пятьдесят!

— Он хотел убить тебя, а меня отправить к Рите в бордель, — сообщила Ольга.

— Что ты, Тигр, я пугал, я не занимаюсь такими делами, я по мокрому не работаю, — забеспокоился Артур.

— Я уже не знаю, на что ты способен, — сказал Игорь и обратился к Ольге:

— Тебе не терпелось заклеить ему рот? Действуй. А я пока поищу ключи от его номера.

Ключи оказались у Артура в брюках.

Ольге не нужно было давать указания, она сама тихо приоткрыла дверь, выглянула, проверила, что в коридоре никого нет, и, взяв у Игоря ключ от номера Артура, быстро открыла его. Игорь взвалил Артура на себя, и уже через пять минут он оказался в своем номере, на всякий случай еще и привязанный к кровати.

Ольга и Игорь спустились по лестнице. Администратор, все та же девушка-турчанка, улыбалась им приветливой невинной улыбкой. Игорь протянул ей триста долларов и негромко что-то сказал по-турецки. Девушка кивнула.

— Ты попытался перекупить ее? — спросила Ольга, когда они вышли из гостиницы.

— Если это не получилось, то мы в опасности, — ответил Игорь. — Но так или иначе нам нужно спешить.

Они почти бегом шли по узкой, выложенной булыжником улице вниз, мимо многочисленных ковровых, хлебных, кондитерских лавочек к площади, где были остановки трамвая и такси.

— Нам нужно на ту сторону, через Босфор, а потом еще проехать по берегу до старых кварталов. Поэтому лучше на пароме, — сказал Игорь.

Ольга оглядывалась по сторонам, следуя за Игорем. Помня о своей ошибке, она надела костюм «Фроси» — так звала она про себя ту усталую женщину в пегом парике. Длинная, до щиколоток, серая юбка, — парик Игорь выбросил не глядя — на голову повязала косынку, забрав под нее волосы, и теперь на Ольгу почти не обращали внимания.

— Может, все же обратимся в полицию, — нерешительно сказала Ольга, когда они ждали такси. — Как мы будем действовать вдвоем?

— Не бойся, малыш, — сказал Игорь, прижимая ее к себе. — Что-нибудь придумаем. Только что ты была такой смелой. А в полицию мы обратиться не можем, проституция здесь наказывается слишком строго, а твоя сестра все же… в публичном доме уже четвертый месяц. — От того, что он обнял ее, от его спокойного голоса в Ольгу вновь вселилась уверенность.

Они сели в такси, и на этот раз немолодой уже, бородатый турок, который сидел за рулем, даже не посмотрел в сторону Оли. Теперь, когда страх прошел, Ольге снова захотелось быстрее доехать по адресу, данному им Артуром. А машина долго лавировала среди других автомобилей в центре города, среди перебегающих то и дело дорогу подростков, среди продавцов фруктов и газет, которые тоже почему-то часто оказывались на проезжей части со своими тележками. И снова приходилось заезжать на тротуары, чтобы объехать заторы. Полицейские регулировщики что-то непрерывно кричали, свистели, автомобили гудели, стоял шум, но Ольга прятала голову на груди у Игоря, и любой шум был ей нипочем.

Наконец они подъехали к Босфору.

Паром — огромный, двухпалубный, с верхней палубой для пассажиров, а нижней для грузовиков и автомобилей, уже готовился отчалить. Автомобиль, в котором ехали Ольга и Игорь, въехал на откидной мостик и по нему на палубу — мостик сразу же убрали. Через минуту огромное сооружение медленно отчалило.

Водитель, приоткрыв дверь, закурил.

— Нам повезло, — сказал Игорь, — мы успели на паром.

— Нам и дальше также повезет, — сказала Ольга, удобно устраиваясь на его плече.

Противоположный берег приближался быстро. Но паром плыл не к нему, он двигался по косой прямой, левее от центра.

— Вон туда нам и нужно, — сказал Игорь.

Через полчаса паром причалил, ворота нижней палубы распахнулись, рабочие скинули мостки, и автомобили один за другим стали выезжать.

Такси, где сидели Игорь и Ольга, заехав последним, выехало первым и продолжило путь по узким каменистым улочкам. Ольга уже не смотрела в окно, чередовались бесконечные магазины, кафе, закусочные, похожие одно на другое, пестрели яркие вывески, и турки-зазывалы опять что-то кричали, но нечто другое, что кричали тогда Ольге.

Потом они остановились. Игорь расплатился, водитель вышел из машины, быстро переговорил с Игорем, махнул куда-то рукой, потом уехал.

Игорь с сомнением посмотрел на Олю. Уже вечерело, зажигались огни рекламы и маленькие низкие фонари вдоль всей улицы.

— Я все равно пойду с тобой, — упрямо сказала Ольга. — Или за тобой. А потом ты можешь выполнить пожелание своего Гейдара.

— Идем, я не знаю, где тебе сейчас опаснее — в отеле или со мной, — сказал Игорь, взяв ее за руку. — И ведь все равно я от тебя не отделаюсь, даже если поймаю такси и попрошу покатать тебя по городу в течение двух часов.

Через минуту они остановились перед широкой дверью, выкрашенной зеленой краской. Игорь уже поднял руку, чтобы постучать, но откуда-то сзади вышли двое турок — здоровяки, выше Игоря на голову, со скрещенными на груди руками. Ногти Ольги вонзились Игорю в ладонь.

— Спокойнее, Олененок, охранников никогда не видела? — улыбнулся он.

Двое подошли и что-то спросили. Игорь ответил им по-турецки. Один из охранников, видимо старший, кивнул другому, и тот медленно вошел в арку трехэтажного дома напротив, и через пять минут зеленая дверь отворилась, а за ней и другая, железная.

Охранник провел их по узкому, пропахшему специфическим дымом коридору, потом они спустились по лестнице к еще одной двери. Новый бородатый охранник открыл ее и пропустил их в небольшую комнату. Прежний охранник ушел на свой пост.

В комнате было полутемно, накурено. Сквозь дым Ольга различила столики с напитками и сидящих за ними мужчин. На стенах висели бледно-красные лампы, почти не дающие света, звучала заунывная турецкая мелодия. В общем-то эта комната мало чем отличалась от забегаловки Гейдара, только между столиками, на покрытом ковром возвышении, напоминающем подиум, медленно пританцовывала, пластично извиваясь, небольшого роста девушка с распущенными светлыми волосами, падающими на обнаженную грудь. Из одежды на девушке были лишь тоненькие прозрачные трусики, не скрывающие ее интимное место.

Ольга с бьющимся сердцем стала всматриваться в лицо девушки, обратив внимание на ее волосы, но это была не Рита. Да Рита и ростом была гораздо выше.

Из бледного света ламп, из клубов дыма, как из тумана, выплыло лицо улыбающегося старика турка. Он улыбался вроде бы приветливо, но взгляд у него из-под густых черных бровей был пытливый и колючий. Одет он был в блестящий черный костюм, седоватые волосы зачесаны аккуратно назад.

— Мне доложили, вы русские, — сказал он по-русски с сильным акцентом. — Я слушаю вас.

— Я хотел бы поговорить с Ахметом, — сказал Игорь.

Турок секунду-другую оглядывал его, слегка улыбаясь, потом кинул быстрый цепкий взгляд на Ольгу.

— Ахмет! — подозвал он одного низкорослого турка.

— Ахмет — это вы, — возразил Игорь. — Я здесь не для того, чтобы играть в игры. Мне описали вас.

— Кто? — взгляд впился в Игоря.

— Грэгор, директор «Колибри», — ответил Игорь.

У Ольги дыхание перехватило от такого вранья.

— Да, я бывал в Москве в его клубе, — кивнул Ахмет. — Пройдем. — Ахмет повернулся, и Ольга с Игорем последовали за ним. Сзади шел охранник.

Когда Ахмет, Ольга и Игорь вошли в небольшое помещение — комнату с зашторенными окнами, столом и тремя креслами, — охранник, скрестив руки, молча встал у двери.

— Грэгор не мог прислать тебя к нам, — закурив трубку, сказал Ахмет, жестом указав Игорю на кресло. На Ольгу он внимания больше не обращал, а она, подумав, села сама. — Грэгор слишком мелкая сошка, чтобы беспокоить меня, — продолжил старик. — Так в чем же дело, если говорить правду?

— Меня прислал не Грэгор, Грэгор дал лишь ваше описание и координаты. А приехал я от одного человека — он хозяин нескольких ресторанов и ночных клубов Москвы, в том числе и клуба «Колибри», откуда вам чаще всего поставляет девочек Артур. — Игорь говорил так спокойно и деловито, словно был сам важной персоной.

— Меня это не касается, я получаю товар и плачу, — отрезал Ахмет.

— Я знаю, но произошло недоразумение, достаточно неприятное для дела, и вашего и нашего, — продолжал блефовать Игорь.

— Недоразумение? — усмехнулся Ахмет, прищурив глаза. — Что за странное русское слово. Мне незнакомо такое. У меня много друзей в России, но они его не употребляют.

Ольга вцепилась в ручки кресла. Это интеллигентное словечко в устах мафиози, которого изображал Игорь, заметил Ахмет.

— Это слово означает ошибку, — невозмутимо сказал Игорь. — Вам продали девушку, которая оказалась племянницей моего хозяина, весьма влиятельного человека. Он хотел бы как можно скорее вернуть ее.

— Итак, — Ахмет уселся в кресле поудобнее, взял из коробки сигару, затянулся, — на вашем языке… э… имеется в виду, что я перешел кому-то дорогу. Но мы с тобой находимся не в Москве, а в Стамбуле.

— Да, мы находимся в Стамбуле, поэтому этот человек готов заплатить за свою племянницу. — Игорь тоже взял сигару.

«Он же не курит», — мелькнуло у Ольги. Она вспоминала, как сама не смогла справиться с «Астрой». Но Игорь невозмутимо курил, глядя прямо в глаза Ахмету.

— А как же зовут этого человека? Вероятно, я должен его знать, — сказал Ахмет.

— Вряд ли, — ответил Игорь. — Он очень большой человек, лично с ним мало кто знаком. Его называют у нас Бульба, он очень богат и влиятелен. Но он справедлив. И если произошла ошибка, он не раздувает скандала, он готов заплатить, а разберется со своими людьми.

— Поэтому Артур так и не пришел за деньгами? — в упор спросил Ахмет.

— Возможно. — Игорь закинул ногу на ногу.

— И кто же будет вместо него? — сквозь клубы дыма Ахмет внимательно всматривался в лицо Игоря.

— Это не моя проблема, просто в следующий раз в аэропорт девочек привезет другой. Это была очень серьезная ошибка, но для него, не для вас.

— Артур сегодня был в отеле и звонил мне оттуда, договариваясь о встрече, — сощурившись, сказал Ахмет.

— Но на встречу он не пришел и в отеле его нет, можете позвонить и узнать, не найдут его и в Москве, — твердо сказал Игорь.

— Что ж, Бульба… Это имя мне действительно ни о чем не говорит… — задумчиво произнес Ахмет. — У русских мафиози всегда какие-то странные, совсем не русские имена и что-то их стало слишком много…

Воцарилось молчание, Ахмет стряхивал пепел, из зала доносилась турецкая музыка, было слышно, как дышит охранник, стоявший за спиной у Ольги и Игоря.

— Я не хочу ссориться с вашим Бульбой, особенно если он согласен платить, — наконец произнес Ахмет. — Как зовут эту… племянницу?

— Рита Преображенская, по паспорту, — сказала Ольга.

— А это, как я понял, ее сестра? — спросил Ахмет у Игоря, по-прежнему не замечая Ольгу.

— Да, сестра, — твердо ответил Игорь.

— Сколько ваш Бульба готов заплатить? — наконец поинтересовался Ахмет, и в его взгляде, в котором раньше была то проницательность, то недоверие, появилась заинтересованность.

— Он сказал, что все зависит от того, в каком состоянии девушка, — сказал Игорь. — Я должен знать, что она жива и невредима, и сестра должна опознать ее, для этого она здесь.

— Хорошо. — Ахмет поднял голову, сказал что-то по-турецки охраннику, и тот вышел.

— Сейчас он приведет вашу девушку, — сказал Ахмет. — Она оказалась хорошей русской девочкой.

— Что это значит?! — вскочив, вскрикнула Ольга.

— То, что она цела и невредима. Как раз то, что вы и хотите. — Ахмет кинул на Ольгу презрительный взгляд, словно вообще считал ниже своего достоинства отвечать женщине.

Вскоре дверь открылась, и показался охранник, придерживающий за талию покачивающуюся светловолосую девушку в коротком платье, напоминающем комбинацию, босую, с растрепанными волосами.

— Рита, — Ольга бросилась к ней и обняла.

Рита медленно вглядывалась в ее лицо расширенными зрачками, отчего ее голубые глаза казались черными.

— Оля, — пробормотала она и растерянно улыбнулась.

Она пошатнулась, и Игорь успел подхватить ее и усадить в кресло.

Ахмет что-то сказал, и охранник накинул на Риту какой-то черный плащ. Рита сидела, свесив голову.

— Итак, вот ваша девушка, — сказал Ахмет. — А теперь мне нужно посмотреть ваши деньги.

— Боюсь, — сказал Игорь, — хозяину не понравится здоровье его племянницы. Что с ней? Вы кололи ей наркотики?

— Она жива, и она… как сказать… не работала… — Ахмет начал сердиться. — А это, как вы говорите, издержки производства. Это пройдет. Было бы лучше, если бы девчонка сбежала от нас и погибла где-нибудь на улице? Сейчас ей принесут обувь, и вы можете идти, если заплатите. Так какой суммой вы располагаете? Учтите, мне нужны наличные.

— Вас устроили бы доллары, — спросил Игорь, — или предпочтительнее лиры?

— Мне все равно. — Вальяжно в своем кресле Ахмет раскуривал потухшую сигарету.

— Две тысячи баксов, — сказал Игорь. В глазах Ахмета появилось удовлетворение.

— Ну что ж, — сказал он, и одновременно раздался стук в дверь, громкий, с условным сигналом.

Лицо Ахмета потемнело, он кивнул охраннику на дверь, и в комнату влетел Артур. Он стоял, тяжело дыша, полусогнувшись и опираясь одной рукой о стену.

Он обвел всех каким-то злорадно-веселым взглядом, и его разбитые губы растянулись в зловещей улыбке.

— Ты не учел одного, Тигр, — растягивая слова, сказал он. — Я тоже нравлюсь бабенкам, а эта турецкая девочка из отеля — моя любовница. — Он затрясся в истерическом хохоте.

— Сядь! — рявкнул Ахмет.

Артур опустился в кресло.

— Значит, ты жив, и никакого… не-до-ра-зу-ме-ни-я не было? — напрягаясь, чтобы вспомнить незнакомое слово, произнес Ахмет, глядя на Артура.

— Этот молодчик хотел забрать сестру своей шлюхи, а потом сдать твое заведение, Ахмет, — усмехнулся Артур, посмотрел на Ольгу и залился смехом. — Ну вот и все…

Его хохот прервал прыжок Игоря — быстро развернувшись к стоящему у двери охраннику со скрещенными на груди руками, он подпрыгнул и, глухо выдохнув какой-то звук, ударил правой ногой высоченного, под два метра, турка в грудь. Артур вскочил с кресла, но охранник отлетел на него, придавив его на какое-то время к креслу.

Приподнявшийся из-за стола Ахмет был опрокинут следующим ударом — Игорь ударил его, развернувшись на сто восемьдесят градусов, левой ногой. Ахмет упал на пол вместе со стулом.

Ольга, вжавшись в стену, наблюдала за дракой, не зная, что ей делать.

— Быстро! — крикнул ей Игорь, подхватывая с кресла полубесчувственную Риту. — За мной!

Они выбежали в распахнутую дверь и снова оказались в зале ресторана, где все так же мелькали цветные блики на теле танцовщицы. Мужчины за столиками удивленно смотрели на них, не успев ничего понять. Они выбежали в коридор, и Ольга увидела, как им навстречу движутся фигуры.

— Тебе придется тащить сестру, Олененок, ты должна быть сильной, — сказал Игорь, передавая Ольге Риту.

Он бросился вперед, и темное человеческое тело, перегородившее им дорогу, взмахнув руками, отлетело в сторону, потом отлетело второе. Проход был свободен.

— За мной, быстрее! — крикнул он.

Ольга не знала, откуда у нее взялись силы — тело сестры, повисшее на ней, было очень тяжелым, но она быстро продвигалась вслед за спиной Игоря.

В коридоре на их пути оказался невысокий тщедушный турок.

— Выход! — заорал Игорь. — Где выход! Экзит, экзит, ну, живо, — он тряхнул его за воротник.

Турок молча показал, они побежали дальше и уперлись в какую-то дверь. Игорь плечом выбил ее, дальше начинался какой-то коридор, узкий, с многочисленными дверьми. Двери распахивались, оттуда высовывались головы, светловолосые, темноволосые, и тут же прятались обратно.

— В самом центре гадюшника находимся, — сказал Игорь, вновь прибавляя скорость.

— Экзит! — слышала Ольга далеко впереди его разъяренный голос.

Тащить сестру становилось все тяжелее, и Ольга уже изнемогала, ей казалось, что коридор никогда не кончится.

Вдруг впереди забрезжил свет, раздались крики, удары. Ольга остановилась, но сзади на нее кто-то навалился, стал вырывать из рук Риту.

Ольга закричала, и в тот же момент перед ней возникла показавшаяся ей громадной фигура полицейского в каске, со стеклянным забралом. Он взмахнул дубинкой, и человек, напавший на Ольгу, громко закричав, упал на пол. На платье Ольги из его рассеченного лба брызнула кровь. Появился второй полицейский, и они вдвоем завели лежащему на полу мужчине руки за спину и защелкнули на них наручники.

«Мы спасены», — подумала Ольга, и на нее навалилась усталость, она даже не смогла подняться, только подползла к сидящей у стены и опустившей голову на колени Рите.

— Риточка, малышка моя, мы спасены, ты понимаешь! Как они вовремя пришли. — Она обнимала сестру, но та по-прежнему ни на что не реагировала. — Скоро мы будем дома, — говорила она сестре, — они переправят нас в посольство, а там — к себе домой. Ольга и забыла в этот момент, что никакого дома у них не было, но это были такие мелочи по сравнению с тем, что они перенесли.

Полицейские что-то громко кричали на турецком, стучали во все двери по обе стороны коридора, а если двери сразу не открывались, двумя-тремя ударами вышибали их, вытаскивали из комнат полуодетых мужчин и женщин. В суматохе Ольга потеряла Игоря из виду.

— Игорь, Игорь! — закричала она и вдруг увидела, как двое полицейских ведут его по коридору прямо к ней, руки у него скованы за спиной наручниками, как и у всех, кого обнаружили в комнатах.

— Игорь! — Ольга вскочила, схватила полицейского за обшлаг рукава. — Он не виновен, отпустите его!

Но полицейский грубо отпихнул ее, она упала на сестру.

— Мы оказались здесь случайно! — кричала им Ольга. — Мы русские! — В панике она забыла, что говорит на непонятном полицейским языке. — Отпустите нас или проводите в посольство, у нас есть для вас нужная информация о хозяине борделя.

— Русски? — полицейский понял лишь одно слою, подняв забрало, посмотрел Ольге в лицо. — О’кей, русски, — он засмеялся и быстро что-то сказал своим товарищам, подошедшим к нему на крик.

Ольгу, а затем еле держащуюся на ногах Риту грубо подняли за плечи. Ольга все пыталась объясниться, перейдя на свой ужасный английский, но ей вывернули назад руки, и она почувствовала, как на ее запястьях защелкнулась сталь наручников. Происходящее было настолько невероятным, что Ольга замолчала, молча смотрела, как то же самое проделали с Ритой. Ольга ловила взгляд Игоря, когда их гурьбой повели на улицу.

— Все будет хорошо, Олененок, мы выпутаемся, — сказал он, перехватив ее взгляд, и тут же один из полицейских с размаху ударил его по губам, что-то заорав, видимо, приказывая молчать.

На улице стояла большая группа людей, многие в спешке были полуодеты, и у всех за спиной были скованы руки. Среди толпы Ольга различила Артура и Ахмета. На лице Артура была крайняя степень испуга, такое лицо у него было, когда Игорь наводил на него пистолет. Ахмет улыбался, злорадно посматривая на Ольгу и Игоря из-под густых бровей и слизывая языком вытекающую из разбитой губы кровь.

Ольга подняла голову и увидела чужое звездное небо и ярко освещенные лучами прожекторов огромные минареты. Плечами, кое-как, она и Игорь поддерживали Риту, не стоящую на ногах.

Потом полицейские стали загонять арестованных в машины с крутящимися мигалками — мужчин отдельно, женщин отдельно, и их отделили от Игоря. Какая-то женщина, незнакомая Ольге, теперь помогала ей держать Риту, а потом их всех затолкнули в машину.

Прошло не меньше двух дней, а может быть, гораздо больше, Ольга потеряла счет времени. От сокамерниц она узнала, что полицейские Стамбула время от времени предпринимали рейды по избавлению города от таких вот злачных мест, и Ольгу взяли вместе с проститутками в облаву, совпавшую с попыткой Ольги и Игоря освободить Риту. Первые часы Ольга была полна надежды, что скоро во всем разберутся и всех попавших по недоразумению, отпустят. Но уже скоро ей начало казаться, что она попала в страшный бесконечный сон.

Унижения и издевательства, которые ей пришлось вынести в полицейском управлении, казались ей высшей точкой кошмара. Всех задержанных доставили туда для допроса, но, как Ольга ни старалась со своими минимальными знаниями английского что-то разъяснить, ее никто не слушал. Не слушали даже тех, кто говорил на чистом турецком. У нее отобрали сумочку, документы, не снимая наручников, поставили лицом к стене вместе с другими женщинами, Ольга крутила головой, разыскивая сестру, но чья-то рука грубо ткнула ее лицом в кафель стены, и все же она успела увидеть Риту — та стояла неподалеку, прислонившись к стене всем телом и пошатываясь. Чужие мужские руки обшаривали тело Ольги с головы до ног, похотливо задерживаясь на груди и бедрах. «Я не вынесу всего этого», — подумала Ольга, но дальнейшее было страшнее — их всех завели в маленькую комнату, и две женщины-турчанки стали их раздевать, сняв, наконец, наручники. Их оставили совсем обнаженными, а одежду брезгливо бросили на пол. Рите стало совсем плохо, она опустилась на кафель пола, прошептав: «Кружится голова, все сильнее» — и упала без чувств. Подхватив ее под руки, одна из женщин в униформе ее куда-то поволокла. Ольга бросилась вслед за ней, но другая женщина перегородила ей дорогу.

— Это моя сестра, понимаете, сестра! — Ольга, забыв обо всем, опять кричала на русском и пыталась бороться с женщиной, но подоспевшая к ней на помощь вторая ловко вывернула Ольге руки за спину, и на них опять оказались наручники, затем, голой, ее куда-то повели.

От ужаса и унижения Ольга потеряла сознание, а когда пришла в себя, обнаружила, что она лежит, а сверху, как это бывает в больнице, бьет прожектор. Она хотела пошевелиться, встать, но почувствовала, что руки и ноги у нее чем-то пристегнуты, а ноги раздвинуты, как на приеме у гинеколога. Над ней склонилось лицо немолодой уже турчанки в белом, бросились в глаза ее пробивающиеся усики над верхней губой. Турчанка говорила что-то, повторялось часто одно какое-то знакомое слово, Ольга его где-то слышала и поняла, что она имеет в виду наркотики.

— No! — воскликнула Ольга. — Наркотики no!

Но в тот же момент острая боль пронзила ее между ног — это турчанка заглядывала туда, вставив специальное зеркало.

«Они ищут что-то прямо в моем теле, вероятно, наркотики», — догадалась Ольга.

Ничего не обнаружив, ее отстегнули, погнали дальше, в общий душ. Обернувшись, Ольга видела, что на ее место легла другая женщина.

Стоя под прохладным душем на склизком полу, Ольга думала, что ничего хуже уже не может быть. Потом ей швырнули полотенце, все в каких-то пятнах, а когда она, брезгливо держа его двумя пальцами, все же заставила себя им вытереться, ей вернули ее одежду после дезинфекции, пахнущую отвратительным резким запахом, похожим на рвоту. Чище одежда не стала, и пятна крови, которой залил ее юбку мужчина в коридоре, стали бурыми и заскорузлыми. Ольга покорно оделась, она уже поняла свое бесправие здесь, и ее, больше не заковывая, куда-то повели. Она едва понимала, где она, что с ней. Ей хотелось лишь уснуть, по-настоящему, чтобы проснуться в нормальном человеческом мире, к которому она привыкла: пусть дядя Коля хоть до шести утра поет с друзьями военные песни, пусть Мишенька сутками играет гаммы, это такое счастье… Ее привели в небольшое помещение, она даже не стала его разглядывать, она легла на пол, оказавшийся ледяным, и отключилась в странном тяжелом сне, похожем на летаргию. Она видела, как наяву, сцены из своей жизни: она уезжает на поезде, а маленькая девочка, еще даже не подросток, бежит за вагоном и машет ей рукой, стараясь не плакать… Потом девочка превращается в очаровательную юную девушку и счастливо сообщает: «Я стала женщиной, он так божественно целуется».

Очнулась она от странного тепла. Уже был день, сквозь решетки на окнах проглядывало солнце, Ольга лежала на деревянной койке, закутанная в чей-то плед. Рядом, на краешке койки, сидела светловолосая девушка в порванной на плече цветастой кофточке, с изможденным и поэтому кажущимся немолодым лицом. Особенно выделялись ее глаза, сверкающие, как две капли морской воды на неправдоподобно бледной коже.

Увидев, что Ольга проснулась, девушка улыбнулась.

— Ну вот, ты и в порядке, — по-русски сказала она. В ее голосе было столько тепла, что Ольга сразу прониклась к ней доверием.

— Ты русская? — спросила Ольга.

— Да, как и ты, — ответила девушка, — и, насколько я понимаю, в этой камере мы с тобой одни русские, — она кивнула на остальных девушек, сидящих на койках и на полу: — Познакомимся?

— Конечно, — попыталась улыбнуться ей Ольга, — меня зовут…

— Я знаю, Оля, — перебила ее девушка. — Я слышала, как тебя так вчера называла эта, молоденькая… Рита, что ли?

— Да, Рита, это моя сестра, — печально сказала Ольга, и на глаза ее навернулись слезы.

— А меня зовут Марина. — Девушка обняла ее за плечи, в ее зеленоватых глазах мелькнуло понимание. — Да не волнуйся ты за нее, ей сейчас лучше, чем нам, ее увезли в тюремную больницу.

— В больницу!.. — ужаснулась Ольга.

— Говорю же тебе, не волнуйся. Наверняка с ней уже все в порядке. У нее было обычное отравление наркотиками. Со мной в свое время было то же самое… Правда, я попала сюда с улицы, в таком же состоянии. Но, в отличие от твоей сестрички, я все делала добровольно, и наркотики, и… ну ты понимаешь… — говорила Марина. — А в больнице, по сравнению с нашими условиями, даже хорошо, и кормят их лучше и лучше обращаются, — говорила Марина.

Вот это ее улыбчивое спокойствие больше всего ужасало Ольгу. Это означало, что все происходящее воспринимается Мариной не как кошмар, а как норма. Это означало, что здесь, за воротами, захлопнувшимися за Ольгой, Игорем и Ритой, царит совсем другой мир, и законы того мира здесь не властны, о них даже никто не станет вспоминать. Марина попала сюда раньше, и многое ей было уже знакомо.

— Мариночка, расскажи, что происходит, почему тебя, русскую, не отправили сначала в посольство? Почему они не отправили туда и нас? Почему они издевались? Унижали? Неужели они за все не ответят?

— Они должны ответить? — удивилась Марина. — Ответить должны сначала мы. Мы ведь занимались запрещенной работой в чужой стране. А проституция здесь наказывается очень строго… и сутенерство тоже. — Марина была согласна: все, что делали с ней, делали правильно. — Мы же многое знали, когда ехали сюда, а если чего-то не знали, нам быстро рассказали подруги, так чему же удивляться? Ну, попались. Могли и не попасться. А попались, значит, будем мучиться, — спокойно рассуждала Марина.

— Марина, — Ольга схватила ее за обе руки, глядя в ее измученное лицо, на котором навсегда прописалось смирение. — Но ведь я не проститутка, я здесь случайно. Мы с Игорем приехали выручать сестру. Нас за что же?

Она рассказала сокамернице свою историю. В глазах Марины была по-прежнему безмятежность моря, когда Ольга закончила свою повесть.

— Ты мне не веришь? — спросила Ольга.

— Здесь каждая проститутка, которая попадается, сочиняет что-то правдоподобное. — Марина освободила руки из горячих Олиных ладоней и отвела от ее лица светлую слипшуюся прядь. — Но тебе я почему-то верю, лицо у тебя беззащитное, и глаза испуганные, огромные. Но я-то не главная инстанция тут. — Она говорила, все так же улыбаясь, не меняя интонации. — Пока ты спала, тут к нам одна надзирательница заходила, она турчанка и споим турчанкам о тебе рассказывала. Я пока в этой стране живу, язык успела подучить. Так вот, взяли весь публичный дом Ахмета и его самого, и весь персонал, и всех девочек. Ахмет первым показания начал давать, сказал, что ты и Рита у него проститутками работаете. А этот парень, что с тобой был, Игорь, русский бандит, главный сутенер. То же говорил и один русский парень, с тоненькими усиками.

— Это Артур… Они нас подставили, — прошептала Ольга. — Вот почему Ахмет так злорадно улыбался, когда нас брали.

— А Артур твой, — продолжала рассказывать Марина, — уверял, что не знал ни о чем, будто привозил девочек для танцевальной труппы, а Игорь их к Ахмету определял.

Ольга обхватила руками голову, каждую минуту ей казалось, что ничего страшнее она уже не услышит, но каждое слово Марины было еще ужаснее.

— А сестричка твоя, — говорила Марина, — если ты и вправду уверяешь, что попала она к Ахмету по недоразумению, то это еще хуже. Я слышала о таком, поэтому одна и предпочитала работать. У таких девочек сразу отбирают документы, держат взаперти в тесных каморках, почти не дают еды, и они бесплатно должны обслуживать столько клиентов, сколько придет… А наркотики колят непокладистым, если они бежать вздумают или над собой что-то сделать пытаются… И твоя сестра никогда не докажет ничего, тем более что взяли ее наколотую, а за употребление наркотиков здесь и казнить могут. Так что неизвестно, кому из нас еще хуже придется. Малышку Риту могут казнить ни за что в чужой стране.

— Но ведь так не бывает, мы подданные другой страны, они не посмеют! — закричала Ольга.

— Не кричи, если не хочешь еще неприятностей, — зажала ей рот Марина.

— Я не позволю им ничего с собой сделать, я сейчас потребую, чтобы меня связали с консулом, — разрыдалась Ольга.

— Попробуй, — все так же безжизненно сказала Марина. Олины слезы ее не тронули, женских слез она уже насмотрелась. — Может, ты будешь исключением, и у тебя получится. Но не забывай, что это Турция, и у них свои представления о правах человека. Впрочем, — она задумалась, — некоторые девочки выбирались отсюда. Но для этого нужны большие деньги. Нужно нанять адвоката и все такое прочее и всем заплатить — и адвокату, и следователю. Впрочем, сейчас, когда этот бордель с русскими проститутками накрыла полиция, есть небольшая надежда, что нас всех вместе выставят из страны. Но это будет не скоро. Сначала будет длинное следствие, и переводчик будет перевирать твои слова, потому что сам языка знать не будет, а может, ты ему просто не понравишься… Потом еще всякая ерунда, в Турции любят тянуть время… Нужен знакомый богатый мешок, а если его нет, то сиди, как я, и жди и своей участи, и участи своей сестренки.

Вскоре принесли обед: завернутые в листья салата кукурузные лепешки, очень жидкий темно-коричневого цвета суп. Ольга не смогла притронуться ни к тому, ни к другому, а Марина съела и свою и ее порцию.

— Силы нужно беречь, неизвестно, когда будет суд, — сказала она, — и неизвестно, что там дальше, а жить надо.

Прошло несколько дней или недель, прежде чем Ольгу вызвали на допрос. Все время она чувствовала себя совсем больной, ее постоянно тошнило, вид баланды, которую ели все женщины, вызывал у нее приступ мучительной рвоты. «Я умру, — думала она, — и чем скорее, тем лучше. Я не узнаю, каким способом умертвят мою сестру, что сделают с Игорем». Она, пошатываясь, шла по тюремному коридору с руками, сложенными за спиной, к двери следователя, когда оттуда выводили Игоря. Только оттого, что она его видит, ей стало лучше, организм воспрял, словно открылось второе дыхание. Они встретились взглядом. Лицо Игоря было в ссадинах, губа воспалена и разбита, джемпер, как и ее одежда, в бурых засохших пятнах.

— Ты сказал Гейдару, что я твоя жена, ты вправду так считаешь? — успела спросить Ольга прежде, чем двое охранников, ведущих ее, что-то угрожающе закричали и повернули лицом к стене, ожидая, когда проведут другого арестованного.

— Конечно, да, а ты сомневалась, Олененок?! — крикнул он ей, и за Ольгиной спиной завязалась борьба, но, как она ни старалась что-то увидеть, ее насильно затолкнули в кабинет следователя.

Следователь привстал из-за стола, увидев Ольгу, жестом отослал охрану, потом указал ей на стул. Это был молодой турок с приятным, гладко выбритым лицом, лет двадцати восьми, в модном сером европейском костюме и в очках, и поэтому, наверное, очень напомнивший Ольге европейца.

— Меня зовут Неджмедини, Ибрагим Неджмедини. — Он все стоял за столом. — А вас — Ольга Варламова?

«Варламова?» — конечно, по паспорту она носила фамилию мужа, с которым не была разведена, но сценический псевдоним сохранил ее девичью фамилию — и она сама, и ее друзья привыкли называть ее Ольгой Преображенской.

Сел он только после того, как села Ольга, и Ольга прониклась к нему симпатией. После всего того, что ей пришлось пережить здесь, Ибрагим Неджмедини казался ей чудом. Ей снова показалось, что в мире есть справедливость, и она ее добьется. И, главное, она помнила, что крикнул ей Игорь. Он считает ее своей женой, а значит, нужно поскорее выйти отсюда… вместе с ним и Ритой.

— Госпожа Варламова, — следователь говорил по-русски, с едва уловимым акцентом, — мне поручено вести ваше дело, не только ваше, но и всех русских. Местное начальство хотело пригласить переводчика, но, к счастью, нашли меня. Дело в том, что я учился два года в Москве в МГУ и неплохо знаю русский, к тому же мне… как сказать… хорошо знаком ваш русский менталитет. К сожалению, вынужден признать, что дела ваши совсем не из лучших.

— Но тогда почему вы сказали, к счастью? — У Ольги вновь начала гаснуть разгоревшаяся было надежда.

— Я сказал так потому, что тот, кто обычно занимается проститутками и сутенерами, он, как бы это выразиться… всегда очень жесток в этом вопросе. Он стоит на крайних мусульманских позициях, а проституция, по Корану, наказывается очень строго, так же, как и употребление и сбыт наркотиков. В нашей стране мы живем не по законам Шариата, мы все-таки весьма европеизированная страна.

Ольга смотрела на его тонкие черты лица, на длинные изящные пальцы и была готова поверить, что Турция — страна в центре Европы.

— Но все же, все же вас всех могут посадить в тюрьму, и очень надолго, — вдруг грустно закончил он. — И никакое ваше посольство не в силах будет помочь. Но все же законы Турции гуманны, и если человек может доказать свою невиновность, то зря его никто наказывать не станет.

— Но я же невиновна! — вырвалось у Ольги. — И я, и Рита. И Игорь… Я могу вам все рассказать, и вы поймете, что мы попались случайно.

— Вот-вот, — мягко улыбнулся следователь, взял тонкую ароматную американскую сигарету, и Ольга еще раз удивилась красоте и стройности его пальцев, тому, как они держат сигарету, его учтивости и манерам. — Сейчас я закурю, а вы мне все подробно, без утайки, расскажете.

Он внимательно, не перебивая, слушал ее сбивчивую речь, иногда что-то записывал. Когда Ольга наконец замолчала, он вздохнул, закурил следующую сигарету, помолчал и сказал:

— Что ж, все это звучит правдоподобно.

Ольга вспомнила Маринино: «Здесь каждая проститутка, которая попадается, сочиняет что-то правдоподобное» — и с беспокойством посмотрела на следователя.

— Знаете, Ольга Варламова, я почти верю, что все было так на самом деле. Но ситуация все же не так проста, как кажется.

— Чего же проще! — воскликнула Ольга. Ведь мы невиновны!

— Но невиновность нужно доказать, если против вас так много обвинений. Вас, я думаю, оправдать удастся, нужен лишь приличный адвокат. Но опять же, на это потребуется время. Нужно будет связываться с Москвой, делать запросы на вас у наших коллег. Это очень долго.

— Вы так странно говорите. Удастся оправдать меня! А Рита, Игорь… — удивилась Ольга. — Они же тоже невиновны.

— Дело вот в чем… — Следователь достал с полки папку, открыл ее. — Посудите сами, госпожа Варламова, ваш друг, Игорь Дегтярев, оказался таким прекрасным бойцом, что свалил с ног двух наших полицейских. А это нападение на полицию и карается у нас очень строго, почти как в Соединенных Штатах. — Он перелистал страницу, и Ольга поняла, что перед ней лежит дело Игоря. — И вот еще что…

— Но он же не знал, что перед ним полиция, нас преследовали люди Ахмета, — перебила Ольга следователя, опровергая первое обвинение.

— Ну как же! — засмеялся Ибрагим Неджмедини. — Полицейские были в форме и даже в специальных шлемах! А у вашего друга отличное зрение, вы видите, я проверил даже это, я работаю по закону. К тому же против него есть четыре свидетеля.

— Этого не может быть! — воскликнула Ольга.

— Может, госпожа Варламова. Ахмет, хозяин публичного дома, и Артур Говоров, чью роль в этом деле мы еще до конца не поняли…

— Но я же сказала, Артур привозил девочек Ахмету для его заведения, он обманом затащил туда мою сестру, Риту. — Ольга не понимала, как в таком простом деле может возникнуть столько сложностей.

— Есть еще двое свидетелей, вернее, свидетельниц, — возразил спокойно следователь и поправил на переносице очки. — Это Полина и Алина Переверзевы. Они утверждают, что работали стриптизершами в «Колибри». — Ольга вспомнила двух пятнадцатилетних кудрявых близняшек. — И Игорь, который работал там же охранником, предложил им поехать в танцевальное турне в Турцию, Артур в этом деле, как говорят они, был лишь его помощником и отвозил девушек до Стамбула. Когда же они оказались в публичном доме, девушки, которые уже попали туда, просветили их о роли Игоря. Кажется, его кличка Тигр. Он сознательно заманивал хорошеньких юных девушек к Ахмету, беря за это огромные деньги. Артур же, как говорят Переверзевы, ничего не знал, а когда информация дошла до него, явился к Ахмету разбираться, тут и появились случайно наши люди, решившие перед нашим великим праздником избавиться от подобной мерзости в нашем городе. Кстати, эти девочки — единственные, кого мы отпускаем, точнее, передаем посольству. За ними ничего нет, они, как выяснилось на осмотре, — следователь смутился, — даже не имели мужчин.

Ольга сидела бледная, вцепившись в ручки кресла. Игорь был прав. Девочки знали, зачем едут. И Артур хорошо проинструктировал их. Поэтому он и повез «товар», когда дело висело на волоске. Он решил утопить и Игоря, если уж придется тонуть самому. А может быть, Артура тоже выпустят.

— Насчет Артура весьма противоречивые показания, мы пока будем расследовать это дело дальше, — сказал следователь. — Вполне возможно, Переверзевы ошибались в нем.

«Маленькие шлюхи, — думала Ольга, — чтобы выпутаться самим, готовы сказать что угодно. А что будет с людьми, им наплевать. Прав был Игорь, когда плохо говорил о них».

— Но моя сестра, ее ведь тоже насильно, обманом… — губы уже не слушались Ольгу.

— Ваша сестра, когда ее брали, была накачана наркотиками, она употребляла их и раньше. — Следователь взял другую папку.

— Но ей кололи наркотики тоже насильно, чтобы она не сбежала, — расплакалась Ольга.

Следователь протянул ей чистейший, хорошо отглаженный платок.

— Да я-то вам верю, — печально сказал он. — И поверьте, я очень хорошо отношусь к России, это замечательная страна, и к русским вообще… и к вам, госпожа Варламова. Но Рита Преображенская была в публичном доме около четырех месяцев, и Ахмет утверждает, что она была отличной проституткой, а мы не можем доказать обратного, как в случае с Переверзевыми, — он густо покраснел. — Ахмет, правда, утверждает, что и вы, госпожа Варламова, работали с сестрой.

— Но они же все врут, врут, — заливаясь слезами, повторяла Ольга. — И вы верите им, вы верите Ахмету, такому человеку!

— Нет, я лично ему не верю, но показания есть показания, и я обязан их проверить. И я этим занимаюсь. С вами, повторяю, проще всего. Я делаю запрос в Москву и выясняю, когда вы прибыли в Стамбул, бывали ли прежде… Отягощает ваше положение знакомство с Игорем Дегтяревым — ведь вас взяли с ним и приехали, кажется, вы с ним. Не затем ли, чтобы пополнить публичный дом Ахмета? Все эти вопросы возникнут у судей… Вам бы хорошего адвоката, госпожа Варламова. Но он, как известно, стоит больших денег… Если бы они у вас были…

— Но у меня их нет, — пробормотала Ольга, глядя в глаза следователя, и вдруг впервые заметила в них недоверие.

«Нужен знакомый богатый мешок, а если его нет, сиди и жди своей участи и участи своей сестренки», — всплыла в голове фраза Марины.

— Что ж, в таком случае наш разговор пока окончен, — сказал следователь и нажал кнопку на столе — вызов охранника. — Мы еще встретимся с вами, госпожа Варламова, может быть, вам придется дать дополнительные показания, но не надеюсь, что это будет скоро. Видите сами, сколько у меня дел, кроме вашего, хотя мне лично беседовать с вами так приятно.

Дверь открылась, на пороге выжидающе стоял охранник. Ольга продолжала сидеть, вцепившись в стул, хотя следователь галантно привстал, наглядно показывая, что больше не намерен разговаривать.

Он что-то по-турецки сказал охраннику, вероятно, «уведите», и охранник двинулся к Ольге. Мысль работала лихорадочно.

Сейчас ее уведут опять в эту треклятую камеру, и сколько ей еще там дожидаться суда? Месяц, полгода, год? А что потом?

«Но скажи мне, почему всем этим не занимается всемогущий Константин Варламов, твой муж? У него дочерние фирмы по всем восточным странам, и в Стамбуле у него огромные связи, настолько огромные, что…» — В этом месте Игорь тогда фразу оборвал, а Ольга вдруг поняла, чего так упорно добивался от нее следователь, почему был так галантен, все намекал на то, что нужно нанять дорогого адвоката, держался с ней, как с очень богатой женщиной. Ведь у него в руках папка с ее данными, а она по ним Ольга Варламова, и в ее советском паспорте, который тоже был при ней и который отобрали, стоит печать о регистрации брака и нет печати о его расторжении. «Он замечательный, он добрый, он все поймет и спасет меня, — думала Ольга о Косте. — А если вдруг уже поздно… он говорил, что может оказаться поздно… Нет, он хороший, а я во всем виновата перед ним». Охранник грубо поднял ее со стула.

— Господин следователь, еще одну минуту! — воскликнула Ольга.

Ибрагим Неджмедини, который уже сидел за столом, углубившись в бумаги, поднял голову.

— Мне с вами нужно поговорить наедине, — Ольга покосилась на охранника, крепко державшего ее за руки.

Следователь жестом отослал его, охранник плотно закрыл за собой дверь. Ольга опять опустилась на стул, глаза на короткое время заволокло пеленой, ее мутило, потом все прошло.

— Сколько я уже здесь? — спросила она следователя.

— Почти месяц, — ответил он.

— Я не хочу оставаться здесь еще год, — решительно сказала Ольга. — Я больна, я умру здесь.

— Это все, что вы хотели сообщить мне? — удивился следователь наглости заключенной. — Незачем было беспокоить меня. О своем здоровье вы должны были доложить надзирателю… Хотя он не знает русского. Не беспокойтесь, я передам, чтобы вас перевели в больницу. Если это не уловка, чтобы встретиться с сестрой. — Его рука снова потянулась к кнопке.

— Постойте, господин следователь, — имя и фамилию Ольга не сумела бы выговорить, даже если бы ей сию же секунду угрожала смертная казнь. — Вы действительно хорошо понимаете русскую душу и русский менталитет, и вы не зря прожили два года в Москве. У меня к вам есть деловое предложение.

Следователь еле заметно улыбнулся, снова закурил, молча и выжидательно смотрел на Ольгу, забыв про кнопку на столе.

— У меня лично действительно нет денег… на адвоката, но если я позвоню в Москву, одному человеку… он — весьма влиятельный, состоятельный человек… Он прилетит и сможет помочь нанять самого дорогого адвоката, который только есть в Турции, — говорила Ольга, не зная, как подойти к главным словам.

— Я не знаю, как вы позвоните ему… — безразлично сказал следователь. — Но я рад за вас, если вы наймете самого хорошего адвоката.

— И… и… я думаю… — Ольга вдруг стала решительной. Что она сидит и мямлит, терзаясь интеллигенскими комплексами, когда ей дали понять, что жизнь ее сестры, человека, которого она любит, да и ее собственная в опасности. — И, господин…

— Ибрагим Неджмедини, — подсказал следователь.

— Да, так вот, господин Ибрагим Неджмедини, — отчеканила Ольга, — думаю, деньги лично вам тоже не помешали бы, а если следователь не находит состава преступления, то и на адвоката тратиться не придется, все будет ваше.

— Ну зачем же так, зачем же так… — засуетился следователь, поглядывая на дверь.

— Всего-то и дел — дать мне возможность позвонить в Москву, — все так же решительно и прямо говорила Ольга.

— Вообще-то звонить подследственным куда-либо у нас запрещается, — он стал какой-то тусклый и бледный, — но… но…

— Почему бы один раз не сделать исключение? — напирала Ольга.

— Хорошо, например, завтра, — согласился Ибрагим Неджмедини. — Я вызову вас для допроса.

— Нет, сегодня, сейчас! — упорствовала Ольга. — Ах, как все долго в этом вашем дружественном Стамбуле. Вот ведь стоит телефон, господин Неджмедини. — Ольга могла все, ей море было по колено, лишь бы спасти дорогих ей людей, не то что выговорить какое-то турецкое имя! — Ведь наверняка я могу по вашему телефону связаться с Москвой, и никто, кроме нас двоих, об этом не узнает.

Следователь помолчал.

— Кто этот человек? — спросил он наконец.

— Мой муж, Константин Варламов, — ответила Ольга.

Губы следователя растянулись в непроизвольной улыбке.

— Ладно, — вполголоса сказал он. — Почему-то вы мне нравитесь. Вы очень загадочная русская женщина. Звоните сейчас. Только быстро, сюда может зайти мое начальство, — он пододвинул девушке телефон.

— Как звонить отсюда в Москву? — Ольга разговаривала с Ибрагимом уже на равных, и он не возражал. Он быстро взял телефонный справочник, полистал, нашел нужную страницу:

— Вот, — ткнул он пальцем код и подчеркнул его ногтем с аккуратным маникюром.

Ольга сняла трубку, набрала номер. На секунду сердце ее сжалось. А что, если Костя откажет? Тогда все. И для нее, и для Риты, и для Игоря. Но это единственная возможность — других нет…

Секунд пять, слушая гудки, она видела перед собой напряженное лицо следователя, смотрящего на дверь. Потом там, в Москве, на другой планете, в другом мире, сняли трубку, и знакомый, чуть хрипловатый голос строго сказал:

— Константин Варламов слушает.

Ольга опешила от его строгости, зажала низ трубки рукой, не зная, что сказать. С чего она взяла, что имеет право просить его о помощи? Это следователь не знает, что она рассталась с ним вот уже больше двух лет назад.

— Алло? — вопрошала трубка Костиным голосом.

А Ольга все не могла собраться, вся ее решимость разом исчезла. Ибрагим теперь уже удивленно смотрел на нее.

— Да, я слушаю, — с нетерпеливым недовольством повысил голос Костя.

«Сейчас повесит трубку, и мне уже ни за что не дадут ему позвонить», — поняла Ольга, глядя в меняющееся на глазах лицо Ибрагима. И быстрой сбивчивой скороговоркой, захлебываясь плачем, она стала говорить…

— Вы говорили о плохом самочувствии, — следователь подошел к ней, когда она повесила трубку. — Хотите, я лично покажу вас лучшему врачу?

— Нет, — отказалась Ольга. После разговора ей стало почти хорошо. Скоро все благополучно закончится и для нее, и для ее друзей. А она просто раскисла.

Лето выдалось дождливым и пасмурным, ясные дни были наперечет, зато под конец лету словно стыдно стало, что оно обмануло ожидания людей, и с середины августа погода установилась жаркая и сухая. Легкий ветерок развевал пеленки, которые развешивала сушиться на веревке, протянутой во дворе между двумя яблонями, Ольга. Ольга была рада и жаре, и ветерку. Пеленки сохли быстро, а у нее была еще целая гора стирки: и Гошкины ползунки, и штанишки, и распашонки, и кофточки. Она замочила белое белье в корыте и побултыхала рукой, взбивая пену. С трудом разогнув поясницу, посмотрела на Гошку. Он сидел в специальной ванночке для купания, подаренной Ритой. В ванночке было такое приспособление, в виде обруча, не позволяющее ребенку уйти в воду с головой и утонуть, если мамаша занята более важными проблемами. Такими, как, например, стирка. Гошке нравилось сидеть в ванночке под жарким солнцем. Пожалуй, только в ванночке он и сидел спокойно, а так все лез, куда ему не следует, научившись ползать. И ползал и по деревянным половицам кирпичного маленького домика, сбивая половички, которые выкладывала для него Клава, и выползал на крыльцо, сползал во двор, сначала носом, потом, научившись, попкой, ползал, пачкая ползунки по дворику и даже в Клавин огород, где росли морковка, картошка, помидоры. Клава ахала: «Не ребенок растет — сущее наказание», когда Гошка выдергивал из земли морковку и втихаря пытался ее грызть четырьмя только недавно выросшими зубами, двумя верхними и двумя нижними. То же он проделывал и с помидорами, уже поспевшими, красными.

— Я попрошу Сашу, нужно привезти для него манеж, — сетовала Клава. — Он же отравиться может, заболеть.

— Ничего с ним не случится, он уже взрослый мужчина у нас, ему уже десять месяцев, — смеялась Ольга. — Пусть развивает мышцы. — И стирала потом выпачканные в земле малюсенькие одежки.

Гошка, лежа в ванночке, учился говорить. Конечно, слова у него не получались, какие-то звуки, совершенно неоформленные и непередаваемые на человеческом языке. Он урчал, верещал, как маленькая обезьянка, а потом ему надоели игрушки, плавающие рядом с ним, — желтая рыбка и красный слоник, — и он вытащил из воды свою пухлую ножку с маленькими смешными розовыми пальчиками и стал пихать ее в рот.

Ольга азартно стирала, стараясь быстрее покончить со стиркой и помочь Клаве, как она и обещала, с огородом. Что-то там нужно было прополоть. Ольга не знала что — в огороде работала только под Клавиным руководством. Во все стороны летели пузыри от стирального взбитого порошка, переливаясь радугой. Несколько пузырей достигли Гошки, и он попытался поймать их рукой — они лопались.

— Все равно не поймаешь! — весело крикнула ему Ольга.

Гошка улыбнулся ей, показав четыре зуба.

Этот домик в Подольске уже полтора года снимала Ольга вместе с Клавой, женой актера Белова. Клава любила хозяйство и твердила, что без собственных фруктов и овощей, где нет нитратов, нынче не прожить, и ей надоел московский шум. А Ольга после развода с Константином получила от него однокомнатную квартиру в районе Цветного бульвара — царский подарок на прощание, но там не жила. На работу беременной, а потом с грудным ребенком устроиться было невозможно, и она сдавала свою квартиру, а на вырученные деньги снимала полдома в Подольске и могла безбедно растить Гошку.

Костя легко согласился на развод, как только узнал, что она беременна. И их развели моментально, пока не было заметно беременности. Воспитывать чужого ребенка он не хотел. Так что Олины страхи, что придется заставлять себя жить с ним, не оправдались. Он, по собственной инициативе, занимался здоровьем Риты, а когда она вышла из санатория, сделал ей предложение и отказа не получил. Рита о ВГИКе и не думала, вспоминала о своем желании с ужасом и к нему всегда примешивалось воспоминание о Турции.

— Да не актрисой я хотела быть, жизни я красивой хотела, — говорила Рита.

Ольга считала, что они с Костей идеальная пара, но к ним в высотку на Красной Пресне не ездила никогда и вообще с бывшим мужем отношений не поддерживала, не могла простить его.

Рита заезжала, предлагала деньги, но Ольга знала, что они Костины, и никогда не брала их. Вот только от ванночки отказаться не смогла. Гошка купаться любил, любил подолгу сидеть в воде и возмущался, зычно ревя, когда из боязни, что ребенок захлебнется, вечно занятая хозяйством Оля вытаскивала его из корыта, в котором купала прежде.

Стоять, нагнувшись над корытом, было трудно — очень уставала спина. На стиральную машину Ольга копила, но накопить никак не могла. То одно нужно для Гошки, то другое, а скоро пойдет, и уже не засунешь в меховой мешок, сшитый Клавой, — придется покупать пальтишко, валеночки, зимнюю шапку.

Ольга присела возле корыта, отдыхая, попробовала, как Гошка, поймать мыльный пузырь. Первый лопнул в ее руке, а второй лег на ладонь, переливаясь цветами радуги. «Поймала радугу», — усмехнулась Ольга, вспоминая свои мечты. Радуга-удача. «Вон моя удача, в ванночке сидит и опять ногу грызет».

— Что же ты глупый у меня такой, Гошка, — сказала она и подсела к малышу. — Разве ножку можно грызть? Вот игрушки грызи сколько влезет, если зубы режутся. Глупый ты у меня. Внешне, так вылитый папа, а умом в маму пошел. Твоя мама столько глупостей наделала… — Как всегда при воспоминании об Игоре, у Ольги тоскливо сжалось сердце. Она так и не знала о нем ничего с того дня…

— Мама, мама, — радостно завелся Гоша, глядя на Ольгу круглыми карими глазами, у него впервые получилось осмысленное слово.

— Бедный Гошка, твоя мама говорит, что ты глупый в нее. Так у тебя двойная плохая наследственность. Знал бы ты, сколько глупостей твой папа натворил! — Около ванночки сел Игорь, вытащил ребенка, взял на руки, не обращая внимания на то, что с Гошки стекали потоки воды на его белую, в кремовую полоску рубашку, на белые летние брюки, так шедшие к его загару.

— Но ты не расстраивайся, парень, — сказал Гошке Игорь. — На чужих ошибках учатся, и ты будешь умницей, мы с твоей мамой ошибок наделали! Так что ты будешь умнейшим парнем на земле.

Ольга продолжала сидеть около ванночки — ей отказали и ноги, и голос. Как он мог так незаметно появиться? Но она же болтала с Гошкой, стояла спиной к калитке и вполне могла не услышать. Он пришел к ней, к ним… После почти двухлетней разлуки. Она никак не могла справиться с оцепенением, вызванным неожиданным счастьем. Надо же что-то сказать.

Игорь даже не смотрел на нее, возясь с ребенком. Он подкидывал его вверх, и Гошка заразительно хохотал, Игорь улыбался.

«Как они все-таки похожи», — теперь Ольга могла убедиться наглядно. У нее ведь не было даже его фотографий. Даже большую, общую фотографию выпускников ВГИКа она уничтожила, чтобы не вспоминать о нем, а в Стамбуле сфотографироваться они не успели…

Ольга вдруг вспомнила все, и как они расстались, и боль нахлынула такая, что вернулись разом силы и голос. Он ведь не к ней приехал, к ребенку. Но как он узнал, что ребенок его? Но пусть так, пусть к ребенку. Видеть его — уже счастье, а Гошке нужен отец, да еще такой. Она наконец встала.

— Странно, Игорь, Гошка ведь чужих не любит, ни за что не позволит на руки взять, — спокойно сказала Ольга — она начала играть.

— А я же ему не чужой, думаешь, дети не чувствуют? — Игорь смотрел теперь прямо на нее, и хоть приехал он не к ней, а к ребенку, она вдруг вспомнила с ужасом, что на ней старый полинявший Клавин халат, на голове косынка. И этот дом, который так нравился ей, и корыто посреди улицы, пеленки, ползунки. Такая убогость, в которой она растит его ребенка.

А Игорь все смотрел, не обращая внимания на Гошкины пальчики, дергающие его за нос.

Как ни изображала Ольга спокойствие, она все больше погружалась в мрачность, и это было заметно.

— Спасибо тебе за сына, — сказал наконец Игорь. В его лице была непроницаемость, а в голосе она уловила напряжение.

— Пойдем, Гоша, нужно одеться, смотри, папу всего намочил. — Ольга забрала у Игоря ребенка. Она просто не знала, что сказать ему, а пауза затянулась. Слов было много. Но не кричать же: «Я люблю тебя, я так ждала тебя и видела твое отражение в ребенке и только поэтому смогла выжить!»

— Папа, папа, — склонял теперь Гоша новое слово, сидя у Ольги на руках.

«Я ведь говорила эти слова ему тогда, а он сказал: «Эта шлюха мне больше не нужна».

— Я вам памперсы привез, они вам теперь пригодятся, — сказал Игорь, выходя из калитки.

На машине приехал. Ольга вспомнила его красную «девятку» и пошла посмотреть, увидеть хоть что-то родное, из тех времен. У забора стоял зеленый «СААБ», она и не различила его из-за зелени листвы.

Игорь вытащил из багажника какие-то коробки и пачки памперсов.

— Пойдем в дом, — вежливо пригласила Ольга.

— Конечно, — сказал он. — А почему ты так смотришь на мою машину?

На Ольгу вдруг опять напала решимость. Пусть скажет, что не любит больше, что будет приезжать к ребенку. Пусть разом решится этот вопрос и исчезнет натянутость. Лучше разом выдержать еще более сильный наплыв боли, чем терзаться неизвестностью.

— Я ждала, что ты вместе с памперсами и коробками вытащишь еще и пистолет или кинжал Гейдара. — Ольга думала, что в шутливой форме ей легче будет и сказать, и выслушать приговор. — Ведь тогда, в Стамбуле, когда я сказала тебе, что люблю тебя и жить без тебя не могу, ты оттолкнул меня и пообещал рассчитаться в России. — Хотя она и старалась говорить весело, получилось у нее это выжидательно и серьезно.

— А ты меня до сих пор любишь, даже несмотря ни на что? — Вопрос был задан серьезно и уже не давал возможности шутить.

Ольга только кивнула. Решительность оставила ее. Лучше неизвестность, в ней есть надежда, чем твердое желание того, что он уже не любит ее. Ведь не покончишь с собой, услышав его: «Нет». У нее сын, и придется всю жизнь провести с этой болью. Ольга нечаянно стиснула сынишку, и он запищал, протестуя, и дал ей возможность оборвать разговор и пойти в дом. Игорь молча шел за ними.

Ольга посадила Гошу на кровать, приготовилась его одевать, он уже успел обсохнуть на жарком солнце.

— Надень памперс, пригодится, вот увидишь, — сказал Игорь.

Ольга, думая о прерванном разговоре, надевала на Гошу рубашонку. Одежду ей дарили подольские мамаши, чьи дети выросли из младенчества, и гардероб Гоши не отличался великолепием.

— Нет, это будет лучше. — Игорь отстранил Ольгу и умело нарядил сына в новенький матросский костюмчик с огромным желтым вышитым якорем на животе, надел на него панамку, сшитую под бескозырку.

Гоша радостно разглядывал якорь и пытался его оторвать.

А Игорь повернулся к Ольге. Когда он одевал ребенка, Ольга все сравнивала их. Даже загар у них одинаковый…

— Послушай, — сказал ей Игорь, — я знаю все. Я встретил мадам Варламову, ее джип остановился около моего «СААБа». Мы зашли в кафе, и она мне все рассказала. Конечно, я должен рассчитаться с тобой, и при случае я это сделаю, сейчас времени нет. Как ты могла там, в Стамбуле, пойти на такое? Ведь когда нас брала полиция, я сказал тебе, что все будет в порядке. Меня страховал Гейдар. Нужно было только потерпеть немного. Почему ты никогда не верила тому, что говорю я, и всегда верила Варламову? Побег был уже организован, когда ты вызвала его. И ты лишь затянула мое пребывание в полиции и Ритино тем, что доверилась Варламову. А что ты хотела сделать с собой! Спать с этим ублюдком, лишь бы освободили нас? Да он никогда бы не выпустил меня оттуда живым! Ты же ненавидела его, зачем ты заставляла себя идти на это? Почему ты никогда не слушала то, что говорю тебе я, и всегда верила его словам?

— Потому что я знала с детства: всегда хорошо быть не может, а с тобой всегда было хорошо, значит, что-то в этом должно было быть не так, ты понимаешь? — Ольга объясняла путано, но он кивнул.

— Но я ведь так любил тебя и так старался, чтобы это недоверие прошло, — говорил он. — Я столько раз по дороге в Стамбул и в Стамбуле говорил, что люблю тебя и…

Его фразу прервал звонок, раздавшийся у него в кармане. Он вынул сотовый телефон.

— Элизабет! — воскликнул он радостно. — Да, все отлично! Скоро будем.

Вероятно, Элизабет на другом конце сотовой связи спросила: когда.

— Часа через два, — ответил Игорь. — Олененок, срочно собирайся, Элизабет нас ждет, — сказал Игорь. — Гошка уже собран, осталось одеться тебе.

«Вот он со мной и рассчитался, — подумала Ольга. — Это похуже пистолетного выстрела или удара кинжалом. Я тебя любил, а ты мне не верила, а теперь я встретил ту, что любит меня и верит, любит настолько, что хочет познакомиться с моим сыном и даже с чужой женщиной, родившей этого сына. Что ж, так и бывает у интеллигентных людей. Элизабет. Красивое имя. Она, наверное, иностранка, красавица, и «СААБ», возможно, ее, и памперсы прислала она».

— Что с тобой, Олененок? — Игорь заглянул ей в глаза.

— Ты… ты хочешь познакомить меня со своей женой? — с каким трудом давались Ольге эти слова.

— Одевайся, пожалуйста, нас ждут. Я уже пообещал, что мы приедем, — не ответив на ее вопрос, настойчиво повторил Игорь.

«Это означает «да», — подумала Ольга. Ну что ж, ее сын не должен чувствовать себя безотцовщиной, а таких случаев сейчас много, когда семья отца принимает его сына со стороны, и чем раньше она познакомит Гошку с семьей Элизабет, тем легче это воспримет Гошка. Возможно, там у него есть братик или сестричка чуть младше его.

— Но у меня даже нет подходящего платья, — сказала Ольга.

— Ты только приведи себя в порядок, а платье найдем. — Игорь достал из коробки голубой летний костюм из дорогого немнущегося шелка.

«Какое унижение, — подумала Ольга. — Он хочет показать своей жене, что спал не с оборвашкой-уродиной. А может, это прислала Элизабет?»

— Я не надену этот костюм, спасибо тебе, — отвергла подарок Ольга.

— Надень, это не от нее, это от меня — в благодарность за сына, — сказал Игорь. — Пожалуйста.

В другой коробке оказались туфли, белые, с голубыми — под цвет костюма — вставками, на высоком каблуке.

Игорь вышел с Гошкой к «СААБу», чтобы не мешать Ольге одеваться.

«Ну и пусть, я буду выглядеть красивее, чем эта красавица Элизабет», — думала, одеваясь и наводя макияж, Ольга. Костюм превосходно шел к ее голубым глазам. Ольга понравилась сама себе и вышла, гордо подняв голову. Пусть Элизабет проиграет в сравнении, и Игорь станет мучиться оттого, что он потерял ее.

— Я восхищен, — улыбаясь, сказал Игорь. — Думаю, Элизабет будет того же мнения.

Ольга с Гошкой сели на заднее сиденье.

— Как тебе показалась Рита? — Ольга поддерживала светский разговор, но эта тема ее на самом деле совсем не волновала. — У нее был длительный стресс.

— О, с мадам Варламовой все в порядке! — засмеялся Игорь. — Она все та же, несмотря на смену фамилии. Знаешь, она ведь, оказывается, долго, как призналась мне потом, сидела в своем джипе, желая выяснить, кто владелец зеленого «СААБа». А когда увидела меня, первыми ее словами было, что если бы она знала, что случится такая метаморфоза и за рулем такой машины окажусь я, она не отказала бы мне, когда я делал ей предложение.

Ольга тоже улыбнулась. Да, Рита возвращается к жизни. Горячо придется Косте. Впрочем, он стареет, и потакать капризам юной жены ему, наверное, будет приятно.

Ольга последнее время убирала волосы, а сейчас распустила, чтобы потрясти Элизабет своим натуральным золотом. И ее длинные волосы развевались, обдуваемые ветерком, проникающим в приоткрытое окно машины.

— Я любуюсь тобой, — глядя на нее в зеркальце заднего вида, сказал Игорь. — Но не лучше ли задвинуть стекло, Гошку может продуть.

— Гошка закаленный — он же твой сын, — сказала Ольга. «Наверное, Элизабет не может иметь детей и никогда не родит ему такого крепыша. Хорошо бы это было так», — думала она.

— У Элизабет есть дети? — спросила Ольга.

Игорь расхохотался: да, пора поговорить об Элизабет.

Ольга не понимала, почему он смеется.

— Элизабет Смит — продюсер голливудской компании «Киноинтернейшнл», — сказал Игорь, перестав смеяться. — Эта компания купила у меня сценарий «Путешествие в Стамбул». Элизабет очень хочет встретиться с тобой. Я писал сценарий о тебе и для тебя, и, когда показал ей твои фотографии, которые мы нашли в картотеках «Мосфильма», она сказала, что именно такой и представляла главную героиню.

— А Элизабет Смит и ты женаты? — Ольга повторила свой вопрос.

— Олененок, ты можешь думать о чем-нибудь другом, кроме моей личной жизни? — опять засмеялся Игорь. — Я говорю тебе о главной роли в голливудском кинофильме, который принесет тебе деньги, славу и удачу.

— Зачем мне все, если… — Ольга отвернулась к окну.

— Все, стоп. — Игорь притормозил. — Мы с Элизабет Смит не женаты. Я никогда в жизни не женюсь ни на одной женщине, кроме тебя. — Он остановил автомобиль и повернулся к Ольге и сыну. — У тебя, Гошка, действительно глупая мама. Она не видит очевидного, но, может быть, она на этот раз поверит моим словам, которые я начал говорить и не успел, меня прервал звонок. Я ведь столько говорил тебе, что люблю и всегда буду любить тебя и никто никогда мне не будет нужен, и я говорил тебе в стамбульском полицейском управлении, что считаю тебя своей женой. — Он отвернулся и завел двигатель, машина поехала.

— Тогда почему ты мне сразу всего не сказал, зачем ты мучил меня? Ведь я сразу спросила, кто она такая, а ты начал темнить… — Если бы Гошка не занимал руки, Ольга бы чем-нибудь ударила Игоря. Столько боли, отчаяния, ревности успела она почувствовать за это время.

— Ну я же говорил, что рассчитаюсь с тобой в России. Это я сделал, — хохотал Игорь.

— Но я так давно не имею к кинематографу никакого отношения, — сказала Ольга. — Я даже не знаю, смогу ли я играть?

— Да ты только что играла, разговаривая со мной. И почти хорошо изображала независимую, не нуждающуюся во мне женщину. Но я ведь все-таки твой любимый мужчина, и ты боялась, что я тебя не люблю, вот и фальшивила иногда, а на съемках ты сыграешь отлично, — уверил ее он.

Игорь с Гошкой провожали Ольгу в аэропорту Шереметьево, откуда она со съемочной группой улетала в Стамбул для съемок стамбульских сцен. Сцены в Москве уже были отсняты совместно с «Мосфильмом», спальное купе поезда Москва — София было смонтировано.

Гошка уже научился ходить, ни за что не хотел сидеть на руках и с важным видом разгуливал самостоятельно по залу ожидания. Ольга и Игорь из-за его самостоятельности всегда покупали ему яркую заметную одежду, чтобы не потерялся, и теперь его ярко-желтый комбинезончик и красная с огромным помпоном шапка мелькали то в одном, то в другом конце зала.

— Жаль, что ты не актер и мне приходится проходить наш путь с другим человеком, — сказала Игорю Ольга.

— У меня никогда не было актерских способностей, — засмеялся Игорь. — Вот в сцене в «Колибри» и в спальном вагоне я снялся бы отлично, ты как думаешь?

Ольга улыбнулась. Он нарочно смешит ее, потому что видит, как не хочет она расставаться с ним, да и сам он смеется, а в глазах его та же печаль.

— Ну ты бы мог просто так поехать с нами, деньги ведь у нас есть, — с надеждой сказала Ольга. — Жил бы в отеле, посещал какой-нибудь теннисный корт, пока я была бы занята на съемках, а потом мы бы вместе гуляли по Стамбулу. Мы ведь вдвоем с тобой так и не успели его посмотреть…

— А на второй день моего пребывания в отеле меня бы взяла полиция, ведь я государственный преступник Турции, милая, и я снова попал бы к незабываемому Ибрагиму Неджмедини. — Лицо Игоря стало непроницаемым. — Кстати, вы нашли достойного актера на его роль? — глухо спросил он.

— «Мосфильм» предложил актера Мухамеда Камалова, он каракалпак, это одна с турками этническая группа, но и Элизабет Смит, и режиссер, господин Брайен, решили, что он не подойдет. В нем действительно слишком много от истинного турка, такого, каким его представляет широкий зритель, а в Ибрагиме было очень много европейского, — сказала Ольга. — Элизабет лично решила сходить посмотреть, что же это за личность такая, и найти в турецких кинокомпаниях кого-нибудь, похожего на него.

— Даже с энергией Элизабет ей это вряд ли удастся, — мрачно сказал Игорь. — Ибрагим уникален.

— Я помню только его красивые руки с длинными пальцами, — сказала Ольга.

— А я помню, как хорошо он умел ими бить. Когда ты не можешь ему ответить, — усмехнулся Игорь. — Да ну его к черту. Все равно плохо кончит. В турецких газетах уже, наверное, дали статьи о съемках голливудской компании в Стамбуле с перечнем актерского состава и твоей фотографией на титульном листе, так что жди как-нибудь визита Гейдара, — перевел разговор Игорь на другую тему.

— Значит, мне тоже угрожает опасность в Стамбуле, — улыбнулась Ольга.

— Нет, он нормальный человек, и он все знает, кстати, передашь ему от меня письмо.

К родителям подошел Гошка, закинул голову вверх, улыбнулся. В этот момент объявили начало посадки.

Ольга почувствовала, что сейчас заревет.

— Олененок, как ты думаешь, кто Гошкина настоящая мать: Агата из «Колибри» или Оля Преображенская из поезда Москва — София? — спросил Игорь.

— Надеюсь, что мы зачали его не в борделе, — расхохоталась Ольга.

— Ну все, иди, милая, тебе пора, — видя, что она успокоилась, Игорь поцеловал ее.

Ольга расцеловала его и Гошку и направилась к таможенному барьеру. Теперь раздался громкий Гошкин плач, она бегом вернулась обратно.

— Ты что это, Игорь Игоревич? — спросил ревущего ребенка отец. — Твоя мама — актриса. Она будет уезжать на съемки, привыкай. А мы с тобой будем ждать ее, а потом она вернется к нам, а по телевизору или в кинотеатре выйдет новый талантливый фильм, и мы все вместе пойдем его смотреть. А я напишу новый сценарий, и она опять уедет воплощать его в фильм. А когда ты научишься говорить, будешь ходить в кино с такими же сорванцами и говорить им: «А это моя мама, вон та, самая красивая». Ты понял? Да?

Гошка ничего, конечно, не понял, но спокойный голос отца подействовал на него, и реветь он перестал, повторил знакомое слово «да» и, как папа, кивнул головой в шапочке с огромным помпоном.

— Игорь, а ведь «Оскара», если получим, поедем получать вдвоем, — засмеялась Ольга. — А с кем останется Гошка?

— Милая, я задавал тебе тот же вопрос, когда мы были еще студентами, а ты отвернулась и не стала его обсуждать, давая мне понять, что не хочешь от меня детей, — сказал Игорь.

— Гошенька, мы возьмем тебя с собой и ты будешь сидеть в первом ряду, — засмеялась Ольга. — Боже мой, какие у тебя глупые родители!

Самолет набирал высоту. Ольга сидела в мягком кресле рядом с женщиной лет пятидесяти с морщинистым, но еще красивым и утонченным лицом, с ярко горящими серыми глазами, полными замыслов и идей, продюсером Элизабет Смит. Ольге хотелось плакать.

Две мужские фигурки махали ей рукой на прощание через стекло, когда она шла к самолету со съемочной группой. Высокая и совсем малюсенькая, ярко-желтый комочек. Для Ольги с ними незримо была третья фигура, ее отца. Все три фотографии дорогих ей мужчин она всегда носила с собой в портмоне.

Быстро темнело, в кружке иллюминатора виднелось черное небо с яркими звездами. Ощущение одиночества от расставания еще не прошло, хотя она летела в самолете с группой, где все уже стали ей близкими друзьями. Была щемящая грусть по двум людям, которые теперь уже, наверное, приехали домой. У них в Москве есть свой дом, трехкомнатная квартира. Это дом ее семьи — ее, Игоря и маленького Гошки. Она не боялась оставить малыша с отцом, Игорь иногда лучше, чем она сама, умел понять ребенка, справиться с бытом. У них там все будет хорошо, но они будут скучать и ждать ее. А она будет скучать по ним и тоже ждать, когда можно будет вернуться. Вспомнилась песня, которую они пели с отцом, — она подходила к настроению, была именно об этом:

Светит незнакомая звезда, Снова мы оторваны от дома, Снова между нами города, Дальние огни аэродрома.

И какие правильные слова в конце припева: «А песни довольно одной, чтоб только о доме мне пелось».

Только мечта о сцене помогла справиться со своим горем маленькой Оле, потерявшей единственного близкого человека — отца. Проходят годы… Ольга с блеском поступает во ВГИК. Там она встречает свою первую и — невероятно — единственную любовь. Одинокая душа потянулась к любви и ласке… Но юная Ольга еще не знает, что ей придется пережить годы разочарований, предательств и потерь, прежде чем она отвоюет свое право на счастье…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.