v 1.0 — создание файла — Александр Умняков (shum29);
1.1 — выделение отдельного произведения, скрипты, облегчение обложки — Isais.
Эркюль Пуаро ободряюще смотрел на сидящего напротив человека.
Доктору Чарльзу Олдфилду было лет сорок. Его волосы слегка поседели на висках, голубые глаза выражали тревогу. Он немного сутулился и держался слегка неуверенно. Более того, казалось, ему трудно перейти к делу.
— Я пришел к вам, месье Пуаро, — наконец сказал доктор, слегка заикаясь, — с довольно странной просьбой. И теперь, когда я уже здесь, мне страшно и хочется все отменить. Потому что, как я теперь хорошо понимаю, никто ничего не сможет с этим поделать.
— Об этом вы должны предоставить судить мне.
— Не знаю, почему я подумал, что, возможно… — тихо начал Олдфилд и умолк.
— … Что я, возможно, сумею вам помочь? — закончил за него Пуаро. —
Олдфилд выпрямился. Теперь сыщик заметил, какой у него изможденный вид.
— Понимаете, нечего даже думать обращаться в полицию, — произнес доктор, и в его голосе звучала безнадежность. — Они ничего не смогут сделать. И все же — с каждым днем становится все хуже. Я… я не знаю, что делать.
— Что становится хуже?
— Слухи… О, это очень просто, месье Пуаро. Чуть больше года назад умерла моя жена. Несколько лет она была инвалидом. Они говорят, все говорят,
— Ага, — сказал Эркюль Пуаро. — А вы ее отравили?
— Месье Пуаро! — Доктор Олдфилд вскочил на ноги.
— Успокойтесь, — произнес сыщик. — И сядьте. Тогда будем считать, что вы не убивали свою жену. Но ваша практика, как я представляю себе, находится в сельском районе…
— Да. Маркет-Лофборо, в Беркшире. Я всегда понимал, что это такой городок, где люди много сплетничают, но мне и в голову прийти не могло, что до такого дойдет. — Он чуть подвинул стул вперед. — Месье Пуаро, вы не можете себе представить, через что я прошел. Сначала я не понимал, что происходит. Я заметил, что люди ведут себя менее дружелюбно, что стараются избегать меня, но я списывал это на… мою недавнюю тяжелую утрату. Потом все стало более заметным. Даже на улице люди переходили на другую сторону, чтобы избежать разговора со мной. Моя практика сходит на нет. Куда бы ни шел, я слышу, как люди понижают голос, следят за мной недружелюбными глазами, а злобные языки шепотком льют яд. Я получил пару писем, мерзких писем…
Он сделал паузу, а потом продолжил:
— И… и
Пуаро задумчиво покачал головой.
— Да. Слух — это действительно девятиглавая лернейская гидра, которую невозможно уничтожить, потому что, как только ей отрубят одну голову, на ее месте вырастают две других.
— Вот именно, — сказал доктор Олдфилд. — Я ничего не могу поделать, ничего! Я пришел к вам как к последнему средству спасения, но не верю, что даже вы сможете что-то сделать.
Эркюль Пуаро пару минут молчал. Потом сказал:
— Я в этом не так уверен. Ваша проблема заинтересовала меня, доктор Олдфилд. Я хотел бы попробовать уничтожить это многоголовое чудовище. Прежде всего расскажите мне чуть больше о тех обстоятельствах, которые стали причиной этих злобных сплетен. Ваша жена умерла, вы сказали, чуть больше года назад. Какова была причина смерти?
— Язва желудка.
— Вскрытие проводили?
— Нет. Она болела довольно длительное время.
Пуаро кивнул:
— А симптомы воспаления желудка и отравления мышьяком очень похожи — сегодня это всем известно. За последние десять лет было по крайней мере четыре сенсационных дела об убийстве, в каждом из которых жертву похоронили, ничего не заподозрив, и было выдано свидетельство о гастрите. Ваша жена была старше или моложе вас?
— Она была на пять лет старше.
— Как долго вы были женаты?
— Пятнадцать лет.
— Она оставила какую-нибудь собственность?
— Да. Жена была довольно состоятельной женщиной. Она оставила примерно тридцать тысяч фунтов.
— Весьма пристойная сумма… Она оставила ее вам?
— Да.
— Вы с вашей женой хорошо ладили?
— Конечно.
— Никаких ссор? Никаких сцен?
— Ну… — Чарльз Олдфилд заколебался. — У моей жены был, как говорится, трудный характер. Она была инвалидом и очень заботилась о своем здоровье и поэтому капризничала, ей было трудно угодить. Бывали дни, когда, что бы я ни делал, все выходило не так.
Пуаро кивнул:
— А, да. Я знаю этот тип. Она, вероятно, жаловалась, что ее не ценят, что ею пренебрегают, что муж устал от нее и будет рад, когда она умрет…
Выражение лица Олдфилда подтвердило правдивость предположения сыщика. С кривой усмешкой он ответил:
— Вы точно все описали!
— У нее была медсестра из больницы, которая ее обслуживала? Или компаньонка? Или преданная горничная?
— Медсестра-компаньонка. Очень здравомыслящая и компетентная женщина. Я не думаю, чтобы она стала сплетничать.
— Даже здравомыслящим и компетентным людям Господь дал язык, и они не всегда разумно им пользуются. Не сомневаюсь, что медсестра-компаньонка болтала лишнее! У вас есть все ингредиенты для начала захватывающего деревенского скандала… А теперь я задам вам еще один вопрос.
— Я не понимаю. — Доктор Олдфилд покраснел от гнева.
— Думаю, понимаете, — мягко сказал Пуаро. — Я вас спрашиваю: кто та дама, с которой связывают ваше имя?
Доктор Олдфилд вскочил. Его лицо застыло и стало холодным.
— Нет никакой дамы, замешанной в этом деле. Мне очень жаль, месье Пуаро, что я отнял у вас так много времени.
И он направился к двери.
— Мне тоже очень жаль, — произнес сыщик. — Ваше дело действительно меня заинтересовало. Я бы хотел вам помочь. Но не смогу ничего сделать, если вы не скажете мне всей правды.
— Я сказал вам правду.
— Нет…
Доктор Олдфилд остановился и обернулся:
— Почему вы настаиваете, что в этом замешана женщина?
—
— Я не отвечаю за то, что думает стая этих проклятых сплетниц! — с раздражением произнес Олдфилд.
— Конечно, не отвечаете. Поэтому, — продолжал Пуаро, — вы можете с таким же успехом вернуться обратно, сесть и ответить мне на тот вопрос, который я вам только что задал.
Медленно, почти неохотно Олдфилд вернулся и снова сел.
— Полагаю, возможно, они распускали слухи о мисс Монкриф, — покраснев до корней волос, сказал он. — Джин Монкриф — моя фармацевт, очень славная девушка.
— Как давно она с вами работает?
— Три года.
— Вашей жене она нравилась?
— Э… нет, не совсем.
— Она ревновала?
— Это было абсурдно!
Пуаро улыбнулся:
— Ревность жен вошла в поговорки. Но я вам кое-что скажу. Мой опыт подсказывает, что ревность, каким бы неестественным и экстравагантным это ни казалось, почти всегда основана на реальности. Говорят ведь, что клиент всегда прав? Ну, то же справедливо и в отношении ревнивого мужа или жены. Как бы мало ни было конкретных доказательств,
— Чепуха, — резко возразил Олдфилд. — Я никогда не сказал Джин Монкриф ничего такого, чего не должна была бы слышать моя жена.
— Возможно, это так. Но это не меняет истинности того, что я сказал. — Эркюль Пуаро подался вперед; его голос звучал настойчиво, убедительно. — Доктор Олдфилд, я приложу все усилия, чтобы помочь вам в этом деле. Но вы должны быть со мной абсолютно откровенны, невзирая на общепринятые приличия или ваши собственные чувства. Ведь это правда, не так ли, что вы разлюбили свою жену за некоторое время до ее смерти?
Олдфилд минуту или две молчал. Потом ответил:
— Это дело меня убивает. Я должен надеяться… Так или иначе, я чувствую, что вы сумеете что-нибудь для меня сделать. Буду с вами честен, месье Пуаро: я не питал глубоких чувств к моей жене. Я считаю, что был ей хорошим мужем, но никогда по-настоящему не любил ее.
— А эту девушку, Джин?
На лбу доктора выступили мелкие капельки пота.
— Мне… мне следовало раньше попросить ее выйти за меня замуж, если б не весь тот скандал и сплетни.
Пуаро откинулся на спинку стула.
— Теперь наконец-то мы пришли к истинным фактам!
— Правда не может мне навредить! — с горечью ответил Олдфилд. Затем поколебался и прибавил: — Знаете, я обдумывал возможность предпринять что-нибудь против клеветы. Если б я мог предъявить обвинение какому-то конкретному человеку, то, конечно, был бы оправдан? По крайней мере, иногда я так думаю… А иногда мне кажется, что это только все ухудшит, все это получит еще большую огласку и люди станут говорить: «Пусть это и не доказано, но нет дыма без огня»… — Он посмотрел на сыщика. — Скажите мне честно, есть ли выход из этого кошмара?
— Выход всегда есть, — ответил Эркюль Пуаро.
— Мы едем за город, Джордж, — сказал Эркюль Пуаро своему камердинеру.
— Неужели, сэр? — спросил невозмутимый Джордж.
— И цель нашего путешествия — уничтожить чудовище о девяти головах.
— В самом деле, сэр? Нечто вроде лохнесского чудовища?
— Нечто менее осязаемое. Я говорю не о животном из плоти и крови, Джордж.
— Я вас неправильно понял, сэр…
— Если б оно было из плоти и крови, было бы легче. Я говорю о вещи настолько неосязаемой, настолько трудно уловимой, как источник слухов.
— О да, действительно, сэр. Иногда бывает трудно понять, как что-то начинается.
— Вот именно.
Эркюль Пуаро не стал останавливаться в доме доктора Олдфилда. Вместо этого он отправился в местную гостиницу. Утром после его приезда состоялась его первая беседа с Джин Монкриф.
— Значит, доктор Олдфилд все-таки обратился к вам… — произнесла она. — Я знала, что он подумывал об этом.
В ее тоне не слышалось энтузиазма.
— Вы его не одобряли? — спросил Пуаро.
Их взгляды встретились.
— Что вы можете сделать? — холодно ответила она вопросом на вопрос.
— Возможно, есть способ справиться с этой ситуацией, — тихо произнес Пуаро.
— Какой способ? — Мисс Монкриф с упреком бросила ему эти слова. — Вы собираетесь обойти всех этих старых сплетниц и сказать им: «В самом деле, пожалуйста, вы должны прекратить болтать. Это так вредит бедному доктору Олдфилду». И они вам ответят: «Конечно, лично я никогда не верила в эту историю!» Это самое худшее из всего. Они не говорят: «Моя дорогая, тебе никогда не приходило в голову, что, возможно, миссис Олдфилд умерла не совсем так, как казалось?» Нет, они говорят: «Моя дорогая, конечно, я не верю в эту историю насчет доктора Олдфилда и его жены. Лично я уверена, что он такого не сделал бы, хотя это правда, что он не так уж усердно заботился о ней, и я думаю, что не очень-то разумно с его стороны было взять совсем молодую девушку в качестве фармацевта. Разумеется, я совсем не хочу сказать, что между ними что-то было. О нет, я уверена, что все было вполне благопристойно…»
Джин замолчала. Ее лицо раскраснелось, она учащенно дышала.
— По-видимому, вы очень хорошо знаете, что именно говорят, — заметил Эркюль Пуаро.
Мисс Монкриф резко закрыла рот. Затем сказала с горечью:
— Хорошо знаю!
— И какое решение вы сами приняли?
— Лучшее, что он может сделать, — ответила Джин, — это продать практику и начать заново в другом месте.
— Вы не думаете, что эта история может преследовать его?
Она пожала плечами:
— Ему придется рискнуть.
Пуаро минуту или две сидел молча. Потом спросил:
— Вы собираетесь выйти замуж за доктора Олдфилда, мисс Монкриф?
Не удивившись этому вопросу, она коротко сказала:
— Он не сделал мне предложения.
— Почему?
Ее голубые глаза встретились с глазами Пуаро и на мгновение сверкнули. Потом женщина ответила:
— Потому что я заставила его замолчать.
— А, как приятно найти человека, который умеет быть откровенным!
— Я буду настолько откровенна, насколько вы захотите. Когда я осознала, что люди говорят, будто Чарльз избавился от своей жены, чтобы жениться на мне, мне показалось, что, если мы действительно поженимся, всему наступит конец. Я надеялась, что, если вопрос о нашей женитьбе не возникнет, этот глупый скандал, возможно, утихнет.
— Но он не утих?
— Нет.
— Несомненно, — сказал Эркюль Пуаро, — это немного странно?
Джин с горечью произнесла:
— Им здесь почти нечем себя развлечь.
— А вы хотите выйти замуж за Чарльза Олдфилда? — спросил Пуаро.
— Да, хочу, — спокойно ответила мисс Монкриф. — Я хотела этого, как только познакомилась с ним.
— Значит, смерть его жены была для вас весьма кстати?
— Миссис Олдфилд, — сказала Джин, — была исключительно неприятной женщиной. Откровенно говоря, я очень обрадовалась, когда она умерла.
— Да, — заметил Пуаро, — вы, несомненно, откровенны!
Она ответила ему все той же насмешливой улыбкой.
— У меня есть предложение, — произнес сыщик.
— Да?
— Здесь требуются решительные меры. Я предлагаю, чтобы кто-нибудь — может быть, вы сами — написал в Министерство внутренних дел.
— Господи, что вы хотите этим сказать?
— Я хочу сказать, что лучший способ раз и навсегда покончить с этой историей — произвести эксгумацию тела и сделать вскрытие.
Джин сделала шаг назад. Рот ее приоткрылся, потом снова закрылся. Пуаро наблюдал за ней.
— Ну, мадемуазель? — спросил он в конце концов.
— Я с вами не согласна, — тихо сказала мисс Монкриф.
— Но почему? Наверняка вердикт «смерть от естественных причин» заставил бы умолкнуть все языки?
— Если вы получите этот вердикт — да.
— Вы понимаете, на что намекаете, мадемуазель?
— Я понимаю, о чем говорю, — нетерпеливо сказала Джин. — Вы думаете об отравлении мышьяком; вы могли бы доказать, что она не была отравлена мышьяком. Но есть и другие яды — растительные алкалоиды, например… Я сомневаюсь, можно ли найти спустя год какие-либо их следы, даже если эти яды использовали. И я знаю этих официальных экспертов. Они могут вынести неопределенный вердикт, сказать, что причину смерти установить невозможно, и тогда языки заработают еще быстрее, чем раньше!
Некоторое время Эркюль Пуаро молчал, потом спросил:
— Кто, по вашему мнению, больше всех распускает сплетни в деревне?
Девушка задумалась. Наконец она сказала:
— Я считаю, что старая мисс Летеран — самая ужасная сплетница из всех.
— А! Вы не могли бы представить меня мисс Летеран, если это возможно, — как бы случайно?
— Нет ничего проще. Все старые кошки в это утреннее время шныряют по деревне за покупками. Нам нужно только пройтись по главной улице.
Как и сказала Джин, знакомство состоялось очень просто. Возле почтового отделения Джин остановилась и заговорила с высокой худой женщиной средних лет с длинным носом и острыми, любопытными глазами:
— Доброе утро, мисс Летеран.
— Доброе утро, Джин. Чудесный день сегодня, не так ли?
Ее глаза с любопытством окинули острым взглядом спутника мисс Монкриф.
— Позвольте мне представить вам месье Пуаро, — сказала Джин. — Он приехал к нам на несколько дней.
Деликатно откусывая маленькие кусочки от скона[2] и удерживая на колене чашку с чаем, Эркюль Пуаро вел доверительную беседу с хозяйкой. Мисс Летеран любезно пригласила его на чай и теперь изо всех сил старалась выпытать, что именно этот маленький экзотичный иностранец делает в их деревне.
Некоторое время сыщик ловко парировал ее выпады и тем самым разжигал аппетит пожилой дамы. Затем, когда решил, что плод созрел, он подался вперед и произнес:
— Ах, мисс Летеран, я вижу, что вы слишком умны для меня! Вы разгадали мой секрет. Я здесь по поручению Министерства внутренних дел. Но, пожалуйста, — он понизил голос, —
— Разумеется, разумеется! — Мисс Летеран была взволнована, потрясена до глубины души. — Министерство внутренних дел… вы не имеете в виду… речь не о бедной миссис Олдфилд?
Пуаро несколько раз медленно кивнул.
— Ну-у! — Мисс Летеран выдохнула это единственное слово, сложив в него всю гамму радостных чувств.
— Дело это деликатное, вы понимаете, — подчеркнул сыщик. — Мне приказали представить отчет относительно наличия достаточных оснований для эксгумации.
— Вы собираетесь выкопать эту бедняжку! — воскликнула мисс Летеран. — Как ужасно!
Если б она сказала «как великолепно», а не «как ужасно», эти слова больше соответствовали бы ее тону.
— А каково ваше мнение, мисс Летеран?
— Ну, конечно, месье Пуаро, ходило много слухов… Всегда ходит так много сомнительных сплетен… Нет сомнений, что доктор Олдфилд вел себя очень странно с тех пор, как это произошло, но, как я неоднократно говорила, нам, конечно, не следует относить это на счет нечистой совести. Возможно, просто горе… Нет, конечно, они с женой не слишком любили друг друга. Это я точно знаю, из первых рук. Медсестра Гаррисон, которая ухаживала за миссис Олдфилд три или четыре года, до самого момента ее смерти, тоже это подтверждала. И я всегда чувствовала, знаете ли, что у медсестры Гаррисон
— Имеется так мало фактов, на которые можно опереться, — печально отозвался Пуаро.
— Да, я понимаю, но наверняка, месье Пуаро, если тело эксгумируют, тогда мы всё узнаем.
— Да, — согласился сыщик, — тогда узнаем.
— Раньше были случаи, похожие на этот, конечно, — продолжала мисс Летеран; ее нос подергивался от приятного волнения. — Армстронг, например, и этот, другой мужчина — не могу вспомнить его имя… и потом Криппен, конечно. Я всегда гадала, была Этель Ле Нев его сообщницей или нет. Конечно, Джин Монкриф — очень милая девушка, я уверена… мне бы не хотелось говорить, что она подбила его на это, но мужчины становятся такими глупыми из-за девушек, правда? И конечно, они очень тесно общались!
Пуаро молча смотрел на нее с невинным вопросительным выражением на лице, рассчитанным на то, чтобы вызвать дальнейший поток излияний. Про себя он забавлялся, подсчитывая, сколько раз она произнесла слово «конечно».
— И конечно, благодаря вскрытию и прочему, столь многое должно проясниться, не так ли? Слуги и тому подобное… Слуги всегда так много знают, правда? И конечно, совершенно невозможно запретить им сплетничать. Беатрис, служанку Олдфилдов, уволили почти сразу же после похорон, и мне это всегда казалось странным, особенно учитывая то, как трудно в наше время найти служанку. Похоже, доктор Олдфилд боялся, что она что-то знает.
— Несомненно, похоже, что есть основания для расследования, — торжественно заявил Пуаро.
Мисс Летеран слегка вздрогнула от отвращения.
— Мысль об этом так отталкивает, — сказала она. — Наша милая, тихая деревушка… ее вытащат на страницы газет… и вся эта огласка!
— Вас это ужасает? — спросил Пуаро.
— Отчасти. Я старомодна, знаете ли.
— И, как вы говорите, это, вероятно, всего лишь сплетни.
— Ну… я бы не хотела с уверенностью говорить так. Знаете, я думаю, что люди правы: нет дыма без огня.
— Я и сам думал именно так, — сказал Пуаро, вставая. — Я могу довериться вашей скромности, мадемуазель?
— О, конечно! Я никому не скажу ни слова.
Сыщик улыбнулся и откланялся.
На пороге он сказал маленькой служанке, которая подала ему шляпу и пальто:
— Я здесь для того, чтобы расследовать обстоятельств смерти миссис Олдфилд, но я буду вам благодарен, если вы сохраните это в тайне.
Глэдис, служанка мисс Летеран, чуть не упала назад, на стойку для зонтиков.
— Ох, сэр, значит, доктор ее прикончил? — взволнованно выдохнула она.
— Вы так уже давно думаете, не так ли?
— Ну, сэр, это не я. Это Беатрис. Она была там, когда умерла миссис Олдфилд.
— И она считает, что там была… — Пуаро нарочно подобрал мелодраматичное выражение, — «нечистая игра»?
Глэдис взволнованно закивала:
— Да. И она говорила, что и медсестра тоже так думает, — та, которая была там, медсестра Гаррисон. Она так любила миссис Олдфилд, эта медсестра, и так огорчилась, когда та умерла, и Беатрис всегда говорила, что сестра Гаррисон что-то знает об этом, потому что она потом так ополчилась на доктора, а она бы этого не сделала, если б там не было чего-то такого, правда?
— Где сейчас сестра Гаррисон?
— Она ухаживает за старой мисс Бристоу, ее дом в конце деревни. Вы его не пропустите, он с колоннами и крыльцом.
Спустя очень короткое время Эркюль Пуаро уже сидел напротив женщины, которая, несомненно, должна была знать больше всех остальных об обстоятельствах, породивших слухи.
Медсестра Гаррисон все еще была красивой женщиной лет сорока, обладавшей спокойными, безмятежными чертами лица Мадонны и большими темными глазами, полными сострадания. Она слушала его терпеливо и внимательно. Потом медленно произнесла:
— Да, я знаю, по деревне ходят эти неприятные слухи. Я сделала все, что могла, чтобы прекратить их, но это безнадежно. Людям нравится волноваться по какому-нибудь поводу, знаете ли.
— Но ведь должно было что-то вызвать появление этих слухов? — спросил Пуаро.
Он отметил, что ее лицо стало еще более огорченным. Женщина только озадаченно покачала головой.
— Может быть, — высказал предположение Пуаро, — доктор Олдфилд и его жена не слишком ладили и именно из-за этого возникли слухи?
Сестра Гаррисон решительно покачала головой:
— О нет, доктор Олдфилд всегда был удивительно добрым и терпеливым со своей женой.
— Он ее действительно любил?
Она заколебалась.
— Нет, я бы так не сказала. Миссис Олдфилд была очень трудной женщиной, ей было нелегко угодить, она постоянно требовала сочувствия и внимания к себе, не всегда оправданного.
— Вы хотите сказать, что она преувеличивала свою болезнь?
Медсестра кивнула:
— Да, ее слабое здоровье было по большей части в ее воображении.
— И все-таки, — мрачно произнес Пуаро, —
— О, я знаю, знаю…
Сыщик некоторое время наблюдал за ней, отмечая ее тревожное недоумение, ее ощутимую неуверенность.
— Я думаю, — сказал он наконец, — я уверен, вы все же знаете,
Медсестра Гаррисон покраснела.
— Ну, я могла бы, наверное, высказать догадку… Я думаю, это Беатрис, служанка, распустила все эти сплетни, и, мне кажется, я догадываюсь, что ее навело на эту мысль.
— Что же?
Медсестра Гаррисон заговорила, довольно бессвязно:
— Понимаете, я кое-что случайно услышала… обрывок разговора доктора Олдфилда с мисс Монкриф… и я уверена, что Беатрис его тоже слышала, только она никогда в этом не признается.
— Что это был за разговор?
Медсестра Гаррисон помолчала, словно проверяла точность своих воспоминаний, потом сказала:
— Это было недели за три до последнего приступа, который убил миссис Олдфилд. Они находились в столовой. Я спускалась по лестнице, когда услышала, как Джин Монкриф сказала: «Сколько еще это продлится? Я не выдержу, если придется ждать еще долго». И доктор ей ответил: «Теперь уже недолго, дорогая, я тебе клянусь». А она: «Я не могу вынести это ожидание. Ты действительно думаешь, что все будет в порядке?» А он: «Конечно. Ничего не может случиться. В следующем году в это время мы уже будем женаты».
Пауза.
— Тогда я впервые заподозрила, месье Пуаро, что между доктором и мисс Монкриф что-то есть. Конечно, я знала, что он ею восхищается и что они очень близкие друзья, но ничего больше. Я снова поднялась по лестнице — я испытала нечто вроде шока, — при этом заметила, что дверь на кухню открыта. И с тех пор я думаю, что Беатрис, должно быть, подслушивала. Вы ведь понимаете, правда, что их разговор можно истолковать в двух смыслах? Он мог просто означать, что доктор знал: его жена серьезно больна и не сможет прожить дольше; я не сомневаюсь, что именно это он имел в виду, но для такой женщины, как Беатрис, эти слова могли иметь другой смысл. Ей могло показаться, что доктор и Джин Монкриф определенно… ну, они определенно планировали покончить с миссис Олдфилд.
— Но вы сами так не думаете?
— Нет, нет, конечно, нет…
Пуаро испытывающее посмотрел на нее:
— Мадам Гаррисон, что еще вам известно? О чем еще вы мне не рассказали?
Она вспыхнула и резко ответила:
— Нет же, конечно, нет. Что еще может быть?
— Не знаю. Но я подумал, что, может быть… что-нибудь?
Женщина покачала головой. На ее лицо вернулось прежнее встревоженное выражение.
— Возможно, — произнес Эркюль Пуаро, — Министерство внутренних дел распорядится произвести эксгумацию тела миссис Олдфилд.
— Ох, нет! — Медсестра Гаррисон пришла в ужас. — Как это ужасно!
— Вы считаете, что это было бы неправильно?
— Я считаю, что это было бы ужасно! Подумайте о разговорах, которые это вызовет! Это будет кошмаром, настоящим кошмаром для бедного доктора Олдфилда.
— Вы не считаете, что это могло бы быть полезным для него?
— Как это может быть полезным?
— Если он невиновен, — ответил Пуаро, — его невиновность будет доказана.
Он умолк, наблюдая, как эта мысль проникает в сознание медсестры Гаррисон, как та озадаченно нахмурилась, а потом лицо ее прояснилось.
Женщина глубоко вздохнула и посмотрела на него.
— Я об этом не подумала, — просто сказала она. — Конечно, это единственное, что нужно сделать.
С верхнего этажа донеслись глухие удары. Медсестра Гаррисон вскочила:
— Это моя старая дама, мисс Бристоу. Она проснулась после дневного сна. Я должна пойти и успокоить ее перед тем, как ей принесут чай и я пойду на прогулку. Да, месье Пуаро, я думаю, вы совершенно правы. Вскрытие уладит это дело раз и навсегда. Оно пресечет все эти ужасные слухи о бедном докторе Олдфилде, они заглохнут.
Она пожала ему руку и поспешно вышла из комнаты.
Эркюль Пуаро дошел до почты и позвонил в Лондон.
Голос на другом конце провода звучал раздраженно:
— Разве вам необходимо все это разнюхивать, мой дорогой Пуаро? Вы уверены, что это наш случай? Вы знаете, чего обычно стоят все эти деревенские сплетни — просто ничего не стоят!
— Это случай особый, — ответил Эркюль Пуаро.
— Ну, если вы так говорите… У вас такая утомительная привычка всегда оказываться правым. Но если все это яйца выеденного не стоит, мы будем вами недовольны, вы же понимаете.
Эркюль Пуаро улыбнулся про себя и тихо ответил:
— Зато я буду доволен.
— Что вы сказали? Я не расслышал.
— Ничего. Абсолютно ничего.
И сыщик положил трубку.
Войдя в помещение почтового отделения, он перегнулся через прилавок и сказал своим самым любезным тоном:
— Вы случайно не могли бы сказать мне, мадам, где теперь живет служанка, которая раньше работала у доктора Олдфилда; ее зовут Беатрис…
— Беатрис Кинг? Она с тех пор сменила два места. Сейчас она служит у миссис Марли, за банком.
Пуаро поблагодарил ее, купил две открытки, блок марок и изделие местной гончарной мастерской. Делая эти покупки, он завел разговор о смерти покойной миссис Олдфилд. И успел заметить странное выражение, промелькнувшее на лице сотрудницы почты.
— Внезапная смерть, правда? — сказала она. — О ней ходит много слухов, как вы, наверное, слышали… — В ее глазах зажглось любопытство. — Может быть, вы поэтому хотите увидеться с Беатрис Кинг? Нам всем показалось странным то, как внезапно ее уволили оттуда. Кое-кто думает, что она кое-что знала, — и, возможно, она знала. Она несколько раз прозрачно намекала на это…
Беатрис Кинг оказалась низкорослой, пронырливой на вид девицей с аденоидами. Она притворялась очень тупой, но ее глаза свидетельствовали о большем уме, чем она хотела показать своим поведением. Однако казалось, что из Беатрис Кинг ничего выудить не удастся.
— Я ничего не знаю… — повторяла она. — Не мне говорить о том, что там происходило… я не знаю, что вы имеете в виду, когда говорите о подслушанном разговоре между доктором и мисс Монкриф. Я не из тех, кто подслушивает под дверью, и вы не имеете права утверждать это. Я ничего не знаю.
— Вы когда-нибудь слышали об отравлении мышьяком?
На надутом лице девушки быстро промелькнул интерес.
— Значит, вот что было в той бутылочке с лекарством…
— В какой бутылочке с лекарством?
— В одной из тех бутылочек с лекарством, которое мисс Монкриф готовила для мадам. Медсестра была очень расстроена, я это видела. Она попробовала его на вкус и понюхала, а потом вылила в раковину и наполнила бутылочку обычной водой из крана. Во всяком случае, это было бесцветное лекарство, похожее на воду. А однажды, когда мисс Монкриф принесла хозяйке чайник чая, медсестра отнесла его обратно вниз и заварила новый чай: сказала, что он залит не кипятком, но это только то, что я сама видела! Я думала, что это просто излишняя осторожность, свойственная всем медсестрам, но я не знаю, здесь могло быть нечто большее…
Пуаро кивнул.
— Вам нравилась мисс Монкриф, Беатрис?
— Я ничего против нее не имела… Немного высокомерна. Конечно, я всегда знала, что ей нравится доктор. Стоило только увидеть, как она на него смотрит…
Пуаро снова кивнул и вернулся в гостиницу, где отдал Джорджу некоторые распоряжения.
Доктор Алан Гарсия, аналитик Министерства внутренних дел, потер ладони и подмигнул Эркюлю Пуаро:
— Ну, полагаю, это вас устраивает, месье Пуаро, человек, который всегда прав…
— Вы слишком добры, — сказал Пуаро.
— Что вас на это навело? Сплетни?
— Как вы говорите: «Входит Молва в одежде, сплошь разрисованной языками»[3].
На следующий день Пуаро снова сел в поезд, идущий в Маркет-Лофборо.
Городок гудел, как пчелиный улей. Он тихо гудел с тех пор, как произвели эксгумацию. Теперь, когда просочились результаты вскрытия, возбуждение достигло стадии лихорадки.
Пуаро пробыл в гостинице около часа и только что великолепно поужинал стейком и пудингом с почками, запив все это пивом, когда ему доложили, что одна дама ждет встречи с ним.
Это была медсестра Гаррисон. Ее лицо было бледным, щеки ввалились. Она подошла прямо к сыщику:
— Это правда? Неужели это правда, месье Пуаро?
Он осторожно усадил ее в кресло.
— Да. Обнаружили мышьяк; его более чем достаточно, чтобы вызвать смерть.
Медсестра Гаррисона вскричала:
— Я никогда не думала, я ни на мгновение не подумала… — И расплакалась.
— Правда должна была выплыть наружу, вы же понимаете, — мягко сказал Пуаро.
Женщина рыдала.
— Его повесят?
— Еще многое нужно доказать, — сказал Пуаро. — Возможность — доступ к яду — средство, при помощи которого его ввели.
— Но, допустим, месье Пуаро, что он не имеет с этим ничего общего, совсем ничего…
— В этом случае, — пожал плечами Пуаро, — его оправдают.
— Есть нечто такое, о чем я должна была рассказать вам раньше, — медленно произнесла медсестра Гаррисон, — но я не думала, что в этом есть что-то такое. Это было просто
— Я знал, что там было еще что-то, — сказал Пуаро. — Лучше расскажите мне всё.
— Ничего особенного. Просто однажды, когда я спустилась за чем-то в аптеку, Джин Монкриф делала что-то довольно… странное.
— Да?
— Это звучит так глупо… Просто она что-то клала в коробочку для пудры, в розовую коробочку с эмалью…
— Да?
— Но она клала в нее не пудру, не пудру для лица, я имею в виду. Она пересыпа́ла в нее что-то из бутылочки, которую взяла из шкафа с ядами. Когда она увидела меня, то вздрогнула, закрыла коробочку и сунула ее в свою сумку, а потом быстро поставила бутылочку в шкаф, чтобы я не увидела, что это такое. Это ничего не значит, конечно, но теперь, когда я узнала, что миссис Олдфилд действительно отравили… — Она умолкла.
— Вы меня извините? — произнес Пуаро.
Он вышел и позвонил детективу-сержанту Грею из полиции Беркшира. Потом вернулся, и они с медсестрой Гаррисон сидели молча.
Сыщик мысленно видел лицо девушки с рыжими волосами и слышал ее ясный, категоричный голос: «Я не согласна».
Эркюль Пуаро вздохнул.
— О чем вы думаете? — спросила медсестра Гаррисон.
— Я думаю: «Какая жалость».
— Я ни на миг не поверю, что он знал об этом, — сказала медсестра Гаррисон.
— Да, — согласился Пуаро. — Уверен, что он не знал.
Дверь открылась, и вошел детектив-сержант Грей. У него в руке был какой-то предмет, завернутый в шелковый носовой платок. Он развернул его и осторожно положил на стол. Это была ярко-розовая пудреница с эмалью.
— Это та самая пудреница, которую я видела, — подтвердила медсестра Гаррисон.
— Найдена в самой глубине выдвижного ящика бюро мисс Монкриф, — сказал Грей. — В саше для носовых платков. Насколько я вижу, на ней нет отпечатков пальцев, но я буду осторожен.
Взяв в руку платок, он нажал на пружинку. Пудреница открылась.
— Это вещество — не пудра для лица, — сказал Грей. Затем окунул палец и осторожно попробовал его на вкус, взяв на кончик пальца. — Никакого особого вкуса.
— Белый мышьяк не имеет вкуса, — заметил Пуаро.
— Его сейчас же отправят на анализ, — сказал Грей и посмотрел на медсестру Гаррисон: — Вы сможете поклясться, что это та самая пудреница?
— Да. Я уверена. Это та пудреница, которую я видела у мисс Монкриф в аптеке примерно за неделю до смерти миссис Олдфилд.
Сержант Грей вздохнул, посмотрел на Пуаро и кивнул. Сыщик позвонил:
— Пришлите сюда моего слугу, пожалуйста.
Джордж, идеальный камердинер, молчаливый, незаметный, вошел и вопросительно посмотрел на своего хозяина.
— Вы узнали эту пудреницу, мисс Гаррисон, — сказал Эркюль Пуаро, — как ту, которую вы видели у мисс Монкриф больше года назад.
Медсестра Гаррисон ахнула и уставилась на Пуаро круглыми черными глазами.
— Вы видели эту пудреницу прежде, Джордж? — задал вопрос сыщик.
Его камердинер вышел вперед:
— Да, сэр. Я видел, как эта дама, медсестра Гаррисон, приобрела ее в магазине «Вулворт» в пятницу, восемнадцатого числа. Следуя вашим инструкциям, я следовал за этой дамой каждый раз, как она выходила из дома. Медсестра Гаррисон села в автобус до Дарнингтона в упомянутый мной день и купила эту пудреницу, а затем принесла ее домой. Позднее, в тот же день, она пришла в дом, где живет мисс Монкриф. Поступая в соответствии с вашими инструкциями, я уже находился в доме. Я видел, как медсестра Гаррисон вошла в спальню мисс Монкриф и спрятала этот предмет в глубине выдвижного ящика бюро. Я хорошо все видел через щель в двери. Затем она покинула дом, считая, что ее никто не заметил. Могу сказать, что в том доме никто не запирает двери, а уже наступили сумерки.
Пуаро обратился к медсестре Гаррисон, и его голос звучал жестко и ядовито:
— Вы можете объяснить эти факты?.. Я так не думаю. В этой пудренице не было мышьяка, когда она покинула магазин «Вулворт», но он там оказался, когда она покинула дом мисс Монкриф. — И он тихо прибавил: —
Медсестра Гаррисон закрыла лицо ладонями. А затем сказала тихим, тусклым голосом:
— Я должна просить у вас прощения, месье Пуаро, — сказала Джин Монкриф. — Я была так на вас сердита, так ужасно сердита… Мне казалось, что вы все делаете только хуже.
— Так и было — поначалу — с улыбкой ответил Пуаро. — Это как в старом мифе о лернейской гидре. Каждый раз, когда отсекали одну голову, на ее месте вырастали две новых. Сначала слухи росли и множились. Но вы понимаете, моей задачей, как и задачей моего тезки Геракла, было добраться до первой, самой главной головы. Кто пустил этот слух? Мне не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, что источником этой истории была медсестра Гаррисон. Я пошел ее повидать. Она казалась очень милой женщиной, умной и полной сочувствия. Но почти сразу же сделала большую ошибку: пересказала мне якобы подслушанный разговор между вами и доктором, и этот разговор, понимаете ли, был
До того момента я считал все это дело довольно простым. Медсестра Гаррисон, понимал я, была довольно молодой и все еще красивой женщиной. Она тесно общалась с доктором Олдфилдом почти три года — доктор к ней очень хорошо относился и был благодарен ей за ее такт и сочувствие. У нее возникло впечатление, что, если миссис Олдфилд умрет, доктор, возможно, сделает ей предложение. Вместо этого после смерти миссис Олдфилд она узнала, что
Именно так, как я сказал, я и представлял себе эту ситуацию с самого начала. Это было дело о ревнивой женщине и лживом слухе. Но старая, банальная поговорка «нет дыма без огня» все время приходила мне на ум. Я спрашивал себя: медсестра Гаррисон просто распространяла сплетни или же сделала нечто большее? Кое-что из сказанного ею звучало странно. Она сказала мне, что болезнь миссис Олдфилд была в большой степени воображаемой, что в действительности она не сильно страдала. Но сам доктор не сомневался в реальности страданий жены. Его не удивила ее смерть. Незадолго до кончины миссис Олдфилд он вызвал другого доктора, и тот понял серьезность ее заболевания. Я высказал предположение о возможности эксгумации… Сестра Гаррисон сначала до смерти испугалась при мысли об этом. Потом, почти тотчас же, ею овладели ревность и ненависть. Пускай найдут мышьяк —
Оставалась одна надежда: заставить медсестру Гаррисон переоценить свои силы. Если б была возможность, что Джин Монкриф спасется, я думаю, медсестра Гаррисон напрягла бы все свои силы, дабы доказать ее участие в преступлении. Я отдал распоряжения своему верному Джорджу — самому неприметному из людей, внешности которого она не знала. Он должен был следовать за ней по пятам. И вот — все закончилось хорошо.
— Вы были
— Да, действительно, — подхватил доктор Олдфилд. — Я никогда не смогу отблагодарить вас как следует. Каким слепым глупцом я был!
— А вы были так же слепы, мадемуазель? — с любопытством спросил Пуаро.
Мисс Монкриф медленно произнесла:
— Я ужасно тревожилась. Понимаете, остаток мышьяка в шкафу с ядами не соответствовал расходу…
— Джин, — воскликнул Олдфилд, — ты ведь не думала…
— Нет-нет, не о тебе. Но я думала, что миссис Олдфилд каким-то образом добралась до него, что она его принимает, чтобы казаться больной и вызывать сочувствие, и что она нечаянно приняла слишком много. Но я боялась, что, если сделают вскрытие и найдут мышьяк, они даже не станут рассматривать такую возможность и придут к поспешному выводу, что это сделал
— Я тоже, — признался Олдфилд. — Она была таким нежным, женственным созданием… Как Мадонна.
— Да, вероятно, из нее вышла бы хорошая жена и мать… — грустно сказал Пуаро. — Просто ее чувства оказались слишком сильны для нее. — Сыщик вздохнул и снова еле слышно прошептал: — Какая жалость…
Затем он улыбнулся счастливому мужчине средних лет и девушке с энергичным лицом, сидящим напротив него, и сказал себе: «Эти двое вышли из тени на солнечный свет… а я — я совершил второй подвиг Геракла».
Дорогой доктор! (
Скон — небольшого размера британский хлеб быстрого приготовления, традиционно приготовляемый в Шотландии и на юго-западе Англии.
У. Шекспир, «Генрих IV». Пер. В. Морица.