Таша Эванофф! Блондинка с голубыми глазами, пухлыми губами, с кожей такой бледной, почти голубой, пока до нее не дотронется летнее солнце, тогда она становится пшенично-золотистой.

Какого хрена она делает у дверей моего кабинета?

На долю секунды мне кажется, что я грежу наяву. Как такое может быть? В этот миг я снова слышу старческий хрипатый голос своей бабушки.

«Слушай меня внимательно, Ной. Когда новорожденный появляется на свет в этом мире, он теряет свою магию. Он приспосабливается и начинает действовать в интересах жизни, но могучее желание вернуть свою магию никогда не уходит. Эта жажда сидит глубоко в подсознании, выжидая, потому что иногда случается, что человеку может повезти и его магия пересечется с ним».

Таша Эванофф — моя магия.

Ни одна живая душа не знает, что я тайно вожделел ее в течение многих лет. Я с трудом заставлял своим глазам не следовать за ней по великолепной гостиной ее отца и не пялиться на ее красивое тело в бикини, когда она лежала на шезлонге у бассейна, поскольку точно знал, что наши миры никогда не должны пересечься.

Сегодня без приглашения она забрела в мой мир.

Прикрыв за собой дверь, она обольстительно прислоняется к ней, ее сексуальная энергия струится через всю комнату. Она одета именно так, как я и ожидал, именно так может одеваться дочь неприлично богатого и испорченного властью человека. Безупречно. Прекрасно облегающее белое платье до колена, в сочетании с нежно-розовым кардиганом, не высокие туфли на белой танкетке с круглым носком. Ее единственным украшением является тонкая нитка тусклого белого жемчуга на шеи, и бархатные длинные черные заколки, поддерживающие ее блестящие вьющиеся волосы, доходящие до плеч.

Она явно выбирала наряд не для соблазнения. Скорее решила показать девственную чистоту, но сексуальное напряжение, исходящее от нее, искрится между нами, словно встряхнули бутылку с шампанским. Напряжение заставляет мои нервы вступить в состоянии повышенной боевой готовности.

Я поднимаюсь из-за стола.

— Привет, Ной, — говорит она, растягивая слова. Ее отец — русский ублюдок, мать происходит из британского рода голубых кровей, поэтому ее речь полностью соответствует высшему классу.

— Зачем ты пришла, Таша? — спрашиваю я. Я чувствую, как все мое тело напряжено, тестостерон зашкаливает, но голос звучит спокойно, без эмоций.

— Без сомнения для начала ты мог бы предложить мне присесть, — немного раздраженно отвечает она.

— Без сомнения, — я указываю рукой в сторону кресел, стоящих напротив моего стола.

Она идет к креслу слева, садится и сжимает колени вместе. Глаза у нее красивые, словно голубые звезды, зрачок — темный омут.

— Хочешь что-нибудь выпить? – вежливо предлагаю я.

— Благодарю, нет, — отказывается она, но потом передумав, добавляет:

— На самом деле, да, я бы выпила что-нибудь.

— Что бы ты хотела?

Ее взгляд мерцает.

— Эм... коньяк, если он у тебя есть, — и после небольшой паузы, — двойной.

Я иду к бару и чувствую, как ее взгляд сверлит мне спину, пока автоматически вытаскиваю бутылку из шкафа. Слишком много мыслей у меня роится в голове. Я достаю бутылку коньяка, открываю. Одно могу сказать точно — она не просто так забрела ко мне.

Я наливаю щедрую порцию.

Продолжая анализировать, что могло привести ее сюда, я не нахожу причину, из-за которой она могла прийти ко мне в это время ночи. Я перестаю хмуриться и оборачиваюсь к ней. Неторопливо подхожу и протягиваю стакан.

Она проходится подушечками пальцев по моей руке, когда забирает стакан. Конечно же, ее кожа — чистый шелк, как и положено избалованной дочери властного и опасного человека.

— Ты не будешь? — спрашивает она, выгибая одну бровь.

— Нет, — мой голос звучит несколько низко и немного странно.

— О, — восклицает она, глядя на меня своими потрясающими глазами.

Словно она видит перед собой то ли ангела, то ли привидение. Ее взгляд оказывает на меня почти гипнотическое, парализующее действие, вероятно, потому что я никогда так близко не стоял с ней рядом. Я борюсь с умопомрачительным желанием схватить ее и разграбить, поглощая ее пухлые губы.

Бл*дь! Мне нужно, чтобы между нами было приличное расстояние или какой-нибудь предмет. Я обхожу свой стол и сажусь. Молча я наблюдаю, как она осушает стакан. Как движется белая кожа у нее на горле, пока она глотает, движение настолько эротичное, что мой член пробуждается. Она сжимает пальцами пустой стакан, опуская его на колени, переведя на него взгляд. Молчание по-прежнему стоит между нами.

Странная, густая тишина. Напряженная.

Но я держу язык за зубами, ожидая, когда она ее нарушит.

Наконец, она поднимает на меня глаза.

— Я... выхожу замуж через полгода, — тихо говорит она.

Я уже знаю этот маленький факт, Таша. Ты выходишь замуж за непутевого сына свихнувшегося миллиардера. Это брак однозначно был заключен в аду ее жирным ублюдком отцом, ужасным и омерзительным. Если он узнает, что она находится здесь, то хорошим это не кончится. Кровопролитие будет самое меньшее из зол.

Я продолжаю молчать, и ее взгляд становится немного нервным.

— Ну, мне показалось, что прежде чем остепениться, было бы не плохо немного попробовать вкус жизни.

— Да? — я не могу поверить в то, что она говорит, уже догадавшись, что она собирается мне сообщить.

— Да. Я хочу, чтобы ты переспал со мной сегодня, — говорит она очень быстро, явно нервничая, и ее слова повисают в напряженном воздухе между нами.

Он внезапно отпускает меня и делает несколько шагов назад, и у меня такое ощущение, как будто кто-то заменил мои колени, превратив их в желейные конфеты Rowntree. Он опирается на край своего стола и скрещивает руки на груди.

Под ярким освещением комнаты его волосы черные, переливающиеся, глаза темные, полуприкрыты, я не могу прочесть их, но я чувствую его похотливый взглядом, не спеша бродящий по моему телу. Первобытный, дикий животный магнетизм исходит от него волнами, которые ударяются о меня, вызывая прилив тепла внизу живота. Я чувствую себя перед ним уязвимой и открытой, будто стою голая.

— Сними трусики, — тихо говорит он, и теплая волна проходит у меня по телу.

У меня перехватывает дыхание. Конечно, он же не собирается проделывать это здесь, в этом кабинете?! Может, он вообразил, что имеет право унижать, поскольку я предложила ему свое тело, словно какая-то проститутка, которую он нанял на ночь. Такого обращения я точно к себе не потерплю. Я распрямляю плечи.

— Мы будем... хм... делать это здесь?

— Нет.

— Тогда почему…?

Он остается неподвижным.

— Потому что я так хочу.

Никто никогда не разговаривал со мной подобным образом — с таким неуважением и безразличием, как будто совершенно не боится моего отца. Внутри я чувствую трепет возбуждения. Воздух в комнате потрескивает от сексуального напряжения, я медленно, не спеша, приподнимаю платье и стягиваю свои трусики вниз. Они падают на пол, я переступаю.

— Принеси их мне, — рычит он.

Я наклоняюсь, подбираю маленький комочек кружев, и держа на одном пальце, подхожу к нему. Он выставляет руку вперед, ладонью кверху, и я бросаю кружевную вещицу.

Он улыбается, и его взгляд сглаживается, и в уголках глаз появляются маленькие морщинки. Он моргает (у него ресницы! Девушки бы убили за такие) у меня перехватывает дыхание. Я чувствую себя так, словно он меня околдовал. Я с трудом соображаю. Воздух в кабинете кажется таким густым, что каждый вдох дается мне с трудом.

Я так подпала под его чары, что даже не замечаю, как он прячет мои трусики. Мгновение он только что держал их в руке, а потом рука пустая, и он дотрагивается до моих губ. Кожа на его большом пальце загрубевшая.

— Таша Эванофф, — тихо выдыхает он.

У меня раскрываются губы.

Он нежно вытаскивает заколки их волос.

— Они тебе не понадобятся там, куда мы поедем, — заколки бесшумно падают на ковер.

Он запускает пальцы в мои волосы, наматывает на кулак на затылке и тянет, голова запрокидывается назад, открыв доступ к моей шеи. У меня стягивает живот от нескрываемого желания, как он смотрит на меня. Он резко притягивает меня к себе с каким-то неистовством, которое меня поражает. Я падаю на его твердую грудь и заворожено смотрю в тлеющий огонь в глубине его черных глаз. Ответное возбуждение проходит сильной волной по всему моему телу, вызывая дрожь. Между ног у меня все горит и пульсирует. Господи, я никогда даже не могла вообразить себе такого мужчину, как он.

— Черт, мне не хватит одной ночи, что я хочу с тобой проделать, — вдруг говорит он и одним плавным движением ставит меня в вертикальное положение, отстраняясь.

Он звонит какому-то Виктору и говорит, чтобы забрал нас у черного входа. Мы пробираемся к черному входу через его ночной клуб, я так сильно нервничаю, что очень напряжена. Иногда его рука опускается мне на спину, направляя мое движение в нужном направлении. Он кладет большую руку на двойные двери и толкает. Мы оказываемся на кухне, где каждый человек, присутствующий на кухне, замирает глядя на меня с Ноем. Мне кажется, что у него нет такой привычки выходить через черный вход с женщинами. Снаружи холодновато, и я поеживаюсь.

— Холодно? — спрашивает он, поглядывая на меня.

— Немного.

Здесь же у входа нас поджидает машина, и водитель, скорее всего именно тот Виктор, стоит рядом с открытой задней дверцей. Его глаза слегка расширяются при виде меня, но он ничего не говорит. Интересно, узнал ли он меня, скорее всего крайне маловероятно. Мой отец старается оберегать от дел «своего общества». Я благодарю его и залезаю внутрь, Ной обходит машину и садится рядом со мной, с другой стороны.

— Включи печку, — говорит он водителю.

— Спасибо, — в ответ шепчу я.

Он оборачивается и внимательно смотрит на меня, свет уличного освещения скользит по его скуле и выражение, которое я вижу в его глазах, заставляет меня облизать губы.

Мои глаза тут же опускаются на ее пухлую нижнюю губу, которая соблазнительно поблескивает в темноте салона. Мать твою, это еще больше меня заводит. «Спокойно», — говорю я себе, хотя возбуждение, как электрический ток струится в моей крови. Бл*дь, я никогда не ощущал такой настойчивой слепой потребности.

Я хочу схватить ее и взять прямо здесь и сейчас, и потом. И будь я проклят, если это не будет хорошо.

Я сжимаю челюсти и отворачиваюсь. Насмешливый голос в моей голове говорит: «Будь тверд, Ной. Это всего лишь одна ночь. Не лезь в бутылку!» Я гляжу в окно, проезжая по знакомым улицам. Я проделывал этот путь тысячи раз, но сегодня, этой ночью, есть что-то нереальное.

Ее зовут Таша Эванофф. Ее духи. Ее присутствие здесь, у меня в машине, сливочная белизна ее нежной кожи, невинность в ее больших глазах. Я монстр. Я ничего не могу ей дать, кроме боли и надломленности. Даже не касаясь, а всего лишь смотря на Принцессу, я уже оскверняю ее, и все же, я не могу остановиться.

Она — одна из моих слабостей. Любимая дочь Короля Мафии, ставшая моим худшим кошмаром. Но я не могу устоять перед ее вызовом. Слишком часто я проигрывал эту ночь в своих фантазиях. Только одну ночь. Я знаю, это всего лишь похоть. Когда взойдет солнце, все будет кончено. Я не буду преследовать ее. Я не хочу разрушить ее жизнь. Но она будет моей только одну ночь.

С такой же скоростью, как автомобиль пожирает милю за милей, каждая клеточка моего тела нагревается, испытывая супер потребность. Словно волк, я слышу, как стучит ее сердце, чувствую тепло, исходящее от ее тела.

Автомобиль плавно останавливается. Мы прибыли к моему дому, я со своей фантазией, женщиной. Я выхожу, и Виктор бросается открывать ей дверь. Она ступает на тротуар и оглядывается на меня. Я благодарю Виктора, он уезжает.

Холодный ветер подхватывает подол ее платья и крутит волосы. Она обхватывает себя руками.

— Мой дом, — тихо говорю я.

— Очень милый, — отвечает она без сарказма. Обычный городской дом с шестью спальнями, с высокими потолками и высокими окнами. Скромный. Конечно, он ничто по сравнению с золотым и мраморным дворцом, в котором живет она. Русские с деньгами похожи на арабов. Кричаще, выпячивают свой достаток. Они любят показуху.

— Уверена, что хочешь продолжить?

Она протягивает руку и указательным пальцами, снимает что-то у меня с правой щеки. Потом поднимает на меня глаза, подняв свою открытую ладонь к моему лицу. Да, старая русская примета: если выпадает ресничка, ты можешь загадать желание. Я чувствую, как в груди стало слишком тесно. Мама всегда так делала, брала мою выпавшую ресничку, клала себе на ладонь, я ударял по ее ладони, предварительно загадав желание.

Я ударяю. Пряди ее светлых волос подпрыгивают на плечах.

Она моргает.

— Ты загадал желание?

Я киваю. Она, однозначно бы удивилась, узнай какое желание я загадал. Я и сам удивился своему желанию. Ни одно из моих желаний, которые я загадывал раньше, когда мама держала ресничку, не сбылось. И сейчас тоже не будет чуда, чтобы сбылось это.

Мы поднимается по лестнице, я вставляю ключ в замок. Я закрываю за нами входную дверь и смотрю на нее, пока она оглядывается по сторонам.

— Хочешь выпить? — предлагаю я.

— Если только ты будешь, тогда и я.

Я вхожу в гостиную и включаю свет.

Она смеется, задыхаясь, восклицая:

— Вау, как красиво.

Я оглядываю свой интерьер, как будто вижу его впервые. Я смотрю на него ее глазами, будто раньше никогда его не замечал. Я наблюдаю, как она проходится взглядом по бледным, покрашенным в крем стенам, темно-серому полу и темным шелковым шторам. По белому дивану с красными бархатными подушками. Она проходит вглубь комнаты, рассматривая бледно-лиловый ковер с длинным ворсом.

— Я не могла себе представить, что ты можешь жить в таком доме.

Я небрежно пожимаю плечами. Да, это мой дом, но не совсем дом. Фактически я не живу здесь. На самом деле, я редко сюда приезжаю. Чаще я заваливаюсь в квартиру над своим рестораном.

— Это не я украшал дом. Я нанял людей для этого.

— Конечно, я поняла, что не ты, но ты одобрил выбор дизайна.

— Когда я покупаю собаку, и начинаю заботиться о ней, совсем не означает, что со временем я тоже буду лаять.

Она снова смеется, но на этот раз громко. Прекрасный звук. Не думал, что у нее может быть такой смех — густой, сексуальный и волнующий.

— Я ожидала увидеть черную кожу и хром, — она останавливается и пожимает плечами. — Я имею в виду то, что больше присуще bratve.

— Я больше не в братстве, — тихо отвечаю я.

Она приподнимает бровь.

— Когда же ты ушел?

— Года прошли, — спокойно отвечаю я.

— Значит, ты просто ушел от них? — спрашивает она с любопытством.

— Ты никогда не сможешь уйти от этого. Оно будет следовать за тобой.

— Что это значит?

— Мои грехи и каждого из нас, они никогда не оставят, неважно, как далеко я смогу убежать или сколько проживу.

Она пялится на меня.

— Но ты пришла сюда не для того, чтобы говорить о моих грехах.

Она молчит, я иду к бару и наливаю нам добротную порцию коньяка. Она берет стакан из моих рук и приподнимает его.

— За эту ночь, — произносит она.

— За ночь, — отвечаю я, и мы оба выпиваем.

К моему удивлению, она выпивает также быстро, как и я. Она так прекрасна во всем, что заставляет мой член просто рыдать. Я хочу сорвать с нее одежду, но она ей потребуется, когда она рано утром соберется уходить домой. Сама мысль ее ухода мне не очень нравится. Я уже испытываю дискомфорт от того, что мне придется ее завтра отпустить. Как только я ее получу...

Она протягивает руку и расстегивает мою рубашку, обнажая грудь. Проходится своими жемчужно-розовыми покрашенными ногтями по татуировке ревущего тигра у меня на груди.

— Такой оskal, ты был вором, — выдыхает она.

Я молчу. Мои татуировки сами за себя могут рассказать всю мою историю кровопролитий, насилия и негласного морального кодекса моего прошлого. Когда моя жизнь проходила по тонкой границе между жизнью и смертью. Когда я зарабатывал очередную татуировку за наказание, лишение свободы, все тату могут быть моей краткой биографией, а поскольку она была дочерью Короля мафии то, может читать и понимать их.

Она расстегивает оставшиеся пуговицы на моей рубашке, тянет ее вниз, полностью оголяя мой торс. Я с жадностью смотрю в ее огромные глаза, они сияют, рассматривая татуировку эполета на моем правом плече.

— Высокопоставленный, — шепчет она.

Она поднимается на цыпочки и целует череп в середине эполета. Это жест поклонения. Она знает, что он означает — я никогда никому не буду прислуживать.

Я неподвижно стою, как статуя, когда она прикасается к розе. В голове роятся уйма разных воспоминаний. Ни одна женщина с таким трепетом не прикасалась к ней. Так, наверное, Далила держала волосы Самсона.

— Ты провел свой восемнадцатый день рождения в тюрьме, — отмечает она глухим голосом.

Затем ее пальцы медленно передвигаются к клинку кинжала.

— Ты забирал жизнь, — она касается капли крови, стекающей с клинка, считая вслух жизни, которые я забрал. — Одна, две, три, четыре..., — там еще есть капли, но она останавливается и не проводит по ним пальцем. Она поднимает на меня глаза, наши взгляды встречаются, и она глубоко выдыхает. Ее выдох похож на сожаление или боль, не могу сказать.

Она обходит меня и изучает мощную татуировку Мадонны с младенцем в окружении святых, ангелов у меня на спине. Они стоят на фоне кафедрального собора. Это воровской талисман. Я знаю, что я великий грешник, но надеюсь, что Мадонна защитит меня, будет вести по жизни и принесет мне удачу.

— Так... ты был вором с раннего возраста, — говорит она. Я чувствую ее дыхание на своей спине.

— С пятнадцати лет, — тихо отвечаю я.

— Мммм, — она кладет ладонь мне на спину, я закрываю глаза от невероятного ощущения ее мягкой и бархатистой кожи.

Она читает вслух по-русски:

— Господи, прости меня за мамины слезы.

Я резко разворачиваюсь и хватаю ее за запястье.

— Хватит!

Что-то мелькает в ее глазах, что-то не понятное для меня, но не страх.

— Итак, теперь ты слишком много знаешь обо мне, — говорю я. — А что нужно знать о Таше Эванофф?

— Только одну вещь, тебе следует знать обо мне — сегодня я твоя.

— Тогда покажи мне, что сегодняшняя ночь принадлежит мне, — говорю я.

Она краснеет, розовый оттенок распространяется по ее шеи и щекам. Она с силой прикусывает нижнюю губу и протягивает мне свой пустой стакан. Я забираю его, и она сбрасывает туфли. Как мило. Никакая другая бы женщина ни за что не сняла бы первую деталь одежды — туфли. Фактически каждая женщина знает, что туфли — это сексуальная часть, которую предпочтительно не снимать, особенно если она голая.

Она снимает свой кардиган... складывает и аккуратно опускает на край дивана, стоящий рядом. Ее руки перемещаются за спину, я вижу, как они дрожат, она адски нервничает. Она расстегивает молнию на платье и медленно спускает его. Под ним только белый кружевной бюстгальтер. Она даже не пытается поднять платье с пола и так же аккуратно сложить его на диван, оно просто падает к ее ногам. С трудом сглотнув, она снимает свой последний элемент одежды, который также падает на ковер.

И я вижу всю ее — у нее классические формы.

Я непроизвольно сильно сжимаю пальцы вокруг стакана. Одним словом, я никогда не представлял ее такой. Стройной и гибкой. Ее груди маленькие, округлые, соски розовые и торчат, талия имеет плавный изгиб, переходя в стройные бедра, между которыми виднеются розовые складочки.

У нее нет волос, кроме как на голове. Ее безупречная светлая кожа мягко мерцает при освещении комнаты. Ее тело не имеет ни царапин, ни шрамов, словно в детстве она никогда не падала, не сбивала колени и локти. Я передвигаю взгляд вверх к ее лицу.

От предвкушения и волнения ее глаза становятся ярко-синими. Вот она — респектабельная, интеллигентная, богатая с самым худшим из плохишей. Опасным, хладнокровным убийцей. И в ее глазах застыло ожидание, так, наверное, хорошие девочки ждут грязную, волнующую, дикую, запретную ночь, наполненную похотью и страстью.

Ночь, другой которой у нее никогда не будет.

И она получит ее.

Глядя в ее сияющие глаза, я вспоминаю свой День рождения и подарок, который мне преподнесли Василий и другие мои сотрудники. Все выглядело шуткой. Они подарили мне надувную куклу для сексуального удовольствия. Только намного лучше, чем просто сексуальную куклу. Даже я был удивлен, насколько невероятно реальным она выглядела, лежащая среди одеял, куклой была Таша, но я никогда не думал, что такое может осуществиться наяву.

До сегодняшней ночи...

Я подхватываю ее на руки, она такая легкая. Несу ее наверх и укладываю на постель. Она смотрит на меня своими огромными глазами, выглядит так невинно и прекрасно, я с трудом смотрю ей в глаза. Истина заключается в том, что я не хочу возвращать ее завтра домой.

Я чувствую, как где-то глубоко внутри меня, поднимается гнев из-за того, что она не может быть моей. Не только сегодня, а никогда.

Я всегда хотел ее, теперь же мне предлагают попробовать кусочек, прежде чем она рванет прочь, подальше от плохиша-убийцы, который ее явно не заслуживает.

Я уже знаю, что будет делать ее муженек, с пренебрежением будет относиться к ней.

К ней, которая является моей.

Обнаженная лежа на кровати, я наблюдаю за ним, он с голым торсом идет в гардеробную, от падающего света ему на спину, переливается его тату, когда он поводит мышцами. Я вижу свое отражение в зеркале, когда он открывает шкаф и с верхней полки достает большой пакет. Он приносит его к кровати и кладет рядом со мной.

— Открой, — шепотом приказывает он.

Я сажусь и с любопытном открываю. Я заглядываю с удивлением внутрь и немного смущенно.

— Это настоящее, в натуральную величину влагалище и попка, — объясняет он совершенно очевидные вещи.

— Это мастурбатор для мужчин, — медленно говорю я. Прикусывая, от волнения свою нижнюю губу, я поднимаю на него глаза. — Что ты собираешься с этим делать?

Он медленно улыбается.

— Не я. А ты.

Я внимательно смотрю на него.

— Я? Что я должна с этим делать?

— Я хочу увидеть, как ты будешь сосать эту киску.

— Ты хочешь, чтобы я сосала пластиковую киску? — в недоумении повторяю я. Это слишком странная сексуальная причуда для меня.

— Она не пластиковая. Это версия CyberSkin делюкс. Потрогай.

Я опускаю взгляд, потом опять поднимаю на него глаза.

— Прости, но мне не нравятся женщины. Даже ни капельки.

— Прикоснись к ней, — призывает он.

— Я…

— Я хочу, чтобы ты дотронулась до нее.

— Хорошо, — я дотрагиваюсь до одной ягодицы, действительно, ощущается слишком реальной и мягкой. Я отдергиваю свою руку. — Да, хорошо, очень реалистично, но какой в этом смысл? Это мне ничего не даст, и, откровенно говоря, я предпочла бы попробовать тебя.

— Для меня это визуальное удовольствие, но элементарное табу для тебя.

Я опять опускаю на нее глаза. В принципе похоже на женские бедра, когда женщина лежит лицом вниз и ее задница поднята кверху, открывая полный обзор ее киски, со всеми набухшими складочками.

— Позволь я покажу тебе, как это легко, — говорит он, в мгновение ока хватая меня за ноги, потянув к себе своими сильными руками, и опустив взгляд на мою открытую киску. Словно в трансе, он опускается на колени между моих ног. Его голова наклоняется вниз и губы соединяются у моего пульсирующего центра. Я дергаюсь, словно меня ударило током.

Он поднимает голову.

— Расслабься, — приказывает.

Я устремляю взгляд в потолок, злясь на себя, потому что реагирую, как испуганный кролик или какая-нибудь викторианская девственница-недотрога. Я собираюсь, что-то сделать этой ночью или нет? Или таким образом или как-то по-другому. Я мечтала об этом слишком долго. Он опускает голову между моими бедрами.

— О, Боже, — стону я, мое тело непроизвольно выгибается, как только его язык погружается в мокрые складки, а потом и внутрь входа. Удовольствие — сладчайшее.

Его руки бродят по моему телу, пока язык кружит внутри, облизывая, проходясь верх-вниз, дегустируя мои глубины, поедая, словно он изголодавшийся волк. Я соединяю щиколотки в замок у него за головой, моя киска сжимается вокруг его жаждущего языка. Как только мне кажется, что он нашел самое чувствительное место, он входит еще глубже или меняет угол проникновения и находит еще одно чувствительное местечко.

— Да, здесь, — всхлипываю я, извиваясь всем телом и прижимаясь, двигая своими бедрами к его рту, чтобы приблизить оргазм. Когда я почти кричу от удовольствия, он вытаскивает свой язык и сжимает губы вокруг набухшего клитора, начиная сосать.

— Я уже так близко, — стону я.

Его ответ — он сосет жестче и быстрее.

— О, Ной, — кричу я, схватив его за голову, кончаю. Жестко! Мир заволакивает белым от интенсивности моего оргазма. Мой оргазм находится за всеми пределами того, что я испытывала раньше. Он ударной волной проходится по моему телу, я превращаюсь в единый комок нервов и смутно осознаю, что его язык по-прежнему во мне.

— Это было восхитительно, — сипло говорю я.

Он поднимает голову, его рот и подбородок блестят от моих соков.

— Ты восхитительна, — отвечает он, запуская в меня свои пальцы. Я вздрагиваю и сжимаю внутренние мышцы вокруг них. Широко раскрытыми глазами наблюдаю, как он собирает мои соки и смазывает влагалище игрушки. Он даже вставляет пальцы внутрь игрушки, чтобы смазать и там.

Я встречаюсь с его темным, непроницаемым взглядом, и вдруг мне хочется стать дикой, необузданной, развратной и испытать что-то необычное. Я знаю, что он будет вечно преследовать меня в моих воспоминаниях. Пусть не только он сможет оставить свой неизгладимый след в моей памяти. Но и я тоже хочу оставить в нем неизгладимый след, поэтому сделаю то, что он никогда не сможет забыть.

Я встаю на колени и наклоняю голову к игрушке, к розовым половым губам. Я прохожусь по ним языком и, впервые пробую свои собственные соки. Стоя перед ним на коленях, лаская языком киску сексуальной куклы, измазанной своими соками, я слышу, как он резко выдыхает. Краем глаза замечаю, как расстегивает молнию на джинсах. Мне хочется увидеть его член, но он перемещается мне за спину. Я жадно сосу ртом так же, как и он проделывал со мной, погружая свой язык в мягкое отверстие.

У себя за спиной я слышу звук разрываемой фольги презерватива, все мое тело горит, словно наэлектризованное. Каждая клетка находится в ожидании его прикосновений. Сначала он обхватывает меня за бедра своими большими, грубыми руками, затем головка его члена дотрагивается до входа. Я очень мокрая, но его член такой большой, что я вскрикиваю от боли, он с силой притягивает мои бедра к себе. Я чувствую, как он растягивает мои внутренние мышцы, его жесткая эрекция входит глубже и глубже. Я подстраиваюсь под его толстый член внутри себя, ощущение наполненности такое замечательное.

К этому и стремилась моя киска.

— Раздвинь ноги шире, — глухо приказывает он

Я повинуюсь.

— Еще шире и толкай свою задницу, — командует он.

С киской, нанизанной на его член, я чувствую себя такой беспомощной и уязвимой. Весь мой организм готовится к оргазму. Я стону, клитор у меня между ногами пульсирует, как сердце. Мне ужасно хочется, чтобы он начал двигаться, у меня такое чувство, если он сейчас не начнет двигаться, то я взорвусь и распадусь на тысячу маленьких осколков.

Он медленно двигает бедрами, останавливается, потом опять делает плавное движение, постепенно увеличивая темп, врезаясь в меня до конца, я чувствую внутри себя его таким огромным. Его толчки становятся все более яростными, увеличивая и увеличивая почти невыносимый темп. Он трахает меня нещадно, быстро, и мои бедра поднимаются к нему, на встречу его движению. До тех пор, пока каждый нерв моего тела не закричит о наступившем освобождении.

— Поласкай сама себя, — рыкает он.

Только я опускаю пальцы на свой клитор, как почти мгновенно чувствую приближающийся оргазм.

— Засунь свой язык в киску, пока я буду трахать тебя своим большим членом, — приказывает он, и вдруг меня, словно подбрасывает вверх огромная волна. Видно, он сам сдерживался, поджидая меня, потому я слышу его рев, когда он взрывается вместе со мной.

Мой клитор пульсирует так, что перебивает пульс сердца. Вибрация устремляется вверх по всему телу, как волна при бомбежке и заканчивается в моих конечностях. Сила, заставляет открыть меня рот, но ни звука не выходит, я трясусь всем телом. Не знаю, где заканчиваюсь я и начинается эта безумная волна. Мы едины, превратившись в один бесконечный поразительный оргазм.

Как только мне кажется, что уже все, что лучшего ощущения быть не может, Ной по-прежнему вбивается в меня своей длиной, все начинается заново, следующая волна оргазма накрывает первую с такой же силой, словно я ударюсь в кирпичную стену. Мой мозг зашкаливает, рот открыт в беззвучном крике, руки и ноги трясутся сами собой. Ничего похожего я никогда не испытывала, никогда, ни сама, ни с каким-либо парнем, ничто не может сравниться с этим умопомрачительным ощущением.

Когда, наконец, волны перестали накатывать, я чувствую свинцовую тяжесть во всем теле, я не в состоянии даже удерживать себя на руках, поэтому боком заваливаюсь на кровать. Его руки по-прежнему на моих бедрах. Он не разъединяет нас, моя киска сжимается вокруг его члена, наполняя моими соками. Он перестает двигаться и выходит из меня.

Он падает на кровать рядом со мной. Я оборачиваюсь и гляжу на него с каким-то трепетом.

— С тобой так всегда?

Он отрицательно качает головой, его глаза смотрят как-то загадочно.

Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до его подбородка.

— Ты такой красивый, — шепчу я.

Призрак улыбки пересекает его лицо. Странной печальной улыбки. Мне хочется прижать его к себе, поближе к сердцу и никогда не отпускать. К моему удивлению, мои глаза наполняются слезами. Вообще то я не плакса.

Он тут же прищуривается.

— Что случилось? Я сделал тебе больно?

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не начинать всхлипывать.

— Нет. Видно эмоции зашкаливают, я так думаю.

Он кивает.

— Ты не эмоционален, не так ли?

Как только таксист отъезжает, я закрываю входную дверь и иду в гостиную. Дом похож на гребаный склеп. Неудивительно, что я никогда не приезжал сюда. Этот дом создан для семьи. Он предназначен, чтобы в нем слышались голоса женщины и детей. А не стояла такая гробовая тишина.

Я испытываю жгучее желание что-нибудь разбить. Беру стакан, который поставил на кофейный столик и бросаю его не глядя. Он ударяется в стену и с оглушительным треском разлетается на осколки. Потом опять наступает тишина. Я нажимаю ладонью на лоб. Черт. Мать твою.

Этого не может быть, бл*дь, этого просто не может быть.

Никогда.

Я быстро иду к бутылке коньяка и наливаю большую порцию. Выпиваю залпом, жидкость обжигает горло и пустой желудок, и наконец, появляется тупая ноющая боль. Я опускаюсь на диван и наливаю себе еще. Таша Эванофф. Мои конечности тяжелеют и деревенеют. Я хватаю бутылку и делаю большой глоток из горлышка.

Ну и хер с ней. Она всего лишь обычная женщина.

Есть такая китайская поговорка. Люди как вода на пальцах. Вытаскиваешь пальцы из воды, и она быстро стекает, даже воспоминаний не остается. И сколь бы значительными не были эти люди, их отсутствие ничего не значит, черт побери, потому что жизнь берет свое.

Я смотрю на пятно и вмятину на стене. Нужно будет вызвать какого-нибудь специалиста, что закрасил или зашпаклевал это дерьмо. Мне придется сделать то, что, наверное, больше всего привело в бешенство моего дизайнера. Пока эта мысль крутится у меня в голове, я отправляюсь на кухню. Останавливаюсь в дверях и смотрю на столешницу, измазанную мороженым. Я снова вижу Ташу, лежащую на моей темной мраморной столешнице, полностью покрытую сладким таявшим мороженым, извивающуюся, смеющуюся, липкую.

Я опять вижу, как наклоняюсь, медленно слизывая капли с ее груди, живота, мой язык проходится везде, исследую каждый сантиметр, делая вид, что я не очень-то заинтересован в ее сладком нектаре между ног. Еще больше мороженого появляется на ее хихикающем теле, теперь есть больше что слизывать, пока она не перестает извиваться и хихикать.

Я отворачиваюсь от измазанной столешницы. Я никогда не чувствовал себя таким одиноким, никогда в своей жизни. Я сажусь на диван и вытягиваю ноги. Начинает светать, она должна была уже приехать домой, звоню Сэму.

— Все сделано, — сухо говорит он.

— Где ты ее высадил?

— Недалеко, в соседнем квартале.

— Спасибо.

Я пью до тех пор, пока у меня не начинает двоиться перед глазами, но желание никуда не девается. У меня нет сил даже взглянуть на кровать. Я закрываю глаза и иду спать. Просыпаюсь от звуков на кухне. В голове стучат тысячи молоточков. Я вижу пустую бутылку, катающуюся по полу.

У меня вырывается стон, когда появляется Ирина.

Она входит в комнату, неся в руке блюдце.

— Nikolashka, — зовет она. Ее голос отдается у меня в голове гребанным колокольным звоном.

Есть старинное русское средство от похмелья — ломтик лимона, чайная ложка сахара и чайная ложка кофе с горкой.

Я отрицательно качаю головой, и режущая боль тут же простреливает висок.

— Nyet, — шепчу я.

— Или это, или haash, — в ее голосе не слышится ни грамма сочувствия. Бл*дь. Haash — это густое рагу из кавказской кухни, его варят в течение шести часов из требухи и ножек говядины, и добавляют туда, что может быть еще хуже, редьку и много чеснока. Я бы скорее умер, чем позволил хотя бы одной капли этого дерьма попасть ко мне в рот.

Я опускаю ноги на пол, но стреляющая боль отдается в голове.

— Черт, — ругаюсь я, обхватив голову руками и начиная ее укачивать.

Ирина терпеливо стоит рядом со мной с блюдцем.

Я протягиваю руку, беру ломтик лимона, зажимаю его сухими губами и медленно жую. Как только проглатываю, она удовлетворенно кивает и идет обратно на кухню. Я медленно поднимаюсь с кровати, нога за ногу отправляюсь в ванную комнату. Включаю душ и стою под горячими струями. Наконец-то кровь в моих венах начинает двигаться. Я начинаю ворочать шеей в разные стороны, потом плечами. Прошлая ночь как во сне. Я выхожу из душа, чищу зубы и голый иду в спальню.

Блики солнечного света через окна заставляют меня прищуриться. Я поднимаю глаза на неубранную постель. Таша была не сон. Я иду к кровати, хватаю постельное белье и тяну его к носу. Ее запах остался на нем, как ранний утренний туман на озере.

Я не могу просто так отпустить ее. Она принадлежит мне.

Я подхожу к окну и открываю створки. Ярко-желтый солнечный свет ослепляет на мгновение, а потом я вижу их. Предзнаменование. В голове я слышу голос своей бабушки, которая говорит: «Еto magiya». По обе стороны от моих ворот на столбах сидят два дрозда.

Давнишнее воспоминание, как будто было вчера, всплывает в голове.

Руки с распухшими костяшками бабушки быстро движутся. Она шелушит красный лук, делая заготовки на зиму. Она всегда в это время делает заготовки и от этого, уксусом пахнет на весь дом. Вокруг головы у нее повязан треугольником сложенный платок, пока она работает я читаю ей газету. Вдруг птица влетает в открытое окно и садится внутри на подоконник.

— Видишь, бабушка? — вскрикиваю я.

Она смотрит на птицу.

— Что это за птица? — шепотом спрашиваю я.

— Это дрозд, — говорит она и улыбается.

— Это хороший знак? — спрашиваю я с любопытством. Бабушка во всем видит своеобразные знаки, она суеверна и даже в маленьком событие видит предзнаменование.

Она бросает очищенную луковицу в ведро и берет другую.

— Все птицы в черном одеянии приходят, чтобы сообщить нам, что семена перемен уже брошены в нашу жизнь. Часто они приносят весть о смерти, потому что это самые большие перемены для всех нас.

— Кто-то умрет в нашем доме? — в ужасе спрашиваю я.

— Никто не умрет. Когда ты видишь черного дрозда, ты должен улыбаться. Это великое благословение. И раннее предупреждение, которое говорит нам быть готовыми. Сильнее любить тех, кто вокруг нас, чем это возможно, потому что в один прекрасный день они больше не будут с нами.

Она улыбается, и я улыбаюсь ей в ответ.

— Теперь пой, — говорит она.

И я для нее пел. Мне было восемь лет.

Той зимой впервые я узнал, что мама была больна. Потом врачи вылечили ее. В следующий раз, когда болезнь вернулась, мне было уже тринадцать и она мучилась в течение двух лет, двух месяцев и пяти дней, а потом оставила меня и бабушку навсегда.

Мгновение я просто стою и молча смотрю на дроздов. Какие семена перемен они принесли мне? К чему я должен быть готов? Кого я должен любить сильнее, чем возможно, прежде чем отнимут у меня навсегда?

Я не двигаюсь, но дрозды, наверное, почувствовали, что я за ними наблюдаю, повернули головы и смотрят на меня, прежде чем одновременно улетают. Я отхожу от окна, и Таша Эванофф опять возвращается в мои мысли.

Ее восхитительные формы, теплое сладкое дыхание и глаза, наполненные обычной радостью. Неважно, насколько я пытаюсь заставить себя поверить, что прошлая ночь была лишь сексом двух животных, решивших выполнить все свои самые смелые и похотливые желания, но я знаю, что эта ночь была совсем другой. Я также знаю, что медленно тьма будет следовать за мной, после того, как я взял то, что запрещено. Но меня это не волнует. Я пожимаю плечами.

Я долго ждал, сделав все так, чтобы эта киска плакала обо мне и черт меня побери, я это сделал, и на х*й все. Бл*дь, я не могу вспомнить последний раз, когда женщина заставляла меня чувствовать себя таким живым. Я ложусь обратно на кровать, мой член жесткий, пульсирует, кровь приливает от моего мозга к нему. Я сажусь и крепко обхватываю его. Двигаю рукой медленно и представляю сладкую розовую киску, которая объезжала меня с такой похотью и развратом несколько часов назад.

Я вспоминаю, как мой член с силой входил в нее, нещадно трахая, как дикарь, как альфа-волк свою женщину. Я брал ее, словно это был последний мой день на этой земле. Какой на хрен славный конец! Свободной рукой сжимаю грудь, сердце ухает, стоит оргазму мчаться вперед, набирая силу, как грузовой состав.

Ой, бл*дь, ой, мать твою. Член пульсирует, лихорадочно приветствуя мою руку, как будто обладает гребанными мозгами. Я двигаю рукой все быстрее и быстрее и чувствую, как у меня появляется испарина на лбу. Все мое тело застывает на мгновение, и я выстреливаю горячее семя в воздух.

Бл*дь. Пошел ты на х*й, Никита Эванофф.

Это, мать твою, только начало...

https://www.youtube.com/watch?v=BT4GIljqr-A

Не могу отвести от тебя глаз

Над головой не видно звезд в ночном небе, воздух кажется каким-то тяжелым и густым, полным статического электричества. Вероятно, начнется гроза. Я стою в саду и курю, тело все напряжено, словно закаменело. Оно явно ждет ее.

Столько лет я мечтал о ней. Мечтал покорить, трахнуть, заклеймить, оттянув за волосы заносчивую принцессу, заставляя принять мой член, увидеть ее на коленях, напуганную и покорную. Единственное, что требовалось для этого, одна единственная ночь. Единственная ночь с ней, чтобы мои мечты обратились в прах.

Если бы я был деревом, то сейчас терял бы лист за чертовым листом.

Кончик моей сигареты светится желтым, я глубоко затягиваюсь. Бросаю взгляд на часы — двенадцать тридцать. Она не придет сегодня, слишком поздно. Я чувствую тяжесть разочарования у себя в груди, но говорю сам себе — это к лучшему. Меня тревожит, что она поедет на такси в это время ночи. Мир — жестокое и опасное место для такой красивой женщины.

Я выбрасываю сигарету и расправляю напряженные плечи. Черная бархатная коробочка с ее серьгами прожигает мне дыру в кармане брюк. Я достаю и открываю ее. Драгоценности сверкают от света, льющегося через открытую дверь. Я рассматриваю ее под другим углом, и вижу зеленый блеск камней, провожу по ним пальцами. На ощупь они не холодные.

Я никогда не делал ничего подобного раньше. Всегда скрывал свои эмоции, держа их под замком. Ничего, кроме ледяной концентрации на работе. Может, зря я их купил, но в тот момент я не мог позволить ему показывать, что она принадлежит ему. Она принадлежит мне, и она будет моей, даже если это последнее, что я сделаю в этой жизни.

С беспокойством я захлопываю крышку коробочки и кладу обратно в карман. Мне не хочется опять напиваться в одиночестве. Наверное, стоит куда-нибудь сходить, может в клуб и выпить с парнями, хотя сама перспектива особенно меня не вдохновляет.

Я уже собираюсь отойти от дверей, когда слышу дверной звонок.

Я поворачиваюсь на звук, уставившись на французские двери. Сердце бешено начинает колотиться.

Бл*дь. Она пришла.

Я открываю входную дверь.

— Привет, — говорит она.

Эх, Таша, Таша, Таша.

Я втягиваю ее внутрь, ногой захлопнув дверь, схватив в свои объятия и опускаю свои губы на ее, я хочу зацеловать ее до смерти. Она тает в моих руках. Пока я целую ее, быстро начинаю раздевать. Стягивая с нее кардиган, через голову ее майку, лифчик, джинсы и трусики. Вдруг я замираю, потому что вижу синяки на запястье, подношу ее руку поближе к лицу.

— Это он сделал? — спрашиваю я, обманчиво мягко.

Она утвердительно кивает, но я чувствую дрожь, прошедшую по ее телу.

— Ничего страшного. Это маленькие синяки.

Ярость, которую я никогда не испытывал раньше, разрезает у меня все внутри. Я не могу даже трезво мыслить. Как бл*дь он посмел? Кем он, мать твою, себя возомнил, этот напыщенный кусок дерьма? Я не хочу и не могу это оставить просто так.

— Я убью этого мудака.

Она берет в ладони мое лицо, и ее глаза вдруг наполняются слезами.

— Нет. Не порть сегодняшний вечер. Кто знает, что будет завтра!

Я вижу печаль и отчаяния у нее в глазах, и хотя от этого я еще больше закипаю, но все же контролирую свои эмоции. В данный момент. Делаю глубокий вдох, успокаиваясь, но, черт возьми, этот мудак в моем лице приобрел себе заклятого врага.

— Расскажи мне подробно, что произошло, — требую я.

Она наклоняет голову.

— Это не важно.

— Если ты не скажешь, то я все узнаю от него, и наша встреча хорошо для него не закончится, — предупреждаю я спокойным и без эмоциональным голосом.

Она вскидывает голову вверх.

— Нет, нет, — чуть ли не плачет она.

Я напряженно смотрю на нее. Она кажется побледневшей и такой беззащитной, что мне хочется прижать ее к себе и не отпускать из своего дома. Я смягчаюсь.

— Тогда расскажи мне, — нежно произношу я.

— Тебе не следовало покупать мои сережки. Не надо было показывать ему свое отношение. Это был опрометчивый поступок. Теперь он знает про нас... — Она вздрагивает. — А что, если он все расскажет моему отцу?

Я не говорю ей, что наоборот хотел показать этому мудаку свою причастность к ней. Я хотел его напугать. Мне не нравится, что ей приходится прятаться по ночам, чтобы увидеться со мной. Я хочу, черт возьми, чтобы наши отношения вышли наружу. Я хочу встать перед ее отцом, смотря ему в глаза, и будь что будет. Война или нет, но я заявлю на нее права, она моя.

Я подношу ее запястье к губам и целую синяки, оставленные его пальцами. Она встревоженно поглядывает на меня, видно беспокоясь о том, что нас ждет, и это ее выражение просто убивает меня, пока я бессилен и не могу стереть ее страх и беспокойство, защитив ее от всего. Завтра на рассвете я снова должен буду отпустить ее. И пока она не будет в поле моего зрения, с ней что-нибудь может произойти. О Боже, даже сама мысль о том, что с ней может что-то случиться... Я притягиваю ее к себе, она такая мягкая, от нее исходит еле уловимый аромат чистоты и сладости.

— Прости, что я не смог защитить тебя от этого мудака, — бормочу я в ее мягкие волосы.

— Все хорошо. Это не твоя ответственность.

Здесь она как раз ошибается. Она — моя ответственность. Каждый сантиметр ее кожи — моя ответственность.

— Сейчас я здесь, что ты собираешься сделать, а?

Я чувствую, как она извивается и трется своим телом о мое, и тут же желание и страсть, которые она всегда вызывала во мне, накрывают меня.

Я слегка отстраняюсь, приподнимаю ладонями ее обнаженную грудь, лаская ее уже ставшие жесткими соски. Я не могу остановить свою похоть, глядя насколько поразительно ее тело контрастирует с моей загорелой кожей.

У меня в кармане брюк лежат презервативы, я вытягиваю один. Нежно ласкаю и прикусываю ее соски, она хрипло постанывает. Я расстегиваю брюки и освобождаю уже готовый член. Прижав ее к стене, я вхожу одновременно языком в ее приоткрытый рот и членом в ее киску.

Я разграбливаю ее рот, подхватив и приподняв за ягодицы, и жестко трахаю, двигаясь резкими толчками. Неистово и страстно она сосет мой язык, бедрами устремляясь мне навстречу. Я отстраняюсь от ее губ, возвращаясь к ее груди. Я хочу, чтобы ее соски увеличились в два раза от моего желания, как и прошлой ночью, когда я прикусывал и сосал их. Я кружу вокруг них кончиком языка и начинаю жадно сосать. У нее раскраснелись щеки, глаза наполнены желанием, взгляд заторможенный. Она глубоко запускает пальцы мне в волосы, притягивая мою голову поближе к своему телу.

— Да, да, — стонет она от удовольствия.

Я слегка прикусываю ее сосок, и у нее перехватывает дыхание. Этот звук пробуждает во мне что-то темное и запретное. Я наклоняюсь, поднимая ее вверх, и иду в гостиную. Сажаю ее в центре комнаты и отхожу на шаг назад.

Я хочу посмотреть, понимает ли она, что я от нее хочу.

Тяжело дыша, он сморит на меня. Контраст между его белоснежной рубашкой и загорелой кожей делает лицо хищным и жестоким. Он начинает вытаскивать свои запонки, бросив их на пол, расстегивает рубашку.

Его лицо сейчас выглядит настороженным.

В ту же секунду я понимаю, чего он хочет, и трепет волнения пробегает по всему моему телу. Я улыбаюсь загадочной улыбкой, разворачиваюсь и ухожу, делая четыре шага в комнату, медленно покачивая бедрами, опускаюсь на колени перед ним. Я склоняю голову, широко расставив колени, усевшись задницей на пятки, положив руки рядом с коленями. Поза — полного подчинения.

Я слышу шорох его рубашки, как с него спадают брюки, слышу стук его ботинок о пол. Он приближается ко мне.

— Смотри на меня, Таша, — приказывает он.

Я повинуюсь.

Он опускает руку мне на голое плечо и поглаживает.

— Ты моя.

— Я знаю.

— Именно с того момента, как у твоего бассейна встретились наши глаза тем летом, ты стала моей, и ты всегда будешь моей.

Я встаю в вертикальное положение на коленях, немного чувствуя себя замороженной, открыв рот, готовая принять его член. Он снимает презерватив, его эрекция обильно смазана пред-семенной жидкостью. Он придвигается поближе ко мне, но недостаточно близко, мне приходится изогнуться и нагнуться вперед, чтобы облизать языком его член снизу-доверху, медленно двигаясь вверх, в сторону его головки.

Он такой горячий, что его запах опьяняет. «Это мой мужчина», со шкворчащим удовольствием думаю я.

Он запускает свои пальцы мне в волосы и глубоко входит в мой рот, дотрагиваясь головкой до самого горла, рот наполняется слюной. Он выходит на пару секунд. Затем воспользовавшись дополнительной смазкой в виде моей слюны, притягивает мою голову как можно ближе к себе и начинает трахать.

— Ты уже долго добивалась этого, — стонет он. — Ты намеренно дразнила меня своим восхитительным телом у бассейна с самого первого момента, как только увидела меня, не так ли?

Поскольку мой рот занят его жестким членом, я молча киваю.

— Ты, черт побери, заставила меня мучиться на протяжении стольких лет. Теперь тебе придется заплатить за это.

Я опять киваю.

— Скажи, — приказывает он, — ни один из этих дураков, которых ты знала, не трахал тебя так.

Я опять трясу головой.

Он выходит из меня.

— Скажи мне это, — настаивает он.

— Никто даже близко не сравнится с тобой.

Он довольно улыбается и глубже проникает в мой рот. Через короткое время он взрывается, заполняя мое горло своей горячей спермой, при этом не отводя от меня взгляда.

— Теперь ложись на диван и широко расставь ноги, — его улыбка — чистое зло, но все мое тело дрожит от нетерпения.

Я поднимаюсь на ноги и выполняю приказ, растянувшись на краю дивана, согнув ноги в коленях и разведя их так, что моя промежность полностью предстоет его взору. Его глаза горячие омуты черной смолы, когда он приближается ко мне.

Он опускается на колени между моих ног, воспользовавшись своими пальцами, раздвигая мои половые губы, несколько раз проходится языком по пульсирующей плоти, я стону и задыхаюсь. Его пальцы проскальзывают в мой вход, а язык опускается на мой клитор, посасывая и массируя, дикий, пронзительный крик, похожий на вопль зверя, срывается с моих уст.

Я беспомощна против его рта и языка, он продолжает вылизывать и пожирать меня. Я даже не могу себе представить, что должна сделать, чтобы отлипнуть от него, я совершенно безоружна, лежу перед ним в раскорячку, без зазрения совести прося большего, пока он сосет мой клитор и трахает меня своими пальцами.

Вдруг его большой палец начинает медленно потирать какое-то местечко внутри меня, двигаясь вверх-вниз, меня бросает в жар, бедра сами собой приподнимаются кверху, навстречу к нему, умоляя о большем. Он жестче и грубее начинает засовывать палец внутрь. Мое тело напрягается, наполняясь волнами вибраций. Я слышу свои слова, как умоляю его, чуть ли не плача, не останавливаться, пока он продолжает двигать своим пальцем внутри. И несмотря на такие возбуждающие вещи, когда он так жестко трахает меня, я трахаю его палец с не меньшим ожесточением.

Он с жадностью вверх-вниз проходится языком по моим половым губам. Я никогда не могла предположить, что мужчина с такой жадностью может насыщаться чьей-то плотью. Он пожирает меня до тех пор, пока я не начинаю дрожать, впившись ногтями в его плечи. Наконец, я жестко кончаю, достигая пика возбуждения. Он удерживает меня в своих руках, пока на меня накатывает поразительные волны, я кричу, переживая бурю, Ной продолжает использовать свои пальцы и рот. Он не останавливается, даже после того, когда горячие соки, которые я не в состоянии удержать, вырываются наружу на его пальцы, попадая ему в рот. Я запрокидываю голову.

О Боже мой! Я что, на самом деле, пописала на него?

Раскрасневшаяся, ошеломленная, до ужаса растерянная, я даже не могу пошевелиться и посмотреть ему в глаза. Пытаясь отдышаться и прийти в себя, я осознаю свою непристойную грубость — он наблюдал за моим оргазмом, так и не кончив. Он спокойно улыбается и обхватывает своими объятиями.

— О, посмотри на себя, — растягивая слова произносит он. — Ты всего лишь еще ребенок.

— Прости, — выдыхаю я.

Он от удивления дергает головой.

— За что?

— Ты знаешь за что, я даже стесняюсь это произнести.

— На самом деле, я не понимаю, о чем ты.

— Я написала на тебя.

Он посмеивается.

— Ты не написала, я стимулировал твою точку G, поэтому у тебя и вырвалась струя, и это прекрасно, мне понравилось за тобой наблюдать.

Он целует меня в губы. Нежно. Любя. Собственнически. Я чувствую себя в его руках настолько безопасно, что забываю об Оливере и его угрозах, и своем отце с совершенно пустыми глазами насекомого.

Комната озаряется вспышкой, потом слышится раскат грома.

— Гроза, — шепчу я. — Мне всегда нравилось смотреть на грозу. Даже когда я была маленькой.

Он улыбается.

— Хочешь посмотреть в соседней комнате, пока мы будем есть?

Моя первая реакция — отказаться от еды.

— У меня есть Chak-Chak, — говорит он с ехидной ухмылкой.

Ой, обжаренные во фритюре тонкие короткие палочки без дрожжевого теста, залитые сверху горячим медовым сиропом. Я давно его уже не ела. Как подумаю об этом, хотя я ходила на ужин, но там тоже почти ничего не ела.

— Хорошо, — соглашаюсь я со счастливой улыбкой.

— А еще я могу предложить тебе тарелку zharkoye. Хочешь? — спрашивает он.

— Кто его готовил?

— Ирина привезла сегодня утром. Она делает его у себя дома.

Домашняя тушеная говядина. В конечном итоге, еда обязательно нужна, пока ты наблюдаешь за грозой снаружи.

— Ладно, — соглашаюсь я, — но только немного.

Он поднимает меня вместе с собой с кровати.

— Тебе холодно? Хочешь что-нибудь надеть? — интересуется он.

— Я надену твою рубашку, — говорю я, направляясь к его разбросанной одежде на полу и проскальзываю руками в его объемные рукава. Рубашка до сих пор им пахнет, и я прижимаю ее поближе к телу, обнимая себя руками.

Ной поднимает коврик и закидывает его себе на плечо. Мы идем в следующую комнату, гостиную, стеклянные двери выходят в сад. Ной раскатывает ковер перед стеклянными дверьми. Бросает подушки с дивана на ковер.

— Хочешь, я принесу одеяла?

— Нет, мне не холодно, — отвечаю я.

— Хорошо. Подожди меня здесь, — говорит он и выходит из комнаты.

Ура! Папа улетел!

Третий день, как он уехал, поэтому Ной и я едем на один день в Ниццу. Синее море, голубое небо и солнышко. Машина взята на прокат, Ной открывает верх зеленого BMW, ветер развивает мне волосы, пока мы проносимся по побережью вдоль Английской набережной.

Сюда на зиму в 19-м веке, стекалась вся английская элита, спасаясь от тоскливой английской погоды, устанавливая свой изысканный тон, прогуливаясь по пешеходным, выложенным мрамором дорожкам, вдоль пляжа. Эта дорога идет из аэропорта прямиком в город. Мы минуем людей на роликах. Открывающееся зрелище наполняет меня счастьем и беззаботным азартом. Нигде в мире нет трассы, по которой можно проехаться на машине из аэропорта до пляжа, если вдруг вам этого захочется.

Я держу волосы и поворачиваюсь, широко улыбаясь, к Ною. Ветер дует ему в лицо, отбрасывая его волосы назад, даже его скулы выглядят словно выточенные или вырезанные из камня. Я не отрываясь смотрю на него, он напоминает кинозвезду, Божество, ангела или кого-то из них, он невероятно шикарен.

— Что?

— Ничего, — отвечаю я, непроизвольно ухмыляясь, я никогда не была так счастлива за всю свою жизнь.

Он улыбается мне в ответ.

Я отворачиваюсь, и довольная поглядываю на сине-зеленый океан. Раньше я никогда не была на Лазурном берегу, и этот однодневный тур с Ноем — настоящая магия.

На самом деле, волшебство продолжается и продолжается с тех самых пор, как папа уехал.

Я провела просто замечательную сексуальную ночь с Ноем. Я тоже купила одноразовый мобильный телефон, и чувство от того, что он может в любой момент оказаться на другом конце провода в любое время суток — просто щекочит нервы. Это дает мне ощущение, будто мы на самом деле встречаемся, как парень и девушка. На второй день я даже взяла с собой Сергея на прогулку по парке, где должна была встретиться с ним. Да, Сергей безоговорочно стал обожать Ноя.

— Познакомься с моим сыном, Сергеем.

Ной улыбается.

— Он такой же великолепный, как и его мать.

— Дай лапу, Сергей, — говорю я своему мальчику, гордо улыбаясь, когда он поднимает лапу, Ной был потрясен этим.

— Он хорошо выдроссирован, — отметил Ной под впечатлением.

С гордостью я отвечаю, что никогда не тренировала Сергея. На самом деле, когда он был маленьким щенком, был настолько непослушным, просто диким дьяволом. Он был ужасно страшен. Я пришла как-то в ванную комнату, где он порвал весь рулон туалетной бумаги, по всему полу были разбросаны кусочки, а Сергей сидел среди них, глядя на меня с выражением, которое говорило — и что ты собираешься со всем этим делать? От него все необходимо было прятать. Он все подряд хватал в рот, хотя и недолжен был, другие бы явно его за это наказывали.

Все в один голос говорили мне, что я порчу собаку, что я не должна разрешать ему спать со мной, что должна посадить его в клетку, и что мне стоит отправить его на дрессировку. Опять же все говорили, что я портила его, потому что не хотела, чтобы он чувствовал себя моим маленьким рабом. Я имею ввиду — сидеть, стоять или переворачиваться, когда я буду ему приказывать. Для меня он был моим ребенком. Кроме того, каждый раз, когда я начинала его ругать, он смотрел на меня своими большими щенячьими глазами, от которых я просто таяла.

Он настолько вошел в мое сердце, я люблю его безумно.

Когда он сломал очки бабы, папа пришел в ярость, но меня это не особо волновало, поскольку я боялась, как бы он не проглотил какие-нибудь осколки. До года он был, словно белой вороной, совершенно неуправляемым. Затем медленно начал меняться, подрастая. Он стал настолько преданным и послушным, что мне даже не пришлось его особенно дрессировать. Он понял, что может сделать меня счастливой и просто начал это делать. Мы настолько чувствовали связь друг с другом, что иногда нам даже не нужно было слов. Он чувствовал своими инстинктами, если приближающийся человек ко мне относился плохо, начинал рычать и скалить зубы, пока тот не отступал.

Ной рассмеялся.

— Эта собака завоевала мое сердце.

Потом мы купили хот-доги. Сергею без горчицы, мне один, а Ною два.

— Вот где настоящее удовольствие, — с жадностью поедая свои хот-доги, произнес Ной.

Вечером мы ходили в ресторан в окраинах Лондона и вели себя так, словно были еще одной обычной парой. Без телохранителей, водителей, мы ничего не боялись. Мы кормили друг друга едой, смеялись и сняли номер в малоизвестном местном отеле. Всю ночь мы занимались диким сексом, потом уютно устроились в объятиях друг друга, разговаривая. Ну, по большей мере расспрашивала я. Он был не очень разговорчивым.

И вот мы в Ницце.

Ленивое октябрьское солнце желтый теплый шар на небе. Архитектура и здания настолько напоминают средиземноморское барокко, что забываешь где находишься, кажется, что в Италии. И приятно, конечно, и то, что известные русские, приехавшие сюда, построили церковь, которая выглядела достойно и стала своего рода достопримечательностью. Ницца могла похвастаться одной из лучших русских православных церквей за пределами России. Баба попросила меня зайти в церковь и поставить свечку за папу.

— Мы можем зайти в церковь? Я пообещала бабушке, что поставлю свечку.

— Конечно, — с легкостью согласился Ной, — но сначала завтрак…

Завтрак или socca происходил в небольшом местечке на рынке Cours Saleya в красочном старом городе. Нам его доставил мужчина на самокате, у которого за спиной висела корзина. Оказывается, он продавал традиционную закуску простых людей — огромная лепешка из нута с большим количеством перца. Она подается на бумаге, ее едят руками, удивительно вкусная и к ней прилагается бокал местного вина.

У меня появляется ощущение легкого хмеля, после полутора бокалов вина в такую рань, поэтому я опираюсь на твердую руку Ноя, пока мы идем мимо шумного города, который просто напичкан достопримечательностями. Мы гуляем по городу, и иногда наши тела соприкасаются, прилипая друг к другу, особенно на пешеходных улицах. Солнце палит голову, и я чувствую соленый привкус на своих губах от ветра. В окне магазина я вдруг замечаю мертвую тушку маленького поросенка, перевязанного веревками.

— О, мой Бог. Смотри! Кому приспичило настолько ужасное зрелище выставлять в витрине? — с удивлением восклицаю я.

— Это prochetta. Итальянская особенная традиция. Выпотрошенного поросенка наполняют кусками мяса, жира, специями, кладут много чеснока, а потом зажаривают на вертеле. Затем его разрезают на большие тонкие ломтики, это очень вкусно, если тебе захочется вдруг мяса…

— Тьфу. Я не смогу это есть, раз увидела самого поросенка.

— На самом деле очень вкусно, — говорит он.

— Почему ты купил здесь дом? — тихо спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Здесь хороший климат и мне нравится, что есть большая русская община.

— Ты говоришь по-французски?

— Неа. Я говорю по-русски и на английском. А ты?

— Я изучала его в школе, но подзабыла.

— Хорошо, как раз здесь ты и будешь теперь практиковаться, — говорит он.

— Расскажи мне, каким ты был в детстве? — настаиваю я. Он фактически ничего мне о себе не рассказывает, или же очень мало. Мне хочется узнать о нем как можно больше, то что я могу узнать.

Он с удивлением посматривает на меня, видно никто никогда не спрашивал его об этом.

— Меня боялись, хотя я был покладистым. Верным, очень преданным. А ты?

И вот опять, он переводит разговор на меня. Я смотрю на него из-под ресниц и говорю себе: «Не обращай внимания, он не сможет прятаться от меня вечно. Понемногу я научу его доверять, и он откроется».

— Я была пухленькой, страшной, маленькой. Летом я совершенно голая ложилась на пол, отказываясь одеваться, зимой бегала по дому, выискивая место, где могла бы спрятаться, чтобы неожиданно выпрыгнуть и напугать маму с ба.

Он смеется.

Я улыбаюсь.

— Да, я именно так и делала. Они делали вид, что пугаются, я так хохотала, что смогла их по-настоящему напугать, что падала на пол и хохотала, держась за живот.

— Мне бы хотелось это увидеть, — говорит он, улыбаясь. — Придется тебе как-нибудь спрятаться у меня в шкафу.

— Это уже не сработает, я потеряла эту свою способность так смеяться. Теперь твоя очередь рассказать от чего ты, когда был маленьким, мог так хохотать.

Он смотрит мне в глаза.

— Я никогда не смеялся, даже когда был маленьким.

— Почему?

— Наверное, потому, что моя мама всегда была грустной. Она так и не смогла свыкнуться с тем, что ее бросил мой отец.

— Ты когда-нибудь скучаешь по России? — тихо спрашиваю я.

— Нет.

— Нет?!

Он отрицательно качает головой.

— Когда я был моложе, я часто вспоминал свое детство. Я вспоминал свои первые шаги, держась за палец матери. Воспоминания были такими яркими, словно они произошли только вчера, но сейчас от них ничего не осталось. Дома, люди, воспоминания. Все ушло... я не думаю о них.

Наш ланч проходит на пляже. Салат нисуаз, паста с соусом песто и овощи, фаршированные мясом. Мы оба голодные после парасейлинга, поэтому быстро все съедаем, почти до последней крошки.

— Каков следующий маршрут? — спрашиваю я, кладя вилку и нож.

— Выбирай. Музей Марка Шагала или Генри Матисса, — говорит он, вытирая рот.

— Музей Марка Шагала, — сразу же отвечаю я, улыбаясь. — Он, на самом деле, мой любимый художник.

— Как патриотично.

Я вторю ему, покачивая удовлетворенно головой. Факт, что он русский совершенно не имеет никакого отношения к его творчеству. Он был гением. Я полностью согласна с Пикассо, который сказал: «У этого человека ангел летает над головой».

Он улыбается, наблюдая за моим восхищением.

— Тебе не нравится? — с любопытством спрашиваю я.

Ной пожимает плечом.

— Я никогда не был тонким ценителем искусства, у меня не было возможности. Моя жизнь вывела меня на другой путь. Татуировки, пожалуй, самое близкое мое отношение к искусству.

— Ты познакомил меня с парасейлингом. А я познакомлю тебя с Шагалом, — взволнованно отвечаю я. — Когда я смотрю на его картины, то словно попадаю в волшебный мир. Он заставит тебя поверить в единорогов.

— Ну, тогда мы отправляемся к Шагалу, — говорит он с ухмылкой, которая напоминает мне загорелых, своенравных ковбоев.

Я опираюсь подбородком на руку.

— Ной?

— Да.

— Спасибо, что привез меня сюда. Мне очень понравилось. Я даже не могу вспомнить такой момент, когда бы была такой счастливой.

Что-то мелькает у него в глазах, затем пропадает. Так быстро, что я не могу точно понять, то ли это смущение или искры смеха, а может что-то совершенно другое.

Папа вернулся. Невероятно, как быстро пролетело время. Я почувствовала страх внутри себя, как только приложилась поцелуем к обеим его щекам в приветствии.

Даже сейчас, стоя позади двери в его кабинет, я не готова встретиться с ним глазами, но я никогда и не буду готова. По-детски, я хотела бы повернуть время вспять, хотя бы на один день, но я не могу откладывать наш разговор. У меня трясутся руки, я делаю глубокий вдох, чтобы вернуть себе мужество и самообладание, прежде чем легонько стучу в его дверь.

— Кто там? — спрашивает он.

— Это я — Таша.

— Входи.

Я поворачиваю дверную ручку и делаю шаг в кабинет. Отец сидит за столом, склонив голову над какими-то бумагами, на носу — очки для чтения. Он молчит, просто манит меня к себе рукой. Я подхожу к столу, чувствуя жуткое напряжение во всем теле, встав перед ним.

Его темные, мертвые глаза, следят за мной поверх оправы очков.

— Садись.

— Я лучше постою, папа, — голос у меня дрожит. Отец выглядит пугающе и мне легче сдерживать свою нервозность, пока я стою. Папа откидывается на спинку кожаного кресла, снимает очки и кладет их на стол.

— Чего ты хочешь, Таша? — спрашивает он абсолютно невыразительным тоном, при этом его лицо, словно каменное. Я тут же ощущаю беспокойство. Мама была права. Он знает за чем я пришла. Он ждал моего шага, чтобы сделать свой, и он точно знает, что я собираюсь ему сказать.

От страха я словно оцепенела, но пути назад уже нет, поэтому я быстро произношу речь, которую репетировала много раз. В кровати, перед зеркалом, перед ба.

— Папа, извини, но я не могу выйти замуж за Оливера. Я не люблю его и никогда не полюблю. Я знаю, что ты хотел моего счастья, но это моя жизнь и я имею право выбирать, за кого мне выходить замуж.

Папа хитро улыбается, и тут я понимаю, что мне следовало послушаться бабу. Мне стоило убедить Ноя убежать со мной. Он бы согласился это сделать ради меня, я знаю, что согласился. Вместо этого, я поступила именно так, как хотел мой отец, сыграв ему на руку. Насколько блестяще он разыграл свою партию, и какой глупой оказалась я. Теперь он сделает свой следующий ход.

— Это не совсем просьба, Таша Эванофф, — мягко говорит он.

Слезы начинают течь у меня по лицу.

— Папа, пожалуйста, не проси меня об этом. Он не такой человек, каким ты его считаешь. У него странные наклонности. Он собирается проделать со мной ужасные вещи.

— Я знаю о его наклонностях, — голос звучит холодно и жестко. — Но он не будет проявлять их на тебе. Перед первой брачной ночью я отчетливо дам ему понять, что для таких вещей имеются шлюхи. Моя дочь — принцесса, и он должен относиться к тебе соответствующе, иначе ты можешь быстро стать вдовой.

Я смотрю на него с открытым ртом.

— Ты этого хочешь для меня, папа?

Уголки его рта опустятся вниз.

— А разве это плохо, то, что я хочу для тебя? Чтобы ты получила уважение общества? — Он качает головой, словно совершенно меня не понимает. — Когда ты выйдешь замуж за Оливера, ты станешь Леди Таша. Ты переедешь в этот великолепное знаменитое поместье и будешь в нем хозяйкой. Твои дети будут носить титул лордов и леди. Какое это имеет значение, что твой муж будет посещать шлюх, чтобы удовлетворить свои странные потребности?

— Ах, папа, пожалуйста. Пожалуйста. Я не хочу быть Леди Таша и меня не волнует будут ли мои дети лордами или леди. Я хочу, чтобы они были счастливы. Я хочу, чтобы у них был нормальный отец и мать, которые любят друг друга и будут любить своих детей. Я всего лишь хочу обычную жизнь с мужем, которого буду любить также, как и своих детей, которые будут счастливы и здоровы.

— А я тебе говорю, что ты выйдешь замуж за Оливера Жарсдале. Понимаешь? — вдруг кричит он, стукнув кулаком по столу.

Мое сердце подпрыгивает от шока, так же как и я.

Я всеми силами пытаюсь унять дрожь, которая колотит меня.

— Прости, папа. Я не хочу проявлять к тебе неуважение, я люблю тебя, но ты не можешь заставить меня против моей воли. Я больше не ребенок. Я не хочу замуж за человека, который имеет такие пристрастия. Он мне отвратителен, я даже рядом с ним находится не могу.

Он изучающе смотрит на меня, как будто я упала к нему в кабинет с другой планеты, и он пытается выяснить, как лучше со мной обходиться. Он встает и обходит свой стол. Я ловлю себя на мысли, подавить желание отступить на шаг назад, когда он останавливается передо мной. Он излучает ауру силы и власти, и мне хочется от него отойти подальше, но я держусь.

— Знаешь, кто первым стал тебя называть solnyshko? — негромко спрашивает он.

Я отрицательно качаю головой, пораженная резкой переменой его поведения.

Он улыбается.

— Тебе никто не рассказывал эту историю. Я назвал тебя так, потому что присутствовал при твоем рождении, когда увидел твою головку. Ты родилась с полной копной золотых волос, и твоя головка первое, что появилось из п*зды этой суки, клянусь, твоя головка выглядела как солнце, которое вышло из глубин ночи. Поэтому я назвал тебя solnyshko. Мое маленькое солнце. И до сегодняшнего дня ты была моим идеальным solnyshkom. А сейчас готова разрушить все одним ударом?

— Я всего лишь...

Он хватает меня за плечи своими сильными руками, я как в тисках, поэтому не могу сдержать крик от неожиданности и испуга. Он тут же притягивает меня к себе, мое лицо лишь в нескольких дюймах от него. Я чувствую запах кофе, который он пил в самолете, сигар, которые он курил по дороге домой.

— Подумай о людях, которые тебе не безразличны, solnyshko. Все они зависят от тебя. Этот самоотверженный поступок может означать многое для их будущего... существования, — он замолкает и следит за моей реакцией, которую я не могу скрыть. Сейчас мой отец напоминает мне змею, вытащившую свое жало, чтобы ударить по уязвимому месту свою добычу.

Я отчетливо слышу недосказанность в его словах.

— Папа, я не могу...

— Если ты ослушаешься меня, Таша, ты не оставишь мне выбора. От твоих действий пострадают те, кого ты любишь больше всего.

У меня перехватывает дыхание от его угрозы.

— О чем ты говоришь?

— Кого ты больше всего любишь в этом мире, solnyshko?

Ласковое, милое и мое любимое прозвище на его губах вдруг начинает звучать ужасно. Ба, маму... конечно же, он не их имеет ввиду. Я в недоумении качаю головой.

— Я уничтожу их по одному.

Его слова — нож мне в сердце. Я с трудом сдерживаюсь, ощущая полную беспомощность. Надо вырваться из его рук. Может, он блефует. Он может.

— Я твоя дочь. Как ты можешь угрожать мне?

— Я делаю то, что необходимо, чтобы получить, что я хочу.

— Только чудовище может быть таким жестоким, — со слезами говорю я.

— Что ты знаешь о жизни, глупая девчонка? Ты всего лишь избалованный ребенок.

— Я не избалованный ребенок.

Его глаза сверкают от досады.

— Нет?! Ты сама согласилась на это замужество. А теперь, когда все стоят на голове, чтобы подготовиться к свадьбе, ты передумала? Ты Эванофф, а мы держим свое слово. Ничто не остановит этот брак. Ты должна понять, что каждое слово, которое я говорю — правда, никто, кого ты любишь, не будет в безопасности. Никто. Если ты не сделаешь то, что я хочу.

Я открываю рот, но отец машет мне рукой, словно я и так отняла у него слишком много времени.

— Кстати, не думай, что я не в курсе твоих встреч с этой сукой. И скажи своей бабушке, если она снова бросит тебе веревочную лестницу, я отправлю ее обратно в Россию в том, что на ней сейчас надето.

Я от шока открываю рот. Отец на самом деле готов так поступить со своей собственной матерью? Это просто невозможно. Но, я испытываю такой холод, будто промерзла до костей. Мама была права. Как я могла забыть, что человек, который охраняет меня днем и ночью, настолько бессердечный.

Нет смысла даже пытаться вести с ним разговор. Он никого не любит. Он не может любить. Он просто не умеет и не знает, что это такое. У него столько же чувств, сколько у тарелки или стола.

Такой же бездушный предмет, который ничего не чувствует.

— Вы когда-нибудь прощались с мужчиной, зная, что это навсегда?

Таша Эванофф

— Я обидел тебя? — совсем тихо спрашивает он.

Я моргаю в изумлении.

— Нет, — шепчу. — Конечно, нет.

— Тогда скажи мне, почему ты плачешь.

— Я плакала, потому что все было просто прекрасно. О большем я и не могла мечтать.

Он проводит пальцами вниз по моей щеке.

— Все будет хорошо. Вот увидишь. Я сделаю так, что все будет хорошо.

Мне хочется разрыдаться, но я не могу, поэтому молча киваю.

— Ты веришь мне?

Я опять киваю.

— Я все улажу. Обещаю.

— Хорошо. Мне нужно пойти в ванную, — говорю я.

Он передвигается с меня, и я свешиваю ноги с кровати. Я подбираю с пола платье и свое нижнее белье и иду в ванную. Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Я хотела бы остаться с ним на всю ночь. Мне казалось, что я готова была остаться с ним на всю ночь, но я не могу. У меня разрывается сердце, от одной только мысли, что я не могу оставаться у него ни минуты дольше. У меня подкашиваются ноги, и я опускаюсь на пол.

— Таша, — зовет Ной из-за двери.

Я кулаком прикрываю рот, чтобы не вырвались мои всхлипывания.

— Дай мне еще минутку, — прошу я.

Слышу, как он уходит.

Я поднимаюсь на ноги и быстро одеваюсь. У меня так сильно трясутся руки, что мне едва удается застегнуть молнию на платье. Я провожу пальцами по волосам, распрямляю плечи и выхожу из ванной комнаты. Он сидит на кровати, на нем надеты штаны.

— Что случилось? — спрашивает он, его лицо обычная маска.

На выдохе я говорю:

— Мне нужно домой.

— Да?

Я делаю шаг в его сторону и пожимаю плечами.

— Я больше не приду.

Он прищуривается, смотрит на меня.

— Почему? — спокойно спрашивает он.

Я с трудом сглатываю.

— С самого начала — наши отношения были временными, несмотря ни на что. Отец вернулся, и, на самом деле, пришло время вернуть все как было. Наши отношения первоначально были всего лишь на одну ночь, ты очень хорош в постели и мне было весело, поэтому... — глухо отвечаю я.

Он поднимается и медленно направляется в мою сторону, и первая мысль у меня — убежать. Я успеваю добежать до двери, но он ловит меня и толкает к стене. Не сильно, по крайней мере, мне не больно, но я шокирована, если честно.

— Почему ты убегаешь? — с любопытством спрашивает он. Сейчас в нем есть что-то до жути спокойное.

— Прошу, отпусти меня.

— Сначала ответь на мой вопрос.

— Нет, сначала отпусти меня.

— Просто ответьте на мой вопрос, Таша, — вздыхает он.

— Ты знаешь, чем все закончится. Нам обоим было хорошо, а теперь я возвращаюсь к Оливеру. Не усложняй все.

— Ты вернешься к Джорсдейлу? — медленно спрашивает он, отчетливо выговаривая каждое слово.

— Он мой жених, ты же знаешь.

Ной коварно улыбается. Я никогда не видела, чтобы он так мне улыбался, никогда.

— Это даже смешно, что ты говоришь, в тебе сейчас больше моего ДНК, чем за все серии сериала «CSI: Место преступления».

— Не заставляйте меня ненавидеть тебя от твоих слов.

Его глаза расширяются.

— Не нравится? Интересно, что мне нужно сделать, чтобы ты возненавидела меня?

В мгновение ока он засовывает руку мне под юбку и разрывает мои трусики, отбрасывая их в сторону.

Я ударяю его по щеке. До конца не понимаю, как такое могло произойти. Моя рука сама поднялась кверху и ударила его по щеке. И выглядело это совсем не так, словно его ударила какая-то девица. Раздался очень громкий шлепок, его голова дернулась, а на щеке остался отпечаток.

Он медленно улыбнулся, поблескивая глазами.

— Твоего отцу не стоило делать тест на отцовство. Ты, однозначно, есть его дочь.

У меня подгибаются колени, рот открывается от шока. Своими словами, он сделался для меня чужим. Жестоким. Он никогда не позволял себе говорить со мной подобным образом. Я никогда не видела его с этой стороны. Он всегда был нежным, добрым и внимательным, видно я слишком его идеализировала, не задумываясь о другой его стороне. Вернее, я решила не обращать внимание на другую его сторону, полностью игнорируя ее, связанную с болью, убийством и другим насилием. Скорее всего, я вообще до конца его так и не узнала. В конце концов, он из одного и того же мира вместе с моим отцом.

— Ной, — кричу я, но крик выходит каким-то хриплым с болью и ужасом от того, что я пробудила в нем зверя. Трясущимися руками я тянусь к нему.

Вдруг его рот нападает на мой, действуя грубо, собственнически, требовательно, поглощая. Он проскальзывает своим языком ко мне в рот, наши языки цепляются друг за друга, а потом он начинает жестко сосать мой язык. Я стону, как только его нога раздвигает мои колени, и его рука движется вверх, отыскав мою мокрую киску. Его пальцы скользят внутрь, и он начинает двигать ими. Я настолько мокрая, что его движения издают хлюпающий звук. Он поднимает голову и внимательно смотрит на меня.

— Ты все еще продолжаешь меня ненавидеть? — спрашивает он.

— Я ненавижу тебя, — слова повисают в воздухе, словно домоклов меч, между нами.

— Кому я должен верить? Может твоему телу, которое говорит мне обратное, — огрызается он.

Он поднимает меня на руки и несет в спальню. Одеяло такое холодное в контрасте с мой пылающей кожей.

— Что ты собираешься делать? — тупо спрашиваю я.

У него вырывается смешок.

— Ты настолько наивна, маленькая Таша.

Он моментально спускает свои штаны, его член жесткий и стоит прямо. Ной опускается на кровать.

— Ты моя, — жестко рычит он, толкаясь глубоко в меня. У меня вырывается стон, и он кладет свои скользкие пальцы от моих соков мне в рот, заставляя меня их посасывать. Я хватаюсь за прохладную простынь, как только он наращивает скорость. Он не отводит взгляда от меня, я прикрываю глаза, потому что не могу выдержать его взгляда.

— Открой глаза, — строго приказывает он.

Я распахиваю глаза.

— Скажите мне, что ты хочешь, чтобы я остановился.

— Я... Я... ах...

— Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я продолжал трахать тебя.

— Я хочу, чтобы ты... ну... черт с тобой.... трахал меня.

— Скажи мне, что твоя киска принадлежит мне.

— Моя киска принадлежит тебе, — стону я.

— Я почти не услышал твой ответ.

— Моя киска принадлежит тебе, — кричу я повышенным тоном, волны совершенно невероятного оргазма накрывают меня с головой. Вибрация, как ураган, проходит через нее. Он полностью меня высасывает до того, как все заканчивается. Я смотрю на моего великолепного мужчину, как он выгибается и рычит, испытывая свое удовлетворение.

Он отстраняется и кончает, его сперма бьет ключом.

— Я должна идти, — шепчу я через какое-то время.

— Я знаю. Давай я позвоню Сэму.

Он поднимается с постели и выходит из комнаты.

Я иду в ванную, моюсь, и потом только спускаюсь вниз. Ной ждет меня у бара со стаканом в руке. У меня дежавю. Я вхожу в комнату и останавливаюсь посередине.

— Прости, что я наговорила тебе все эти жуткие вещи, — говорю я.

Он с грустью смотрит на меня.

— Не извиняйся, Таша. Все это не важно. То, что происходит между нами, нет причин извиняться.

— Но я наговорила тебе столько гадостей и рассердила тебя.

— Ты, на самом деле, веришь, что какие-то глупости могут изменить мое отношение к тебе? Я готов умереть за тебя, Таша Эванофф.

Я, рыдая, бегу в его объятия. Он с силой прижимает меня к себе.

— Моя бедная, маленькая Таша, — растягивая слова произносит он, притягивая к себе и приглаживая мои волосы. — Не приходи ко мне больше, хорошо? Оставь все это мне. Ничего не делай.

Я чувствую боль от его слов, словно мне в грудь воткнули нож, но утвердительно киваю.

Он целует сначала один мой глаз, из которого льются слезы, потом другой.

— Я обещаю тебе, что ты будешь моей, или я умру, бл*дь, пытаясь это сделать.

Словно глупая дурочка я начинаю снова рыдать. Раньше я почти никогда не плакала, пока не встретила его. Теперь я сама себе напоминаю какой-то сломанный кран, из которого постоянно текут слезы.

— Ш-ш-ш... моя дорогая.

— Я не хочу, чтобы ты умер, — всхлипывая произношу я.

— Мы все когда-нибудь умрем. В итоге, все равно за нами придет смерть. Мне не страшно умереть за тебя.

— Мой отец…

— Я не боюсь твоего отца. У меня припрятан туз в рукаве.

Я перестаю плакать и во все глаза смотрю на него.

— Правда? Какой?

Он улыбается.

— Ты серьезно думаешь, что я скажу тебе?

— Но дай мне хотя бы какую-то подсказку, что это может быть?

— Нет.

Приезжает такси, и он выходит проводить меня на улицу. У открытой двери такси, наши пальцы задерживаются. В свете фонарей его лицо выглядит грустным и отстраненным. Мы оба знаем, что эта встреча может быть последней. Я целую его в щеку. Его кожа такая горячая, но я чувствую колючую щетину. Я вдыхаю его запах в последний раз и, закрыв глаза, отворачиваюсь. Слезы опять льются сами собой.

Я оставляю бабушку на кухне после того, как насладилась с ней чаем, просовываю ноги в туфли и иду к лестнице, взбираясь вверх по две ступеньки за раз. В доме мрачно и тихо, отец все еще спит.

Я открываю дверь в свою комнату. Не знаю почему, но тут же все поняла, видно до сих пор была не в себе... то есть я была настолько глупой, что у меня даже в мыслях не было, что может настолько ужасное произойти... я думала, что Сергей, завернутый в свою подстилку, крепко спит, поэтому даже не отреагировала, когда вошла в комнату.

Я все еще продолжаю думать, что он спит, пока иду в его сторону. Хотя воздух внутри комнаты имеет странный запах — сладковато металлический. Остановившись над ним, мой разум упорно отказывается верить в то, что я вижу.

Но потом приходит осознание реальности, и у меня подкашиваются ноги. У меня такое чувство, словно я ушла с головой под воду. Я не слышу ничего, мои конечности двигаются сами собой, словно в замедленной съемке, падая перед ним на колени.

Словно в замедленном фильме, я протягиваю руку, хватаю край подстилки и приподнимаю, и в этот момент мое оцепенение заканчивается, видно я выныриваю из глубины. С воплем ужаса я падаю на задницу. В безумии, я встаю на четвереньки, быстро перебирая ногами и руками, как слабоумное четвероногое животное, ударившись спиной о стену, прижимаюсь к ней. Я тяжело дышу через раз, вжавшись спиной в стену, не в состоянии отвести глаз от моего прекрасного, такого красивого обезглавленного мальчика.

Кто-то зашел ко мне в комнату и убил моего ребенка!

Отрубив ему голову.

Его голова отделена от тела, лежит рядом с его хвостом, такое мог проделать только, однозначно, больной монстр. Это самое ужасное зрелище, которое я когда-либо видела за свою жизнь. Медленно я подползаю к обездвиженному телу Сергея.

— Прости, — шепчу я. — Мне очень жаль. Я не хотела оставлять тебя, но не могла... Я так тебя люблю.

Я подползаю к его лежанке и глажу его шерсть. На ощупь шерсть стала жесткой и холодной. Я вздрагиваю от этого ощущения. Сергей мертв уже давно.

Должно быть он страдал.

Может он даже испугался.

Обращаю внимание на что-то завернутое в бумагу А4 формата, лежащую у него на теле. Я беру это в руки. Внутри одна из тех крошечных магнитофонных кассет, которую используют боссы, чтобы на диктовать своим секретарям задания. Я читаю записку. Всего лишь три коротких слова, которые превращают мое сердце в кусок льда:

«Один за другим»

В оцепенении я нажимаю кнопку воспроизведения на кассете и слышу детскую песню «Десять зеленых бутылок» [5] .  На самом деле, песня невинная, но сейчас она мне кажется жуткой, словно предупреждение. Это самое большое оскорбление — слушать песню, глядя на изувеченное тело Сергея. Я хватаю кассету и со всей силы бросаю ее об стену, она рассыпается на кусочки, из нее вылетает магнитная лента, упав совсем близко к вкусняшкам, которые я оставила.

Он так и не съел их.

Руки сами собой сжимаются в кулаки от беспомощности.

Я подхожу к кровати на полусогнутых ногах и стаскиваю одеяло. Складываю его в четверо и кладу рядом с неподвижным не маленьким телом Сергея. Встав на колени, я пытаюсь перенести его на новое место. В первую очередь его отрубленную голову с запекшейся кровью. Мои руки тут же окрашиваются в темно-красный.

Аккуратно я укладываю его голову, затем приподнимаю тело. Мертвый он стал гораздо тяжелее, и я кряхтя, приподнимаю его. После того как я его переместила, мне стало легче, я ложусь рядом с ним, соединив две его половинки.

— Прости. Прости меня. Прости, — снова и снова шепчу я, обнимая его холодное, окоченевшее тело. Чувство вины — ужасно. Меня не было здесь, и я не смогла защитить его. В это время я занималась своим делами, хотя мне следовала быть с ним рядом. Если бы я оставила его с бабой. Я даже не думала об этом, вернее я подумала, что он может залаять, когда я позвоню или поднимет шум и разбудит папу.

Поэтому я оставила его у себя в спальне.

Должно быть, он предчувствовал. Неудивительно, что он скулил и плакал, когда я уходила. Но я все-таки оставила его. Я закрываю глаза, от сожаления и от горечи сжимаю зубы.

Я целую его в макушку. Я целую его закрытые веки, я хватаюсь за его изящные окровавленные, маленькие лапки. Подушечки всегда были такими мягкими и теплыми. А сейчас жесткие, грубые и холодные. Его нос касается моих губ, он сухой, не мокрый, в нем нет жизни.

Я сажусь и смотрю на него сверху вниз. Я не верю, что такое могло случиться. Этого просто не может быть. Моя голова совершенно пустая, словно вакуумная. Это моя вина. Бедный Сергей. Я накрываю его труп простыней и открываю окно.

Свежий утренний воздух врывается в комнату.

Я вспоминаю, как гуляла с ним по парку, как он лизал мне лицо. Я вспоминаю, как он, будучи щенком прятался под кровать, когда первый раз услышал раскат грома, и как я взяла его на руки и подошла к окну, показывая, что это всего лишь гроза. У меня нет слез. Я слишком потрясена, наверное, поэтому чувствую себя оцепеневшей, все эмоции куда-то пропали. Даже гнев на моего отца.

Я думаю об отце. Как он мог? Ведь это он купил мне Сергея и принес его домой. Несмотря на то, что Сергей всегда не любил его.

Я сижу в своей комнате, сгорбившись от шока и ужаса, а потом слышу, как ба поднимается вверх по лестнице ко мне в комнату. Я бегу к лестничной площадке, она останавливается, занеся ногу на следующую ступеньку.

— Что с тобой? — спрашивает она, видя мою окровавленную одежду и руки.

— Сергей мертв, — отвечаю я.

Ее реакция мгновенная от шока. Она побледнела, сделалась белой как полотно, и видно у нее подогнулись колени, потому что она с силой ухватилась за перила, чтобы не упасть. Она с болью прикрывает глаза. Я несусь вниз по ступенькам и хватаю ее за руку.

— Все хорошо, ба. Все хорошо, — постоянно повторяю я, когда кладу голову ей на грудь, но она хватает меня за руку и спрашивает:

— Как это произошло?

Я отрицательно качаю головой.

— Покажи мне его, — внезапно настойчиво требует она.

Я энергично опять отрицательно качаю головой.

— Нет, не смотри на него, баба.

— Он у тебя в комнате?

Я киваю, потому что чувствую, будто меня душат, я не могу произнести ни единого слова. Странно, но пока я стою, прижавшись к ба, часть меня не верит, что Сергей, на самом деле, мертв. Мне кажется, будто это кошмарный сон, и я вот-вот должна проснуться, и эта ошибка будет исправлена. Моя голова отказывается понимать, что все это реально. Он не может оставить меня и умереть. Я до конца не верю, мне кажется, что если я сейчас отведу бабу в свою спальню, то не увижу свою любимую собаку, расчлененную на две части и завернутую в простыню.

Ба поднимается вверх по лестнице, ее лицо — маска, я следую за ней.

Я отступаю в сторону, как только она открывает дверь, и несколько секунд она просто стоит в дверях. Затем подходит к покрытому тканью телу, я вхожу и закрываю дверь. В комнате очень холодно, потому что я забыла закрыть окно. Я опускаю взгляд на простынь, на которой проступают пятна крови.

Это не мой Сергей под ней. Он ушел.

Я вижу, как ба с трудом присаживается на корточки и приподнимает простынь. Она молча глубоко вздыхает и опускает ее. А потом переводит на меня глаза. Ее глаза совершенно пустые, лицо по-прежнему каменная маска. Я никогда раньше не видела у своей бабушки такого взгляда.

— Мой сын — монстр.

Я молчу. У меня начинает щипать глаза от слез, першит горло, будто насыпали в него песка.

— Скажи мне, если я смогу тебе чем-то помочь, — говорит она.

Я с трудом сглатываю. У меня словно в живот падают камни.

— Давай, похороним его.

Боюсь, окончательно раскваситься после того, как предложила бабушке устроить похороны Сергея. Но я оказалась в кровати, рыдая, как ребенок. Ба все устроила. В течение часа доставили белый гроб для ее питомца, которого она хотела похоронить. У гроба на крышке выгравированный крест и атласная подкладка. Она положила к Сергею его любимые игрушки и одеяло. Она заказала цветы — белые розы. Она пригласила наш обслуживающий персонал присутствовать на похоронах.

Мы все встретились под яблоней. Небо постепенно становится черным, как уголь, видно приближается сильная гроза. Садовник Джон вырыл яму. Честно, я не могу на нее смотреть, до сих пор не веря, пребывая в шоке. Миниатюрная полька горничная, помогающая шеф-повару у нас в доме, выглядит напуганной. Она нервно все время озирается по сторонам.

Баба и я одеваемся во все черное. Я держу в руке платочек, прикрывая мой готовый разразиться рыданиями рот, когда ба произносит небольшую молитву. Я более или менее прихожу в себя, когда все бросают на крышку гроба по кому земли.

Поэтому наклоняюсь и бросаю первый ком земли на его гроб.

— Мой дорогой, Сергей, прошу тебя прости меня. Прости. Прости меня, что я не смогла защитить тебя, — тихо шепчу я. — Знаю, я обещала, что не буду плакать и воспряну духом, всеми фибрами души я стараюсь взять себя в руки, но не могу вынести свое горе. — Не переживай, мы обязательно встретимся снова, — говорю я, поднимаясь и отступая назад. Я чувствую, как кто-то обнимает меня за спину.

— Не проливай зря слез, Таша. Любовь вечна. Он по-прежнему будет любить тебя, независимо от того, где ты находишься, — говорит ба, но ее голос для меня звучит неискренне.

Бросив горсть земли, баба встает рядом со мной и крепко обнимает меня за талию, уводя с этого места.

Я позволяю ей повести меня назад в дом. У двери она останавливается и протягивает руку. Она хочет забрать мой платок, в который я плакала. Таков наш обычай — выбрасывать использованные платки после похорон. Своеобразный способ напомнить живущим, что после похорон становится легче, и не стоит нести страдания в свое будущее.

На автомате я кладу свой носовой платок в ее руку.

— Мы выпьем чаю? — спрашивает меня ба, убирая оба наших платка в целлофановый пакет.

Я отрицательно качаю головой.

— Мне хочется немного полежать, — отвечаю я.

Она улыбается мне в ответ.

— Да. Возможно, тебе следует вздремнуть. Я разбужу тебя через пару часиков к обеду.

Я не осознаю, что киваю ей в ответ, когда вхожу в дом. В доме так тихо, не как обычно. Я чувствую, как по мне проходит странный холодок из-за гробового молчания. Я поднимаюсь в свою комнату.

Пока меня не было кто-то убрался здесь. Я нигде не вижу лежанки Сергея и в воздухе витает запах освежителя воздуха. Я подхожу к окну и вижу, как Джон крутится у могилы Сергея. Он выкопал могилу на штык лопаты. Я вижу, как он хватается за свою поясницу, а потом садится под дерево, закуривая сигарету. Его жизнь кажется простой и незамысловатой.

Никогда больше я не увижу глаз Сергея..

Слезы заволакивают мне глаза, я отворачиваюсь от окна и подхожу к кровати. У меня такое чувство, словно я стала полой, словно у меня нет внутренностей. Похороны Сергея разбили мое сердце и дух, раньше такого никогда не было. Я любила Сергея, как часть самою себя. Он всегда был на моей стороне перед другими, за исключением тех редких моментов, когда не мог отчего то мня уберечь. Сейчас я словно нахожусь в каком-то забытье.

Такое ощущение, словно я до сих пор сплю.

Разве это может не быть сном, если в один момент мой теплый и живой друг взял и ушел? Навсегда. Я не могу его увидеть или дотронуться до него, не могу услышать его лай, ничего не могу. Все живущие думают, что живут реальной жизнью, будто она в мгновение ока не может превратится в ничто?

Это было вопиющей наглостью предполагать, что я смогла бы удержать всех своих близких от горя. Какое грандиозное самомнение. Должно быть, мой отец теперь потешается надо мной. Я верила, я была уверена, что смогу выиграть этот раунд, что смогу разрулить ситуацию. Я предполагала, что моя мама, ба, Сергей, даже папа и Ной — одна большая счастливая семья. Какой же дурой я была. Одним жестоким жестким ударом отец доказал мне всю разницу. Я недооценивала его.

Ужасно.

Мой отец не знает, что такое любовь, но обладает даром манипулировать любовью других людей. Он видит к чему тянется сердце другого человека, чувствует его самые уязвимые места и бьет именно туда. Да, он забрал моего любимого Сергея, но я знаю, что Сергей умер по-прежнему любя меня, также как и я его.

Раздается тихий стук в мою дверь.

Я подхожу и открываю, за порогом стоит Росита.

— Ваш отец хочет, чтобы вы присоединились к нему внизу за обедом, — сообщает она.

— Спасибо, Росита. Скажи, что я спущусь через минуту, — говорю я и закрываю перед ней дверь. Оказывается, он дома, я не знала об этом.

Я прислоняюсь к двери, чувствуя себя оцепеневшей, у меня нет даже сил выяснить у Роситы, зачем мой отец хочет, чтобы я присоединилась к нему во время обеда. Он желает позлорадствовать? Или напугать меня? Или он всего лишь хочет пообедать со мной, потому что считает убийство Сергея второстепенным?

Я выпрямляюсь, открываю дверь и спускаюсь вниз в столовую. По пути я встречаю одного из его охранников. Он кивает мне, я автоматически киваю в ответ.

Я открываю двери столовой, отец поднимает голову и улыбается. Глядя на него в данную минуту, нельзя даже предположить, что он послал кого-то ко мне в спальню, чтобы убить мою любимую собаку для того, чтобы проучить, чтобы я, наконец-то, поняла насколько он серьезен в своих словах. Я не улыбаюсь ему в ответ, просто молча смотрю на него. Если честно, я в шоке от того, что за все эти годы так и не узнала его до конца, что он за человек.

Он опускает вилку с ножом.

— Заходи, — добродушно приглашает он, продолжая жевать.

Я продолжаю стоять в дверях, не двигаясь.

Он улыбается.

— Не обманывайся моим дружеским тоном по поводу моего приглашения, я приказываю тебе войти сюда.

Я медленно захожу в комнату. У меня отчаянно чешется правая ладонь. Я с остервенением начинаю почесывать ее левой рукой.

— Подойди ближе, — мурлычет он. — Чего ты боишься?

Я делаю еще несколько шагов в направлении него.

Он встает из-за стола, и наклонившись, поднимает картонную коробку. У меня на лице вероятно написан абсолютный ужас и отвращение, потому что я вижу перед собой щенка добермана. У меня глаза чуть ли не вываливаются из орбит. Этого не может быть. Щенок точно такого же возраста, как Сергей, когда он принес его мне домой.

Я медленно перевожу на него взгляд.

— Это тебе подарок, — говорит он, протягивая его в мою сторону.

Я озадаченно поглядываю на него. Я была уверена, что мой отец — чудовище, но он не чудовище. Он монстр, у которого вообще отсутствуют чувства. Мама была права. Мой отец не знает, что такое чувства и эмоции. Всего лишь пару часов назад он обезглавил мою любимую собаку, а теперь протягивает мне другого щенка. Тем самым он хочет показать, что может забрать у меня любимого, вернуть другого, которого потом тоже может забрать, как только я к нему привяжусь. На самом деле, мой отец — больной урод. Только человек, который не знает, что такое любовь, способен на такое. Он опять протягивает мне щенка, чтобы я взяла его.

Я делаю шаг назад.

— Я не хочу его, — произношу я.

Он хмурится.

— Если ты не согласишься его забрать, мне придется попросить наш персонал его утопить.

У меня отвисает челюсть, он делает шаг в мою сторону, щенок извивается в его протянутой руке. Я забираю его к себе. Он такой маленькой, мягкий и теплый, у меня появляются слезы на глазах, готовые вот-вот пролиться.

Я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы он не успел их заметить и выбегаю из комнаты. Я останавливаюсь на минуту в фойе. Розита на карачках моет мраморные ступени. Я подхожу к ней.

Щенок пытается залаять, но у него еще плохо получается. Мое сердце плачет от его лая, потому точно также делал и Сергей, когда был в его возрасте. Бедный щенок, он не в чем не виноват. Фактически, он ничего не сделал, но я не могу даже смотреть на него. Мое сердце разбито. Я протягиваю его Розите.

— Пожалуйста, прошу тебя, не могла бы ты забрать и позаботиться о нем.

Она растерянно с удивлением смотрит на меня, но забирает щенка. Я вытираю руки о бока своего платья.

— Спасибо, Розита, — выдыхаю и бегу наверх.

Оказавшись в своей комнате, я падаю на кровать и у меня вырываются рыдания. Из-за рыданий я даже не слышу, как открывается дверь, только чувствую, когда ба садится на постель и гладит меня по голове.

— Я ненавижу его, — всхлипываю я. — Я ненавижу его всеми фибрами своей души.

Баба молчит, а потом начинает петь старинную русскую песню, которую она пела мне, когда я была совсем маленькой и не могла долго заснуть.

Они поджидали меня в темноте. Удар пришелся в район чуть выше уха, и от неожиданности мой мозг зарегистрировал его как глухой удар, но на самом деле, такой удар не захочет получить никто.

Наповал. К такому удару невозможно подготовиться, сколько бы не тренировался.

К нему очень подходит выражение «оглушающий». Я один раз получил такой удар во время тренировки, когда открылся и готовился к нападению, поэтому прекрасно знаю, как это дерьмо может вывести из строя.

Буквально через несколько секунд, ты теряешь всю координацию. Взгляд становится размытым, мир кружиться, я теряю контроль над ногами, поскольку подкашиваются колени, превратившись в желе. Я падаю вниз, и единственное, что вижу перед глазами вымощенный тротуар. Если я ударюсь головой, для меня наступит темнота и тишина. И может быть навсегда.

— Бл*дь, — кричу я, пытаясь выставить перед собой руки, чтобы смягчить падение.

Я всегда думал, что мой конец будет кровавым. Если ты живешь с клинком, то ты и умрешь от этого же дерьма. Это неписанное правило, но оно хорошо работает. Так всегда было и так всегда будет. Даже время, проведенное в тюрьме, ничего не изменило, только дало временную передышку до того, как тебя завалят. Выбор невелик — пуля в голову или нож в живот в темном переулке.

Да, теперь я оказался именно в такой ситуации, не стоило парковаться в темном переулке, следовало использовать нормальную парковку перед тренажерным залом, да, идея действительно, плохая. Беспечная. Легкомысленная. Зейн был прав. Пока я буду, как джентльмен искать решение проблемы, ее отец, бл*дь, подошлет кого-нибудь, чтобы меня прикончить.

И я услышал здравую мысль у себя в голове: «Возьми себя в руки Ной, если бы они хотели тебя убить, то уже бы прикончили! Но ты все еще дышишь».

— Бл*дь, убери ствол. Ты что, еб*нулся? Достань свой чертовый нож и искромсай его. Босс сказал, сделать фарш из его лица. И поторопись, — я слышу мужской голос, который с отвращением выплевывает слова.

Итак, вот в какую игру они хотят сыграть. Благодаря их словам, я получил четкое сообщение от отца невесты: раз ты трахаешь мою дочь, я оставлю тебя, чтобы ты до конца своих дней цеплялся за жизнь и навсегда остался уродом, не смог спокойно показываться среди нормальных людей. С такой стратегией не поспоришь. У нее есть еще одно дополнительное преимущество — отлично охладит девичий пыл.

Я слышу звук раскрываемого лезвия. Звук, как электрический шок для своего мозга. Этот звук заставляет меня собраться и мобилизоваться. Да, они вооружены, но я убью этих ублюдков по одному, кто посмел мне заявить, что я не могу быть со своей женщиной.

Прежде чем я сделаю последний вдох, уверен, что оплачу дружественный визит, который этот грязный извращенец, ее отец, выбрал для нее. Одна мысль об этом, заставляет мой адреналин закипеть, пробиваясь сквозь туман в голове и устремляясь в кровь. Их всего лишь трое.

Я смогу с ними справиться.

Мой взгляд начинает проясняться, я вижу их ноги в брюках, двоих из них, и мясистые пальцы, играющие с лезвием. Я не смотрю на их лица.

«Поднимайся Ной, мать твою, вставай сейчас же».

— Готов к бесплатной пластической хирургии, любовничек? — насмехается он.

Я сгруппировался и со всей силой, какая у меня была, мощно двинул ему по голени, на самом деле, это слабое место. Жаль, что на мне не было армейских ботинок, но я все равно слышу хруст кости. Для моих ушей это прекрасная музыка. Он падает на землю, заливаясь криком, как девчонка.

Один готов.

Я вовремя вскакиваю на ноги, поскольку двое их них бросаются ко мне. Один огромный, как кирпичный дом, другой высокий, но худой. У него шрам на шеи. Глядя на них, у меня закрадывается мысль, что они, наверное, из Чечни. Жестокие, безжалостные убийцы.

Х*й вам.

Х*й тебе, Никита.

Каждый нерв в теле, словно объят огнем, я уворачиваюсь от ножа высокого парня, ныряя под удар. Слышится свист лезвия по воздуху, я со всей силы ударяю его в солнечное сплетение. Он летит, паря, а потом, задыхаясь, со свистом падает в агонии на землю, как мешок картошки.

Безжалостный убийца во мне берет верх.

Я выбиваю нож из его руки, и наклоняюсь над его выгнутом телом, у меня не единой мысли о милосердии, я запрокидываю его голову назад и заканчиваю свою работу. Я перерезал ему горло от уха до уха. Горячая кровь стекает у меня по руке. Он издает булькающие хрипы, последний раз вздыхает и все.

Двое. Я разжимаю пальцы и нож с глухим стуком падает на землю.

Остался еще один, но он их босс. Его следует остерегаться.

Прежде чем я успеваю повернуться, он делает выпад, сильно ударяя меня по ребрам. Выбивая весь воздух из легких. Другой бы удрал, но не я. Я собираю последние силы и выпрямляюсь, он снова идет на меня. Он похож на гору, но ловкость на моей стороне. Я уворчиваюсь от его выпада и локтем ударю его в лицо, превратив его нос в кровавое месиво.

Он инстинктивно прикрывает лицо руками, но прежде, чем успеет очухаться от боли, я хватаю его обеими руками за правое запястье и коленом двигаю в пах. С почти беззвучным стоном от ослепляющей боли он валится на землю всей своей огромной массой. В мгновение ока, я падаю на тело, оседлав его.

Он понимает свою ошибку и начинает изо всех сил молотить руками по воздуху, пытаясь меня ударить. Он сильнее меня за счет своего веса, поэтому я вгоняю нож ему в грудь. Его глаза расширяются, и он глухо, медленно вздыхает. Появляется струйка крови у него изо рта. Я сижу на нем, тяжело дыша и вижу, как жизнь медленно уходит из его глаз. Мне казалось, что больше я никогда не увижу, как жизнь покидает тело еще одного человека от моих рук, но Таша того стоит. Я бы убил сотню, таких как он, ради нее.

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на нападающего с переломом голени. Он все еще лежит на земле, у него разорвана плоть и торчит кость, он смотрит на меня выпученными глазами. Быстро я обшариваю карманы убитого, нахожу мобильный. Я просматриваю контакты, глубоко вздыхаю, этот парень наблюдает за моими действиями со смесью ненависти и страха.

Я сую ему мобильник в лицо.

— Позвони своему боссу.

Он смотрит на меня секунду или две не моргая.

— Позвони ему или присоединишься к своим дружкам в аду.

Он оглядывается на своих мертвых товарищей, взвешивает ситуацию и сипит:

— Вы можете меня тоже убить. Я все равно буду мертв, если появлюсь перед ним. — Я недооценил его. Он хорошо знает правила. Он предпочитает рискнуть со мной, нежели с Никитой.

Я нажимаю на кнопку и подношу телефон к уху.

— Что? — лает отец Таши.

— Никита, ты теряешь хватку.

Наступает пауза, потом он говорит. Его голос звучит даже лаково и спокойно, хотя я знаю, что он в ярости.

— Ну, хорошо, не ожидал услышать тебя, Ной.

— Должно быть стареешь, Никита, отправляя молокососов делать мужскую работу.

— Послушай ты, маленький выскочка-босяк. Еще раз увижу тебя близко со своей дочерью, и я, мать твою, самолично тебя убью.

От его слов я начинаю смеяться, я даже не могу себе представить, чтобы он самолично пошел на мокрое дело.

— Посмотрим потом, как ты будешь смеяться, когда твой рот наполнят бетоном.

— Ну, если бы я был на твоем месте, я бы перестал бы фантазировать и разобрался бы с более насущными проблемами, которые могут у тебя возникнуть. Например, с чего бы вдруг к тебе нагрянут копы и выставят тебе определенные обвинения.

Я буквально слышу, как у него начинают ворочаться шестеренки в мозгу.

— Ты должен на меня молиться, что я не умер, а жив, здоров. Потому что копы в случае моей смерти тут же получат USB с указанием точных денежных средств, которые тянутся к сделкам с наркотиками. Помнишь Хаммурапи?

Он молчит, но я даже через трубку чувствую, что он в шоке. Зейн и я сделали копии его счетов очень давно, и мы сохранили всю эту информацию для подстраховки. Никогда не знаешь, когда тебе могут понадобиться такие вещи.

— Я очень скоро встречусь с тобой, Никита, — говорю я и вешаю трубку.

Я поворачиваюсь к парню, лежащему на земле.

— Пожалуйста, прошу вас, не убивайте меня, — умоляет он. — Я ничего против вас не имею. У нас был приказ. Простите.

Конечно, он сожалеет, что ввязался со мной в игру. Сожалеет, что я возвышаюсь над ним, и его друзья мертвы и не могут ему помочь, и ему жаль, что у него сломана нога и он не может от меня убежать.

Я чувствую, как адреналин утихает, переставая будоражить мою кровь, пока я стою над ним с ножом в руке. Он со страхом смотрит на меня, свернувшись, как ребенок, хныкая, умоляя о пощаде. Действуй!

— Ты солдат и знал, на что шел, — говорю я ему.

Я сжимаю ручку ножа. Но не могу убить хладнокровно раненого, беспомощного человека. Во всяком случае, он более ценен живым, чем мертвым.

— Я оставлю тебя в живых, чтобы ты смог передать сообщение своему боссу.

Он отчаянно кивает.

— Скажи ему, что Таша Эванофф принадлежит мне, и я убью каждого, кто встанет между нами.

Я хватаю его за шею, прижав его голову к своей груди. И медленно провожу острием по его щеке, от уха ко рту. Как только лезвие разрывает его плоть, он начинает орать от боли. Его вопль разносится эхом по темному пустому переулку. Закончив, я отшвырнул его от себя, он рухнул на землю у моих ног.

— Запомни, — рычу я. — Если когда-нибудь я снова увижу тебя — убью.

Я отхожу от него, вытаскиваю платок из кармана пиджака, чтобы вытереть ручку и лезвие ножа, убрав свои отпечатки пальцев. И вижу ярко-красное пятно, расплывающееся сбоку и понизу живота.

Я оказался недостаточно ловким. Меня пырнули ножом, и выглядит все чертовски плохо. Я бросаю нож на асфальт и пытаюсь пойти вперед, но ноги не слушаются меня. Сделав пару шагов, я с трудом дышу. Во мне бушевал адреналин и страх, поэтому я не почувствовал боли, но сейчас адски больно. Поморщившись, я пытаюсь пройти еще вперед.

Мне всего лишь нужно добраться до машины.

Мне стоит позвонить Зейну. Я опускаю руку в карман пиджака, пытаясь вытащить мой телефон, и мать твою, бл*дь, рука не подчиняется команде мозга. Я не хочу оставаться здесь, когда прибудут парни Никиты. Жизнь не стоит того, чтобы жить в аду. Что мне теперь делать? Глубоко вздохнув, мне кажется, будто я проглотил огонь, я упираюсь в стену и стараюсь двигаться вдоль стены, но жизнь быстро утекает из меня.

Еще двадцать шагов, Ной.

Ты сможешь их сделать.

Давай.

Я вспоминаю Ташу, ее теплую улыбку. Я хочу жить. Мне необходимо жить. Бл*ть, я не собираюсь...

Давай, Ной.

Но передо мной появляется голубое небо, светит яркое солнце, под нами океан, я вижу Ташу. «Видишь, Ной. Мы летим», — кричит она.

Не в состоянии устоять на ногах, я оседаю на асфальт. Я поднимаю глаза вверх и вижу ночное небо. Звезды светят так красиво. Все по-прежнему. Появляется лицо бабушки, которая сверху смотрит на меня. Она зовет меня. Затем я слышу шаги, которые становятся все ближе и громче.

Надо мной появляется другое лицо, размытое, словно парит. Голубые глаза. Самые голубые глаза, какие я когда-либо видел. Видно это один из ангелов, которым все время молилась моя бабушка. Он пришел, чтобы забрать меня к ней.

Ох, Таша. Я не хочу умирать, не сейчас, я столько мечтал о нас двоих, но я не могу остаться. Они пришли за мной.

Я люблю тебя...

На следующий день я несколько раз звоню Ною, но его телефон не отвечает в течение дня и даже ночью. Я стараюсь не волноваться и не думать ни о чем плохом. Возможно, у него села батарея. Может, он потерял свой телефон. Но сердце говорит, что это не так. Он никогда не стал бы выключать телефон на целый день. Никогда. И тем более не сейчас.

Я с американским акцентом называю таксисту его клуб Matrix, изображая из себя жену Александра Маленкова, Далию. Менеджеру я заявляю, что мне необходимо поговорить с Ноем, но он говорит, что ничего не слышал от него со вчерашнего вечера. И ему кажется это странным, потому что Ной не говорил, что собирается куда-то уехать и все в таком духе.

— Я скажу ему, чтобы он вам позвонил, как только появится, — говорит он мне.

— Нет. Не надо, — быстро отвечаю я. — Я позвоню ему сама завтра.

Я сижу дома в своей спальне, раздумывая. Я думаю об открывающихся передо мной перспективах. Я тщательно продумываю все свои шаги. Я дотошно изучаю положительный сценарий и отрицательный. Я перечисляю все, что планирую совершить, а потом составлю список, что может пойти не так при каждом моем шаге. Потом я думаю о том, что может пойти не так, когда я все же осуществлю свой план.

В восемь вечера я иду ужинать и веду себя вполне нормально. После ужина я отправляюсь в комнату ба и рассказываю ей все, что хочу сделать. Шаг за шагом. Она молча меня выслушивает. Когда я заканчиваю, она с нежностью кладет руку мне на голову. Я понимаю, этот жест — ее благословение. Я беру ее руку и целую.

Позднее, когда все укладываются спать, баба приходит ко мне в комнату, а я убегаю из дома, взобравшись по стене. Я называю водителю такси адрес Ноя. Подъезжая к его дому, я вижу, что в окнах не горит свет. Я не показываю вида. Я уже догадывалась об этом, поэтому у меня есть план. Но я чувствую озноб, проходящий по коже. Я стараюсь не думать, что могло с ним случиться. Я готова пойти на риск, я просто хочу сдаться, а потом можно и умереть.

Автомобиль останавливается. Водитель оборачивается и смотрит на меня.

У меня желудок сводит от судороги.

— Я передумала. Отвезите меня в «Рысаки».

«Рысаки» — это клуб Дмитрия Семенова. Русский стрип-клуб, расположенный на окраине города.

Сейчас, Таша. Пути назад нет.

Я понимаю, что мне придется пройти все до самого конца. В ночное время таксист доставляет меня к клубу почти со свистом, остановившись у яркого красно-золотого тента.

— Прибыли, дорогуша, — говорит он мне.

Я чувствую, что сердце начинает стучать сильнее, совершаю глубокий вдох и выхожу из машины. Я расплачиваюсь с водителем и благодарю его. Плотно укутавшись в пальто, видно интуитивный оборонительный жест, я поворачиваюсь лицом к неоновым огням клуба. Сделав шаг вперед, я отдаю себе полный отчет в том, что собираюсь сделать. Итак, вперед! Подняв свой подбородок и придав своей походке уверенности, я поднимаюсь по ступенькам ко входу. Три вышибала в черных костюмах наблюдают за мной с различным выражением на лице — плотоядно, заинтересованно и невыразительно.

Я была остановлена большой ладонью невыразительного, который преградил мне путь.

— Стриптизерши в другую дверь, — говорит он с ярко выраженным русским акцентом, показывая в сторону серой двери сбоку.

Мимо меня проходит явно состоятельный русский в замшевом пальто, у которого на каждой руке висит по блондинке, перед которым он почтительно открывает дверь.

— Я не танцую.

Плотоядно улыбающийся выходит чуть-чуть вперед.

— А зачем пришла? — спрашивает он. Он явно англичанин.

— Я пришла, чтобы увидеться с Дмитрием Семеновым.

Плотоядный парень хихикает.

— Извини, дорогуша. Даже если ты отсосешь мой член, ты не сможешь увидеться с ним.

Я надменно смотрю на него, так сделал бы мой отец.

Я даже не собираюсь реагировать на его слова, просто приказываю:

— Скажи ему, Таша Эванофф хочет с ним встретиться.

— Меня не волнует, даже если ты Королева Англии, ты не пройдешь, котенок.

— Ты сказала Эванофф? — вдруг вступает в разговор вышибала с невыразительным лицом.

— Да.

Вышибала, который смеется над своей собственной шуткой, резко замолкает.

— Ты дочь Никиты Эванофф? — недоверчиво спрашивает он.

— Точно.

— У тебя случайно нет удостоверения личности, чтобы ты смогла это доказать?

Я передаю ему свои водительские права.

Он разглядывает их несколько секунд.

— Я оставлю их у себя не на долго.

— Конечно, — холодно отвечаю я.

Он тут же отцепляет красную веревку и отходит в сторону.

— Сожалею о поведении моего коллеги, мисс Эванофф, — говорит он по-русски. — Он не знал, кто вы и не собирался причинить вам вред. Он англичанин.

— Конечно, — любезно отвечаю я.

— Может, вы хотели бы выпить, пока я сообщу боссу, что вы хотите встретиться с ним.

— Благодарю вас, нет, — говорю я.

Пока я следую за невыразительным лицом, слышу как грубый хвастун задает вопрос: «Кто, черт возьми, такой Никита Эванофф?»

Я не слышу его ответа.

— Пожалуйста, подождите здесь, — говорит вышибала и исчезает в темной двери.

Я оглядываюсь вокруг. Раньше я никогда не была в стрип-клубе. Есть что-то грустное, отчаявшееся в отношении между женщинами и мужчинами здесь. Они как бы двигаются навстречу друг другу, как магниты, но во главе всего стоят деньги. Я наблюдаю за женщиной на шесте.

— Пройдите сюда, пожалуйста, — говорит вышибала мне над ухом.

Я следую за ним, и мы идем в тишине по темному коридору, звуки наших шагов отдаются по деревянному полу, создавая жуткое впечатление. Я чувствую, как от страха у меня перехватывает дыхание. В конце коридора мы поднимаемся по лестнице. Дверь открывается в большую комнату, которая по своему убранству напоминает французский дворец. Поразительное различие с самим клубом.

— Извиняюсь, но мне придется вас обыскать, — вежливо говорит он.

Я поднимаю вверх руки, а он проходится вниз по моему телу, по груди и по талии, двигаясь вниз к моим бедрам. Он останавливается на коленях. Он отнесся к своему заданию очень профессионально, но я чувствую себя словно замороженной, как лед.

— Все в порядке, — говорит он, открывая двойные двери, и мы входим в большую, богатую комнату.

Дмитрий Семенов сидит на длинном диване с двумя блондинками топлесс в стрингах. Они выглядят испуганными. Я думаю, что они из Украины или России. Он небрежно ласкает грудь одной из них, наблюдая за мной своими маленькими, любопытными глазками.

— Заходи, садись, Таша, — радушно приглашает он.

Затем совершенно жестко приказывает вышибале, который привел меня сюда, убираться.

У меня от удивления приподнимаются брови, он улыбается в ответ. Хитрой, ужасной улыбкой. Дрожь проходит по позвоночнику от его улыбки. Я слышала об этом человеке, что он совершенно безжалостный монстр. Но я в курсе, что кроме меня, никто так сильно ненавидит моего отца, как он, и я пришла встретиться с ним, потому что право самое древнее изречение:

«Враг моего врага — мой друг».

— Что я могу сделать для любимой и единственной дочери Никиты? — спрашивает он словно чавкая. Он с трудом скрывает свою радость, что я пришла за каким-то делом, чтобы встретиться с ним. Он отдает себе отчет, зачем может прийти дочь его врага.

— Я не хочу с тобой говорить в присутствии посторонних, — тихо отвечаю я.

Он хлопает по груди блондинку, которую только что ласкал.

— Ты слышала, что она сказала. Чего ты ждешь? — Обе женщины вскакивают и буквально выбегают из комнаты.

Он поднимает стакан с янтарной жидкостью и делает глоток.

— Итак, теперь только ты и я. Говори.

— Мне нужно нанять на день двух сильных мужчин, способных держать язык за зубами.

Он прищуривается, внимательно разглядывая меня.

— Все мои парни умеют держать язык за зубами. — Затем, чтобы быть уверенным, что он правильно все понял, он интересуется:

— Твой отец знает, что ты пришла ко мне?

Я отрицательно качаю головой.

Он медленно улыбается.

— Какими... навыками они должны обладать?

— Поднимать тяжести. Поднять, транспортировать и полностью избавиться от тяжелого груза.

Его улыбка становится еще шире.

— Знаешь ли, у меня есть свиноферма? Эти жадные твари едят все, что угодно. В России мы привыкли кормить их опилками. Естественно, они будут наслаждаться изменением в своем рационе, также, как и другие. — В его глазах отображается жестокость.

— Во сколько мне это обойдется? — спрашиваю я.

— Для дочери Никиты Эванофф... нисколько, — торжественно заявляет он, и опять начинает радостно смеяться, понимаю, что смотрит в лицо краха своего врага.

Баба предлагает моему отцу поужинать вместе с нами, не я. Возможно бы, если бы приглашение исходило от меня, он мог бы что-нибудь заподозрить, но так как оно шло от ба, Баба, которая родила его и любила с тех самых пор, которая ради него готова была пройти по горящим углям, у него и мысли не возникло, что она может пригласить его на «тайную вечерю». Он, видно, предполагал, что она пытается заключить мир между нами.

Чтобы как-то укрепить его желание поужинать с нами, ба сообщает ему, что шеф-повар готовит его любимый shashlik из свинины, маринованный в гранатовом соке.

Он появляется в столовой улыбающийся, уверенный... счастливый. Совершенно не вспоминает о безобидной, невинной собаке, которую приказал зарезать. Для меня это не просто была собака, он был для меня моим ребенком. Он даже не мог себе предположить, насколько сильно я обожала и любила свою собаку. Я с изумлением посматриваю на него. Это мой отец. Невероятно, как ему удалось в свое время полностью промыть мне мозги и заставить принять то, что он сотворил с моей мамой.

Это было также, как любовь, которую он умышленно утаивал от меня, словно наложив на меня заклинание, чтобы единственное, чего я хотела в этой жизни, подчиняться и угождать ему. Или может мое подсознание ассимилировало, и та сцена с моей мамой выглядит лучше, чем я ее тогда поняла. Перейти черту и вышвырнуть из дома мою мать навсегда. А я осталась птицей в золоченой клетке. Я радовалась красочному миру, в котором жила, оставаясь серой изнутри.

Если бы я не набралась смелости и не пришла в офис Ноя той ночью, я все еще находилась бы под его заклинанием. Но я попробовала то, что было за пределами этой клетки. Он пересек черту, убив моего Сергея. Я никогда не прощу его за это.

Отец улыбаясь смотрит на меня.

— Ты хорошо выглядишь, Solnyshko.

— Спасибо, папа, — отвечаю я, опустив глаза.

Он просит нашего официанта принести две бутылки Tsimlansky Black. Баба с одобрением кивает. Сухое красное с приятным ароматом, пахнущее немного лесом, отлично подойдет к слегка поджаренному мясу, пахнущее дымком.

Вино откупорено и налито, дыхание замирает. Отец поднимает бокал и произносит тост:

— За процветание этой семьи.

Я делаю один глоток.

Он смотрит мне в глаза.

— Однажды, ты поймешь меня.

Мы смотрим друг на друга, запертые нашими взглядами. Только мы в этом вихре эмоций и не высказанных слов. Крепкие узы любви, ненависти, страха, верности, долга, обмана удерживают нас вместе, неумолимо закручиваясь вокруг нас словно вихрь. Конечно, он понимает, что я его ребенок, отвернулась от своего отца. Невозможно, чтобы он не догадался, что его кроткая дочь и любящая мать, хотели совершить поцелуй Иуды. Я даже не могу вздохнуть под его взглядом. У меня такое чувство, словно мои легкие сейчас лопнут от нехватки воздуха.

Он отворачивается от меня и тянется за куском черного хлеба. Я медленно выдыхаю, пытаясь держать себя в руках. Я еще раз бросаю взгляд на его раскрасневшееся лицо, нет, он ни о чем не догадывается. Мы для него всего лишь шахматные фигуры на доске. Его самомнение не позволяет ему поверить, что мы в состоянии подхватить свои собственные юбки и двигаться самостоятельно или передвинуть другие фигуры.

Разливают вино и вносят еду. Не только shashlik, но kulebyaka [6] , блины, оладьи, студень с мясом, паштет из утки с огурцом, два типа ukhas [7] . Каждое блюдо сделано с особой тщательностью и красиво украшено.

Как мне удается, не знаю, но я ем. Баба тоже ест. Потом отец отрывается от еды, чтобы принять телефонный звонок, я тут же бросаю взгляд на ба, и у меня сердце замирает. В это мгновение она выглядит так, будто передумала и не может заставить себя выполнить наш план, но потом она заставляет себя улыбнуться. Я с таким облегчением выдыхаю, понимая, что видя сейчас отца за столом таким очаровательным, она не передумала.

Прибывает десерт, шоколадный мусс самый любимый папин. К нему подается сладкое венгерское вино «Токай», наши бокалы наполняются.

Чем больше вина наливается, тем больше звучит тостов.

Ба обращается к папе:

— Где есть любовь, там нет греха, — говорит она. Мы выпиваем.

Он снова наполняет наши бокалы.

— За любовь, — говорит папа, протягивая свой бокал, чтобы чекнуться со своей матерью.

— За длинную жизнь, — говорю я, и мы опустошаем наши бокалы. Алкоголь обжигает мне горло.

Я наблюдаю за ним, как он ест мусс. Он получает удовольствие и не замечает привкус таблетки, которую я ему подложила, ее мне дал Дмитрий. Я боялась, что он почувствует, но он съел и выпил столько, что его обоняние значительно притупилось. Когда надают кофе, у отца начинает заплетаться язык. Ба просит одного из слуг помочь отвести отца в комнату.

Большинство слуг уже начали расходиться, отправляясь по домам.

Я иду к себе в комнату, переодеваюсь в джинсы, футболку и толстый свитер, на ноги обуваю кроссовки.

10.15 вечера: время действовать. Сейчас из сотрудников только два охранника у входа и, конечно же, рыщут собаки. Менее чем через час, все станции службы безопасности — сзади, спереди и по бокам, будет снова полностью укомплектованы.

10.20 вечера: я выхожу и зову собак. Я привожу их в кладовку, где оставила мясо после нашего обеда. Как только я закрываю собак, разбираюсь с камерой, застопорив ее доской, чтобы она не смогла перемещаться на сто восемьдесят градусов. Скорее всего маловероятно, что мужчины на гауптвахте заметят, что камера перестала вращаться. Если они это обнаружат, мой план провалиться.

Я выжидаю.

10.30: я перебрасываю веревочную лестницу через стену. Мужчины, которых мне предоставил Димитрий, Кири и Васлав, одетые во все черное, молча перелезают через стену. Я убираю веревочную лестницу. Я указываю на палку, удерживающую камеру от движения, и один из них убирает ее. Мы быстро прошмыгнули в темную кухню и убираем веревочную лестницу и палку в черный пакет.

10.34: я веду их в комнату отца и вижу, как они делают инъекцию более сильного успокоительного. Затем они несут его вниз по лестнице. Останавливаются у двери и поджидают меня.

10.40: я подхожу к кладовке и выпускаю собак.

10.45: сначала я вижу собак, потом обоих охранников, затем начинает завывать сигнализация, они с пистолетами наперевес мчатся к задней двери. Сработавшая сигнализация говорит о том, что кто-то попытался пролезть в дом с заднего входа. Может быть в здании злоумышленник.

10.46: Ба вырубает электричество. Весь дом погружается в темноту. Камеры перестают работать. У меня так колотится сердце, как ненормальное, пока я бегу к машине отца, запускаю двигатель и открываю багажник. Двое выносят отца из дома. Они двигаются на удивление быстро и бесшумно, учитывая не малый вес ноши. Они засовывают его в багажник и закрывают. Васлав пытается ключом открыть электрические ворота, которые заклинило без электричества. Он поджидает нас у ворот. О, черт. Я замечаю один носок моего отца на асфальте.

— Носок, — шепчу я, показывая на дорогу.

— Черт, — сипит шепотом Кири. Он выскакивает из машины и бежит поднимать его.

— Быстрее, — говорю я, нервно поглядывая в сторону задней части дома. Вот-вот должны вернуться собаки и охранники.

— Давай быстрее, — с паникой в голосе шепчу я. Я слышу, как собаки появляются из-за дома. Они разорвут Кири на куски, если они доберутся до него. Он почти уже у машины, я нажимаю педаль и начинаю движение вперед. Раз появились собаки, значит сейчас появятся и охранники. Я молюсь про себя, чтобы они не появились раньше.

Кири заскакивает в открытую дверь автомобиля, захлопнув ее на скорости, я проезжаю через ворота. Васлав с лязгом закрывает ворота, собаки кидаются на железную изгородь, ожесточенно с остервенением лая, что даже видна пена у них на пасти. В заднее зеркало я вижу одну из собак, бегущих к тому месту, где лежал носок, она нюхает землю, учуяв след, оставленный Кири.

У меня от нервов так вспотели ладони, что скользят по рулю. Я вытираю их о джинсы, медленно двигаясь по дороге, чтобы Васлав успел запрыгнуть в машину. Проехав квартал, я остановилась и набираю телефон ба.

10.59: — Все в порядке? — спрашиваю я.

— Не беспокойся, детка. Я говорила с охранниками. Видимо, тревога оказалось ложной. По-видимому, произошло перенапряжение в сети и электричество вырубилось. Но сейчас уже все в порядке.

Я вздыхаю с облегчением и дрожащими руками снова запускаю двигатель.

— Слишком поздно уже, — тихо говорю я.

Мое сердце превратилось в кусок льда.

— Ты вредная бешеная собака. У тебя яд в крови и тебе не присущи все человеческие чувства.

Он пытается высвободиться от веревок, с силой ерзая на стуле, который скрежещет по бетонному полу, что чуть не опрокидывается. Интересно, я как будто наблюдаю за всем со стороны, видя реальный неприкрытый страх, отражающийся на его лице. Он начинает усиленно потеть. Впервые в моих руках находится власть над его жизнью.

Вдруг он перестает пытаться освободиться и берет себя в руки. Он меняет тактику, засмеявшись. Его смех звучит жестко и резко.

— Ты думаешь, это так легко отнять человеческую жизнь? На этом ничего не закончится, даже когда ты нажмешь на курок. Давай я расскажу тебе о кошмарах, которые будут преследовать тебя. Ты никуда от них не скроешься. Убив меня, ты хочешь видеть меня в своих кошмарах? Я клянусь, Таша, что буду преследовать тебя, я никогда не забуду твою неблагодарность. Я буду преследовать тебя до конца твоих дней, а когда ты умрешь, я буду поджидать тебя в аду.

У меня рука трясется, поэтому я перекладываю пистолет в другую руку, пытаясь его удержать.

— Посмотри на себя. Дрожишь как осиновый лист. Ты не убийца. Ты не создана для этого. Так же как и твоя мать-сука. Слабовольные. Давай. Попробуй! Нажми на курок и увидишь, что произойдет. Сними розовые очки, пока полностью не обосралась, — надсмехается он надо мной.

Его слова оказывают на меня странное действие — появляется легкое головокружение. Я с трудом сглатываю и стараюсь все же сосредоточиться.

— Это за Сергея и Ноя, — отвечаю я ему, но голос звучит слабо и неуверенно по сравнению с его громким, агрессивным, наполненным угрозами.

— Прекрати это немедленно, Таша, я обещаю, что последствий не будет. Я спишу твои действия на временное помешательство, вызванное горем из-за собаки. Я даю тебе свое слово. Ты же знаешь меня. Я никогда не нарушал своего слова, да?

Я поднимаю пистолет, направив ему в грудь, палец опускаю на спусковой крючок, крепко сжимая рукоятку, пытаясь собраться с духом.

Он снова меняет тактику.

— Ради Бога, Таша, ты не можешь застрелить своего отца. Какой будет твоя жизнь после этого? Ты хочешь, чтобы моя смерть была на твоей совести? — взывает он.

Чем больше он говорит, тем больше я соглашаюсь с ним.

Но я делаю над собой усилие, вспоминая моего бедного Сергея и Ноя, и пытаюсь вернуть свою ненависть к отцу, но это не совсем работает… только в кино происходит все быстро. Нажать на курок — это сложно. Пот струится у меня по шеи, под подмышками тоже стало мокро. Я выпрямляюсь, закрываю глаза, но мои руки не могут удержать пистолет прямо, они очень сильно дрожат.

— Видишь, Таша, ты не убийца. Теперь послушайся своего папу и развяжи меня. Давай выбираться отсюда. Мы же семья. А что скажет баба, если узнает, что ты сотворила? Ты же разобьешь ей сердце. — В его голосе слышится надежда, и лицо уже не перекошено гримасой страха. Он думает, что сильнее меня. Он думает, что он знает меня лучше, на какие чувства стоит нажать, чтобы выиграть.

И в этот момент я понимаю, что смогу спустить курок. И я также понимаю, что сделаю этого не из-за желания отомстить. У меня даже нет сил злиться на него. Сергея и Ноя уже не вернуть, даже если я убью его. Я хочу нажать на курок, потому что такой человек, как он не должен ходить по земле. Я даже не собираюсь ему говорить, что ба спланировала это вместе со мной. Без ее помощи я никогда бы не смогла осуществить убийство и не попасться.

Возможно, он прав. Я была настолько погружена в свой план, что совсем упустила из виду — реальное убийство требует много сил. Я вдруг ловлю себя на мысли, что запуталась в водовороте всех своих эмоций, и чувствую, как моя решимость ускользает.

— Подумай, что ты делаешь, Таша. Неужели ты думаешь, что не будет расследования? Неужели ты думаешь, что не оставила за собой улик? Ты хочешь провести остаток жизни в тюрьме? Там очень любят блондинок, таких девушек, как ты. Ты хочешь там стать чьей-то сучкой? Именно этого ты хочешь? Ведь у тебя больше не будет походов по салонам и магазинам, а также праздников, а про собаку ты вообще можешь забыть. Единственной собакой будешь ты. Неблагодарная маленькая сучка, обслуживающая жестких, закоренелых преступников. Ты будешь просто дыркой всю оставшуюся свою жизнь. Как тебе такая жизнь, а?

У меня бегут слезы по щекам. Я делаю большой вдох. Я смогу это сделать. Мне необходимо все завершить. Неважно, что случится потом, но здесь и сейчас я должна поставить точки над «i», потому что иначе не только я понесу наказание, но также мама и ба.

Матерясь, он улыбается, оскалив зубы.

— Хватит. Не заставляй меня еще больше сердиться на тебя. Я твой отец. Я приказываю тебе развязать меня сейчас же, — нетерпеливо лает он, как будто может контролировать ситуацию. И когда я поднимаю взгляд к его глазам, понимаю, что развязать его не могу. Он не успокоится, пока не отомстит полностью, абсолютной местью. Я понимаю, что смогу и должна выстрелить, поэтому снова нацеливаю на него свой пистолет.

— Прости, папа. Я не могу тебя развязать. Все кончено. Неважно, что случится со мной потом, тебе не выйти из этой комнаты на своих двоих.

Выражение его лица внезапно меняется. Он начинает плакать. Я, на самом деле, вижу, как огромные слезы катятся из его глаз. Мой отец отменный актер.

— Прости меня, Solnyshko. Мне очень жаль. Ты права. Я был ужасным отцом. Я умоляю тебя. Пожалуйста. Пощади меня. Ты добрая и хорошая. Ты не можешь этого сделать, потому что ты — ангел. Ты никогда не сможешь выстрелить в беспомощного человека. Я знаю, что не сможешь. Ты добрая и нежная, чуткая. Помнишь, как ты спасла шмеля? Помнишь, как ты нашла его на полу, подобрала и поила его сладкой водой из ладони, пока он не улетел. Вот ты какая на самом деле. А не та, как сейчас. Таша, ты преподала мне отличный урок, который я никогда не забуду. Ты сделала меня лучше.

О, Боже. Я не могу. Я просто... мои руки так сильно трясутся.

— Заткнись, — кричу я.

Мне нужно посчитать до десяти. Я смогу это сделать. Я должна. Десять, девять, восемь, семь, шесть... мои руки все еще дрожат, но уже поменьше. Я опускаю палец на спусковой крючок и закрываю глаза.

— Проооошуууу, — умоляет отец. На этот раз он реально рыдает.

Слезы вместе с соплями текут у меня по лицу. Я открываю рот от немого крика, медленно опуская палец на курок.

— Ты прав, Никита, она не сможет этого сделать, но я смогу.

Я резко распахиваю глаза, с трудом пытаясь понять своим ошалевшем и растерянном мозгом, что происходит и вижу своего отца с маленькой дырочкой во лбу. Моментальная и тихая смерть, но я не нажала на курок!

Я заторможено поворачиваю голову в сторону, и у меня отпадает челюсть от шока.

— Ты... живой!

Я склоняюсь над мужчиной, его рука инстинктивно тянется ко мне, схватив за запястье. Он умирает в узком переулке, но видно, что он боец. В его руке еще чувствуется сила.

— Кто ты? — спрашивает он.

— Я врач.

Он отпускает руку и хватается за мою рубашку.

— Не позволяй им причинить ей боль, — бормочет он.

Затем его глаза тускнеют, и он теряет сознание. Я обращаю внимание на его рубашку, пропитанную кровью, и вижу рану. Очень плохо. Кровь сочится из нее, как из родника. Я также вижу его татуировки, которые доказывают, что он из русской мафии. Как только я прикрываю руками его рану, обращаю внимание на мужчину, которые ползет к нам по земле. Его лицо искажено гримасой боли, у него сломана нога. Позади я замечаю два трупа.

— Это не то, что ты думаешь, — говорит он. Он шепелявит, и его слова становятся шипящими. — Не вмешивайся. Это может быть опасно для тебя. Мои люди уже в пути. Ты лучше беги отсюда, красавчик, причем быстро, если хочешь остаться живым.

Я бросаю взгляд на мужчину без сознания. Он уложил их всех. Это означает, что он смертельный боец, но если я не предприму никаких действий, чтобы остановить кровотечение, он умрет. Я опять поворачиваюсь к парню, ползущему по земле. Только мне не хватало еще ввязаться в какие-нибудь разборки с русской мафией. Моя машина находится всего лишь в нескольких шагах отсюда. Если я вмешаюсь, они явно выследят меня потом. Я снова бросаю взгляд на рану мужчины. Первое правило медицины: не навреди.

А, черт с тобой!

Я перевожу взгляд на парня, подбирающегося ко мне.

— Я советую тебе остановиться прямо там. Не приближайся.

Он останавливается и издает странный звук. По-видимому, он матерится по-русски.

— Ты что глупый, чувак? Целая вооруженная бригада движется сюда. Я видел тебя, и даже если ты убьешь меня, на этой улице имеются камеры слежения. По ним тебя будет легко вычислить. Они придут за тобой. Ты же теперь ходячий мертвец. Он все равно уже почти умер.

— Да, Бога ради. Оставайся там, где находишься или мне придется убить тебя самому.

Он смотрит на меня, выпучив глаза с недоверия.

— Этот человек для тебя ничто. Ты вообще его не знаешь. Ты знаешь, что он наемный убийца? Он убил многих. Он не хороший человек. Ты хочешь, чтобы тебя грохнули из-за него? Ты готов отдать за него свою жизнь?

Я опять бросаю взгляд на раненого. Его внешность таит опасность, и я вполне могу поверить, что он может быть наемным убийцей. У него накаченное тело, но несмотря на то, что он умирает, он попросил спасти женщину. Я все-таки воспользуюсь шансом.

— Ты совершаешь огромную ошибку, — шепеляво говорит мне парень.

— Заткнись. — Я снимаю пиджак и быстро срываю с себя рубашку.

— Ты дурак. Клянусь, мои люди скоро придут за тобой.

— Еще одно слово и мой ботинок заткнет твой рот окончательно.

Я разрываю рубашку на широкие полосы, связывая их вместе, сооружая длинный бинт. Я оглядываюсь по сторонам переулка. Вижу черную водопроводную трубу. Я бегу к ней. Моя догадка оказалась правильной. На ней есть паутина.

Я выхватываю свою кредитную карту из бумажника и быстро, насколько могу, собираю паутину под трубой в руку. Потом приподнимаю на ладони все белые нити паутины карточкой, чтобы они все оказались на ней.

Опустившись на колено, я прижимаю карточку стороной с собранной паутиной к его ране. Шелковые нити паутины способствует остановке кровотечения и ускоряют заживление ран. Я узнал эту маленькую хитрость у старого африканского целителя. Плотно прижав карту к ране, я крепко обвязываю бинтом из рубашки вокруг груди, завязав концы.

Я вижу, как он сглатывает. Пульс еще слабый, но стабильный.

Я оглядываюсь вокруг, пока братков не видно. У меня все получится. Я накрываю раненого пиджаком и направляюсь к машине, открываю переднюю пассажирскую дверь и раскладываю сиденье вниз. Несусь обратно к нему. Подхватив под подмышки, осторожно сажаю его в вертикальное положение. Затем всем своим телом выступаю как опора, чтобы поддержать его вес, пока я поднимаюсь вместе с ним на ноги. Мы стоим, я глубоко выдыхаю.

Он крупный парень и мой следующий шаг должен быть очень быстрым.

Ухватившись за его правую руку, я подныриваю под нее, оказавшись перед ним, главное, чтобы он меня не завалил своим весом. Не отпуская его запястья, я немного сгибаю колени, перенеся его вес себе на спину и на плечи.

Я ощущаю себя более или менее устойчиво, поэтому бегом быстро насколько могу с такой тяжестью рвусь к своему автомобилю. Я понимаю, что в любой момент могут появиться соотечественники другого парня, я совершенно не в настроении с ними встречаться, разбираться с кучей бандитов с ножами и пистолетами.

— Ты не уйдешь с ним далеко, — угрожает мне парень, лежащий на земле. Но в его голосе слышится обреченность. На самом деле, парень, черт побери, боится реакции того, кто заказал убийство.

Положив мужчину на переднее сиденье, я чувствую, как по телу струится пот, несмотря на то, что ночи стоят довольно-таки холодными в середине октября. Я закрываю дверь и запрыгиваю на место водителя. Как только выезжаю из переулка, вижу отморозков в черном «Мерсе».

Я сразу же понимаю, что это они, один из них опустил окно и выставил руку. Только слепой мог не заметить татуировки на его руке. Наши машины равняются. Одного взгляда достаточно, чтобы сказать, за милю можно определить, что они настоящие бандиты и отморозки — лица жесткие, и они выглядят злыми, как черти.

Молодец, Джек. Ты, разминулся с ним всего лишь на несколько секунд.

https://www.youtube.com/watch?v=lDpnjE1LUvE

Где растут дикие розы

Я прячу веревочную лестницу и иду на кухню. Баба сидит за столом перед ней стоит обычный чай. Ее лицо бледное и печальное, я не видела ее такой.

— Он... умер?

Я утвердительно киваю.

Она закрывает глаза и сглатывает, пытаясь вернуть контроль над эмоциями.

Я опускаюсь на колени рядом с ней и беру ее руку в свои. Несмотря на то, что я пришла с холода, ее руки ледяные.

Она открывает глаза и кивает.

— Ты все сделала, моя девочка. Ты сделала все правильно. — Ее голос срывается на последнем слове, и я обнимаю ее за шею.

— Это была не я. Я слишком боялась. Я не смогла нажать на курок.

Призрак улыбки появляется на ее губах.

— Я рада, что это была не ты. Ребенок не должен убивать своего собственного отца, даже если он настоящее чудовище.

— Ной все сделал.

— Так он успел к тебе приехать. Как он?

— Он ранен, но живой.

— Где он сейчас?

— Не знаю подробностей, но где-то скрывается у цыган ирландцев.

Она рассеянно кивает.

— Где сейчас твой отец?

— Они забрали его тело.

Она сильно сжимает губы, превращая в одну тонкую линию.

— Чтобы избавиться от него?

— Я не знаю. Я не спрашивала, но они сказали, что его никогда не найдут. — Я не рассказываю ей о свиноферме и жадных свиньях.

Она смотрит на пол.

— Неужели он... страдал?

— Нет. Все произошло мгновенно. Одна пуля.

— Он сердился на меня?

Я глажу ее по волосам.

— Он умер, так и не узнав, что ты мне помогала.

Сильные рыдания начинают сотрясать ее тело. У нее так неудержимо дрожат руки, что мне становится страшно за ее состояние.

— О, баба, — беспомощно шепчу я. — Пожалуйста, не рыдай так. Тебе станет плохо.

Она предпринимает попытку успокоиться, но слезы все равно продолжают непрерывно течь по щекам.

— Прости меня, ба. Я заставила тебя выбирать между мной и им.

— Ты не заставила, детка. Я сделала этот выбор сама.

— Мне хотелось бы, чтобы был какой-то другой выход.

— Другого выхода не было. Ты думаешь, если бы был другой выход, я не воспользовалась бы им? Он мой сын, моя плоть и кровь. Я вынашивала его в своем животе девять месяцев. Девять месяцев. Я никогда не рассказывала тебе, когда он родился он был хилым и слишком мелким, вечно плакал от коликов. Он мог плакать несколько часов подряд, его отца это очень раздражало, поэтому я укутывала его тепло и в середине ночи садилась с ним в саду. Я часами сидела на морозе, тряся его, пока он не уставал плакать и не засыпал.

Она всхлипывает.

— А однажды я не смогла встать, у меня ноги так замерзли, что я не могла ими сделать и шагу. Когда ему исполнилось четыре, у него началось воспаление роговицы глаза, и врач сказал, что он может ослепнуть. Каждый день я водила его в церковь. Я вставала на колени и молилась за него, чтобы он был зрячим. Когда он стал старше, я снова молилась, стоя на коленях о прощении за страшные дела, которые он творил. Я просила Бога, чтобы он показал его сердцу путь к покаянию. Большую часть своей жизни я молюсь за него, но я никогда не чувствовала, что приношу какую-то жертву. Я так его любила. Он был моей жизнью, моим сердцем, моей душой.

— Прости, ба.

Она грустно улыбается.

— Однажды, когда он был еще мальчишкой и озорничал, я сказала ему: «Так значит, ты решил мне отплатить за то, что я девять месяцев вынашивала тебя?» Знаешь, что он мне ответил?

Я отрицательно качаю головой.

— Он сказал: «Скажи мне, сколько ты хочешь получить за эти девять месяцев, и я заплачу. Тогда мне не придется выслушивать до конца твоих дней, как ты вынашивала меня». Ему было всего семь с половиной лет, но мне тогда уже стоило об этом задуматься. Ничего путного не выйдет из ребенка, который не проявляет никакой благодарности.

Я с грустью смотрю на бабушку. Я не знаю какие нужно подобрать слова, чтобы утешить ее. Ее любовь к моему отцу была огромной, намного больше, чем мне казалось.

— Что теперь будет? — спрашивает она.

— Я подам заявление в полицию, что папа исчез. Мы все, включая маму, будем помогать расследованию и отвечать на вопросы, но так как никто из нас ничего не знает, мы не сильно им поможем.

— А как быть с этим домом и слугами? — спрашивает она.

— Конечно, еще некоторое время мы будем жить в этом доме. Потом я перееду к Ною, а через пару месяцев и ты переедешь к нам. Мне не нужно состояние отца, поэтому я не буду объявлять его умершим. Пусть с этим разбираются юристы, когда придет время. Ты поела, ба? — спрашиваю я.

— Нет. Я не голодна.

— Я слышала, что тебя вывернуло в ванной комнате, когда ты пришла к себе.

— Да, — признается она. — Из меня вышло все, что я съела за ужином.

— Я собираюсь сделать суп из сухих грибов с перловкой, не хочешь попробовать, а?

Она утвердительно кивает.

— Я сейчас.

Я вытаскиваю аккумулятор из мобильного телефона, который выброшу позднее. Иду в кладовую, чтобы найти продукты для супа. Я стою у плиты, ба подходит ко мне и начинает мне помогать.

Я улыбаюсь ей, пока мы готовим вместе, наполняя кухню густыми запахами из прошлого бабы.

Я оглядываю улицу из своего окна, мужчина курит, одетый в черную кожаную куртку и черные брюки, прислонившись к фонарю через дорогу.

Вокруг него на земле валяется куча окурков. Я надеваю куртку, засовываю нож за пояс джинсов и возвращаюсь к окну. Он все еще там и выглядит так, словно его совершенно не интересует, что происходит вокруг, хотя взгляд острый, настороженный.

Я спускаюсь в фойе, выхожу на свежий утренний воздух и пересекаю дорогу. Он выпрямляется и бросает сигарету, улыбается мне, оголив желтые зубы от никотина. Его руки полностью покрыты татуировками. Он открывает пачку красного «Мальборо» и протягивает мне.

— Эта дрянь тебя когда-нибудь убьет, — говорю я.

— Было бы здорово, если бы меня убили сигареты, — не задумываясь отвечает он. Его голос похож на густой виски, или скорее обжигающую водку, с отчетливо слышимым акцентом, словно он только что прибыл из России.

— Что ты здесь делаешь?

Он пожимает плечами.

— Просто любуюсь видом.

— Да?

— Да, здесь красиво. Босс проявляет свое уважение и заботу к вам в моем лице.

Я вздыхаю.

— Мне казалось, что опасность миновала, — отвечаю я ему.

Он ухмыляется.

— Когда отрубаешь голову, хвост иногда продолжает дергаться… недолго.

— Скажи своему боссу, с сегодняшнего дня я не хочу, чтобы кто-то дежурил под моими окнами. Мы квиты. Я сделал то, что был обязан сделать, как врач, он ничего мне не должен, — говорю я, отворачиваясь от него.

— Хорошо, когда есть друзья. Возможно, когда-нибудь вам тоже понадобиться помощь, а?

Я резко разворачиваюсь к нему, чувствуя, как нож впивается мне в поясницу.

— Лучше, чтобы никогда.

— Никогда — это всего лишь долгое время, мистер Айриш.

Мужчина опускается на стул напротив меня.

Я поднимаю на него глаза, у меня на лице не дрогнул ни один мускул, пока я делаю глоток латте.

— Привет, инспектор Стоун, — говорю я ему.

Он улыбается. У него приятная улыбка. И я задаюсь вопросом — есть ли у него жена и дети, чем он увлекается, когда не занимается своей работой, и не допрашивает подозреваемых в убийстве.

— Вы ходили по магазинам, как я погляжу, — отвечает он.

Я хотела приглядеть подарок на день рождения бабы, но будь я проклята, если позволю ему взглянуть на счет своих покупок. Для его следствия мои покупки не имеют значения. Я не отвожу от него взгляда, на моем лице не видно никакой реакции.

— Кормят здесь хорошо? — спрашивает он.

— Я особо не пробовала здесь еду, — глазами показываю на свой латте и тарелку с салатом.

Приходит официантка с меню. Он берет его, но даже не заглядывает внутрь.

— Какое здесь самое хорошее блюдо? — спрашивает он ее.

Она пожимает плечами и улыбается.

— Я вегетарианка, но говорят, что здесь все очень вкусно.

— Могу я заказать бургер?

— Простите, но мы не готовим бургеры, — с улыбкой отвечает она и настойчиво добавляет. — Не хотите взглянуть в меню?

— Как насчет сэндвича с сыром?

Если она на любой подобный ответ клиента, начнет закатывать глаза, то лишится своего места.

— Нет, этого мы тоже не делаем.

— Паста?

Она кидает на меня взгляд, как бы обращаясь за помощью или взывая к женской солидарности, но тут я ей ничем не могу помочь. Я испытываю легкое раздражение, которое не собираюсь ему показывать, поэтому насаживаю картофель на вилку и отправляю его в рот.

— Эм... в основном мы готовим блюда русской кухни. Это русское кафе.

— А что ест она? — спрашивает он, дергая головой в мою сторону.

— Красный картофельный салат, — говорит она, косясь на мою тарелку.

— Хммм... Неее. Принеси мне что-нибудь близко похожее на бургер или сэндвич с сыром, или хорошую пасту.

— Как насчет пельменей?

— А они похожи на бургер или сэндвич с сыром?

Девушка становится раздраженной. Она оборачивается и многозначительно оглядывает другие столики, которые тоже требуют ее внимания.

— Это больше похоже на мясо с пастой.

Он невинно улыбается.

— Отлично. Именно это я и буду есть.

— Что бы вы хотели выпить, сэр?

— Предпочел бы кока-колу.

— Благодарю вас. Я скоро вернусь. — Она быстро убегает.

Я опускаю вилку на стол, вытираю рот салфеткой и поднимаю на собеседника глаза, он внимательно наблюдает за мной своими серыми слезящимися глазами, может от этого он так часто моргает. У меня присутствует четкое ощущение, что под этим типажом рассеянного, даже неуклюжего Коломбо, на самом деле, скрывается очень острый ум.

— Исчезновение вашего отца, словно он испарился в воздухе, выглядит слегка забавным, — говорит он, взяв в руки солонку и, глядя на ее дно, как будто увидел там что-то жизненно важное.

— В самом деле? Почему?

— В основном, потому что это лишено всякого смысла.

— Да?

Он буравит меня своими слезящимися глазами.

— Помимо того, что это было преступление.

— Интересная мысль.

— Да, я думаю именно так. Это было настоящее преступление. Например, все камеры по периметру дома работали без перебойно за исключением камеры номер 9. — Он почесывает подбородок, затем достает маленький блокнот. Открыв, начинает листать страницы. — Эта камера перестала двигаться с 10.24 до 10.33 тем вечером. Сначала я подумал, что это глюк, но когда проверил саму камеру, обнаружил царапины и сколы краски по бокам. Знаете, словно кто-то специально ее заклинил палкой, чтобы она не вертелась кругом.

Я с интересом посматриваю на него.

— А потом еще кое-что — вашей бабушке получил неизвестный абонент, — он опять посмотрел на свои записи, — в 10.58 вечера. Немного странное время, не правда ли?

— Вы спросили ее, кто это был?

Он улыбается мне.

— Она сказала, что ошиблись номером.

Я улыбаюсь ему в ответ.

— Ну, вот видите.

— Есть еще одна аномалия в данном деле. Журнал телефонных звонков вашей бабушки показал, что единственный человек, который обычно звонил ей так поздно были вы, но в ту ночь ей позвонил джентльмен по имени Ной Абрамович около 11.30. Да, она утверждает, что он нажал не на ту кнопку. Затем у нее был еще один звонок в 2 часа ночи от неизвестного абонента, как и ранее. Тоже ошиблись номером. Как такое могло случиться?

— Ну, вероятность попадания молнии в человека — миллион к одному, но есть те, кто выживает после удара молнии, хотя все знают, что такое невозможно. Даже есть парень в США, в которого шесть раз ударяла молния, но он остался жив, — улыбаюсь я ему. — Мы живем в странном, но прекрасном мире, инспектор.

Мужчина смотрит на меня с горечью.

Я решила его спросить:

— Вы, конечно, не думаете, что моя бабушка имеет какое-то отношение к исчезновению отца?

Он полностью игнорирует мой вопрос.

— Вы единственная наследница, так?

— Понятия не имею, поскольку я не верю, что моего отца нет в живых, он пропал без вестей, мы не можем узнать содержание его завещания, пока не будет найдено его тело или не пройдет семь лет, когда будет считаться, что он погиб.

Он наклоняется вперед.

— Почему вам так хочется верить, твой ваш отец пропал, а не умер?

— Я его дочь. Я предпочитаю верить, что он до сих пор жив и здоров. Неужели это так трудно понять, мистер Стоун?

Официантка приносит ему колу. Он прихватывает соломинку губами и делает глоток в своей беспорядочной манере. Я почти чувствую к нему жалость.

Я беру свою сумочку и поднимаю пакеты.

— Я должна идти, но если что-нибудь прояснится, вы позвоните мне, не так ли, инспектор?

Он цинично улыбается.

— Еще бы, конечно.

— Желаю вам хорошего дня.

— И вы тоже позвоните мне, если что-то выясните, не так ли, мисс Эванофф?

— Конечно. Я хочу найти отца также, как и вы.

Он улыбается.

— Однажды, мисс Эванофф. Когда-нибудь вы совершите ошибку.

Я встаю и медленно ему улыбаюсь. Он ничего не может доказать, потому что у него нет тела и никогда не будет. Он никогда ничего не докажет.

— Я верю в карму. Если я сделала что-то неправильное, то я заплачу сполна.

— Удачи!

— Спасибо, и вам того же. — Я разворачиваюсь и выхожу из кафе, зная, что его глаза неотрывно наблюдают за мной, но я не испытываю ни малейшего страха.

https://www.youtube.com/watch?v=tB54XUhA9_w

Мой первый маленький сын — мое все

https://www.youtube.com/watch?v=iQop_qs4xV4

Как долго я буду любить тебя?