Стоял ветреный день. По бледному послеполуденному небу плыли рваные облака, ветер шуршал листьями на дороге, ставшей в последний час еще более пыльной и ухабистой.

В карете сидели пять человек: худой клерк с измученным лицом и в засаленном сюртуке, его жена, еще более худая, их дочь-подросток и два других пассажира — высокий, сухопарый, импозантный мужчина лет сорока и грузный священник несколькими годами моложе. Высокий мужчина был в коричневом бархатном сюртуке с медными пуговицами, почти полностью расстегнутом, под ним виднелась чистая сорочка и потертый желтый жилет, а ниже — плотные панталоны и сапоги для верховой езды. Священник, если не брать в расчет его воротничок, мог бы сойти за денди — он носил зеленый шелковый сюртук с рисунком, шелковый плащ, алые чулки и черные ботинки с пряжками.

Слегка напуганные собравшейся компанией, клерк и его жена лишь изредка перешептывались, пока карета кренилась и громыхала, проезжая по рытвинам. Хотя сейчас все молчали, прежде пассажиры разговаривали, и семейство прекрасно понимало, кто сидит рядом. Высокий мужчина был капитаном Полдарком, недавно получившим известность в графстве, членом парламента от города Труро. Священник — преподобный Осборн Уитворт, викарий церкви святой Маргариты в Труро и приходящий викарий Сола и Грамблера на северном побережье.

Завязавшийся разговор вскоре перешёл в не особенно дружелюбное молчание, впрочем, диалог с самого начала находился на грани ссоры. Полдарк сел в экипаж в Сент-Блейзи, а мистер Уитворт — чуть позже, в Сент-Остелле, и немедленно заявил:

— А, Полдарк, так вы, значит, возвращаетесь. Ну да, полагаю, вы будете рады снова оказаться дома. Как там Вестминстер? Питт и Фокс, и всё такое? Мой дядюшка говорит, это просто лавка сплетен.

— Это зависит от нас самих, — сказал капитан Полдарк, — как и многое другое.

— Да ну! Также говорил и мой свояк Джордж, когда был в парламенте. Знаете, вы нанесли ему тяжёлый удар, лишив места.

За год в парламенте у Джорджа только разгорелся интерес, так что некоторое время он пребывал в подавленном состоянии.

Капитан Полдарк промолчал. В карете пахло пылью и несвежим дыханием.

Мистер Уитворт не слишком изящным жестом ослабил тесные панталоны.

— Имейте в виду, мистер Уорлегган не отступает от своих целей. Уверен, вы услышите о нём ещё до конца года.

— Буду ждать с большим интересом, — сказал Полдарк, высокомерно задрав внушительный нос.

— Нам нужны все способные люди, — сказал Уитворт, — все, кого сможем найти. Сейчас больше, чем когда-либо, сэр. Недовольство внутри страны, клубы якобинцев, мятеж на флоте под красными флагами, повсеместные банкротства, а теперь ещё ирландское восстание. Вы случайно не знаете, его уже подавили?

— Пока нет.

— Католики должны понести надлежащее наказание за свои безобразные зверства. Рассказы о них напоминают худшие бесчинства французской революции.

— Все злодеяния наказываются должным образом, или, по крайней мере, злодеям воздаётся по заслугам. Трудно сказать, кто всё это начал, ясно лишь, что запущена бесконечная цепь последствий, которую не остановить.

Мистер Уитворт засмотрелся на проплывающую мимо зелень лугов.

— Мне, конечно, известно, что ваш мистер Питт — сторонник предоставления католикам свобод. К счастью, мало шансов, что это удастся провести через парламент.

— Думаю, вы правы. Вопрос лишь в том, сделает ли это нас счастливее. Разве все мы не поклоняемся единому Богу?

Нос мистера Уитворта был не столь внушительным, как у капитана Полдарка, однако это не помешало молодому клирику высокомерно его задрать — его суждение подвергнуто сомнению на его же собственной территории! — и разговор ненадолго затих. Но он не слишком расстраивался из-за подобных мелких неудач, и когда вскоре экипаж на пять минут остановился, пока кучер и едущие снаружи пассажиры убирали с дороги упавшую ветку, Уитворт сказал:

— Я провёл два дня у Карленов. Вы их знаете?

— Только понаслышке.

— Трегрейн — очень уютное и просторное поместье. Мои родители знали Карленов, а я продолжил знакомство. У них отличная кухарка, просто сокровище.

Капитан Полдарк взглянул на раздутый живот мистера Уитворта, но промолчал.

— Их молодой барашек — необыкновенно нежный. С... о, разумеется, со спаржей и жареным телячьим сердцем. Такое сочетание блюд украшает стол, поверьте. Даже и не знаю, есть ли что лучше варёного филе телятины со сладким соусом по их собственному рецепту, с шалфеем и розмарином. Я постоянно говорю жене: дело не в продуктах, главное то, как они сочетаются.

— Надеюсь, ваша жена в добром здравии.

По крайней мере здесь они нашли общий язык.

— Она склонна к хандре и унынию. Доктор Бенна уверяет, что это, возможно, расстройство селезёнки. Но рад сказать, что у моего сына прекрасное здоровье. Ему почти два, и я никогда не видел такого крепкого двухлетнего малыша. Замечательно красивый мальчик... — Мистер Уитворт почесался. — Совсем не такой, как то несчастное чахлое создание, которое произвели на свет Энисы. Тощее, слабое, слюнявое, слишком большая голова... Могу поклясться, этот экипаж полон блох. У меня нежная кожа, особенно чувствительная к блошиным укусам, следы остаются размером с гинею.

— Вам стоит попробовать дезинфицирующий порошок доктора Лича, — расхрабрившись посоветовал клерк, — им пользуются в самых благородных домах.

Уитворт смерил клерка пристальным взглядом.

— Весьма признателен, сэр. Я о нём наслышан.

Карета потряслась дальше.

За несколько часов до того, как второй усталый путешественник вернулся домой, своего места назначения — домика при церкви святой Маргариты в Труро — достиг и первый, вот только ему навстречу не выбежала длинноногая, проворная и страстная молодая женщина.

Он не разочаровался, поскольку ничего подобного и не ждал. Он не ждал этого от своей жены, ведь та, к несчастью, была безумна.

И преподобному Осборну Уитворту приходилось нести этот ужасный крест. Рано потеряв очаровательную, хотя и беспомощную, но преданную ему первую жену, он быстро женился снова, озаботившись не только поисками новой матери для двух осиротевших дочерей, но и новой подруги жизни, молодой женщины, которая станет поддерживать его в трудах на благо общества, помощницы и утешения в горе и радости. Кроме того, он искал молодую женщину, которая поможет ему избежать греха прелюбодеяния и станет с ним одной плотью, непорочной частью тела Христова, и конечно же, в будущем родит много детей, и главное — сына, в страхе и наставлении Господнем, прославляя Его святое имя. При этом, выбирая жену, Оззи счёл вполне естественным обратить внимание на то, чтобы у его избранницы имелись некоторые связи в обществе и деньги.

И вот, со всем почтением, осторожно и по трезвому расчету он выбрал Морвенну Чайновет — высокую, смуглую и застенчивую девушку восемнадцати лет. Она была близорука и не красавицей по общепринятым стандартам, но обладала превосходной фигурой. К тому же прекрасно воспитана, дочь покойного декана Бодмина, а ее кузина была замужем за Джорджем Уорлегганом. Уорлегганы, конечно, не принадлежали к благородному сословию, несмотря на все усилия казаться таковыми, но были богаты и постоянно богатели, и после долгих переговоров Джордж согласился выделить существенную сумму в качестве приданого Морвенны. Джордж наверняка понимал, что ему и самому на руку родство с такой семьей, как Уитворты, родственники Годольфинов.

Итак, брак был устроен и состоялся, глупые возражения Морвенны отмели в сторону. В конце концов, девушка в таком возрасте не способна сама принимать решения, а для нее, которая прежде и не смела надеяться на подобный союз, этот брак открывал врата в новый мир. Ни один разумный человек от такого не откажется. Что до физической стороны дела, то Оззи был достаточно уверен в своем мужском обаянии и предвкушал, что ее страхи перерастут в тихое обожание. Разумеется, это не имело особого значения, поскольку плотские утехи — удовольствие для мужчин, а женщинам достаточно и того, что к ним проявляют внимание.

Всё началось именно так, и некоторое время Оззи не замечал опасных сигналов. Жена отдавалась ему пять раз в неделю, и хотя временами ее лицо явно не выражало радость, но Оззи на обращал на это внимания. Она родила мальчика — здорового, энергичного, тяжелого и жадного, и Оззи тотчас же признал его поистине своим сыном и духовным наследником, но роды прошли тяжело, именно тогда и стали проявляться первые признаки безумия. Ее легкое неприятие акта зарождения новой жизни переросло в яростное отвращение, и тут же было подкреплено советом отвратительного шарлатана, доктора Дуайта Эниса, в результате чего Морвенна отказала мужу в законных правах.

Но худшее ждало его впереди. Она убедила Оззи пригласить свою младшую сестру Ровеллу, чтобы присматривать за детьми, а когда вконец обезумела, то вообразила, будто между Ровеллой и Осборном существует любовная связь, и как-то ночью, с глазами душевнобольной и растрепавшимися, словно водоросли, волосами, закричала, что никогда — никогда, попомни мое слово! — он до нее не дотронется. А когда он хотел проигнорировать безумные речи, заорала, что если он овладеет ей насильно, то она на следующий же день — на следующий же день, попомни мое слово! — убьет ребенка из собственной утробы, Джона Конана Осборна Уитворта.

Такой крест не может вынести ни один мужчина, и преподобный Уитворт всерьез раздумывал о том, как облегчить это бремя. Богатый человек, действительно богатый человек без религиозных обязательств, несомненно тут же нашел бы выход. Но Осборн не мог так действовать. Служитель Господа должен с честью выносить все испытания, да и дальнейшей карьере не поспособствует, если собратья по церкви будут считать, что он поступил опрометчиво и эгоистично, когда... словом, когда отослал ее. Как-нибудь нужно съездить в Эксетер повидаться с епископом, открыть ему душу, и быть может, епископ примет его сторону. Это будет большим шагом вперед, но делать его нужно со всей осторожностью. От этого идиота доктора Бенны мало проку, он заявляет, что миссис Уитворт страдает всего-навсего приступами меланхолии.

Вышагивая на крепких ногах за лакеем, Осборн молча подошел почти к самой кромке реки, где стояли, утонув в грязи, церковь и его дом, а открыв дверь в гостиную на первом этаже, обнаружил Морвенну у окна за вышивкой, на нее падали косые солнечные лучи.

Увидев мужа, она встала.

— Осборн. Ты приехал чуть раньше, чем я ожидала. Хочешь чаю?

— Карета отбыла раньше. — Он подошел к каминной полке, где лежали три письма, которые пришли ему во время отсутствия. — Где Джон?

— В саду с Сарой и Энн.

— Не следовало оставлять его без присмотра. У реки опасно.

— Он не без присмотра. С ними Лотти.

Лотти наняли вместо той потаскухи, сестры Морвенны, которая с позором вышла замуж за местного библиотекаря по фамилии Солвей. Ровелла Солвей. Лотти была ленива и уродлива, с щербатым лицом, но всё лучше, чем ее нахальная и отвратительная предшественница.

Оззи вытащил часы.

— Полагаю, ты уже пообедала, — раздраженно сказал он. — Что у нас есть? Видимо, ничего.

— Есть цыплята и язык. И кусок бараньей ноги. А еще заварной крем и пирог.

— Плохо приготовленный и безвкусный, — заметил Оззи. — Знаю, знаю. Пока не пообедаешь в одном из домов знати, то и не поймешь, насколько паршивую пищу подают в собственном доме.

Морвенна посмотрела на мужа.

— В Трегрейне не всё прошло гладко?

— Что? Разумеется, всё прошло превосходно. С какой стати могло быть по-другому?

Оззи взял письма. Одно, как он понял по замысловатому почерку, пришло от этого страдающего подагрой болвана Ната Пирса, наверняка с приглашением на партию в вист. Второе было от церковного старосты, скорее всего с какой-нибудь мелкой жалобой. На третьем адрес был написан четкими буквами, запечатано простым черным сургучом без оттиска. Оззи встретился взглядом с женой.

В последнее время она была такой неряшливой, даже не причесывалась толком, а платье выглядело так, будто она в нем спала. Еще один признак нарастающего безумия. Нужно все-таки надавить на Бенну. Оззи был не вполне уверен, что она способна выполнить свою угрозу насчет убийства Джона, если он проявит к ней мужское внимание, но... но всё же не осмеливался разоблачить ее блеф. Однако Морвенне становилось всё хуже, у нее появились фантазии — как та, по поводу отношений Оззи с ее омерзительной сестрой, а если так, то она может вообразить, будто Оззи пытается ее изнасиловать, и что тогда произойдет с Джоном?

— Путешествие было утомительным? — спросила Морвенна, проявляя беспокойство, которого на самом деле не чувствовала, в попытке понять причину дурного настроения Оззи.

— Утомительным? Разумеется, утомительным. — И вспомнив о поездке, Оззи почесался. — Эти экипажи — просто кошмар, кишат блохами и вшами. И никто даже не думает их проветрить или почистить сиденья. В следующий раз поеду в дилижансе... Да еще там был этот высокомерный сквайр Полдарк.

— Полдарк? Ты про Росса Полдарка?

— А про кого ж еще? Есть ведь только один Полдарк. Хвала Господу. Высокомерный и самонадеянный, как всегда.

— Видимо, возвращался из Лондона, из парламента?

— Разумеется, причем так рано. Джордж не пренебрегал своим долгом, когда был членом парламента. Несомненно, у Полдарка проблемы на шахте или что-то в этом роде.

Оззи сломал печать на третьем письме.

— Он так сказал?

— Что?

Оззи уставился на письмо.

— Он сказал, что у него проблемы на шахте?

— Ну конечно же нет! Во всяком случае, не напрямую.

Оззи узнал почерк. Такой же аккуратный и четкий, как у мистера Пирса, но не такой витиеватый. Вопреки всем доводам рассудка, его сердце гулко застучало.

На следующее утро Росс поднялся в четыре. Он оставил спящую Демельзу, дышавшую ровно и тихо, как метроном, вышел из спальни и спустился по лестнице. Снаружи уже занимался день, но ночь ещё не покинула дом, в его тёмных углах таился коварный сумрак.

Росс вышел и остановился под тенистым кустом сирени, слушая сонное чириканье воробьёв и зябликов. Где-то на дороге, в орешнике, во весь голос запел чёрный дрозд, но вокруг дома птицы не спешили просыпаться. Воздух был прозрачен, свеж и чист, и Росс с наслаждением вдохнул. Он свернул за дом, где на него замычала корова и захрюкала свинья, перебрался по ступенькам через стену и оказался на берегу. Песок под ногами, сначала сухой и сыпучий, дальше, за линией прилива, становился плотным.

Скоро начнется прилив. Волны были маленькими, но яростными, самодовольно бурлили и разбивались о берег. Росс скинул халат и домашние туфли и вошел в воду. Море, как доктор, ощупало его ледяными руками. Несмотря на середину мая, тело закоченело и не сразу начало слушаться. Через пять минут Росс вышел на берег, переводя дыхание, но бодрый, словно заново родился. Он завернулся в халат, и солнце как раз вышло из-за кромки песчаных дюн, озарив дымоход Нампары.

Это навело его на размышления. Росс вот так же плавал после того, как провел ночь в Труро с Маргарет после бала, а за день до этого он впервые встретил Демельзу. Тогда он плавал, чтобы избавиться от миазмов той ночи. Теперь всё не так. Никакого напрасного растрачивания духа. Вполне рядовое событие: он возобновил супружеские отношения с женой. Боже правый! Хорошая тема для обсуждения в одном из похабных диалогов в какой-нибудь модной лондонской пьеске.

Но только всё вышло не совсем так, как он ожидал. А чего он ожидал? Несмотря на собственные смелые слова, вероятно, ничего особенного. Или, напротив, что его отвергнут, когда он станет требовать законных прав, которые после длительного отсутствия почти утратил. Но на самом деле всё было наполнено нежностью. Каким-то образом всплыли чувства, которые он сам высмеивал, и превратили всё в нежность. Что бы теперь ни произошло, как бы они ни встречали друг друга сегодня или завтра, какие бы боль и обида ни наполняли его мысли, он будет это помнить. Как и Демельза. Если бы только можно было изгнать призраков.

Когда он вернулся в сонный дом, там было еще тихо, хотя Гимлетты и остальные слуги скоро встанут. Дети спали. Демельза спала. Росс оделся и снова вышел. По-прежнему сияло солнце, но на западе кучковались тучи, как бунтующие шахтеры. Росс дошел до Уил-Грейс. Насос без устали работал, выкачивая воду, всегда собирающуюся внизу. Звякали две дробилки олова. Росс хотел поболтать с одним из братьев Карноу, присматривающим за насосом, но в последний момент сменил направление и зашагал к Грамблеру. Он чувствовал себя полным энергии и пребывал в приподнятом настроении, что теперь случалось редко. Всё вокруг было так не похоже на шумные и закопченные лондонские улицы. Наверное, такой контраст — необходимый атрибут привязанности.

Хеншоу, капитан поверхностных работ на Уил-Грейс, жил в дальнем конце кучки обветшалых коттеджей и хибар, составляющих деревню Грамблер, и наверняка уже проснулся, как решил Росс.

— Вот как, капитан Росс. Не знал, что вы так быстро вернетесь. Идете на шахту, да? Пройдусь с вами, если не возражаете. Но как насчет чая?

В результате они вышли около шести, на шахте как раз менялись смены. Хорошо знакомые с Россом шахтеры столпились вокруг него, болтали, шутили, расспрашивали и пересказывали местные сплетни, но он заметил в них сдержанность, которой прежде не было. И дело не только в обычной для корнуольцев независимости — они не привыкли бить поклоны перед сквайрами, как в прочих графствах, — но многие были его друзьями с детства.

Джошуа, отец Росса, в отличие от Чарльза, отца Фрэнсиса, не пытался как-то оградить от них Росса, и мальчишки вместе ловили на удочку рыбу, боролись, устраивали пикники и играли в дюнах, а позже плавали во Францию за бренди и ромом. Даже после возвращения Росса из Америки — в двадцать четыре он уже стал хромым и покрытым шрамами ветераном — у них сложились дружеские взаимоотношения. Разница в положении, конечно же, признавалась, но по большей части игнорировалась. Теперь произошла перемена, и Росс понял ее причину. Приняв предложение виконта Фалмута и избравшись от Труро, он встал на ступеньку выше. Он стал не просто мировым судьей, решающим местные проблемы и отправляющим правосудие на местном уровне, а членом парламента, который как-никак создавал новые законы для всей страны. Вероятно, в глубине души шахтеры считали, что в стольких законах нет необходимости, достаточно и божьих заповедей.

Росс не успел поесть и проголодался, но ему показалось, что сейчас подходящий момент, чтобы надеть шляпу со свечой и спуститься в шахту вместе с новой сменой. Это как ничто другое восстановит прежние товарищеские отношения, а кроме того, Хеншоу сообщил не самые радужные новости, и Росс хотел увидеть всё собственными глазами.

Но пришлось это отложить. Шахтеры спускались вниз, по очереди ступая на лестницу, ведущую на двести футов вниз, под землю, где они проведут восемь часов. Росс дожидался Хеншоу, когда легкие шаги за спиной заставили его обернуться. Это была Демельза с Джереми и Клоуэнс.

— Капитан Полдарк, — сказала она. — Я привела двух ваших друзей.

И его заключили в объятья.

— Я не знала, говорить тебе или нет, — сказала Демельза. — Мне рассказал капитан Хеншоу, а поскольку он не любит писать, я решила в этом разобраться.

Время близилось к обеду, и они сидели на старой стене у ступеней, глядя на пляж Хендрона. День оказался холодным, и Демельза накинула плащ. Дети играли на берегу, но далеко от кромки воды, и за ними присматривала Бетси-Мария.

— На первый взгляд всё не так уж плохо, как считает Хеншоу. Южная жила, та, которую мы нашли первой и самая богатая, и впрямь становится тоньше. Это всех удивило, потому как она началась глубоко и не было оснований полагать, что она не сохранит ширину. Но вышло по-другому. Да и качество руды стало похуже. Но если работать аккуратно, то еще год она будет приносить прибыль, пусть даже и не расширится. Но северная жила совсем внизу и почти еще не разработана. По крайней мере, так это выглядит. Возможно, обманувшись на одной жиле, можно ожидать того же и от второй. Но всё равно впереди еще много лет работы, любой владелец шахты позавидует.

— Может, тогда ты зря приехал.

— Я вернулся не только по этой причине. Это была даже не главная причина. Я... я устал от Лондона. Ты и представить себе не можешь, Демельза, раз сама не страдала от этого постоянного шума, сутолоки, вони, болтовни и духоты. Даже один день, даже полдня вроде сегодняшнего — и я почувствовал себя другим человеком, как заново родился.

— Я рада.

Было полнолуние, и во время отлива море отступило так далеко, что плотный песок, на который накатывал прибой, тянулся далеко в сторону горизонта. Бетси-Мария и дети превратились в неразличимые фигурки.

— Ты давно уже не говорил со мной так, как вчера вечером и сегодня утром. Может, это из-за речей, которые ты произносил в парламенте.

— Речей. Ага.

— Но расскажи мне об этом. Как там? Жилье было удобным? Ты не обманывал меня в письмах?

— Нет, комнаты хорошие. Миссис Паркинс — вдова портного. Георг-стрит недалеко от Стрэнда, около квартала Адельфи, и после шумных центральных улиц кажется тихой. Я платил восемнадцать шиллингов в неделю. Я тебе говорил? Комнаты с мебелью и коврами. Питался в основном в кофейнях и тому подобных заведениях. Но миссис Паркинс готовила мне, когда я просил. До Вестминстера далековато добираться, но рядом паром.

— А на что похож парламент?

— Гибрид часовни и медвежьей берлоги. В зал заседаний вход через Вестминстер-холл, это прекрасное просторное здание, но сам зал больше похож на церковь Сола, разве что скамьи стоят амфитеатром, а не напротив кафедры, и устроены ступенями, чтобы с задних рядов видеть передние. Временами там битком, и иногда почти пусто. Работа обычно начинается в три и продолжается до полуночи. Но дела по большей части рассматриваются мелкие, просто удивительно, почему ими нельзя заняться на местном уровне. Скажем, вносят законопроект о строительстве новой дороги через деревню Дептфорд. И другой — о разделении прихода церкви святого Иакова в Бристоле и строительстве еще одной церкви. Потом — об осушении топей в каком-нибудь приходе в Ист-Райдинге, в Йоркшире. Я часто задавался вопросом — что я делаю в подобном месте, и не было бы лучше заниматься собственными делами в Соле?

Демельза бросила на мужа косой взгляд.

— Но были же и важные дела, правда?

— Были и важные дебаты, да. Питт представил на рассмотрение налог на доходы, чтобы избежать, как он сказал, постыдных уверток и скандального жульничества. Он составит два шиллинга с каждого фунта на доход свыше двухсот фунтов в год, иначе говоря, десять процентов, и Питт надеется получить десять миллионов на войну. Он говорил безумно долго.

— Ты голосовал «за»?

— Нет, я решил, что это чрезмерное вмешательство в частную жизнь.

— А дебаты по поводу рабства?

— А что с ними?

— Мистер Уилберфорс ведь предложил закон в апреле?

— Но потерпел поражение. Восемьдесят семь голосов против восьмидесяти трех.

— И ты выступил за него?

Росс обернулся и посмотрел на нее с удивлением.

— Кто тебе сказал?

— Думаю, — сказала Демельза, потупившись, — нам стоит пойти к детям. А не то они опоздают к обеду.

— Я почти не выступал. Просто реплика минут на пять, которая не обрела популярность ни у одной из сторон.

— А писали по-другому.

— В «Меркьюри» этого не было.

— Да, но в другой газете было.

— В какой?

— Я не видела названия. Анвин Тревонанс вырезал заметку и прислал сэру Джону, а тот отдал ее мне.

Росс встал.

— Позвать детей?

— Не услышат, ветер в лицо. Давай пройдемся.

Они зашагали по траве и камням к пляжу.

— А почему твою речь плохо приняли, Росс? Когда я читала, там было именно то, что ты всегда думал, я прямо-таки слышала твой голос.

— Дважды в феврале я встречался с Уилберфорсом, — сказал Росс. — Он приятный и религиозный человек, но в отношении стратегии — слепец. Ты ведь знаешь, как говорят — благодеяния начинаются у порога. Что ж, только не в его случае. Совершенно наоборот. Для него благодеяния начинаются за морем. Он с пылом будет улучшать положение рабов и условия на рабовладельческих судах — да и кто бы не стал? — но не видит, что положение его собственных сограждан мало чем отличается. Он и немало его сторонников поддерживают закон об охоте, он согласен с мерами Питта по ограничению свободы слова и хочет держать заработки бедноты всё такими же низкими. В тот день я поднялся с места, — и Росс нахмурился и посмотрел на море, — не подготовив речь, это был просто безумный порыв, но как ты знаешь, когда парламентарий закончит говорить, встают несколько других, и спикер, ведущий сессию, выбирает, кому дать слово. Может, он выбрал меня, потому что я был новичком в Палате. Я опешил. Это странно, как будто говоришь в церкви, а паства болтает и сплетничает о тебе. Ты плывешь в море лиц, шляп, башмаков и сутулых плеч.

— Продолжай.

— Продолжаю — как сделал и в тот день. Должен сказать, я не запинался и не мямлил. Вызов, с которым я столкнулся, не испугал меня, как следовало бы ожидать, а лишь возмутил. Но я встал, разумеется, чтобы поддержать законопроект Уилберфорса. Как и Каннинг. И Питт. Как любой человек, кому не чуждо сострадание. Все аргументы против были просто омерзительными и извращенными.

— Именно это ты и сказал.

— Именно это я и сказал. Но проговорив минуты три или пять, я... я почувствовал, что необходимо встряхнуть этих людей, чтобы они поняли — зло существует прямо у них под носом. И я сказал... Но ты и сама всё читала.

— Продолжай.

— Я сказал, что говорю не как добрый христианин, поскольку таковыми себя считают все собравшиеся в Палате, возможно, особенно те, кто выступает против закона, ведь члены Общества распространения Евангелия и сами владеют рабами на Барбадосе. Я говорю, сказал я, лишь как свидетель бесчеловечности людских отношений. В худших формах это проявляется в омерзительной работорговле, хотя в меньшей степени, но не в менее гнусных формах существует и у порога этой Палаты. В Англии человека могут повесить за сто шестьдесят видов преступлений, но из-за введенных в последние двадцать лет законов многие люди так обнищали, что не могут выжить, иначе как совершая преступления, если попытка набить пустое брюхо и накормить голодающую семью по-прежнему считается преступлением. Это печально и невыносимо, что людей, белых или черных, можно покупать и продавать, но знает ли парламент, что в Англии расцвело новое рабство? К примеру, на севере дети, работающие на мельницах, умирают сотнями из-за непосильного труда, а их родителям, не имеющим никакой работы, приходится жить на заработок детей.

— Звучит лучше, чем сказано в газете, — отметила Демельза. — А потом?

— Меня тут же призвали к порядку, поскольку я отклонился от темы дебатов, а после этого я вскоре сел. С тех пор я не разговаривал с Уилберфорсом, но он пару раз холодно мне кивнул, так что вряд ли посчитал мое вмешательство уместным.

Они пошли к пляжу. Дети увидели их приближение и побежали навстречу.

— А лорд Фалмут? Ты часто его видел?

— Я обедал в его доме один раз, и мы поужинали вместе в кафе Вудса в Ковент-Гардене, где пару-тройку раз в году встречаются изгнанники. Его еще называют «Корнуольский клуб». Мне кажется, мы немного раздражаем друг друга, но должен признаться, что он не пытался влиять на мое поведение в Палате, пока по большинству вопросов я поддерживаю Питта.

Теперь дети мчались вприпрыжку. Джереми обогнал Клоуэнс с ее короткими пухлыми ножками, и та, похоже, готова была захныкать.

— И ты приехал домой на всё лето, Росс?

— На всё лето. И надеюсь, у тебя найдется что-нибудь вкусное на обед. Прошлая ночь, да и этот утренний воздух пробудили во мне аппетит.

По дороге вверх по холму, а потом по вересковой пустоши к Грамблеру искра между Дрейком и Розиной не вспыхнула. Розина была в желтой шляпке и выцветшем, но чистом муслиновом платье с белой оборкой на подоле, из-под которого во время ходьбы выглядывали черные башмаки. Ее хромота была почти незаметной. Дрейк со стулом на плече пытался приноровиться к походке Розины. Он был в зеленых шерстяных штанах, грубой рубахе, открывающей шею, и зеленом шейном платке.

Они молчали так долго, что оба почувствовали необходимость прервать тишину.

— Я слишком быстро иду? — спросила Розина.

— Нет, всё нормально.

— Скажи, если что.

И разговор прекратился.

Потом, пару раз облизав губы, Розина выговорила:

— Обычно я захожу туда раз в неделю. Госпоже Полдарк проще, если я прихожу к ней работать, чем посылать за готовым шитьем. Я чиню, штопаю и всё такое.

— Моя сестра никогда не сидела за шитьем.

— Да. Она говорит, что не очень-то умеет обращаться с иголкой. Зато придумывает всякое. Часто, когда я прихожу, она что-то предлагает, а я делаю.

— А тебя кто научил?

— В основном сама. — Розина смахнула с губ прядь волос. — Я так долго не могла толком ходить, что начала работать руками. А потом одолжила книгу у миссис Оджерс.

— Ты умеешь читать?

— Да. Мама приносила домой стирку из Тренвита, и белье часто заворачивали в газету. Но я плохо читаю.

— А я не умел ни читать, ни писать до восемнадцати лет. Потом меня научила сестра.

— Эта сестра?

— У меня только одна. И семеро братьев.

— Сэм ведь твой брат, да? Проповедник. Я часто его вижу. На редкость хороший человек.

— Ты методистка?

— Нет, просто хожу в церковь по воскресеньям.

Они дошли до окраины Грамблера. Оба понимали, что стоит им вдвоем пройти по улице, как по всему Солу разнесут слух, что наконец-то Дрейка Карна захомутали, и это Розина Хоблин.

— Слушай, — сказала Розина. — Дальше я сама справлюсь. Правда. Стул совсем легкий, это точно.

Он задумался, стоя на ветру.

— Да. Сейчас не время. Если ты не хочешь чего-то еще.

— Если ты не хочешь, то и я не хочу, — ответила Розина.

Преподобный Осборн Уитворт был настолько занят мыслями о собственных проблемах, что открыл письмо от мистера Пирса только через два дня после возвращения домой. Недавно Оззи постоянно находил предлоги, чтобы не приглашать старого нотариуса на вист, поскольку того частенько приковывала к постели подагра и приходилось отменять игру. Или же, когда мистер Пирс играл, то был слишком рассеян, чтобы помогать партнеру. Некоторое время Оззи это терпел ради возможной встречи с важными клиентами нотариуса, но теперь решил, что познакомился уже со всеми и посредник ему не нужен. Но оказалось, что письмо вовсе не про приглашение на вист. Мистер Пирс хотел как можно скорее с ним повидаться.

Оззи выждал еще пару дней, а потом, отправившись по делам в Труро, остановился у двери с деревянной табличкой, которая гласила: «Нат. Дж. Пирс. Нотариус и стряпчий». Вслед за неряшливой прыщавой женщиной он поднялся по шаткой лестнице, готовой, казалось, вот-вот рухнуть прямо под его ногами из-за набега очередного древоточца, и поморщился, вдохнув спертый воздух. Запах усилился, когда Оззи провели в спальню. Обоняние у Оззи, привыкшего к неприятным запахам во время визитов к больным, было не слишком чувствительное, но здешняя вонь оказалась чрезмерной даже для него.

Нотариус и стряпчий сидел в постели в ночной сорочке и колпаке, его одутловатое лицо с террасами подбородков было цвета почти поспевшей шелковицы. В камине рдели угли, а окно было плотно закрыто.

— А, мистер Уитворт, я уж было подумал, что вы обо мне забыли. Входите, мальчик мой. Наверное, вам печально видеть меня в таком состоянии. Мне и самому печально. Всем печально. Моя дочь каждый вечер рыдает, а днем молится у моей постели. А? Что вы сказали? Говорите четко, прошу вас, болезнь повлияла на мой слух.

— Я был занят делами прихода, — прокричал Оззи, так и не сев в предложенное кресло и стоя спиной к огню. — Там много дел — всего два дня до Троицы, да и приход в Соле требует моего внимания. У меня также были дела в Сент-Остелле. Чем могу помочь?

— Есть у вас одно качество, мой мальчик. Я всегда вас слышу, даже если вы не повышаете голос. Ведь вы же священник и привыкли проповедовать и всё такое. Ну что же... — он пару раз моргнул налитыми кровью глазами. — Это, кажется, Томас Нэш написал в поэме «Все люди в мире бренны...»? Ну так вот, я болен, мистер Уитворт, и полностью согласен с неутешительными выводами доктора Бенны о моих шансах на выздоровление. Мне шестьдесят шесть, мой мальчик, но кажется, будто еще вчера я был вашим ровесником. Жизнь — как лошадь на карусели, скачет и скачет, а потом вдруг бац — и музыка остановилась.

Оззи приподнял полы фрака и сложил под ними руки за спиной. Он заметил, что мистер Пирс растроган. И правда, в глазах нотариуса выступили слезы и закапали на простыню. Старый дуралей явно себя жалеет.

— Подагра? Да это же пустяки. Вы говорили, что страдаете ей уже двадцать лет. Немного попоститесь и встанете на ноги. Вы же отказываетесь во время поста от излишеств? Расскажите-ка.

— Подагра? — переспросил мистер Пирс. — Вы же об этом, да? Подагра у меня уже полжизни, но теперь она подобралась к сердцу. По ночам бывает, и от одной мысли об этом пробирает дрожь, мне приходится прикладывать все силы, чтобы снова вдохнуть. В какую-нибудь ночь или даже день, мой мальчик, этого вдоха может и не случиться.

— Хотел бы я вам помочь, — холодно произнес Оззи. — Мне жаль, что вы так больны.

Мистер Пирс вспомнил о манерах.

— Бокал канарского? Оно вон там. Любой джентльмен оценит мой выбор канарского. Угощайтесь.

Оззи налил себе вина.

— Увы, — продолжил Пирс, — сам я до вечера не пью, Бенна запретил, хотя одному Богу известно, какая теперь разница. И раз уж речь зашла о Боге, мистер Уитворт, напоминаю, что я из вашего прихода, он как раз простирается до этого квартала Труро, хотя всё остальное относится к церкви святой Марии. И к тому же я бы не вынес утешения доктора Холса.

Оззи впервые осознал, зачем его вызвали. Утешение больных и скорбящих было одной из обязанностей, к которым он не питал пристрастия, но теперь его загнали в угол, ничего не поделаешь. В основном, насколько он мог припомнить, следовало прочесть что-нибудь из Библии, ничего более подходящего и более авторитетного простой священник придумать все равно не может. Но мистер Пирс был образованным человеком и явно не удовольствуется первой пришедшей в голову Оззи цитатой.

В конце концов Оззи прокричал:

— Иов так сказал во время своих несчастий: «Когда умрет человек, то будет ли он опять жить? Во все дни определенного мне времени я ожидал бы, пока придет мне смена. Воззвал бы Ты, и я дал бы Тебе ответ, и Ты явил бы благоволение творению рук Твоих».

Повисла тишина.

— Полагаю, мой мальчик, бокал канарского мне не повредит, — сказал мистер Пирс.

Канарское было разлито и выпито.

— Вы ведь священник, мой мальчик. Епископ посвятил вас в сан. Значит, вы должны знать. Если кто-либо вообще это знает. Что-что? Что вы сказали?

— Ничего.

— Ах, ну что ж, наверное, любой бы ответил так же, когда ему задают подобный вопрос. Но всё же мне интересно. Вы верите в то, что проповедуете? Верите в загробную жизнь? Моя дочь верит. О да. Она методистка и считает, что на этом свете нужно только каяться, и тогда ты получишь всё остальное на том. Этому ведь и учит Библия, верно? Вне зависимости от того, к какой ветви христианства вы принадлежите. Покайтесь и будете жить вечно.

— Но я всегда с Тобою: Ты держишь меня за правую руку; Ты руководишь меня советом Твоим и потом примешь меня в славу. Кто мне на небе? И с Тобою ничего не хочу на земле, — сказал Оззи.

— Вы стали говорить тише, — заметил Нат Пирс, нотариус и стряпчий. — Это необычно для вас, мой мальчик, у вас же такой зычный голос. Но мне не кажется, что ваши слова отвечают на мой вопрос. Может, вы и почуяли лисицу, но совсем не ту! Видите ли, я бы покаялся, но лишь если бы поверил, что в этом что-то есть, ведь в последние несколько лет я вел себя небезупречно под гнетом обстоятельств.

Оззи неохотно опустился в кресло.

— Святой Иаков сказал: «Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни».

— Что? Да, это неплохо. — Мистер Пирс приподнял раздувшуюся синеватую руку и почесал грудь под простыней. — Но я вовсе не пересилил искушения, мой мальчик. Я сдавался им то так, то сяк, вот в чем дело. В моей душе нет покоя, и я не жажду увидеть Создателя с таким-то грузом на совести. Я ужасно беспокоюсь. Вы твердо верите, что загробный мир существует? Верите во все эти рассказы об адском пламени и вечном проклятии? Честно признаться, я не знаю, что и думать.

— Бог вечен. Бог вездесущ, Бог всё видит. Возврата не будет. Если вы окажетесь в самой глубокой пучине ада, он всё равно будет там. От него не укроешься. Вас беспокоят грехи юности?

— Юности? Какой юности? Моей? Нет, нет. Грешил ли я тогда? Возможно. Если и так, то я забыл. Забыл, что там были за грехи. Нет, мой мальчик, меня беспокоят грехи зрелого возраста. Последних десяти лет.

Оззи высморкался в платок.

— Что же это за грехи, мистер Пирс? Чревоугодие? Праздность? Похоть? Однажды, думаю, я заметил, как вы жульничали в висте.

Мистер Пирс поднес руку к уху.

— Что? Ах, это. Если бы только в висте, мой мальчик... Если бы только в висте.

— Умоляю, скажите же, в чем дело. Я не могу слушать целый день.

Мистер Пирс кашлянул, пытаясь избавиться от скопившейся в горле мокроты.

— Время от времени, мой мальчик, я занимался небольшими спекуляциями. Выглядели они вполне невинными. Как вы знаете, в разных процветающих отраслях промышленности делались большие деньги — в Индии, в Италии. Местечковому нотариусу трудно разбогатеть, пусть даже он посвятит этому всю жизнь. Увы, в основном мои спекуляции были неудачными. Некоторые наши предприятия заглохли, когда вся Европа закрыла свои рынки. И я не приумножил деньги, а потерял их. Что-что? Я сказал, что потерял деньги, а не приумножил.

— Ну, так значит, вы обеднели, — сказал Оззи, сразу сделав вывод. — И что с того?

— Увы, мой мальчик, вынужден сказать, что деньги, которые я вложил в спекуляции, были... в общем, были не мои.

Полчаса спустя преподобный Уитворт, с презрением утешив своего недужного и кающегося приятеля, отправился в конюшню «Красного льва» за лошадью, но там вдруг ощутил потребность выпить перед возвращением домой. Он отослал конюха и по мрачному коридору пошел в таверну, где заказал пинту портера. Через забранные решетками окна проникало так мало света по сравнению с солнечным днем снаружи, что Оззи не сразу узнал сидящего за соседним столом человека.

Тогда он тут же вскочил и пересел к нему.

— Доктор Бенна, можно к вам присоединиться?

— Разумеется, сэр. Я к вашим услугам.

Бенна был человеком сорока двух лет, главным доктором города, авторитетным, крупным и хорошо одетым. Многие простые люди вздрогнули бы, завидев этих двоих вместе, поскольку именно им вручали тело и душу. В целом Бенну боялись больше, поскольку его приговор приводился в исполнение немедленно. Адское пламя было отдаленной перспективой.

Бенна тоже пил портер, и несколько минут они болтали о пустяках. Ни один из них не привык понижать голос, а за другим столом в пределах слышимости сидели два торговца зерном. Бенна поносил городских аптекарей, которые без какой-либо квалификации, не считая вывески над их лавками, считали возможным прописывать лекарства.

— Вы только посмотрите на это, — сказал он, протягивая через стол газету. — Вот так они себя рекламируют, сэр. «Сердечные капли и укрепляющее средство доктора Раймера», «Овощная вода доктора Робертса от гнойных ран. От всех гнилостных инфекций, лепры и прыщей», «Особая микстура доктора Смита от мужской слабости. Продается в оловянных флаконах по размеру». К чему мы придем, мистер Уитворт, если городские доктора вынуждены терпеть подобных шарлатанов и шутов от медицины?

— В самом деле, — ответил Оззи, с безразличием листая газету. — В самом деле.

Торговцы зерном собрались уходить.

— Это была бы хорошая тема для проповеди, — сказал доктор Бенна, расплескав портер на коричневый бархатный фрак. — Их нужно обличить в церкви, причем не смягчая выражений. Это уже возмутительно.

— В самом деле, — повторил мистер Уитворт. — Думаю, я могу кое-что сделать. Не на Троицу, это будет не к месту, а через пару недель.

— Был бы весьма вам признателен, сэр, как и многие простые люди, по большей части. Они ведь так легковерны, и мало кто может отличить опытного доктора, многие годы изучавшего человеческие недуги, от невежественного шарлатана, продающего бутылку окрашенной воды под видом эликсира жизни.

— Кстати, — сказал Оззи, когда торговцы зерном ушли, а их место так никто и не занял, — так уж случилось, что мне тоже понадобился ваш совет. По другому делу, по тому делу, которое я уже обсуждал с вами когда-то, но вы так и не ответили утвердительно.

Доктор хмыкнул над позолоченным набалдашником трости. Мистер Уитворт почти не дал ему закончить предложение, а доктор Бенна не привык, чтобы его перебивали, и не торопился менять тему.

— И в чем дело?

— В моей жене, — ответил Оззи.

В главном зале болтали посетители, но эта комната находилась в глубине. Свет через заляпанное и неровное оконное стекло придавал такую обманчивую окраску столу, скамье и стулу, рукам, одежде и лицам, что собеседники на мгновение замолчали с непроницаемым видом.

— Она снова нездорова?

— Думаю, с ее телом всё в порядке, доктор Бенна, но другое дело душа. Я отметил изменения в ее поведении.

— Какие, сэр? В чем именно?

— Временами она погружается в глубокую меланхолию и ни с кем не разговаривает, даже с детьми. Потом вдруг возникает такой прилив возбуждения, и я с ужасом думаю, что она натворит. Я отметил снижение ее интеллекта.

— Вот как? Я посещал ее не далее как месяц назад. Вскоре я снова зайду.

Оззи сделал большой глоток портера.

— Вы знаете, с какими проблемами я столкнулся, как ответственный служитель церкви. Я говорю с вами как христианин. Такое положение не может больше продолжаться.

Он промокнул губы льняным носовым платком.

— Я знаю, мистер Уитворт. Но вы должны принять то, что я вам тогда сказал. Даже предположим, вам удастся поместить миссис Уитворт в сумасшедший дом, но ведь лечение там практически никакое. Часто больных держат в цепях. Если они отказываются от еды, их кормят насильно, и иногда они от этого давятся и умирают. Не думаю, что ваша жена там долго протянет.

Оззи мгновение обдумывал эту приятную мысль.

— Всегда считалось, и это общеизвестно, что душевные заболевания — это проявление греха. Ни один добропорядочный человек такому не подвержен. Вспомните, как Христос изгонял злых духов.

Доктор Бенна кашлянул.

— Но есть ведь разные степени проявления этих заболеваний, вряд ли кто-нибудь предположит, что миссис Уитворт одержима злым духом.

— Я не знаю, что еще это может быть. Не знаю. После Рождества я обдумывал новое лечение. Компромиссное лечение. В Корнуолле есть парочка частных домов для умалишенных, куда помещают наименее одержимых. Я связался с тем, что в Сент-Неоте. Для подобного лечения не нужно разрешения суда, миссис Уитворт можно поместить туда частным образом и со всеми удобствами. За ней будут присматривать и кормить компетентные люди. Она будет избавлена от тягостей дел в приходе. Там ей окажут полный медицинский уход, в котором она явно нуждается.

Бенна взглянул на собеседника.

— Я бы не сказал, что эти заведения предлагают... хм... именно то, о чем вы упомянули. И недешево вам обойдутся, разумеется.

Оззи кивнул.

— Придется с этим смириться.

— И в каком-то смысле это лишит вас помощницы, мистер Уитворт. Хотя я вполне понимаю проблемы, с которыми вы сталкиваетесь...

— И большие проблемы. Я ведь мужчина, с естественными мужскими потребностями. Ни одна добропорядочная супруга не лишит мужа того, чего лишили меня. Вам больше чем кому-либо известно, как пагубно это сказывается на мужском здоровье и благополучии.

— Возможно...

— Никаких «возможно», доктор Бенна. Это самая большая опасность для мужского равновесия в физическом и умственном плане.

— С этим можно поспорить. Я только хотел сказать, что, насколько я знаю, миссис Уитворт вполне справляется с домашними обязанностями. К тому же, если вы ее отошлете, вы не сможете снова жениться.

— Разумеется нет. Узы брака священны и нерасторжимы. Нет, нет... Мне придется нанять экономку.

Они переглянулись, и Бенна склонился над кружкой.

— Экономку...

— Да. А что такого? В конце концов, насколько я знаю, у вас есть экономка, доктор Бенна.

Доктор поставил кружку. Он гадал, где мистер Уитворт услышал о его личной жизни. Уж конечно, в маленьком городке невозможно ничего держать в секрете.

— Что ж, у меня она есть.

Двое пьяных, поддерживая друг друга, пытались проникнуть через дверь, но не смогли. После нескольких шагов и препирательств они ушли, их явно не воодушевило присутствие за одним из столов священника.

Бенна пожал плечами.

— Что ж, любезный сэр, кто я такой, чтобы это обсуждать? Как муж миссис Уитворт, вы можете отослать ее, если пожелаете. Вряд ли кто-нибудь станет возражать. У нее же еще жива мать? Но вы обладаете правами...

— Доктор Бенна, — нахмурился Оззи, — я служитель церкви, и потому мое положение несколько деликатнее, куда деликатнее, чем у простого обывателя. Дело не в том, чтобы прийти к соглашению с ее родственниками, меня заботит не это, а лишь разрешение от епископа. А если не разрешение, то хотя бы понимание. Если я предприму этот серьезный шаг и отошлю жену, а это действительно серьезный шаг, ведь она, вполне возможно, останется там на всю жизнь, то я не хочу представлять на его рассмотрение решение, принятое единолично. Мнение доктора моей жены будет крайне ценным и важным. Его-то я и прошу.

На пару минут установилось молчание.

— Книга Иисуса, сына Сирахова, — сказал Оззи, допив свою порцию, — глава тридцать восьмая, стих первый и далее. Кажется так. Я никогда не использовал в своих проповедях неканонические тексты, но полагаю, никто не будет возражать. Так вот, там сказано: «Почитай врача честью по надобности в нем, ибо Господь создал его». Что-то в этом роде. К этому контексту весьма подходит и тема о подлинных и фальшивых врачевателях. Вам не кажется?

Доктор Бенна покрутил медную пуговицу на фраке.

— Ваша жена ведь никогда не проявляла насилия?

— Я уже говорил вам, она угрожает убить нашего сына. Разве этого недостаточно?

— Это определенно весьма серьезный признак. Хотя подобные угрозы могут быть и пустыми.

— И откуда мне знать? Мне что, нужно дождаться, пока это подлое преступление свершится? И против невинного, беззащитного малютки! Я ни на минуту не нахожу покоя.

Бенна допил портер.

— Я понимаю ваши чувства, мистер Уитворт. Я осмотрю миссис Уитворт. Вторник вас устроит?

Миссис Николас Уорлегган отправилась за покупками вместе с миссис Джордж Уорлегган и еще не вернулась.

Отношения Элизабет со свекровью были натянутыми и не самыми простыми, поскольку Мэри Уорлегган не была воспитана подобающе ее нынешнему положению, она осталась простой сельской женщиной, какой была сорок лет назад во время замужества. Тогда единственная дочь мельника с неплохим доходом вышла за человека ниже по положению, сына кузнеца, мало того, сына Люка Уорлеггана, каким бы сильным он ни был и какие бы честолюбивые планы ни вынашивал.

Но Николас, которого никогда в жизни не называли Ником, да он и не позволил бы себя так назвать, вскоре одолжил денег под залог земли и мельницы, а когда скончался его тесть, продал всё до последнего камушка и дощечки и переехал с женой и малолетним сыном из Айдлесса, открыв новую кузницу неподалеку от шахты Карнон-Стрим. Он покупал чугун в Пентайрче и Доулесе, что рядом с Кардифом, а кованое железо и прутки в Бристоле. Из этого сырья он изготавливал инструменты для шахт и домовладений: отвертки и гвозди, точильные круги, каминные решетки, чугунные котлы, чайники и сковородки.

Потом появились новые предприятия: производство колес для дробилок, сплавов из местного олова и меди, а иногда — и создание паровых механизмов для шахт. Он научился подбирать хороших помощников и платил им приличное жалование, чтобы не пытались найти другую работу, но много от них требовал. Интересы Николаса охватывали всё графство, и в конце концов, выдавая шахтам кредиты, он основал банк. Открытая в Труро контора вскоре стала центром его деятельности, а Кэрри, занимавшийся литейным делом, стал отвечать за финансовые операции и нашел в этом свое призвание.

Так было заложено их состояние, и сын Николаса, унаследовав отцовское упорство и развив чутье на выгодные предприятия, приумножил состояние, так что через некоторое время Мэри Лэшброк, дочь мельника, оказалась хозяйкой огромного особняка в семи милях от Труро, с колоннами, тридцатью спальнями и пятьюстами акрами пастбищ и леса.

Но всё же больше всего ее смущало то, что сын женился на обедневшей красавице-вдове, чья семья имела почти самую древнюю родословную в Корнуолле. Два года назад за обедом в Тренвите, куда Николаса и Мэри Уорлегганов по счастью не пригласили, зато там присутствовали представители высшей знати, произошла неловкость, когда великий сэр Фрэнсис Бассет между делом заметил, что его предки прибыли вместе с Вильгельмом Завоевателем, и тут Джонатан Чайновет, незаметный и бормочущий себе под нос Джонатан, ответил: «Любезный сэр, вряд ли это повод для поздравлений. Моя семья на два века старше нормандского завоевания. Мы, корнуольцы, считаем нормандцев узурпаторами».

Вполне понятно, почему между двумя миссис Уорлегган было так мало общего. Если бы Мэри могла поверить в то, что Элизабет искренне любит Джорджа, всё бы изменилось. Но Элизабет была слишком холодной и отстраненной, слишком аристократичной, чтобы делиться своими чувствами. С ней нельзя было обсудить здоровье Джорджа или то, как он переутомляется, или приступы раздражения, когда ему нужно дать микстуру от разлития желчи. Они могли поговорить о Валентине, но и в этом случае Элизабет увлекалась всяческими новомодными веяниями и неблагосклонно воспринимала старые суеверия.

Не то чтобы Мэри думала, будто Элизабет не хочет сближения. К примеру, взять этот день. Элизабет могла бы изобрести предлог и отправить свекровь к госпоже Треласк в одиночестве. Но они пошли туда вместе, в липком тумане по мостовой, поскальзываясь и спотыкаясь, приподнимая юбки, вместе с простонародьем. Некоторые их узнавали, приседали в реверансе или прикладывали руку к шляпе. А в лавке госпожи Треласк Элизабет не только помогала Мэри выбрать падесой, но и себе заказала шляпку, а под конец спросила:

— Вы ведь никогда не встречались с моей кузиной? С кузиной Ровеллой, которая вышла замуж за мистера Солвея, библиотекаря? Она живет как раз по соседству. Может быть, зайдем к ней и напросимся на чай?

Они отправились туда. Миссис Уорлегган прекрасно знала — Ровелла вышла замуж за человека более низкого происхождения, и втайне восхищалась тем, что Элизабет этого не стыдится. Они подошли к двери одного из шести домишек на возвышенности — он был кривоват, крыша нуждалась в починке, оконная рама треснула, кирпич покрылся грибком. Из двери вышел плотный молодой человек с пухлым лицом, посторонний не сразу признал бы в нем священника.

— Ах, Осборн, — сказала Элизабет. — Ровелла дома? Мы как раз собирались зайти.

Росс встретил Дуайта, и они поехали домой вместе сквозь ветер и завесы тумана. Июнь выдался сырым. Солнце постоянно скрывалось в облаках, принесенных юго-западным ветром. Демельзе хотелось знать, откуда они берутся. Их что, кто-то производит, спрашивала она, где-то за горизонтом?

Дуайт выглядел ещё более замкнутым, чем обычно, более молчаливым, но в такую изнурительную погоду это не казалось чем-то необычным. А Росса погода совсем не беспокоила — чистый воздух, такой свежий после лондонского зловония. Для сена нужно солнце, а сухой ветер — чтобы уберечь картофель от гнили, но сейчас ему не хотелось об этом беспокоиться.

Немного погодя Дуайт сказал:

— Как у тебя сейчас с Демельзой, всё хорошо?

— Что? Почему же нет?

— Ох, Росс, я же твой самый близкий друг, а не только доктор, потому и решился спросить. Знаю, что в прошлом году были кое-какие сложности. Но я не хочу быть назойливым.

Росс придержал лошадь.

— Если, говоря о сложностях, ты имеешь в виду страсть Демельзы к лейтенанту Армитаджу, то да, признаю, трудное было время. Что поделаешь с молодым человеком, смелым и во многих отношениях достойным, но больным, и как оказалось, смертельно больным, пытающимся — даже не знаю, насколько успешно — наставить тебе рога? И что делать с женой, которая до сих пор была верной и преданной, когда видишь её, склоняющейся к земле, как молодое деревце, вырванное ураганом?

— Ох... даже не знаю...

— Но возможно, тебе известно больше, чем мне? Демельза только Кэролайн доверяла свои секреты.

Дуайт улыбнулся и поглубже надвинул шляпу.

— Мы все очень близки друг другу, Росс. Это очень особенные отношения. Иногда мне кажется, ты знаешь Кэролайн лучше меня. В таком случае — неужто ты хоть на минуту можешь представить, что она передала мне какие-нибудь доверенные Демельзой секреты?

Росс кивнул.

— Придётся тебе, Дуайт, считаться с тем, что ревнивец подозрителен и недоверчив.

— Армитадж умер. Что бы там ни было, много или мало — всё кончено раз и навсегда. Береги то, что имеешь, Росс. Ты такой счастливый. И, прежде всего, забудь о случившемся. Если ты позволишь этому тлеть...

— Знаешь, несмотря на то, что многие считают нас самой любящей парой, наши отношения всегда были бурными, как пламя. За одиннадцать лет мы пережили немало штормов, и большей частью по моей вине. Теперь мы должны справиться с её штормом.

— Это всегда тяжелее.

— Быть тем, «перед которым грешны другие больше, чем он грешен сам» [3]? Конечно. Но думая об этом в таком ключе, я чувствую себя пристыженным. Однако наши эмоции не всегда рациональны. Чувства рождаются в глубинах сознания, и чтобы справиться с ними, нужна железная воля. Трудно удержать язык и взгляд, а особенно мысли...

Теперь они приблизились к развилке, где их пути расходились. Дорога Дуайта — налево, к склону, где стояла мельница Джона Джонаса с четырьмя коттеджами и торчала старая шахта, как указующий перст, а оттуда миля по вересковой пустоши до Киллуоррена. Россу — прямо, к перекрёстку Баргус, и дальше, к Грамблеру и Нампаре.

— Мы говорили только о моих проблемах, Дуайт, но думаю, ещё не совсем разобрались с твоими.

— Почему ты так решил?

— Ты назвал меня счастливчиком. Так оно и есть, но я чувствую, в твоих словах есть скрытый смысл.

— О, должно быть, я имел в виду — в сравнении с большинством моих пациентов, и богатых, и бедных. У многих из них печальная судьба, и это заставляет меня думать, что здоровье — главное условие жизни. Без него никак.

— Ну, положим, раз они твои пациенты, то, скорее всего, больны, потому и обращаются к тебе. Признаюсь, я встречаю изрядное количество вполне здоровых людей. Конечно, здоровье очень важно, и те, кто его имеет, не ценит, пока не потеряет. Но мне кажется, для тебя в этом есть личный подтекст, так? Ты говорил, что неплохо себя чувствуешь. Значит, это упадок духа, Дуайт.

Оба придержали лошадей у развилки. Шеридан Росса беспокоился от нетерпения поскорее попасть домой.

Дуайт сказал:

— Может, мы как-нибудь ещё поговорим об этом.

— У меня нет сейчас особых дел. Давай спешимся ненадолго. Могу ли я чем-нибудь помочь?

— Не стоит... — Дуайт похлопал лошадь по шее. — Незачем спешиваться. Это можно сказать коротко, несколькими словами, если хочешь. Сара долго не проживет.

Росс испуганно посмотрел на него.

— Что?

— Ты обратил внимание, у ребёнка губы чуть синеватого цвета? Не слишком бросается в глаза, но как доктор и как отец, я это заметил. Она родилась с врождённым пороком сердца. Неправильное развитие. Может, даже прободение, не знаю, наверняка не скажешь.

— Боже мой, — сказал Росс. — Боже мой. Боже мой!

Прищурив глаза, Дуайт уставился вдаль, на бесцветное небо.

— Когда, как я, видишь сотни детей, приходящих в этот мир среди бедности, нищеты и лишений, принимаемых какой-то неумелой повитухой, неспособной помочь матери, перекусывающей зубами пуповину, когда та дает ребёнку каплю джина, чтобы не пищал, и все эти дети, или почти все, с самого начала, с первых месяцев жизни, что бы ни случилось позже, совершенны во всех отношениях, то очень странно наблюдать парадокс ребёнка из богатой семьи, которого принимал собственный отец, ребёнка, окружённого заботой и вниманием, как принцесса, а он оказывается ущербным, больным настолько, что излечить его выше человеческих сил.

Длинная речь вырвалась у Дуайта так быстро, что Росс понял — эти или подобные слова его друг повторял про себя день и ночь в течение последних месяцев.

— Дуайт, я не знаю, что сказать. Я думаю... Кэролайн не знает?

— Нет. Я не могу сказать ей. Я обдумывал разные способы. Попытаться осторожно сообщить страшную весть, может, даже написать. Это невозможно. Пусть всё идёт своим чередом.

Росс резко дёрнул вожжи, чтобы заставить Шеридана стоять смирно. Конь тряхнул головой, изо рта у него упала капля пены.

— Не говори Демельзе, — продолжил Дуайт. — Она, конечно, не проболтается, но всё будет написано у неё на лице, тут ничего не поделать.

— Дуайт, это худшее, что с нами случалось — со всеми четырьмя... с тех пор как умерла Джулия. Но прости, мои познания в медицине ограничены всего несколькими примитивными фактами. Ты совершенно уверен?

— К несчастью, да. Ни в чём в этой жизни нельзя быть полностью уверенным, но в этом случае, по крайней мере, вряд ли возможно что-то более определённое. В общей сложности я видел подобное полдюжины раз — правда, больше, когда был студентом в Лондоне. Эту болезнь легко распознать, достаточно приложить к груди ребёнка стетоскоп. Нормальное сердце бьется спокойно, а в сердце Сары слышны шумы.

— Давай я проедусь с тобой, Дуайт.

— Если хочешь. Но не до самого Киллуоррена, а то Кэролайн удивится, что ты не зашёл. А твоё лицо сразу тебя выдаст.

Росс вытер нос перчаткой, и они медленно направились в сторону мельницы Джонаса. Шеридану совсем не хотелось сворачивать в сторону от дома.

— Но она выглядит такой живой и шустрой, кажется, что всё хорошо, — сказал Росс немного погодя. — Болезнь больше никак не проявляется?

— Пока нет. Может и не проявляться. Это просто вопрос времени, Росс, до первой инфекции. Когда бы это ни случилось, сейчас или через год, у её сердца не хватит сил, чтобы справиться.

Второй гость, и куда более неожиданный, явился в конце июля. Дрейк отправился в Сол, купить корзину рыбы, и оставил в мастерской юных Тревиннардов. Он не узнал ни ухоженную серую лошадь, ни высокого и привлекательного молодого человека, болтающего с двумя его помощниками. Юноша повернулся и вскрикнул при виде Дрейка. Это был Джеффри Чарльз, прибывший домой из Харроу.

В прошлом году они не виделись. Элизабет и Джордж устроили так, чтобы Джеффри Чарльз провел летние каникулы в Норфолке, а на Рождество погода была такая ужасная, что Уорлегганы не приехали в Тренвит. За это время очаровательный, всклокоченный и импульсивный мальчик под влиянием школьного воспитания и алхимии юношества превратился в бледного и медлительного молодого человека, зато со вкусом одетого.

Они пожали друг другу руки, а потом Джеффри Чарльз положил руки Дрейку на плечи и вопросительно взглянул на него.

— Что ж, ты всё еще здесь, в точности такой же, как будто я и не уезжал. А это что за два мелких оборванца? Очередные твои братья?

И манера разговора, и голос совершенно изменились. Голос теперь лишь изредка срывался на высокие нотки.

— Джеффри Чарльз... А ты-то как изменился! Я с трудом тебя узнал. Приехал на каникулы, да? Рад тебя видеть после такой долгой разлуки!

— Мы с мамой приехали вчера вечером. Дядя Джордж разбирается с какой-то имущественной тяжбой и присоединится к нам на следующей неделе. Так ты процветаешь? Черт возьми, я уж вижу.

Они немного поболтали, Дрейк стоял, а Джеффри Чарльз сидел на низкой стене, лениво покачивая элегантной ногой. Между ними возникло напряжение, которого никогда не было прежде. Два года назад они, казалось, горели одинаковым пылом, а сейчас между ними не осталось ничего общего.

— Что у тебя с бровью, Дрейк? — спросил Джеффри Чарльз. — Она похожа на греческую зету, положенную на бок... Это после поединка с Томом Харри, о котором я слышал?

— Нет, то был мой брат Сэм.

— Что? Методист? Так он борец? Хотел бы я на это посмотреть. Хотел бы я посмотреть, как Тома Харри положат на лопатки.

— Сэм проиграл.

— Да? И ты тоже?

— Можно и так сказать. Они подкараулили меня втроем.

— Трое наших слуг?

— Трудно сказать.

Джеффри Чарльз уставился на своего друга и перестал качать ногой.

— Расскажи мне, Дрейк. Я ведь твой друг.

— Не буду я тебя впутывать.

— Я знаю... Но однажды ты это сделал, а это уже слишком много. Достаточно и намекнуть, как говорится. Я пока что не могу здесь распоряжаться, Дрейк, слуги в Тренвите не вздрагивают от звука моих шагов. Но я могу сделать жизнь мистера Харри не очень приятной, так я думаю. Небольшая дань дружбе.

— Всё давно кончено и забыто, — ответил Дрейк. — Я уже много дней их не вижу и не слышу. Нужно всё забыть. Давай поговорим о другом. О твоей школе... Новых друзьях...

— Моя школа, — Джеффри Чарльз зевнул. — Это вполне пристойное место, я к ней уже привык и больше не новичок. Можно особо не усердствовать, только между делом учить латынь и греческий. В первый год моим наставником был Харви, известный любитель бренди и порки. «Идите сюда, сэр, — ревел он, — и спустите штаны!» Мне сильно доставалось, но теперь у меня другой наставник, милейший старый болван сорока с чем-то лет, и его мало волнует моя жизнь, пока я не вмешиваюсь в его. Когда я вернусь, то на моем попечении окажется новичок.

Дрейк взял корзину с рыбой, которая уже начала привлекать мух, и внес ее в дом. Когда он вышел, гость не сдвинулся с места и стирал воображаемое пятнышко на зеленом сюртуке для верховой езды.

— И в следующем семестре я заведу себе девицу, — сказал он.

Дрейк вытаращил на него глаза.

— Что?

Джеффри Чарльз увидел выражение лица Дрейка и расхохотался ломающимся голосом.

— Ты понимаешь, о чем я?

— Не уверен.

— Любовницу. Женщину. Девушку. Уже пора.

— Я надеялся, что ты не об этом.

— Почему же? Это часть жизни. И, как мне сказали, довольно приятная часть. Ты когда-нибудь был с женщиной, Дрейк?

— Нет.

Джеффри Чарльз соскользнул со стены и похлопал друга по руке.

— Прошу прощения. Думаю, хороший вкус не в почете в нашем кругу... Но что касается меня... Что ж, может, это будет и не в следующем семестре, но надеюсь, что скоро. Нужно присмотреться. Многие старшеклассники крутят амуры. И в традициях нашей семьи рано лишаться девственности... Вижу, я тебя задел.

— Я не сторож брату моему.

— Хорошо сказано, и самим Господом! Может, сменим тему? Но о чем говорить? Я слышал, дядя Росс подсидел моего отчима Джорджа в парламенте, и отчим ни за что им этого не простит.

— Им?

— Ему и тете Демельзе.

— А Демельза какое имеет к этому отношение?

— Ну, как-то я подслушал разговор отчима, и, похоже, он думает, в общем, ему втемяшилось в голову, что лорд Фалмут и лорд Данстанвилль пришли к соглашению благодаря посреднической роли тети Демельзы. Не могу представить, как такое может быть. Я даже не знал, что она с ними знакома!

— Они приезжали в прошлом году. Но не думаю, что она может влиять на таких больших людей.

— Что ж... Дядя Джордж верит в то, во что хочет верить. В любом случае, до его приезда я загляну в Нампару и повидаюсь со всеми. Я почти не знаком с моими юными кузенами. Кто они мне? Троюродные?

Дрейк колебался, стоит ли задавать этот вопрос, но все-таки озвучил его:

— А Морвенна? Ты ее видел?

— Мельком. После Лондона Труро кажется таким провинциальным, я всеми силами стремился как можно быстрее приехать к морю, как только смог расшевелить маму. Она... Морвенна выглядит... неплохо. Лучше, чем в прошлый раз. Но она была занята, развлекая какого-то сельского декана, которого пригласил мистер Уитворт.

Повисла тишина. Дрейк кусал губы.

— А ее... ребенок здоров?

— О да, прямо-таки монстр какой-то. Будет таким же здоровенным, как отец. И непослушный. Мистер Уитворт требователен ко всем остальным, но в сыне не видит изъянов, и вскоре, как я подозреваю, мальчишка станет главным в курятнике. — Джеффри Чарльз снова занялся пятном на сюртуке. — Я пытался переговорить с Морвенной наедине, но мне не удалось. Прости.

— Ничего... Может, так оно и к лучшему. — Дрейк посмотрел на поднятые брови Джеффри Чарльза. — Что хорошего в том, чтобы пытаться продлить давно законченное? У нее своя жизнь и полно забот, насколько я знаю. Она замужем, жена викария, мать. Зачем бередить старые раны? Она бы не поблагодарила тебя, если бы ты попытался, а я не должен хотеть, чтобы ты пытался. У меня тут тоже своя жизнь, и... и мне стоит об этом подумать. Прошлого не воротишь, Джеффри Чарльз, как бы это ни было горько.

Джеффри Чарльз взглянул на одного из Тревиннардов, везущего тачку с хворостом.

— Как ты отличаешь одного от другого?

— У Джека шрам на руке, а у его брата — на коленке.

— А если они высунут головы из-за стены, ты не сможешь отличить?

— Это не важно. Если я зову одного, прибегают оба.

— Дрейк, я рад, что ты говоришь так о Морвенне. Теперь я чуток постарше и понимаю, как ты был... увлечен в те дни, в особенности той долгой темной зимой. Помнишь примулы, которые ты приносил? Но всё закончилось. То время прошло. Хорошо, что ты это сказал.

Дрейк кивнул.

— Но мы снова о грустном. Расскажи о себе и о Лондоне. Ты долго пробудешь в Тренвите, как думаешь?

— До середины сентября, наверное. Мы часто будем видеться.

— Я не такой, как твои одноклассники, Джеффри Чарльз. Это не по мне — говорить о женщинах так, как это делаешь ты. Мне кажется, ты уже перерос мой мир. И в конце концов, я ведь тоже методист, пусть и не такой рьяный как Сэм. Я работаю в кузнице, ремесленник, пробивающий свой путь в жизни. Но ты — молодой джентльмен, наш следующий сквайр, уедешь в Лондон в школу, а потом наверняка в Оксфорд или Кембридж или что-то в этом роде. Ты еще встретишь многих юных джентльменов, утонченных молодых людей с подобающими их положению идеями. Я не принадлежу этому миру и никогда не буду принадлежать.

Джеффри Чарльз кивнул.

— Согласен. Черт возьми, я согласен с каждым твоим словом. Моя лошадь беспокоится, мне пора ехать. Ты прав, Дрейк. Боже, ты прав. Мы стали совершенными незнакомцами. Но всю жизнь, Дрейк, я словно принадлежу двум мирам. Миру знати и моды, если он меня примет и, конечно же, если я смогу себе его позволить! Миру денди, миру нахальных и доступных девиц. Немного карточных игр там и сям, немного выпивки, немного любви... Но также, также, боже ты мой, я принадлежу миру этой чертовой земли, где несколько веков назад мои предки построили Тренвит, и этот мир включает Сент-Агнесс, Грамблер и покосившуюся церковь Сола, и вечно ворчащего Джуда Пэйнтера, и проповедника Сэма Карна, и однорукого Толли Трегирлса, и наивную Бет Нэнфан, дочку Шар Нэнфан, и прочих, и прочих. Но среди них есть кузнец Карн из мастерской Пэлли, что в долине у Сент-Агнесс, кому я дарю вечную дружбу и преданность. Ну вот. Ты можешь это принять или не принять. Что скажешь?

Он подскочил со стены и запрыгнул на серого коня, почти отпустил вожжи, но на мгновение замер, чтобы понять, какой эффект оказала его речь на Дрейка. Тот промолчал, но протянул руку, и их ладони на миг сомкнулись. Потом Джеффри Чарльз рассмеялся почти мужским голосом и поскакал вверх по дороге.

Когда Росс добрался до дома, Демельза ждала его в гостиной, но сделала вид, что перебирает одежду Клоуэнс. На ней было затянутое на талии ярко-синее платье и более светлая шаль. Волосы распущены, но несколько дней назад она их подстригла, и теперь они достигали лишь плеч.

— Ты долго засиделась, — заметил Росс.

— Клоуэнс так быстро растет! Если за ней не следить, станет пышкой.

— Подожди пару лет, когда она начнет прибавлять в росте и станет худой, как Джереми.

Росс стянул шейный платок и взглянул на себя в зеркале.

— Ты опять рыбачил, Росс?

— Можно и так сказать. В беспокойных водах.

Лента на одном из платьев Клоуэнс оторвалась, и Демельза ее подобрала.

— Ты ходил повидаться с Элизабет?

— Не совсем. Я ходил посмотреть на мой старый дом — что за общество принимают Уорлегганы, раз вокруг этого подняли столько шума. Разумеется, я не входил в дом.

— Это было рискованно, Росс.

— Нет. Я знаю все тайные тропки. Мы с Фрэнсисом вместе лазили по секретным проходам, которые сделали еще до королевы Анны.

— Но... — Демельза запнулась, — год назад ты бы так не поступил.

Росс взглянул на нее.

— Нет... Нет... Хотя у меня было несколько стычек с Джорджем с тех пор, как он переехал в Тренвит, я на них не напрашивался. В последний раз это случилось, когда арестовали Дрейка, а потом, конечно, прошлогодние выборы... — Он медленно кивнул. — Но ты права, если думаешь, что я хочу жить спокойно и дать спокойно жить другим. Я всегда считал, что мы не сумеем ужиться рядом. И до сих пор так думаю. Но я... я не пытался устроить ссору, отправившись туда сегодня. Это было просто... просто порыв, желание увидеть...

— И ты увидел?

— Немного. Я наткнулся на Элизабет — она в одиночестве гуляла по саду, и поговорил с ней. Она была не слишком рада встрече, и это вполне понятно. Наконец-то ее отношения с Джорджем наладились. Так она сказала, правда, не назвала причину. Можно только догадываться и надеяться, что это навсегда. Она, очевидно, хочет, чтобы так и оставалось, чтобы брак не усложнялся вспышками ревности, пусть и необоснованной, что могло бы произойти, если бы Джордж обнаружил меня на своей территории, беседующим с его женой.

— А ты, Росс?

Он нетерпеливо передернул плечами.

— Я же говорил тебе, объяснял... даже слишком часто. Мне больше нечего добавить.

Демельза сложила одежду и встала коленом на стул.

— Но стоило нам перемолвиться несколькими словами, как появился один из гостей. Не помню, как его представила Элизабет, но у меня от него волосы встали дыбом.

Демельза подошла к нему поближе.

— Это неправильно, Росс. Ох, я не про Элизабет. Я говорю об этом духе соперничества, вражды. Несколько лет назад ты сказал, что у нас есть всё, чего мы только можем пожелать. Ты сказал именно это — жить спокойно и дать спокойно жить другим... Это потому, что я тебя подвела?

Росс похлопал ее по руке.

— Возможно, мы оба друг друга подвели, пусть и совсем немного. Но не преувеличивай, не раздувай из мухи слона, это был случайный неразумный поступок, только и всего. Тебе придется смириться, давно пришлось смириться с тем, что я не всегда действую разумно.

Демельза вздохнула и сказала лишь:

— Я слышала, из-за своей неразумности ты чуть не утопил Джуда Пэйнтера.

— Джуд даже трубку не намочил! Он прекрасно плавает. Но ты бы слышала, как он матерился, когда мы вытащили его на конце веревки, будто пойманную рыбу! Как топал ногами — башмаки он потерял, и это его разъярило больше всего. Он стоял босой, вода стекала даже с полей его шляпы, а Джуд просто из себя исходил от негодования!

— Я отдам ему твои старые башмаки.

— А хуже всего, что сегодня его наградили новым прозвищем. Теперь его зовут Джуд Сардина. Боюсь, его хватит удар от расстройства.

— Всё дело в мальчишках. Они обзывают его, держась на расстоянии. А еще не так давно они называли его архангелом Гавриилом.

— Кстати, — сказал Росс, — Джака Хоблин той ночью завел со мной серьезный разговор. Спрашивал, не знаю ли я, каковы намерения моего шурина по отношению к его дочери.

— И что ты ответил?

— Что не имею понятия. Как я понимаю, Дрейк виделся с Розиной четыре раза, но если у него нет серьезных намерений, Джаке не хотелось бы, чтобы он отваживал других подходящих молодых людей.

— Да нет никаких подходящих молодых людей! Если Джака не будет осторожен, то всё испортит! Дрейк не из тех, кем можно понукать или направлять.

— Ну ладно, пора спать.

Росс задул свечу у окна и задернул шторы, приоткрыл окно, чтобы изгнать мотылька, и снова захлопнул. Демельза затушила остальные две свечи, взяла четвертую и подождала у открытой двери Росса. В мерцающем свете видна была ее бледная кожа, темные глаза и задумчивое выражение лица, а также бархатное кресло с узором из листьев рядом с ней, полупустой бокал вина и черная бутылка. Разговор быстро перешел от серьезных тем ко всякой чепухе. Это было спасительной особенностью их отношений, но сейчас не сильно улучшило ситуацию.

— Росс...

— Что?

— Да так, неважно.

Он подошел к двери и обнял Демельзу. Так они поднялись по лестнице — по-товарищески. Но душа у Демельзы болела. «Я тебя подвела», — сказала она. «Возможно, мы оба друг друга подвели», — ответил он, не беспечно, но как будто всё в прошлом, как будто он принял всё то, что произошло между ними. Наверное, так и нужно. Наверное, он прав. Но почему же ей так грустно? Почему же ей так грустно?

В том году Росс так и не вернулся в Лондон. Два месяца он разбирался с несчастьем в шахте. Он написал лорду Фалмуту письмо с объяснениями.

Демельза, во всем ищущая хорошую сторону, сказала, что могло быть и хуже, и в кои-то веки Россу пришлось с этим согласиться. Погибли двое — конечно, это трагедия, но шахтеры трудились, постоянно рискуя. В прошлом году на Уил-Китти из-за пустяковых случайностей погибли трое. Одна-две смерти в год считались естественной убылью во времена работы Грамблера. Просто чудо, что при такой катастрофе погибло так мало людей.

Несколько человек спаслись поистине чудом. Мики Грин был один на уровне в пятьдесят саженей и услышал шум воды — по его словам, это звучало, как взрыв кипящего котла. Он побежал к небольшой возвышенности, забрался на крепь и сидел там два часа, а вода бурлила вокруг. Потом, когда худшее миновало, он спустился и осторожно, по пояс в воде, стал пробираться к ближайшему шахтному стволу. Один из Картеров, мальчишка тринадцати лет, шел за Сэмом, но он не умел плавать, и потому вскарабкался по лестнице, той самой, с которой упал Спаррок, каким-то образом сумел увернуться от падающих обломков и выбрался на поверхность весь в ссадинах и серый, как крыса.

Главная заслуга в минимальных потерях принадлежала Сэму Карну, но он был не из тех, кого легко отблагодарить. Он не пил. Не любил праздники, где остальные неизбежно напивались. Он с улыбкой пожимал плечами в ответ на слова благодарности и пытался увести разговор на темы загробной жизни и тому подобного. Иногда казалось, что события опечалили его куда больше, чем должны были, и Демельза не сразу разузнала правду. Тогда она сказала:

— Ох, Сэм... Ох, Сэм. Мне так жаль. Ох, Сэм, это частично моя вина.

— Нет-нет, сестра, ничего подобного. Ты сделала то, что считала наилучшим. И может, оно и правда к лучшему. Иегова решил возложить на меня эту ношу, и я должен благодарить его за прощение и благодать. Если я грешил, то должен очиститься. Если милая Эмма грешила, то я верю, что со временем ее душа тоже очистится, и она начнет новую жизнь в почитании Христа.

Временами трудно было сочувствовать молодому человеку, выражающемуся как проповедник, но Демельза, хорошо знавшая брата, поняла, что под истинной и пылкой верой скрыты страдания, такие же страстные, как у любого мужчины, навсегда потерявшего любимую. Она представляла, что иногда Сэм просыпается темной ночью, и его плотская сторона осознает — если бы не религия, он женился бы на Эмме еще в прошлом году. Даже если бы он отдавался религии с чуть меньшим пылом, принимал бы чуть меньше к сердцу, он мог бы жениться. Демельза также считала, что они прекрасно подошли бы друг другу — Сэм бы оттенял вульгарное жизнелюбие Эммы, а Эмма поддразнивала бы Сэма и слегка утихомирила пылкость его веры.

Но этому не суждено было случиться, и Демельза страдала, что внесла в это свою лепту. Теперь Сэм, местный герой, пребывал в печали, и его состояние на время даже повлияло на отношение к Богу и пастве.

На уровне в сорок саженей на Уил-Грейс скоро снова начались работы, а чуть позже и на пятидесяти саженях, но пока занимались только ремонтом, руду наверх не поднимали. Потоп разрушил трубы насоса, их предстояло починить первым делом. На уровне в пятьдесят саженей мягкую породу, из которой нельзя было извлечь много металла, раньше сгребали в кучи — ее собирались поднять наверх, когда будет больше времени и меньше работы. Но вода размыла кучи, и порода вместе с разным хламом заблокировала тоннели. Когда откачали воду, спустившиеся вниз шахтеры оказались по колено в грязи и не могли пройти к хорошим жилам, пока грязь и камни не сложили в корзины и не вытащили на поверхность.

Вода обрушила вниз груду камней, местами деревянная крепь обвалилась, и потолки со стенами стали ненадежными. В старой книге по горному делу Росс прочитал, что «вода размывает мягкую породу, разносит повсюду и причиняет неприятности». Так оно и вышло. Поскольку, пока шахта в таком состоянии, обычные способы оплаты были неприемлемы, он ввел старую систему, когда каждый день подсчитывали число поднятых наверх корзин с рудой, глиной, мусором и камнями, а оплату производили за количество корзин, разделив поровну между всеми работниками.

Поначалу они гадали, сможет ли насос справиться с дополнительным объемом воды. Уровень в сорок саженей скоро расчистили, но прошло почти две недели после починки труб насоса, прежде чем вода стала уходить ниже. Дюйм за дюймом, днем за днем, всех не покидал страх, что с осенними дождями она снова начнет прибывать.

Ноябрь выдался непогожим и сырым, но дожди были мелкими, шквалы быстро их уносили. Временами ветер так завывал, что заглушал грохот моря. В бухте Хендрона в последнее время редко случались кораблекрушения, но в середине месяца сели на мель два корабля: маленькая шхуна, идущая из Труро в Дублин с грузом саржи, ковров и бумаги, и большой бриг с углем из Суонси.

Шхуна дрейфовала кормой вперед и разбилась около Уил-Лежер. Команда из четырех человек спаслась, но содержимое трюмов растворилось как по волшебству в дожде и ветре. Убедившись, что команда уцелела, Росс благоразумно остался дома: он не желал повторения обвинений 1790-го года. Бриг сел на мель чуть дальше, почти у Темных утесов, где никто не жил, и семеро из девяти человек экипажа утонули. Местный народ тоже поживился останками кораблекрушения, и той зимой у всех угля было в достатке. Весь следующий месяц желтый песок пляжа Хендрона обрамляли черные полосы, как карточку с извещением о похоронах.

В конце ноября Джереми подхватил простуду, у него, как обычно, начался кашель и жар. Для такого здорового организма грудь у него была на редкость слабой. В деревне распространилась чахотка, не только среди сорокалетних шахтеров, чьи симптомы были естественным следствием условий работы, но и среди молодежи, во многих семьях дети начинали один за другим кашлять. Иногда за пять лет в семье выкашивало всех пятерых детей, и два здоровых родителя оставались без продолжения рода. Иногда умирали пятеро или шестеро из восьми. И это дети, наперекор всем детским хворям дожившие до отрочества. Болезнь нападала неожиданно, причем обходила дом по соседству.

Но Джереми, в достатке получавший тепло и заботу, всегда был слаб грудью, потому родители сразу предположили худшее. Демельза упомянула об этом Дуайту, и тот заверил ее, что не видит никаких симптомов чахотки.

Двадцать восьмого числа, посидев около часа с Джереми, она спустилась вниз, и оказалось, что Росс уже вернулся. Он читал книгу, стоя у окна, где было светлее. Даже теперь они редко пользовались библиотекой помимо особых случаев. Демельза заметила, что Росс читает «Минералогию Корнуолла», опубликованную двадцать лет назад доктором из Редрата, неким Уильямом Прайсом, страницы этой книги Росс листал так же часто, как Сэм — Библию.

Демельза выглянула из другого окна. Этим вечером облака были под цвет пляжа: неровные мешки с углем неслись над долиной со скоростью вращающегося мира. Сирень у окна сгибалась и дрожала, сад выглядел уныло, неизвестное растение, подаренное Хью Армитаджем, распласталось листьями на стене библиотеки.

— Прошел еще один месяц, а мы по-прежнему работаем на уровне в пятьдесят саженей, — сказал Росс. — А это означает три месяца потери добычи, если говорить только о прибыли и убытках.

— Никто не говорит только об этом, Росс.

— Вот что мне интересно. Ты только послушай, что пишет Прайс: «В некоторых местах, в особенности когда новая штольня соединяется со старой, давно заброшенной, шахтеры наталкивались на источники воды настолько неожиданно, что почти мгновенно погибали. Поэтому стоит принимать серьезные меры предосторожности и пробивать отверстие с помощью железного стержня длиной в сажень или две, прежде чем отбивать породу молотком, чтобы вовремя заметить воду. Однако этот совет может не понравиться тем, кто желает поскорей обогатиться и ценит деньги больше человеческих жизней».

— И о чем это говорит? После драки кулаками не машут.

— Вероятно, я желал поскорей обогатиться и ценил деньги больше, чем людские жизни.

Демельза нетерпеливо откинула с лица волосы.

— Ты же знаешь, что это неправда, так зачем так говорить? Для тебя деньги никогда не имели значения. Даже в те времена, когда шахта не давала прибыли, когда мы еле сводили концы с концами и должны были рисковать. Тогда ты мог себя корить. Но не сейчас.

Росс закрыл книгу.

— Но всё равно, эти слова Прайса неприятно читать.

— Так не читай.

Росс криво улыбнулся.

— Чем больше твоих доводов я слышу, тем более фарисейскими они мне кажутся.

— Не знаю, что означает «фарисейские», — ответила Демельза, наматывая локон на палец.

— Ну, если честно, то я тоже. Благовидные, но неискренние — вот что я пытался сказать.

— Достаточно понятно. Что ж, твоя фарисейская жена считает, что пора тебе прекратить мучить совесть фарисейскими спорами о том, ты ли виноват в ошибках всего фарисейского мира!

— У тебя это звучит как ругательство.

— Оно и есть, — заявила Демельза.

Росс засмеялся и снова взял книгу.

— Поставлю ее на место. Как и свою неспокойную совесть. — Он выглянул в то же окно, что и Демельза. — Боже, ну и тучи.

— Ты вчера был на Мейден?

— Да. Там довольно сухо, потому что вся вода вытекла в Грейс. Сухо, не считая вонючей грязи. Но воздух такой спертый, что мы не рискнули далеко забираться. Грязь и мусор забили колодцы и вместо того, чтобы предотвратить накопление воды, заперли ее там, потому-то и воздуха в штольнях нет.

— Мне не нравится, что ты спускаешься туда, — сказала Демельза. — Я всегда думаю о случившемся с Фрэнсисом.

— Он пошел один. И неужели я не должен делать то, что заставляю делать других?

— Нет, я принимаю тебя таким, как есть. Но не хочу тебя терять — таким, как есть.

Росс накрыл ладонью ее руку.

— Ты беспокоишься за Джереми?

— Нет-нет. Просто хочу, чтобы поскорей спал жар.

Из окна стало видно, как на шахте начали мигать огоньки.

— Хочешь, чтобы снова зашел Дуайт? Я могу послать Бенджи Картера.

— Лучше его не беспокоить, Росс. Сара тоже нездорова, как он сказал.

— Сара? — вскинул взгляд Росс.

Демельза подняла брови.

— Сара. Его дочка. Почему ты так странно смотришь?

— Разве? Нет. Я просто не вспомнил, о ком ты.

— У нее простуда, как у Джереми. Теперь все кругом болеют. Половина округи кашляет и чихает.

— А-а-а, — протянул Росс. — Ну да, понятно.

Он снова похлопал ее по руке и прошел через столовую в библиотеку.

Демельза подбросила угля в камин и посмотрела, как струйка дыма потянулась в комнату, пока ветер метался в дымоходе. Потом она подошла к фортепиано и стала играть пьеску, которую знала наизусть — упрощенную сонату Скарлатти, как когда-то ее обучила миссис Кемп.

В комнату снова вошел Росс.

— Я забыл, — сказал он. — На шахте остались еще кое-какие дела. Это займет около часа. Я вернусь как раз к ужину.

Демельза кивнула, волосы упали ей на бровь, она слегка высунула язык, как часто бывало во время игры. Но потом она услышала стук копыт и пошла на кухню.

— Капитан Полдарк взял лошадь?

— Да, мэм. Джон оседлал для него коня.

— Чтобы поехать на шахту?

— Не знаю, мэм. Он только сказал Джону, что возьмет Шеридана.

Мистер Артур Солвей, работник библиотеки графства на Принс-стрит, которая теперь предлагала почти пятьсот книг для чтения на дому или в собственных помещениях, был высоким и худым молодым человеком болезненного вида, тихим и тревожным по характеру. Когда он влюбился в Ровеллу Чайновет и обнаружил к своей радости и почти испугу, что это чувство взаимно, то не мог заснуть по ночам, размышляя о выпавшем счастье. Ее признание в том, что она уступила притязаниям одного мерзавца (без имен и подробностей), стерло с ее образа немного позолоты, но вскоре Артур забыл об этом, восхищаясь своей будущей женой.

Выходец из ужасных трущоб на Уотер-стрит, где до сих пор обитали его родные, он каждый вечер после работы учился читать и писать при свете плюющейся жиром судовой свечи, и в двадцать четыре года по рекомендации достопочтенной Марии Агар, у которой когда-то работала его мать, Артуру предложили место в только что открывшейся библиотеке, и он начал потихоньку выбираться из пучины нищеты. Теперь он хотя бы мог купить приличный костюм, питаться чуть лучше, вращаться среди сливок образованных горожан, немного помогать семье и гулять по улицам Труро, ощущая себя респектабельным членом общества, за что не переставал благодарить Господа. Он был беден, близорук, тяжко трудился, но ему несказанно повезло.

Женитьба на Ровелле подняла его еще на ступеньку выше, о чем он даже не мог мечтать. Она была столь утонченной, столь прекрасной (по-своему), умела читать на латыни и греческом, была умнее и образованнее. Они часто обсуждали книги, и очень скоро он признал ее умственное превосходство.

Но в каком-то смысле она была менее гордой (его гордость она называла ложной), и при воспоминаниях о встрече с ее зятем, викарием церкви святой Маргариты, когда они спорили о размере приданого, причем чуть не дошло до драки, при этих воспоминаниях он покрывался холодным потом. Ровелла постоянно его поддерживала, придавала ему решимости, ободряла, избавляла от смущения, говорила, что если он и впрямь хочет на ней жениться, то должен бороться и получить достаточную сумму для обустройства в городе хотя бы с минимальным комфортом.

И этот пугливый воин задал сражение, хотя и не желал его, и каким-то образом им удалось вытащить из мистера Уитворта пятьсот фунтов. На часть суммы они купили и меблировали коттедж из четырех комнат, а остальное вложили в государственные облигации с доходом в тридцать фунтов годовых. Как и предрекала Ровелла, этого оказалось достаточно. Жили они скромно, но прилично.

Этот брак сотворил чудо и в другом смысле, поскольку Ровелла была кузиной миссис Джордж Уорлегган, ставшей после брака одной из самых влиятельных дам Корнуолла. Артур женился одновременно на представительнице старой, но обедневшей аристократии, а с другой стороны — на родне нувориша. Он был полным ничтожеством и наконец кем-то стал.

Правда, теща их не навещала, а Уитворты, выделив приданое и побывав на свадьбе, совершенно оборвали всякие отношения. Но миссис Элизабет Уорлегган сделала им несколько любезностей, и оказывала особое внимание, приходя в библиотеку. И это было еще только начало. Спешить некуда. К тридцати годам он усвоит хорошие манеры, научится у Ровеллы складно говорить и постепенно ее семья его примет, в этом Артур не сомневался.

Ему также было ясно, что у Ровеллы есть небольшие собственные средства, о которых она не упоминала. В прошлом году она потратила небольшую, но всё же приличную сумму на разные бытовые мелочи. Новый ковер в спальне наверняка обошелся недешево и очень пригодился — теперь зимой из щелей между половицами не сквозило. Иногда в ее кошельке оказывалось полсоверена, и Артур понимал, что она вряд ли сэкономила на домашнем хозяйстве, не говоря уже о том, что он всегда давал ей серебряные монеты. Но это не влияло на его чудесную новую жизнь.

По вечерам он работал дома до девяти, но по четвергам навещал родных. Ровелла относилась к этому благосклонно, всегда настаивала на том, что он должен пойти, вне зависимости от погоды, чтобы не разочаровать родителей. Она его не сопровождала, ссылаясь на то, что иногда заходит к ним днем, но всегда прилагала небольшой подарок: баночку джема, несколько яиц, упаковку табака или конфеты детям — она была очень заботлива.

Во второй четверг марта Артур Солвей вернулся домой из библиотеки около половины седьмого, когда садящееся солнце окрасило небо в пурпурные и зеленоватые цвета. Было еще холодно, так холодно, что Ровелла разожгла камин в спальне, но слишком ветрено для серьезных морозов. Артур наскоро перекусил с женой и в семь часов вышел. Небо тускнело, но было еще светло. Ровелла дала ему с собой полфунта масла.

До Уотер-стрит, узкого прохода с сараями и домами, находящейся не так далеко от более респектабельной части набережной, было всего десять минут ходьбы, и можно было срезать путь через еще более запущенный район у верфи, где жили самые бедные и те, кто не в ладах с законом. Артур втянул узкие плечи, когда его стала зазывать какая-то женщина, и, увидев в порту два судна, решил возвращаться домой длинным путем.

Отцовский дом стоял в ряду прочих принадлежащих городскому совету коттеджей и сдавался за две гинеи в год. Он состоял из главной комнаты, кладовки за ней, небольшой кухоньки, которую мистер Солвей превратил в столярную мастерскую, и комнаты наверху, в мансарде, примерно шестнадцать футов в длину, где все спали. Визиты Артура были для всей семьи красным днем в календаре, ведь он достиг куда больших успехов, чем кто-либо из них мог мечтать, и в результате оплатил просроченную аренду, городской совет вернул мистеру Солвею инструменты, и тот снова смог кое-как зарабатывать на существование. К сожалению, хотя он усердно трудился, но не был наделен умелыми руками и получал лишь самые простые заказы. Но у него были собственные гордость и достоинство, и даже в самые тяжелые дни он упорно отказывался от предложения переселиться в работный дом. Теперь благодаря Артуру эта опасность миновала.

Как всегда, библиотекаря ожидал теплый прием, и он этому обрадовался. Удивительно, но все дети мистера Солвея выжили, хотя парочка обладала сомнительным здоровьем и умом, и потому сейчас, когда лишь двое работали прислугой, в доме жили девять человек, следующему по возрасту за Артуром было двадцать два, а младшему не исполнилось и трех.

Хотя Артур уже поел, он разделил с родными спартанский ужин и поговорил о погоде, ценах, скарлатине, о том, что сын Пенроуза потерял в битве при Ниле ногу, и его отправили домой, о том, как все жалуются, что улицу после расширения Миддл-роу не перейдешь, что мистера Пирса, нотариуса с Сент-Клемент-стрит, хватил очередной удар, а Джордж Табб нализался, свалился в канаву и валялся там на морозе полночи, пока его не нашла жена.

В конце ужина Табби Солвей, старшая дочь, вдруг сказала:

— Я сейчас упаду. Держите меня!

Но было слишком поздно. Мистер Ройял, аптекарь, к которому они ходили, посоветовал перед припадком туго перевязывать платком каждую руку, и тогда это ослабляло приступ. Но сейчас он произошел так внезапно, что никто не успел среагировать, и через минуту девушка уже лежала на полу и дергалась с пеной у рта.

Зрелище было жутким, но все привыкли, и даже младенец не заплакал. Мать семейства и вторая по старшинству сестра занялись Табби, как умели, прикладывая к ее лбу мокрые тряпки и сунув в рот палку, чтобы она не откусила язык. Младшие отнесли в кладовку тарелки и кружки, Артур и его отец перебрались поближе к очагу, и мистер Солвей закурил трубку. Они смотрели на бьющуюся на полу девушку и вполголоса разговаривали.

Ее конвульсии стали слабее, она начала ровнее дышать, будто заснула. Иногда и правда такое происходило, и тогда ее относили вверх по скрипучей лестнице в комнату наверху. Но стоило всем расслабиться, как начался еще один припадок, и было ясно, что он будет сильнее.

Второй припадок длился почти как первый, а за ним последовал и третий.

— Я лучше схожу за мистером Ройялом, — предложил Артур.

— Да. Он давал ей что-то в перерывах между припадками, и это вроде помогало бедняжке.

— Хорошо бы вам пригласить доктора Бенну, — сказал Артур. — Он лучше обучен, все его превозносят.

— Может, в другой раз. Но сомневаюсь, что он снизойдет до таких как мы. И он далеко живет. А мистер Ройял прямо на холме, за твоим домом.

— Приведу его, — ответил Артур и надел плащ и шляпу.

Он снова рискнул пройти мимо верфи и поспешил в аптеку мистера Ройяла. На самом деле идти было дальше, чем до мистера Бенны, но Артур понял нежелание отца вызывать такого важного человека.

Пока Артур был у родных, налетел северо-западный ветер с градом, и хотя он кончился, черное брюхо тучи заслоняло народившуюся луну. Над аптекой мистера Ройяла, пузатого человека с щербатым лицом, горел огонек. Мистер Ройял лично открыл дверь и согласился осмотреть пациентку. Однако ему нужно было сделать снадобье, поскольку его нельзя долго хранить. Не обождет ли мистер Солвей, или, может, вернется один и скажет, чтобы его дождались? Мистер Солвей сказал, что пойдет обратно.

Так он и сделал, но потом ему пришло в голову предупредить Ровеллу о своей задержке. Он давно уже не видел припадков Табби, но этот оказался самым тяжелым. Табби была простодушной, но удивительно милой, ее головку никогда не посещали дурные мысли, ни разу с самого детства, и Артур был крепко к ней привязан. Он решил остаться, по крайней мере пока она не успокоится, пока не минует худшее и девушку не уложат в постель. А еще он хотел перемолвиться словечком наедине с мистером Ройялом.

Артур остановился в конце своей улицы и свернул на нее. В их коттедже было четыре комнаты, и Артур удивился, не увидев внизу света. Окна спальни выходили на задний двор. Скорее всего, Ровелла там. Артур толкнул дверь. Заперто.

Ничего удивительного. Ровелла говорила, что ее единственное возражение против отлучек мужа по четвергам — боязнь оставаться одной, и потому она запирала дверь. Но она всегда ждала Артура к десяти, и иногда он посмеивался над тем, что могло случиться, если Ровелла пойдет спать, и он на всю ночь останется перед запертой дверью. Но вряд ли она пошла спать так рано. Не было еще и девяти.

Он поразмыслил, стоит ли стучать. Это могло ее напугать, раз она не знает, кто за дверью. Может, не стоит ее беспокоить. Если бы время было позднее и Ровелла легла спать, Артур мог бы бросить несколько камушков в окно спальни и разбудить жену.

Но если она не легла, а он не вернется к десяти, то Ровелла встревожится. Она наверняка погасила внизу камин и пошла наверх согреться.

Он снова задумался, и в это время из-за тучи показалась луна и осветила грязную улицу. Артур опустил взгляд. Его следы четко вырисовывались на полудюймовом слое града. Но были и другие следы, крупнее и тяжелее, их частично прикрыл град, но в какой-то степени и подчеркнул, и стало ясно — гость прибыл в разгар града. Следы вели к двери, но не из нее.

Пасхальная неделя — неподходящее время для смерти, думал Оззи. Не то чтобы он или другие священники сильно утруждались в преддверии Пасхи, но всё же дел в приходе становилось больше, в особенности эта утомительная вереница венчаний в воскресенье. И хотя мистер Оджерс почти совсем поправился и возобновил службы в Соле, викарий планировал нанести неожиданный визит, возможно в пятницу, провести ночь в Тренвите, проинспектировать своего заместителя и отметить недостатки, от которых страдает церковь Сола.

Однако кое-кто явно не дотянет до конца недели, а это означало еще и утомительную вереницу похорон. А среди них, прежде всего, похороны мистера Натаниэля Пирса. Инфлюэнца нанесла ему удар в спину, и сердце старика решило наконец-то прекратить борьбу. Он лежал, как безжизненная гора, дышал короткими глотками, которые явно не могли долго поддерживать огромное тело. В таком состоянии он находился, когда Оззи зашел к нему в предыдущий четверг, и каждый день священник ожидал услышать о кончине мистера Пирса. Но близилась Пасха, а новость так и не пришла, хотя во вторник дочь нотариуса послала записку со словами, что это дело нескольких часов.

Утром в Страстной четверг Оззи задался вопросом, стоит ли придерживаться обычного для этого дня маршрута. Он не был человеком, строго соблюдающим все заповеди, но понимал, что может ограничить себя во время поста — это продлится недолго. Пару раз он одернул себя, когда пытался открыть дополнительную бутылку вина. Он отменил заказ на портвейн, который Морвенна иногда пила, памятуя о совете доктора Эниса. Каждое воскресенье Оззи взял за правило проповедовать на десять минут дольше. Он снизил потребление масла слугами. Он возносил молитву каждое утро, встав с постели, как и каждый вечер. И после игры в вист приходил домой пораньше.

Но он всё равно продолжал посещать Ровеллу, даже несмотря на то, что возобновил плотские отношения с женой два раза в неделю. Он по-прежнему желал Ровеллу, а похоть, как он знал, отвратительна. Это должно прекратиться, твердил он себе, но вспоминал о своей похоти с удовольствием. А текущая неделя — самое подходящее время, чтобы положить этому конец. Даже если он прекратит визиты всего на несколько недель, Ровелла перестанет так быть в нем уверенной, станет реже требовать подарки. Теперь, когда жена снова оказалась в его распоряжении, Оззи не мог больше оправдывать внебрачную связь под предлогом необходимости для здоровья.

После того как он взял жену силой, Морвенна вела себя лучше, чем он ожидал. Правда, теперь она иногда часами ни с кем не разговаривала, даже со слугами, а в особенности утром по четвергам и субботам. И внезапно она перестала выполнять некоторые обязанности в приходе. Но она принимала Оззи, когда он приходил в ее спальню, и не сопротивлялась. Она совершенно не реагировала на его прикосновения — неприятный контраст с ее похотливой сестрой, но он всё равно получал удовлетворение. А в первую ночь, перед тем как покинуть жену, он рассказал ей о роли мисс Кейн, и как он понял, Морвенна уже подозревала что-то в этом роде и не попыталась осуществить свою угрозу. Теперь он понимал, что это были лишь безумные угрозы истеричной женщины, которые не стоило принимать всерьез. Он просто не мог поверить, что настолько испугался и поверил в них. Он испугался собственной тени.

Но когда умрет мистер Пирс, станет труднее устроить регулярные визиты по четвергам к Ровелле. И значит, в этот четверг, если мистер Пирс доживет до вечера, стоит забыть на время о лучших побуждениях и навестить ее в последний раз. В конце концов, он может позволить себе получить удовольствие и во время поста.

Он вышел из дома в обычное время, перемолвившись словечком с мисс Кейн и, наказав ей не оставлять ребенка без присмотра — пускай угрозы оказались пустыми, но не стоило расслабляться, — поскакал к мистеру Пирсу, спешился, и мисс Пирс с покрасневшими глазами и одутловатым лицом повела его наверх, где лежал нотариус. Он еще дышал, как вынутая из воды рыба. Других признаков жизни не было, разве что глаза приоткрыты. Оззи задумался о том, что придется полчаса провести в этой тесной и неприятной комнате.

— Он... он без сознания? Почти нас покинул?

— Полагаю, он нас узнает, — ответила мисс Пирс, сглотнув. — Он не может пошевелить ни руками, ни ногами, но понимает речь. Он отвечает, подмигивая. Вот и всё, что ему осталось. Папа, дорогой, ты меня слышишь?

Один глаз на огромном лице, лежащем на подушке, медленно закрылся.

— Дорогой папа, — повторила мисс Пирс, и слезы потекли по ее щекам, — тебя пришел навестить викарий. Ты меня слышишь?

Глаз снова закрылся.

— Ну что ж, — сказал Оззи и громко откашлялся. — Рад снова вас видеть, друг мой, даже если в последний раз. Позвольте принести вам утешение. Давайте я вам почитаю.

Он убрал от носа платок и сел в кресло подальше от кровати. Потом открыл Библию. Мисс Пирс тактично удалилась.

— Позвольте я почитаю вам семьдесят третий псалом. «Но я всегда с Тобою: Ты держишь меня за правую руку; Ты руководишь меня советом Твоим и потом примешь меня в славу. Кто мне на небе? И с Тобою ничего не хочу на земле».

Через двадцать минут он вытащил часы. За окном было еще совсем светло. Рановато, чтобы подниматься на холм, но можно пройтись по городу, даже дойти до церкви святой Маргариты.

— Теперь я должен вас покинуть, — сказал Оззи, закрывая книгу. — Я верю, что Господь поприветствует вас на небесах. Теперь мне пора, у меня еще много дел.

Когда он собрался уходить, мистер Пирс снова моргнул, и его раздувшееся лицо исказило подобие улыбки. Слива почти созрела.

Эта улыбка, несомненно, отражала признательность за внимание, которое уделял ему Оззи весь этот ужасный год. Она означала «прощайте, мой мальчик, прощайте». Но на этом лице она выглядела циничной, почти зловещей, как будто Нат Пирс на пороге смерти, когда ко всем приходит озарение (или не приходит), дал понять, что он знает: внимание Оззи лишь увертка, попытка скрыть его свидания в доме на холме.

Известия достигли Сола в пятницу вечером. Жестянщик, курсирующий между Сент-Агнесс и Сент-Майклом, зашел, как обычно, к Дрейку, когда проходил мимо в субботу утром. Услышав новости, Дрейк сел и закрыл голову руками, его губы побелели. Накануне в мастерской побывала Розина вместе с Парфезией и двумя ее детьми — двухлетним и двухнедельным, девушки со смехом переставили кровать и повесили новые шторы, а Розина принесла несколько диванных подушек, над которыми работала, и покраснев сказала, что в воскресенье утром Арт Муллет перенесет ее сундук. Там лежали все ее маленькие сокровища. Конечно же одежда, глиняный чайник, три хорошие ложки, две оловянные пивные кружки, украшенная ракушками шкатулка, ожерелье из бисера, книга по кройке и шитью, отрез шелка, который Джака стащил после кораблекрушения в 1789 году и отдал ей, вышитые тапочки, пара чепцов, молитвенник и амулет на счастье.

Всё это должно было прибыть в воскресенье, после свадьбы. Будут звучать смех и грубоватые шутки, кто-нибудь затеет потасовку, а потом они останутся одни. После свадьбы.

Дрейк встал и подошел к наковальне. Было еще совсем рано, и близнецы Тревиннарды не пришли. Лишь случайно он оказался поблизости и открыл ворота, когда мимо проходил жестянщик. Дрейк сомкнул руки и помолился. Бог явно его не услышал. Ничего не произошло. Он всё так же стоял на пороге мастерской Пэлли, которую уже очень скоро начнут называть мастерской Дрейка, и смотрел на крутой откос дороги, откуда она начинала подниматься к Сент-Агнесс. Вдалеке дымили трубы шахты. Шахты Уорлеггана. Высоко в небе кричали чайки. Ветер шелестел высокой травой и взъерошивал ее. А Дрейк обручился с чудесной и воспитанной девушкой, которую не любил, но мог бы научиться любить.

В девяти милях от этого места находилась его настоящая любовь, любовь всей его жизни — высокая молодая женщина в черном, мать, жена викария, образованная и хорошо ему знакомая, которая после замужества стала совершенно другой личностью и вдруг неожиданно оказалась вдовой. Что это означает? Что это означает для них обоих? Как этот неопровержимый, но безумный факт можно соотнести с более или менее здравым миром?

Сначала нужно удостовериться. Слухи в Корнуолле разлетаются быстрее ворон, но иногда ненадежны. Дрейк побежал к полю, где паслась его лошаденка. Она никак не хотела даваться в руки, но желание Дрейка пересилило, и через несколько минут он скакал без седла вверх по холму, в сторону неухоженного коттеджа, считающегося домом викария.

Мистер Оджерс в халате и под одеялом скрючился у маленького камина, пытаясь между приступами кашля нацарапать письмо. Дрейка мистер Оджерс не любил, поскольку тот был братом главного запевалы секты методистов, завоевавшей такую популярность в окрестных деревнях. А кроме того, хотя Дрейк этого не знал, мистер Оджерс первым рассказал мистеру Джорджу Уорлеггану о непозволительной привязанности Морвенны, что и вызвало соответствующие последствия. Но всё же молодой человек выглядел таким расстроенным, что мистер Оджерс ответил на его вопросы.

— Что? Да? Ах да, он точно мертв. Меня вызвали на похороны. Сам понимаешь, для крепкого молодого человека всё нипочем, но я давно уже не молод и совсем не здоров — из-за бронхита уже которую ночь не могу заснуть, которую ночь, и стоит мне проехать девять миль на взятой взаймы лошади в разгар проклятой зимы, как я последую за ним, не пройдет и месяца! И кому от этого станет лучше? Уж точно не мистеру Осборну Уитворту, он-то уже отправился на небеса. Его мать и вдова, без сомнений, как и другие священники, живущие поблизости, обрадуются моему присутствию... — Он запнулся и долго, почти любовно кашлял в носовой платок. — Весь этот месяц и прошлый из-под двери задувает, а у нас в спальне нет отопления. По ночам приходится накрываться чем попало, а потом я не выдерживаю веса и всё сбрасываю, и мороз прокрадывается к моим косточкам и днем и ночью, и днем и ночью.

Мраморные часы на каминной полке отбили восемь. Мистер Оджерс плотнее закутался в одеяло.

— Я написал об этом епископу, объяснил свое положение, бедственное положение... Что? Нет, в письме нет никаких предположений, что дело нечисто. Он просто упал с лошади. Упал с лошади. Сломал шею. Его нашли в полночь, нога запуталась в стремени. Сломал шею...

В тон священника вкрались нотки совсем не христианского облегчения. Пока викарием был мистер Уэбб, в нищенское существование мистера Оджерса хотя бы никто не вмешивался. Жизнь под руководством Оззи превратилась в ложе из шипов.

— Нет-нет, — сказал мистер Оджерс, — больше я ничего не знаю. — Он уставился на Дрейка и впервые отвлекся от собственных проблем, ему в голову закрались подозрения. — А тебе-то что, парень? Тебе какое дело? Завтра я тебя венчаю с деревенской девушкой, разве нет? Мэри Коуд? Нет, Розина Хоблин, да? Придется венчать шесть пар. Надеюсь, я это выдержу.

— Спасибо, — сказал Дрейк. — Спасибо, отче.

— А почему ты спрашиваешь? — спросил Оджерс. — Почему ты спрашиваешь? — прокричал он в закрывающуюся дверь. Но Дрейк уже ушел, оставив после себя только сквозняк.

Дрейк поскакал до холма, где стоял молельный дом Мейден, а оттуда он мог разглядеть и крышу собственного дома, и дымоходы Нампары. Но разговор с братом на эту тему не поможет, он и так уже знал, что скажет Сэм. Яснее ясного. Демельза куда лучше — она поймет, поймет агонию, в которой он сейчас пребывает. Но ведь она и устроила брак с Розиной, нет сомнений. Она выслушает и посочувствует, это ведь Демельза. Но даст тот же совет, что и Сэм. Никто, ни один человек не может дать ему непредвзятый совет. Дрейк не может довериться никому, кроме самого себя.

Он поскакал вниз, к Нампаре, потом по неровной пустоши к ступеням в изгороди, за которой лежал пляж Хендрона. Там он перекинул поводья через столб, оставил лошадь и пошел к берегу.

Для прогулки по пляжу день выдался неподходящим, но погода была под стать его настроению. Бледное солнце скрылось, и ветер гнал облака как дым, превращая их в лоскутки, пока не очистил небо, а потом снова собрал тучи. Прилив поднялся наполовину, и прибой шумел почти как ветер, шипел и громыхал. На гребнях волн скользили айсберги пены, изгибаясь и переворачиваясь.

Дрейк бродил целый час, ветер сдувал его и заставлял трястись. Он миновал Святой источник, где когда-то давно, много лет назад, как ему казалось, они с Джеффри Чарльзом и Морвенной сложили над водой пальцы в форме креста, помолились и загадали желания. Дрейк подумал, что вряд ли было бы хуже, вряд ли всем им было бы хуже, если бы они помолились дьяволу.

Он добрался до подножия Темных утесов, где море, отступив, оставило мрачный скелет севшего на мель брига, окруженного озерцом воды, черной и покрытой рябью. Дрейк развернулся и пошел обратно. Песок был очень мягким, и местами ноги погружались в него, будто он шел по пушистому снегу. Вода быстро прибывала. Ее языки с шелестом накатывали на песок, пузырились и снова отступали, оставляя бахрому пены и мокрые полосы песка. Ветер уносил пену по пляжу, до самых утесов. Прилив заставил Дрейка прижаться к утесам Уил-Лежер — к тому времени, как он туда добрался, было бы самоубийством пытаться идти дальше по пляжу. Может, если бы он попробовал, это стало бы решением всех проблем. Решением? Это всё решило бы для него, но это выход для труса.

— Господи! — произнес Дрейк, — Господи! — и умолк. — Господь — пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…

Дрейк уставился на бушующее море и задумался о том, принесла ли ему покой эта прогулка. Разве его разум работал и пытался найти выход из этой ловушки?

Возможно. Он сформулировал некоторые мысли, некоторые решения, хотя скорее под влиянием чувств, а не логики. Словно утренние новости погрузили его душу в такую бурю, что некоторое время он не узнавал самого себя, а теперь эти новости и шок наконец-то отстоялись и он снова обрел рассудок. Дрейк стал карабкаться на утес и миновал заброшенные сараи и каменные строения Уил-Лежер. Он понял, что нужно сделать прежде всего. Нужно поговорить с Розиной.

Известия о том, что Дрейка нет в кузнице, добрались до Демельзы рано утром в пасхальное воскресенье. Их принес Сэм.

Она уставилась на брата.

— Но... он же сегодня женится! Мы все приглашены на свадьбу... Что значит ушел, Сэм? Куда он ушел? — Она приложила руку к губам. — Ох, Господи Иисусе!

Сэм кивнул.

— Боюсь, это так. Хотя молюсь, чтобы я ошибался.

— Он знает о смерти мистера Уитворта? Видимо, да. Но что... Ты уверен? Он не мог, Сэм. Он же обручен с Розиной! Он не мог бросить ее в день свадьбы! Это слишком жестоко!

Сэм переминался с ноги на ногу.

— У Дрейка очень сильные чувства, сестра. Очень сильные, он очень предан, пусть и не тому, кому надо. Из-за того у него и были проблемы еще давно, когда он пришел к Богу. Временами он так упорен, что не может забыть старых привязанностей...

— Но это! — прервала его Демельза. — Это ведь не религия... Прости, Сэм, не хочу тебя обидеть, но для нас эти вещи имеют разную значимость, и для меня, да и для большинства остальных, большее значение имеет его поведение в этой жизни. Розине... сказали?

— Он сам ей сказал, вчера вечером. Рассказал ей, и они поговорили десять минут, а потом он ушел.

— Ушел?

— Просто ушел. Вроде перед тем, как сделать предложение Розине, он рассказал ей о своей проблеме и как он любил ту девушку, что она любовь всей его жизни, но это закончено, и может ли Розина принять его таким как есть. И она согласилась. Но вчера вечером он пришел в ее коттедж как в воду опущенный, измученный и всклокоченный, хорошо хоть Джака был в пивнушке, и рассказал ей новости, что та молодая женщина овдовела и он в отчаянии, он должен пойти к ней, повидаться с ней, помочь ей, быть с ней рядом. И Розина...

— И?

— Не стала его останавливать. Она попыталась понять.

— Господи Иисусе, — повторила Демельза. Теперь она нечасто использовала это выражение. — Значит, свадьбы сегодня не будет...

— Похоже, что так. Без Дрейка она не состоится.

Демельза сделала пару шагов по комнате, покусывая большой палец.

— Мне не следовало вмешиваться.

— Что?

— Ты ведь знаешь, Сэм, что я почти что уговорила его жениться, считая, что это для его же блага.

— Так и есть. Так и есть. Розина была бы ему хорошей женой. Они жили бы счастливо и вместе посвятили бы себя Господу.

— Возможно. Но не сейчас. Разве что...

— Что?

Демельза безнадежно махнула рукой.

— Ведь надежды нет, надо полагать? Как Розина это приняла?

— С достоинством.

— Бедняжка. Но другие примут это не с таким достоинством, Сэм.

— Да... Джака не хотел меня на порог пускать. Весь побагровел. Я тоже частично виновен, ведь я его брат.

Демельза поднесла к голове кулак.

— Ох, Боже ты мой, Сэм, ну и переделка! Как бы я хотела, чтобы здесь был Росс! Как бы я хотела, чтобы он не уезжал. Что мы можем сделать?

— Ничего. Только ждать, так я думаю.

— Но ведь будет не только Джака. Все деревенские... Нельзя обещать жениться на девушке, а потом ее бросить! Вы с ним до сих пор для некоторых здесь чужаки. Иллаган далеко. Тебя любят. Как и его. Но когда чужак дает девушке обещание и бросает ее за день до свадьбы, когда всё уже готово, до последней детали... А еще есть Арт Муллет. Парфезия наверняка разозлится и будет его подзуживать. Дрейк не будет в безопасности, когда вернется... Если вернется.

— Ничего, — ответил Сэм. — Эти опасности легко предвидеть. Если он вернется. В особенности если привезет с собой ту девушку.

— Это вряд ли, — сказала Демельза.

Джака Хоблин два дня пил не просыхая.

Когда ему сообщили, в воскресенье утром в его доме произошла безобразная сцена. Он дал жене затрещину и ударил Розину по голове, словно они виноваты, потом в ярости отправился искать Дрейка, чтобы исполосовать его ремнем до костей. Но Дрейка нигде не оказалось, в кузнице было пусто, огонь в горне едва теплился, и лишь испуганный малец лет двенадцати ответил на вопли Джаки. Кузнец Карн ушел. Когда вернется — неизвестно. Никто этого не знает. Никого нет дома. Брат пошел его искать. Но Кузнец Карн ушел прошлой ночью и с тех пор не появлялся.

Разочарованный Джака разбил пинком пару ведер и ушел, а на полпути домой встретил Арта Муллета, также разыскивающего Дрейка. Они завернули в пивнушку Салли Треготнан и пили там остаток дня. Как и Джака, Арт желал наказать мерзавца, бросившего Розину, но как наказать, когда его нигде нет? Правда, его братец-святоша тут как тут, но даже их подогретое джином чувство справедливости не оправдывало избиение одного человека за грехи другого только на основе родства.

А кроме того, они с раздражением обнаружили неоднозначную реакцию посетителей пивнушки Салли-забери-покрепче. По всеобщему мнению, Дрейк поступил плохо, и хотя кое-кто предположил, что он отправился в Труро увиваться за новоиспеченной вдовой, другие думали, будто он в последний момент переменил свое решение относительно Розины и скрылся на несколько дней, пока не уляжется переполох. Как жаль, что это оказалась Розина, которую несколько лет назад так подвел Чарли Кемпторн, а ведь такую милую девушку еще надо поискать, она заслуживает лучшего, а ей дважды разбили сердце, бедняжке. Не то чтобы она когда-нибудь сохла по Чарли Кемпторну, это уж вряд ли, но... но хотя ее и бросили на пороге церкви, никто не утверждал, будто Дрейк ею попользовался, вот что было у всех на устах.

Ладно, Джака, мы поняли, о чем ты, но есть разница — одно дело, когда он нарушил слово, но никто не обвинит его в порче товара до покупки, никто не обвинит его, что он хоть пальцем до нее дотронулся, пока не надел кольцо. Уж чего у братьев Карн не отнять — это что они действуют честно и без утайки.

— Без утайки! — хмыкнул Джака. — Вот доберусь я до него — все кости переломаю без утайки!

Конечно, некоторые открыто встали на сторону Джаки, но вовсе не единодушно. Опасения Демельзы, что ее братьев считают чужаками, были справедливыми, так и останется до самой их смерти, ведь пять миль — это предельное расстояние, чтобы считаться своим, но они были ее братьями, а значит, шуринами Росса Полдарка, имеющего большой авторитет. Если бы они были неприятными, жадными или задиристыми — дело другое: вне зависимости от Полдарков их бы поставили на место. Но никто в здравом уме не обвинил бы братьев в подобном. К сожалению, один из них подвел хорошую девушку. Большинство предпочитало это замолчать, сказав просто: «Вот ведь жалость какая».

К понедельнику гнев Арта Муллета тоже выдохся. Ему нужно было пасти коз и расставлять сети. Он не мог целый день выплескивать угрозы над стаканом джина. Но решимость Джаки подпитывалась выпивкой, и ее требовалось всё больше, чтобы удовлетворить жажду. С приходом вечера он пошел в пивнушку на вершине холма, известную как «У доктора», и обнаружил там Тома Харри и Дика Кента, егерей из Тренвита. Слуги Уорлеггана не пользовались популярностью, а в особенности это относилось к Тому и Гарри Харри. Ни один из них не отваживался зайти к Салли-забери-покрепче, поскольку там их не встретил бы теплый прием. Заведение «У доктора» держал человек по имени Уорн, и он не был столь разборчив, так что в последние несколько лет здесь выпивали люди из Тренвита, когда выдавалось время.

Опьянение Джаки Хоблина уже перешло в ту стадию, когда он снова чувствовал себя трезвым, пусть трезвость эта была мрачной и опустошенной. Он не замечал никого вокруг и проковылял со своим стаканом на стул в уголке. Том Харри пнул локтем Дика Кента и подошел к Джаке, сел рядом и завел разговор. Кент тоже к ним присоединился.

И Джака наконец-то обрел общество сочувствующих и понимающих. Он любил этих людей не больше, чем прочие, но теперь понял, что недооценил их. Они были того же мнения о Дрейке, что и он: это трус, лжец, обманщик, разбивающий невинные сердца. Человек, не выполняющий обещаний, вонючий крысеныш, лживый мерзавец, червяк, недостойный ползать по земле, позор Сола. Навлекший позор на имя Хоблина.

— Если б я мог, — сказал Джака, вытирая губы тыльной стороной ладони, — то вышиб бы ему мозги. Кнутом. Хлыстом для лошадей. Вот что б я сделал, помяните мое слово!

— Он вернулся, — отозвался Том.

— Вернулся? Когда? Где? Я его не видал! Где он?

— В кузнице, я слыхал, — ответил Том. — Не, я его не видал. Но так говорят. Так ведь, Дик?

— Ну... откуда мне знать? — протянул Кент. — Ты это слыхал, Том? Э-э-э... Ну, может и так... Ага.

Все трое покинули пивнушку и поплелись к мастерской Пэлли. Спуск был долгим и крутым, а на другом холме, в Сент-Агнесс, мелькала пара огоньков. Но не у Дрейка. Когда они спустились, Том Харри подошел к двери и постучал. Ответа не было.

Джака сплюнул.

— Горн потушен. Никого тута нет.

— А я слыхал, тута он. Может, прячется, боится рожу показать. Да, Джака? А, Джака? Давай поглядим.

Дверь была заперта, но замок оказался хлипким и поддался с третьего удара. Они ввалились внутрь, Джака первым, он споткнулся о стул и выругался.

— Мать вашу, да здесь темень, как в мешке у жестянщика. Если б я...

— Ты там? — прокричал Том Харри. — Выходи, Дрейк Карн! Хотим с тобой поговорить! Выходи!

Они снова споткнулись в темноте, а потом Дик Кент высек огнивом искру и зажег свечу. Они увидели простую кухню, хлеб на столе, покрытую плесенью кроличью ножку. Кувшин с водой и кружку с чаем. Харри пнул стол, и он с грохотом опрокинулся.

— Эй, эй, — встревоженно встрял Кент. — Можно подумать, война началась.

— Именно так, — сказал Джака, оглядываясь вокруг, как окруженный со всех сторон бык, не знающий, на кого напасть первым. — Но чертова гаденыша здесь нет, не хочет драться.

— Ну, зато мы можем попортить его любовное гнездышко! — гаркнул Том Харри из крохотной гостиной выше по ступенькам. — Дай-ка свечу, Дик!

— Эй, ты поаккуратней! С огнем-то!

— Я бы сжег тута всё дотла, — сказал Джака сквозь сломанные зубы, покачнувшись. — Богом клянусь, всё бы сжег!

— Ну так давай, — откликнулся Том Харри. — В чем проблема? Давай, Джака, ты сам предложил. Поглядим, умеешь ли ты кусаться так же хорошо, как лаять!

Оказавшись в руках Джаки, свеча заморгала и стала плеваться жиром. Он ругнулся, когда горячий жир капнул ему на пальцы. В комнате сгустились тени, и Джака поднес свечу к дешевой шторе. Та быстро занялась, и пламя побежало дальше.

— Эй, я тут ни при чем! — сказал Кент. — Не хочу иметь с этим ничего общего. Это вообще не мое дело!

И он покачиваясь вышел из дома.

Джака уставился на огонь, наполовину испуганно, наполовину с восторгом.

— Ну вот, — сказал Том Харри. — Вот теперь ты с ним разделался. С этим дерьмом и вруном. Да, Джака? Да?

Он сунул Джаке кусок ткани, и когда свеча чуть не упала, придержал ее другой рукой, пока ткань не загорелась. Потом он отнес полыхающую тряпку в гостиную и положил так, чтобы огонь оказался поближе к балкам под соломенной крышей.

Они остались еще на пару минут, пока не убедились, что всё загорелось. Дик Кент уже ушел. Тогда они поковыляли вслед за ним на холм, в сторону Сола. На вершине холма они присели, чтобы отдышаться. Оглянувшись, они увидели, что в мастерской Пэлли больше не темно. Окна светились желтым. Они решили, что лучше не задерживаться и больше не смотреть.

Домой Демельза добралась нескоро, потому что заглянула на шахту. Заехал с визитом сэр Хью Бодруган. Время было неподходящее — она была расстроена, обеспокоена и чувствовала себя одинокой, и мысль о том, что придется развлекать старого распутника, ей вовсе не улыбалась. Но несмотря ни на что, сэр Хью ей немного нравился, как любой надоеда, достаточно долго упорствующий.

Они знали друг друга вот уже десять лет, сэр Хью во что бы то ни стало желал ее заполучить, но до сих пор не получал ничего, кроме краткого поцелуя и обжиманий, если ему удавалось настигнуть Демельзу в каком-нибудь уголке, откуда она не могла сбежать. Пару раз он оказывал ей услуги, но Демельза всегда подло отказывалась расплачиваться в той валюте, которая его интересовала. В вожделении сэра Хью присутствовала доля добродушия, он, похоже, не таил зла, а просто готовился к следующему ходу.

Демельза вошла в дом и обнаружила, что гость растянулся в их лучшем кресле и принес для нее подарок — огромный пучок ракитника, который заставили раньше времени цвести в оранжерее сэра Хью. Она поблагодарила — он прекрасно знал, ничто не доставляет Демельзе такое удовольствие, как зимние цветы — и примостилась в кресле подальше от сэра Хью, но он не вернулся на прежнее место, а занял кресло поближе к ней.

Они поговорили в дружеской, но несколько отстраненной манере. Сэр Хью высказался по поводу последних военных действий (хотя не особо ими интересовался) — оказывается, этот Бонапарт теперь вторгся в Сирию и дерется там с турками, обе стороны устраивают страшные зверства. Говорят, он пытался захватить Акру, где небольшой отряд англичан усиливал турецкий гарнизон. Но так и не взял город. А один тип по имени Уэсли, хотя он не имеет ничего общего с тем проповедником, неплохо сражается с союзниками французов в Индии, в Майсоре. Демельза отвечала «да» и «нет» и использовала в качестве предлога необходимость поставить ракитник в две вазы, чтобы держаться на почтительном расстоянии от гостя. Ковер украсили маленькие желтые лепестки — букет растрясло в седле сэра Хью и на сильном ветру.

Сэр Хью сообщил, что миссис Элизабет Фицгерберт снова открыто живет с принцем Уэльским, и ходят слухи, будто Папа собирается признать их брак.

Гость резко устремился к Демельзе и обнял ее.

— Попалась! — воскликнул он с триумфальными нотками в голосе.

Демельза подняла на него взгляд и попыталась высвободить руку, чтобы смахнуть с лица локон. Сэр Хью поцеловал ее в шею.

— Это вредно для пищеварения, сэр Хью, — сказала она.

— Для вас вечно так, плутовка, — ответил он, когда Демельза сделала первую попытку выскользнуть. — Думаете я не знаю, как вы любите меня дразнить и искушать? Личико и фигура распутные, как у девки, а ведете себя, как будто время от времени позволять себе маленькие удовольствия — сродни смертельной заразе. Ваш ненаглядный вечно отсутствует, ни слуху ни духу от него месяцами. Не нужно так крепко цепляться за супружеские клятвы, будто вы кусок сургуча на письме!

— Это комплимент. Редкий комплимент. Подожгите меня с одного конца, и я затвердею на листке бумаги. Вы так любезны.

— Разумеется, я любезен, даже слишком.

— Должна предупредить, в любой момент кто-нибудь может войти.

— Ну и пусть. Они и сами этим занимаются.

— Нам следует служить примером. Так меня учили.

— Вас учили неверно. — Он понял, что Демельза вот-вот приложит свою немаленькую силу, чтобы разорвать объятья. — Хочу предложить вам сделку, моя милая. Подарите мне поцелуй, настоящий поцелуй, а не как будто курица клюет зерно, настоящий поцелуй — и я открою вам тайну.

— Какую, сэр Хью?

— Какую, сэр Хью? Звучит не слишком приятно. Что ж... это касается того, ради чего я сюда приехал, о чем я хочу вас предупредить, но, черт побери, я уеду, заперев все эти сведения на замок, если вы не согласитесь его отпереть.

— Может быть, позже. Когда вы расскажете. Если я решу, что это важно.

— Ах, ну нет, вы слишком часто меня так обманывали, шалунья. Сегодня я на это не куплюсь.

Демельза посмотрела на сэра Хью. Его крупное и грубое лицо было слишком близко. Волосы в ноздрях и кустистые брови по-прежнему оставались черными, несмотря на возраст.

— Это касается моего мужа, капитана Полдарка, да?

— Намек. Предупреждение. Кое-какие слухи.

— Но его здесь нет.

— Неважно. Вы можете ему написать. Или действовать от его имени.

— Действовать от его имени?

— Возможно, это будет необходимо.

Она задумалась. Сэр Хью был из тех, кто часто что-то «слышит» — он обладал способностью узнавать новости раньше других.

— Что ж... — протянула она.

Дополнительного приглашения не потребовалось, он тут же прижался к ее губам своим крупным ртом. Демельза терпела это несколько мгновений, но потом он стал напористей, и она высвободилась и отвернулась, чтобы скрыть отвращение.

— Черт подери! — сказал он, облизав губы. — Черт подери! Это лучше, что я пробовал за много дней! Эх... Черт подери! Вам же было приятно, могу поклясться. Попробуйте только это отрицать.

Демельза улыбнулась, хмыкнула и посмотрела в окно.

— Черт подери! — повторил он.

— Когда закончите чертыхаться, сэр Хью, расскажите мне новости, которые я купила.

— Ага. — Он снова сел в большое кресло и вытянул ноги. — Ну да, полагаю, теперь мне следует вам сообщить...

— Думаю, что следует.

— Что ж, тогда... В общем, вчера я был в Труро по судейским делам. Даже не знаю, зачем я вообще занимаюсь этими делами, когда никто об этом не беспокоится. Если вешать по полдюжины отпетых мерзавцев на перекрестке Баргус раз в неделю, то и нужды в суде не возникнет. Остальным достаточно взглянуть на висельников, как это сразу же возымеет благотворный эффект!

— На меня это не оказывает благотворного влияния, сэр Хью.

— Шалунья. Боже, до чего же вкусная.

— Не как сургуч?

— Можете насмехаться. Итак, вчера я был в Труро, и там ходят слухи. А среди них и те, которые могут вас затронуть. Некоторым образом. Вы помните старого Ната Пирса?

— Нотариуса? Стряпчего Росса? А что?

— Вы знаете, что он недавно почил в бозе? Умер? Ну так вот, он скончался. И болтают, что он оставил дела в плохом состоянии. Растрата. Так говорят. И это затронуло многих в Труро. Полдарк имел с ним дела?

— Насколько я знаю, нет.

— Ему повезло. Грозит катастрофа. Всех затронет тем или иным образом. А еще говорят, и именно об этом я приехал вам сказать, что к этому имеет отношение банк Паско.

Демельза отвернулась от окна.

— Что? Как?

— Не спрашивайте, моя милая, я же не финансист. Я плохо знаю, как это происходит. Но вчера люди болтали, причем те, которых вы знаете, что банк Паско перестал быть безопасным местом для хранения капитала, а его векселя ничего не стоят. Разве Полдарк держит средства не у Паско?

— Да.

— Ну вот. Как видите, я хороший сосед, не только ваш старинный поклонник. Я подумал, что следует вас предупредить.

Внутри у Демельзы всё заледенело.

— Без Росса я ничего не могу сделать.

— Нет, можете. Можете забрать средства. Так надежней всего. Привезите деньги домой или распределите по другим банкам. Вы ничего этим не потеряете. Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Они выехали в четверть девятого, Демельза потребовала, чтобы и Хеншоу отправился с ними. Таким образом, их стало четверо. В Труро придется принимать жизненно важные решения, и четыре головы, по мнению Демельзы, всяко лучше чем три, несмотря на их преувеличенную веру в ее способности.

В Труро они добрались к половине одиннадцатого и к банку Паско подъехали окольным путем. Вскоре они убедились, что эффект от слухов не преувеличен. Не было заметно ни беспорядков, никакой спешки или паники, но всё же на улице стояло несколько лошадей без седоков, одна двуколка с красными колесами, фермерская телега, несколько вьючных ослов и группа переговаривающихся людей, так что четверо вновь прибывших с трудом пробрались к входу.

— Я спешусь здесь, — сказала Демельза, когда они подъехали к углу. — Не стоит входить всем четверым. Вы отправляйтесь в «Красный лев», а ты, Заки, возвращайся, когда поставишь лошадей в конюшню, и подожди меня на углу.

— Да, госпожа. Так я и сделаю.

Она пошла дальше, не стараясь протиснуться сквозь толпу, не спеша обходя людей. Никто ее не узнал, но дорогое платье, стройная фигура и удивительные темные глаза привлекали внимание и вызывали уважение. Перед ней расступались. Не то чтобы она пыталась выглядеть важной персоной, но больше десяти лет в роли миссис Росс Полдарк наложили свой отпечаток.

Она вспомнила, что в узком переулке у берега реки есть боковая дверь, куда они вошли во время свадьбы Кэролайн, и решила направиться туда. На звонок колокольчика дверь открыла перепуганная горничная. Да, мистер Паско дома, но он занят. Не могла бы она назвать своё имя? Ох, миссис Полдарк, ну конечно, она помнит и просит прощения. Она скажет мистеру Паско, если миссис Полдарк немного подождет.

Миссис Полдарк подождала, и ее провели в крохотную комнату, примыкающую к приемной банка. Она села в синее плюшевое кресло, облизала губы и задумалась над тем, что собирается сказать, а потом поняла, что слышит разговор в соседней комнате, доносящийся через приотворенную ветром дверь.

— Это крупная сумма, я понимаю. Но видите ли, мистер Паско, не все эти деньги принадлежат мне. Я не могу позволить ни малейшего риска...

— А с чего вы предположили, что есть риск? — раздался голос Паско.

— Что ж, об этом говорят по всему городу. Что старый Нат Пирс растратил чужие средства, а по некоторым из них вы выдали гарантию. Если это так...

— Мистер Лаки, мой старый друг Натаниэль Пирс, увы, воспользовался чужими деньгами для глупых сп-спекуляций в Индии и других местах. Для этого он подписывал бумаги, которые наверняка привели бы его в тюрьму, будь он до сих пор жив. Некоторые средства, которые он незаконно присвоил, действительно имели гарантию нашего банка, и то, как он использовал эти деньги, дает нам право отозвать свои г-гарантийные обязательства. Однако я намерен их исполнить. Это не значит, что стабильному положению банка что-то угрожает. В противном случае...

— В противном случае что?

— В противном случае все мои старые клиенты последовали бы вашему примеру, потребовав средства, которые годами хранили у нас.

— Ах да. Разумеется. Вполне возможно. — Раздался звон бокала. — Но вы могли бы оплатить чек, если я его предъявлю?

— Разумеется.

— В таком случае, полагаю, я должен это сделать, мистер Паско. Должен. Видите ли, как я уже сказал, деньги не принадлежат мне лично. Мое небольшое дело постепенно расширяется, и если я не смогу полностью расплатиться...

— Что ж, прекрасно... — Раздался звон колокольчика. — Надеюсь, вы не затаили обиду, мистер Паско? Лично я — нет.

— Н-никаких обид, — ответил Харрис Паско. — Скажу лишь, что друзья познаются в беде.

— Что ж, сэр...

— Да, Кингсли, будьте добры, выплатите мистеру Лаки всю сумму по чеку. Надеюсь, мистер Лаки, вы не требуете выплаты всей суммы золотом?

— Э-э-э, сэр...

— Векселя банка Бассета еще котируются?

— Всенепременно. Мне жаль, что дело приняло такой оборот.

— Мне тоже жаль. Половину монетами, Кингсли, остальное векселями.

Хлопнула дверь, и настала тишина, слышался только шорох бумаг. Демельза решила, что о ней, возможно, забыли, но тут дверь приоткрылась еще на несколько дюймов, и выглянул мистер Паско.

— Миссис Полдарк. Элис сказала... Приятно вас видеть. Входите, прошу вас.

Его лицо выглядело измученным и исхудавшим, морщины стали глубже.

— А Росс не приехал? — спросил Паско.

— Нет... Ожидаю его со дня на день. Надеюсь, он скоро приедет. — Демельза села на краешек кресла. — Я приехала, потому что он бы этого хотел. Я слышала, что у вас... определенные проблемы.

— В самом деле. Вероятно, вы слышали р-разговор. Ну да, конечно же. Что ж, Лаки — один из моих крупнейших и старейших вкладчиков, но заразился общим страхом, а стоит страху зародиться, как он распространяется, словно лесной пожар. Он никого не щадит. Я-то думал, что мистер Лаки сохранит хладнокровие. Но деньги правят всем... Может, как банкиру, мне не следует удивляться, что деньги правят всем, но признаюсь, временами я чувствую легкое разочарование.

— Мистер Паско, — сказала Демельза, — мне бы очень хотелось, чтобы здесь был Росс. Я плохо разбираюсь в финансовых делах, о которых вы говорите. Вы не могли бы мне разъяснить попроще?

— Проще некуда. За последние годы мистер Пирс некоторым образом морально деградировал, о чём я даже не подозревал. Он увлекся разного рода финансовыми аферами, которые обещали скорую удачу, но не выгорели. По моим п-подсчётам, он ограбил своих клиентов почти на пятнадцать тысяч фунтов. Примерно за половину этой суммы мы выступали поручителями. Я доверял ему, это моя вина, и я несу потери. Убыток в семь т-тысяч не потопит ни этот банк, ни меня. Но если простая публика, составляющая население этого города и окрестностей, утратит доверие к банку Паско — тогда я не знаю, удастся ли нам выплыть. Я думаю, имел место злой умысел.

— Злой умысел?

— Вот, посмотрите. — Паско протянул ей письмо. — Мистер Генри Принн Эндрю — один из старейших наших клиентов, а также и один из самых солидных. Сегодня утром это подложили ему под дверь.

Демельза быстро пробежала письмо глазами.

Из Каленика Росс поехал повидаться с мистером Генри Принном Эндрю. Мистер Эндрю не был его близким другом, но поддержал Паско и теперь наверняка огорчен. Потом Росс навестил мистера Гектора Спрая, партнера Паско и квакера. Во время кризиса мистер Спрай не приезжал в банк, а, по его словам, проводил время в молитвах, считая это самой лучшей помощью, которую он может предложить. Потом Росс заехал к лорду Деворану, но того не оказалось дома. И он поскакал вниз по холму, к Ральфу-Аллену Дэниэллу. Час спустя он снова вернулся в Труро и перекусил в «Бойцовом петухе» — в базарный день там было полно народа. Улицу запрудили блеющие овцы и более флегматичный скот, а также люди в грубых рубахах, от которых несло навозом.

Пообедав, Росс пересек реку и направился к Треготнану, где ожидал застать лорда Фалмута. Миссис Говер пригласила его на чай, но он вежливо отказался, а перед отъездом перемолвился словечком с мистером Кергенвеном, раздувавшимся от гордости, что благодаря его усилиям (хотя прямо об этом и не упоминал), его сиятельство ничего не потерял в спекуляциях Пирса. Мистер Кергенвен также ясно дал понять, что виконт Фалмут не имеет отношения ни к одному из корнуольских банков, да и не желает иметь. Это Росс и так знал.

По дороге на север он посетил мистера Альфреда Барбари, своего бывшего партнера по Карнморской медной компании, а напоследок заехал к сэру Джону Тревонансу. На этот визит он не питал особых надежд. Сэр Джон был человеком доброжелательным и хранил, так сказать, наличность на текущие расходы в банке Паско, но вкладывая средства в различные предприятия Корнуолла, он обычно терял деньги, так что при любых разговорах об инвестициях в графстве его взгляд тускнел. Так вышло и сейчас. Они выпили бренди, поговорили о работе парламента, и Росс распрощался.

День выдался трудным, он устал. Вовсе не так он рассчитывал провести первый день дома. Он не видел детей и шахту, от которой зависело его будущее. Его седельную сумку оттягивали восемь фунтов золотых монет, двенадцать — серебряных и один — медных, после того как он признался Ральфу-Аллену Дэниэллу в том, как Демельза распорядилась полученными деньгами, и получил еще один чек для выплаты жалованья шахтерам. Он попросил оформить всё как обычный кредит, а не как часть будущих прибылей от плавильни.

Ему не понравилось, как банк Бассета выдал деньги, но там сказали, что ничего другого предложить не могут. Разменную монету в графстве достать трудно, процветает натуральный обмен. Харрис Паско всегда приберегал для него к ежемесячной выплате жалованья побольше меди. Если шахтерам заплатить монетами крупного достоинства, они пойдут в пивнушку с четырьмя шиллингами, а то и половиной соверена, и ее хозяин не сможет или не пожелает дать сдачи. Тогда шахтер может пропить все эти деньги, вместо того чтобы принести их жене.

Размышляя над этим, Росс проезжал мимо пивнушки «У доктора», и тут дверь распахнулась и вышли трое — не пьяные, но навеселе. Уже смеркалось, но на небе отражалось сияние моря. Росс бросил на них взгляд и поехал дальше. Но через сотню ярдов передумал, развернул Шеридана и поскакал вниз по крутой мощеной улочке под названием Стиппи-Стаппи, ведущей к бухте Сола.

Лошади не нравился крутой спуск, Росс спешился и повел ее под уздцы. Он перекинул поводья через столб в дюжине ярдов от нужного коттеджа, забрал седельную сумку на всякий случай и направился к двери.

Открыла Розина.

— Ох, сэр! Капитан Полдарк! Входите. Мы... мы не ожидали...

— Твой отец дома?

Росс знал, что дома его нет.

— Нет, сэр. Я думала, это его шаги. Мама, пришел капитан Полдарк!

— Нет-нет, — сказал Росс, пригнувшись под низким потолком. — Я хотел переговорить с тобой. А потом, может, и Джака появится.

Она нервно уселась, Росс тоже сел, отказавшись от предложенных напитков. Если бы он выпивал всё, что сегодня предлагали, то уже не держался бы в седле.

— Возможно, ты не хочешь говорить о том, что случилось, пока я был в отъезде, Розина. Может, лучше нам и вовсе об этом не говорить. Но я бы хотел сказать, что очень сожалею.

— Вы, сэр? К вам это не имеет отношения. Как и к миссис Полдарк. Это останется между мной и Дрейком Карном, да к тому же в этом нет ничьей вины.

Росс посмотрел на девушку, которая даже в этой лачуге сохранила достойный вид — муслиновый чепец, ситцевое платье, опрятная, чистенькая, с милым личиком. Она заслужила хорошего мужа.

— Мне кажется, что мой шурин пренебрег своим долгом, это я ему и выскажу при встрече. Я вернулся всего сутки назад и почти никого еще не видел.

Девушка вскинула голову.

— Простите за вольность, сэр, но мне не хотелось бы, чтобы Дрейк Карн или кто-то еще женился на мне из чувства долга. Не таким должно быть замужество.

— Согласен. Но обещал он от чистого сердца, а значит, не стоило отказываться от обещания по какой-то прихоти.

— Это не прихоть. Он любил ее задолго до того, как познакомился со мной, и когда она овдовела, решил, что обязан пойти. Я его уважаю за это. Но не уважаю ее!

— Ее силой выдали замуж. Ах, так ты имеешь в виду сейчас, когда она его отвергла?

— Так я слышала.

— С тех пор ты с ним не виделась?

— Нет.

Ее глаза наполнились слезами. И тут тяжелая поступь за окном провозгласила о прибытии Джаки.

Дверь содрогнулась, и он вошел — с красной физиономией и воинственно насупившись. Лошадь Росса была далеко, и Джака не ожидал увидеть гостя. На его лице отразилось потрясение.

— Капитан...

— Хочу с тобой поболтать, Джака. Наедине.

— А что такое? Не знал, что вы уже дома. Что такое, Розина?

— С ней — ничего такого, — ответил Росс. — Просто хочу поговорить наедине.

Розина собрала свое шитье.

— Пойду проведаю матушку.

Когда она ушла, Росс всмотрелся в Джаку и в ответ получил тяжелый полупьяный взгляд, а потом шахтер моргнул и отвернулся.

— Плохо дело, Джака. Дрейк Карн вот так покинул Розину. Ничего хорошего.

Джака промычал что-то нечленораздельное.

— А ты видел Дрейка Карна после его возвращения? — спросил Росс.

— Видел? Да я бы ему все кости переломал!

— Всегда готов к драчке, да? Ну, когда-нибудь вам все-таки придется увидеться, если вы оба будете здесь жить.

— Он не посмеет вернуться в кузницу!

— Я его еще не видел. Похоже, он и сам не хочет туда возвращаться, но ты не сможешь ему помешать.

Джака вытер губы ладонью.

— Мне его поступок не нравится, — сказал Росс. — И я не стану его защищать. Но мне не нравится и то, что произошло потом.

— А что такого произошло?

— Мастерская Пэлли уничтожена. И ремонт обойдется в кругленькую сумму. Это ты ее поджег?

Джака сглотнул.

— Я?.. Я-то?! Это не я, капитан!

— Значит, твои новые друзья?

— Какие еще друзья?

— Двое слуг Уорлеггана, которых я видел вместе с тобой полчаса назад. Один из них — Том Харри. Имя второго я позабыл.

— Ах, эти... — вымолвил Джака и покрылся испариной. — Харри и тот, другой? Не, мы просто вместе вышли из пивнушки. Просто скоротали денек, так сказать.

— Не умеешь ты лгать, Джака.

— Я-то? Ну вот еще. С чего вы меня вруном обзываете? Мы старые друзья, но...

— Старые друзья и товарищи по одной отличной авантюре во Франции. Но не стоит на это рассчитывать. Поджог карается виселицей, ты в курсе?

— Поджог?

— Да, когда поджигают чей-то дом. Это поджог. За него вешают. За шею. Перед тюрьмой в Бодмине. На холме. Сначала тебя посадят на телегу, потом накинут на шею веревку, а затем телега отъедет. И совсем скоро ты умрешь.

Единственная свеча задрожала от тяжелого дыхания Джаки.

— Так это сделали твои новые приятели?

— Что? Те двое? Никакие они мне не приятели! Не знаю, что они там натворили, и знать не хочу! Это меня не касается.

— Но в ночь, когда сгорела мастерская Пэлли, ты же был там? Ты это видел? Согласился им помочь?

Джака привстал, но потом снова сел, рыгнул и утерся.

— Клянусь на Библии, ничего я про это не знаю! Не я это, не имею никакого отношения, и обвинить меня не в чем, капитан. Кл-клянусь на Библии, капитан! Перед лицом Г-господа!

Росс долго не сводил с него взгляда. Он размышлял, не надавить ли еще, и тогда, вероятно, Джака запутается в собственной лжи. Возможно. Но если Джака и признается сейчас, то завтра будет всё отрицать. И как доказать, что мерзавцы были с ним в ту ночь? Доказательства, доказательства, доказательства. Их нет. Да и с тех пор прошел почти месяц. Можно только подозревать, не более. Ничего не поделаешь. Разве что запугать подлецов.

Он поднялся.

— Увидимся завтра. Я еще о многом хочу тебя расспросить. Но скажу тебе вот что. Ты связался с дурной компанией. Избавься от них. Если они спалили дом, а ты им помогал, то они не станут тебя выгораживать, если предстанут перед судом. Окажешься на скамье подсудимых вместе с ними, уж будь уверен. А если мой шурин снова поселится там и все отремонтирует, не смей его беспокоить. Ясно тебе?

Джака рыгнул и кивнул.

Росс направился к двери.

— Пока что я обвиняю тебя лишь в драчливости. Но тут мы друг друга стоим. Так что давай закончим эту встречу, а она лишь первая, Джака, обещаю, что если ты побеспокоишь Дрейка Карна хоть каким-то образом, я не буду дожидаться суда в Бодмине, а вздерну тебя прямо на перекрестке Баргус, воронам на поживу. Отвратительно так угрожать старому товарищу, но уверен, ты знаешь, что я не шучу. Попрощайся от моего имени с Розиной и миссис Хоблин.

Это событие давно ожидалось, но произошло лишь в результате скрупулезных переговоров и бесконечного взвешивания преимуществ и недостатков. Росса дважды приглашали в Техиди, и на последней встрече присутствовали остальные партнеры банка. Дважды он посещал Бассета без приглашения. Он много ездил по графству, собирая собственные силы и наращивая их вес. Осторожно, стараясь не блефовать, он проглатывал очередной пренебрежительный отказ, хотя всё в нем восставало против этого. Но Росс отказывался принять поражение, казавшееся таким неминуемым, и преодолевал препятствия по мере их появления. Демельза никогда не видела его столь решительно настроенным.

В последнюю пятницу июня в «Меркьюри» вышло объявление, позже повторенное местными листками, имеющими хождение в деловых кругах Корнуолла. Там говорилось, что с первого июля 1799 года банк «Бассет, Роджерс и Ко» в Труро сливается с Банком Паско из того же города и меняет название на Банк Корнуолла. Партнерами нового банка стали: барон Данстанвилль из Техиди, мистер Джон Роджерс, мистер Макворт Прэд, мистер Генри Стакхаус, мистер Харрис Паско и капитан Р. Полдарк.

Последнее имя добавили буквально в последнюю минуту, но раз предложение исходило от лорда Данстанвилля, никто не стал возражать. Даже Росс, для которого это стало таким же сюрпризом, как и для всех остальных, явно колебался, но не оспаривал это решение. Джон Роджерс как-то сказал мистеру Стакхаусу, не присутствовавшему на последней встрече: «Разумеется, он не принесет денег. Даже в будущем. Он не из тех, кто способен делать накопления. Но у него прекрасная репутация. И он становится значительной фигурой в графстве. Кто бы мог подумать, да? И дело даже не в его поступках. Скорее в характере».

В конце месяца Демельза на несколько дней уехала к Верити — та осталась одна, если не считать маленького Эндрю. Верити видела объявление в «Шерборн Меркьюри» по поводу Банка Корнуолла и горела желанием узнать, что всё это значит.

— Росс так от этого устал и делает вид, что ничего не знает или что это не имеет значения, — сказала Демельза. — Но ты же ведь его знаешь, это была не его идея. Похоже, лорд Данстанвилль предложил это в последнюю минуту, когда все согласились с именем Харриса Паско. Подозреваю, Бассету просто понравилось, как Росс напористо добивался своего.

— А Уил-Грейс?

— Снова приносит прибыль, но думаю, Росс и остальные считают, что хорошая жила истощается. И главное, что от Уил-Мейден, из-за которой и случилось несчастье, не оказалось никакого проку. Она пуста, так они говорят. Но кто знает? Пока что у нас есть доход и работа для всех. И ты не можешь сказать... Хотя, вероятно, и можешь. Ты мудрее меня, Верити.

— О чем это ты?

— Я хочу сказать, что мой муж начал с того, что открыл на своей земле небольшую шахту, и после многих неудач она стала приносить неплохую прибыль. Это одно. Но когда он покупает долю в судостроительной верфи, в плавильном предприятии и становится членом парламента, а потом банкиром — это совсем другое, правда? Даже если четыре пятых его дохода проистекают из шахты, всё равно это нечто иное, Верити. Совсем иное.

— Ты права, дорогая. И мне кажется, в этом есть и преимущества.

Демельза улыбнулась, но не ответила. Верити поправила чепец.

— Разумеется, это и финансовые преимущества, необходимые человеку его положения. Я знаю Росса — он, скорее всего, отверг бы подобное предложение, если бы оно было сделано из-за его должности. Но всё же не смог устоять, потому что понимает, как от этого выиграют и другие люди. И если всё сложится благополучно, он будет богатеть. Но когда я начала говорить, то думала о выгоде более личной и скорой — возможно, уже в этом году.

— Какой?

— В последний раз, когда Эндрю был дома, он сказал, что между Дилом и Кентербери собираются войска — как раз туда уехал Росс. Ходят слухи о вторжении во Францию. Прошло уже четыре года с тех пор, как английский солдат топтал землю Европы. Все полны энтузиазма. Возможно, и Росс. Чем больше будет дел, удерживающих его в Англии, тем лучше для всех нас.

— Да, — согласилась Демельза. — Об этом я не подумала.

И Верити захотелось взять свои слова обратно.

В гостях у Верити Демельзе не раз хотелось заговорить о своих отношениях с Россом. Во время прошлого визита Верити поняла, что не всё благополучно, но ее вопросы были слишком тактичны, чтобы вызвать на откровенный разговор. Больше чего бы то ни было Демельзе хотелось поговорить начистоту, а Верити — такая понимающая и сочувствующая. Иногда Демельза вынимала стихи Хью Армитаджа и перечитывала их. Неужели она вызвала такую страсть? Образованный молодой человек, лейтенант флота, утверждавший, что знавал многих женщин за свою короткую жизнь, но любил только одну... Что ж, всё это закончилось, и хорошо, что не вернется, разрывая ей сердце, пытающееся сделать выбор. Но такая потеря, и такой молодой жизни! Люди иногда говорят, что им не нужна загробная жизнь, не нужна еще одна жизнь. Демельза не могла этого понять. Она ведь так еще мало сделала, так мало видела. Ей хотелось, чтобы возраст поставил всё на место, и она могла испить жизнь до последней капли.

Но она понимала, что не сможет рассказать об этом Верити. Та не знала Хью Армитаджа, никогда с ним не встречалась, а значит — не представляет его потрясающей притягательности. Несмотря на всю свою симпатию и проницательность, этого она не поймет. Лишь Кэролайн знала и, наверное, немного понимала произошедшее.

Комнаты оказались милыми и просторными, превзойдя ожидания Демельзы, после того как она насмотрелась на тесные постоялые дворы, где они ночевали. А миссис Паркинс — приятная дама в очках — была весьма услужливой.

За последний день они проехали семьдесят пять миль, и хотя не могли пожаловаться на здоровье, больше всего хотели отправиться в постель и проспать до утра. Демельза, привыкшая к шумному пробуждению детей на заре, была поражена и смущена, когда оторвала голову от подушки и увидела, что мраморные каминные часы показывают почти десять. Росс уже частично оделся и умылся.

— Боже! Почему ты меня не разбудил, Росс?

Он улыбнулся.

— Не переживай. Миссис Паркинс обычно накрывает завтрак в десять. Я редко просыпаюсь в Лондоне рано.

— Неудивительно, что ты возвращаешься домой уставшим.

— Потому что поздно встаю?

— И поздно ложишься, как я подозреваю. День путается с ночью.

— Ночную рубашку?

— Да, пожалуйста.

— Так пойди и возьми.

— Нет.

Росс начал бриться.

— Что это, Росс?

— Что? Ах, это. Усовершенствованный умывальник. Разве ты не видела такой в Техиди? У этого еще есть отделения для мыла и бритв. Ты сможешь им насладиться, когда встанешь.

— Миссис Паркинс принесла воды?

— Горничная. В доме есть кран.

— Кран? Ты имеешь в виду, как у бочки?

— Да. Но вода течет по деревянным трубам из цистерн, расположенных на возвышенности в городе, поэтому можно лить, сколько хочешь.

— Ее можно пить?

— Я пил и не отравился. Уверен, что прошлой ночью ты заметила — в туалете дальше по коридору также есть ведро с водой и песком. Это лучшая система из всех, что я встречал.

— Прошлой ночью я слишком устала, чтобы на что-либо обращать внимание.

— Когда я тебя раздевал, ты выглядела, как длинноногий милый котенок, слегка влажный от пота.

— Звучит ужасно.

— Что ж, это было вовсе не так, если ты что-то можешь вспомнить.

— Я могу вспомнить.

Повисла тишина. Демельза зевнула и пригладила волосы.

— Джентльмен подал бы мне ночную рубашку, — сказала она.

— Зависит от джентльмена.

— Я тебе уже говорила, что ты связался в Лондоне с дурной компанией.

— Нет. По крайней мере, до прошлой ночи.

Росс молча закончил бриться и вылил использованную воду в другое ведро. Демельза сидела на кровати, закутавшись в простыню.

— С утра это выглядит непривлекательно, — сказала она.

— Что?

— Нагота.

— Я так не считаю.

— Да, ты не выглядишь привлекательным при свете дня...

— Разве?

— Нет, я говорю о себе. О нас обоих.

— Определись уж наконец.

Росс надел сорочку.

— Никто не выглядит привлекательным при свете дня, — сказала Демельза. — По крайней мере, не так, как при свечах ночью.

— Думаю, двое выглядят лучше, чем один, — сказал Росс. — Всегда.

На улице кричал и трезвонил в колокольчик точильщик ножей, а другой колокольчик предлагал починить сломанные стулья.

— Я думала, это тихая улица, — сказала Демельза.

— Так и есть, по сравнению с остальными. Ты опоздаешь к завтраку, если побыстрее не оденешься. Хотя пропустишь не многое. Чай с молоком и черствый хлеб с маслом. Я собирался захватить джем.

Демельза осторожно выбралась из постели, натянув на себя простыню. Уголком глаза Росс заметил, что ее ягодицы и ноги всё равно не прикрыты, и игриво двинулся к ней. Демельза дернулась, но край простыни зацепился и не давал двинуться. Демельза с грохотом рухнула на пол. Она перекатилась, упорно заматываясь в кокон, Росс опустился перед ней на колено, и в этот момент простыня порвалась. Росс смеясь схватил Демельзу.

— Нет, Росс! Не надо!

— Я женат на мумии, — покатился он со смеху. — На египетской мумии. Они в точности как ты, только волос у них не так много!

Демельза уставилась на него сквозь спутанные волосы. Она обмоталась так плотно, что не могла даже высвободить руку и ударить Росса. Волосы закрывали ей лицо. Потом она сама поняла, как это комично, и засмеялась. Она от всей души смеялась над Россом. Он лежал на ней и не переставал хохотать — до слез. Пол под ними затрясся.

В конце концов они выдохлись и затихли. Росс протянул ослабевшую руку, чтобы откинуть волосы с лица Демельзы. Его слезы проделали дорожки на щеках жены. Потом он ее поцеловал. А затем его руки снова наполнились силой, и он стал ее разматывать.

Тут раздался стук в дверь. Росс встал и открыл.

Это оказалась горничная.

— Будьте добры, сэр, миссис Паркинс говорит, что завтрак уже на столе.

— Передайте миссис Паркинс, — ответил Росс, — что мы спустимся через час.

— К нам идет Эддерли, — вполголоса произнес Росс.

— Кто это?

— Приятель Джорджа. Он приезжал в Тренвит прошлым летом. Член парламента. Бывший капитан пехотного полка, как и я. Необузданный человек.

— В больше степени, чем ты?

— По-другому.

— Он с женой?

— Сомневаюсь.

Демельза оглядела приближающегося к ним человека — высокого и прямого, как столб, с бледным лицом. Он был в темно-оливковом сюртуке с серебряной тесьмой.

— Дорогой Полдарк, не видел вас сегодня на сессии! Разрешите вам представить мисс Дромми Пейдж. Капитан Полдарк. И миссис Полдарк, я полагаю? Очарован. Наверное, король на самом деле не произносил речь, да?

— Да, ее зачитали вместо него. Вы не присутствовали?

— Нет, вот почему я вас и не видел. Как это скучно — пришлось приехать в Лондон так рано, лишь чтобы провести какой-то напыщенный законопроект об ополчении. В городе до сих пор такая вонь! Вы живете далеко отсюда, миссис Полдарк?

— В Корнуолле.

— Ну конечно же. Ваш муж не только представляет интересы Боскауэна, но и живет там! Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих! [11]

Они поболтали несколько минут. Серые, змеиные глаза Эддерли оценивали лицо и фигуру Демельзы, а она периодически улыбалась и отворачивалась, впитывая яркие краски и огни, образы проходящих мимо гостей и пальм в кадках, а также музыку из соседней комнаты.

— Будь я проклят, — сказал Эддерли, поднося к носу кружевной платок. — Я голоден, как каннибал. Может быть, пойдем ужинать, миссис Полдарк?

— Будь я проклята, — отозвалась Демельза и снова оглядела комнату.

— Так что же?

— Простите, сэр, но у меня уже есть партнер.

— Кто же?

— Мой муж.

— Ваш муж! Дорогая, это совершенно недопустимо! Женатым парам не дозволяется вместе ужинать! Только не в лондонском обществе.

— Простите. Я думала, так можно... Но если вы чувствуете себя каннибалом, то не спутаете пищу?

Эддерли прищурился.

— Не исключено, мэм. Например, с вами. У меня вкус, как у католика. Послушайте, Полдарк беседует с Дромми. Он может повести ее на ужин. Обещаю, мы будем сидеть за тем же столом.

В голове у Демельзы промелькнула мысль: этот человек — друг Джорджа. Россу он не нравится, но как отказаться во время такого приема? Ненужные обиды...

— Тогда давайте пойдем все вместе, — ответила она. — Росс... Капитан Эддерли голоден как волк. Можем мы пойти перекусить?

Она заметила легкий блеск во взгляде Росса, когда он повернулся, хотя менее знакомый с его чувствами человек не обратил бы на это внимания.

— Непременно, — согласился он, хотя и без особого энтузиазма.

Под руку с Эддерли Демельза вошла в столовую, за ними следовали Росс и Андромеда.

— Так вы назвали меня волком, — сказал Монк. — Я не думал, что вы из тех женщин, которых так легко напугать, госпожа Полдарк.

— О, весьма легко, капитан Эддерли.

— Вас пугает моя репутация?

— Мне она неизвестна, сэр.

— Больше всего в жизни я люблю две вещи: драться и заниматься любовью.

— С одним и тем же человеком?

— Нет, но в тот же день. Одно распаляет аппетит к другому, мэм.

В соседней комнате огромный стол был уставлен самыми изысканными и искусно изготовленными блюдами. По выбору гостя стоящий за столом лакей в белом парике отрезал кусочек Виндзорского замка, Букингемского дворца, собора святого Павла, Вестминстерского аббатства или кита, гигантской землеройки, лошади или крокодила. Поскольку они пришли рано, то большая часть этих чудес осталась неповрежденной, и всякий входящий ахал при виде гениальных творений кулинаров, которые придется разрушить.

— Похоже, — сказал Джордж, — мы растеряли всех знакомых.

— Да, — ответила Элизабет. — Я несколько удивлена выбором Монка.

— О, это я отправил его туда. Ничто так не возбуждает Монка, как вызов.

— Я говорила не о Полдарках, — довольно холодно откликнулась Элизабет. — Я про юную леди, которую он привел с собой.

— Ах, мисс Пейдж. Говорят, она дочь лорда Кеппела. Хорошенькая, но без гроша и порочна — обычная история. Ах, ваше сиятельство...

— Сэр?

— Уорлегган. Помните, в Ренеле? Разрешите представить мою жену. Виконт Калторп. Элизабет.

Прибыли уже почти все гости. Принц-регент прислал запоздалые извинения и сообщил, что не сможет прийти.

— Что ж, — сказала Кэролайн мужу, — худшее почти позади. Надеюсь, ты не мечтаешь улизнуть к пациентам.

— Нет, — улыбнулся Дуайт.

На самом деле в эту минуту он как раз думал о том, что миссис Коуд находилась на последней стадии во время его визита и до конца месяца наверняка умрет. А Шар Нэнфан поразило необъяснимое заболевание. А трое детей Эда Бартла слегли с легочной инфекцией, переболев скарлатиной...

— Пойдем немного поболтаем, — сказала Кэролайн, взяв его под руку. — А то некоторые сплетницы сомневаются, что у меня и в самом деле есть муж. Я должна всем тебя продемонстрировать!

— Где Росс и Демельза?

— Не знаю. Я только что их видела... Ах да, с Монком Эддерли и его милашкой! Вот так сюрприз. Что ж, тогда нам придется ужинать с кем-нибудь другим.

— Наверняка их пригласили, потому что не представляю, как иначе они бы выбрали такую компанию, — сказал Дуайт. — Это лорд Фалмут только что вошел? С престарелой дамой?

— Да. Это его мать. Какая честь для нас, ведь в Лондоне он ведет себя ненамного общительней, чем в Корнуолле.

Они снова перешли в первый зал, где слуги незаметно переставляли стулья, чтобы позже устроить танцы.

Пока Росс с девушкой выбирали блюда, Монк Эддерли усадил Демельзу в уголке.

— Милые пуговицы, — сказала Демельза, указывая на большие пуговицы на его рукавах.

— Да? А вы заметили, что в каждой хранится локон волос?

— Так я и подумала. И какая тонкая работа. Они... волосы принадлежат мисс Пейдж?

— Нет, лейтенанту Фрамфилду. Он последний из тех, кого я убил.

Демельза впервые заметила шрам на его голове, наполовину скрытый густыми вьющимися волосами.

— Последним?

— Ну, всего двое. Еще один — покалечен.

— И вы не попали в тюрьму за убийство? Вас не повесили?

— Честная дуэль — это не убийство. Разумеется, иногда бывают суды. В первый раз я воспользовался правами духовного лица [12].

— Вы священник?

Эддерли снова прищурился, как будто вот-вот рассмеётся.

— Духовное лицо, дорогая. Я умею писать. На этих основаниях меня помиловали и приговорили к клеймению.

— К клеймению?

— Да... Холодной монетой. Позвольте показать вам отметину.

Он вытянул длинную тонкую руку с проступающими костями и венами. Демельза подавила дрожь.

— Здесь нет никаких отметин... Ах да, понимаю.

— Во второй раз меня признали виновным в непредумышленном убийстве и приговорили к десяти дням в тюрьме.

— А в третий раз вас все-таки повесят? — вежливо поинтересовалась Демельза.

— Кто знает? Да и какая разница? Ах, вот и Полдарк с моей малышкой. Мне так жаль Дромми.

— Почему жаль? Росс — отличная компания... если ему нравится общество.

— А сейчас, похоже, не вполне нравится. Нет, дорогая, я сказал это по другим причинам. У Дромми прекрасное тело. Я-то уж знаю. Я его тщательно изучил. Ее можно порекомендовать любому скульптору. Но что касается ума, то вряд ли в нем найдется что-то существеннее мыслей о шпильках для волос.

Обсуждаемая дама сказала Россу:

— Вы сильный мужчина? Выглядите сильным.

Ее голос и глаза были полны скучающих намеков.

— Весьма, — ответил Росс, оглядывая ее с ног до головы.

— Как занимательно. — Она зевнула. — Необыкновенно интересно.

— Но должен предупредить, одна нога у меня слаба.

Девушка опустила взгляд.

— Которая?

— Обе по очереди.

После довольно долгой паузы она похлопала Росса по плечу веером.

— Капитан Полдарк, вы надо мной смеетесь.

— Я бы не посмел после такого короткого знакомства. Капитан Эддерли никогда не рассказывал вам старую присказку пехоты?

— Какую?

— Одна нога слона говорит другой: «Протри глаза и шевелись быстрее».

— Оригинально.

Она снова зевнула.

— Вам уже пора спать, мисс Пейдж?

— Нет... Я недавно встала.

— Моя дочь в точности такая же.

— И сколько ей лет?

— Почти пять.

— Вы опять насмехаетесь.

— Клянусь, это правда.

— Нет... Я о вашем сравнении... Монк — ваш друг?

— Похоже на то.

— И друг вашей жены?

— Посмотрим.

— Разумеется. Она на редкость привлекательна.

— Я тоже так думаю.

— А я?

Росс взглянул на нее.

— Вы?

— Да... Что вы обо мне думаете?

Росс задумался.

— Мне кажется, вам пора спать.

— Это можно расценить как оскорбление, капитан Полдарк.

— О нет!

— Или... как комплимент...

— О да, — улыбнулся он.

Гости рассаживались за столами разных размеров, мелькали хлеб и вино, ножи и вилки. Эддерли выбрал столик на четверых, и таким образом они оказались отдельно от остальных. Росс переносил нежеланное общество с чувством юмора и лишь время от времени восставал, заглатывая наживку. Например, когда Эддерли заговорил о расходах на прошлые выборы, что лорду Мандевиллу и Томасу Фоллоусу избрание обошлось в тринадцать тысяч фунтов, из которых, как ему сказали, почти семь ушли на оплату счетов из трактиров. И как повезло ему и Россу стать комнатными собачками снисходительного пэра.

— Думаю, «снисходительный пэр» сегодня здесь, — вставила Демельза, заметив, что Росс собирается ответить. — Я не видела его почти два года, Росс, и должна справиться о миссис Говер.

— А еще, — добавил Эддерли, — старика Рейнольдса прозвали в Палате «Обеденным гонгом», ведь стоит ему встать, чтобы произнести речь, как тут же выходят остальные сто сорок парламентариев. А как-то раз, два года назад, одна высокородная леди, сидящая на балконе для посетителей, застала длиннейшие дебаты, не смогла дотерпеть и оросила голову старого Джона Лутрелла, попав и на шляпу, и на сюртук.

— И хорошо хоть его не ослепила! — сказал Эддерли.

Мисс Пейдж приглушенно захихикала.

— Как ты изысканно вульгарен, Монк! Это так весело!

— Только не говорите, — обратился Эддерли к остальным, — что вы не оценили эту историю! Уолпол всегда поощряет вульгарные разговоры, потому как лишь они могут развеселить всех.

— Вовсе не поэтому, — ответил Росс. — А потому что все мы вульгарны.

На мгновение все умолкли.

— В каком смысле?

— В самом обыкновенном. Вы же не будете утверждать, что в каждом человеке есть нечто настолько уникальное, что ставит его выше других! Ни в привычках, ни в традициях, ни в семье. Все мы разделяем одни желания и обладаем одинаковыми функциями: молодые и старые, лорды и нищие. Лишь извращенец не станет смеяться и плакать над одним и тем же. Это просто здравый смысл. Вульгарный здравый смысл.

Ужин, проходящий в неловкой атмосфере, подошел к концу. Дамы встали, за ними последовали кавалеры, а когда они вернулись в зал, начались танцы и следующий час прошел весьма приятно. Монк один раз станцевал с Демельзой, но больше не смог, потому что сначала ее увел Дуайт, потом Росс, а затем вмешались и другие мужчины. Она плохо знала модные па, но оказалось достаточно и того, что она выучила.

Лишь в час ночи Монк подошел к ней, заметив, что она одна.

— Когда мы снова встретимся, миссис Полдарк?

— Мы уже снова встретились, капитан Эддерли.

— Это ваш первый визит в Лондон?

— Вы сами знаете, что да.

— Что ж, если позволите так сказать, мэм, вы обладаете огромным нераскрытым потенциалом. Милая, да вы почти еще не жили, уж поверьте!

— Я прекрасно пожила, благодарю вас, капитан Эддерли.

— Вы не испробовали самых изысканных удовольствий.

— Я всегда считала, что они для людей, уставших от удовольствий простых.

— Я буду вас ждать. Когда уходит ваш муж?

— Вместе со мной.

— Тогда я подожду вас, пока он будет здесь.

— Вы очень любезны.

— Надеюсь, вы тоже будете любезны.

Взгляд Эддерли прошелся по линиям персикового платья, по обнаженным рукам, плечам и низкому вырезу, бледно-оливковой косынке, прикрывающей грудь, и наконец, поднялся к лицу и глазам, откровенно выражая то, что Монк хотел бы с ней проделать. Демельза вспыхнула, что редко с ней происходило.

Потом она почувствовала чью-то руку в своей затянутой в перчатку ладони. Это был Росс, он подошел сзади.

— Эддерли, вам следует вернуться к мисс Пейдж. Ей явно не хватает вашего внимания.

— Знаете что, Полдарк, — тихо произнес Монк, — есть только один человек, от которого я готов принять указания, и этот человек — я.

Демельза сжала ладонь Росса, чтобы тот промолчал.

— Росс, — сказала она, — капитан Эддерли был так любезен и сказал, что подождет нас. Хотя это было бы чудесно, я предложила вместо этого встретиться на пьесе в четверг. Вы же сказали, что мне следует пойти, капитан Эддерли.

Она почуяла, что мужчины колеблются. Поскольку Эддерли ничего подобного не говорил, то посчитал, что с ее стороны это небольшой обман мужа, а значит, она движется в нужном направлении. Росс и в самом деле говорил о том, что стоит сходить на пьесу, и отказ был бы расценен как вызов.

— Было бы чудесно, дорогая, — сказал Эддерли. — Я видел пьесу дважды, и она довольно уныла. Но дамы интересные.

На том и порешили.

Ожидая, когда подадут карету, Джордж сказал:

— Так, что, Монк, вам обломали крылья?

— Вовсе нет, дорогой. Рим строился не за один день. Сначала нужно... расчистить территорию.

— И вам это удалось? Не верю! Она добродетельна.

— А вы утверждали обратное.

— Что ж, чужая душа — потемки. Я сказал, что это возможно. Вероятно, позже вы узнаете это более точно.

— Разумеется. Могу и сейчас вам сказать. В течение месяца она перестанет быть добродетельной, если под добродетелью вы имеете в виду верность мужу. Я буду считать ее добродетельной, если она будет хранить верность мне, пока она меня интересует.

— Серьезное заявление. Так и тянет сделать ставку.

— Безусловно, дорогой мой. Ничто не доставит мне большего удовольствия. Сколько вы предлагаете?

Джордж облизал губы и огляделся — не слышит ли Элизабет.

— Сотню гиней к десяти. Я не готов на большую ставку. В конце концов, если вы выиграете, то получите всё удовольствие.

— Нет, — ответил Монк, посмотрев в холодные глаза приятеля. — Чую, что в случае моего выигрыша вы получите куда больше удовольствия.

На следующее утро в десять часов все четверо отправились в Строберри-хилл. Дом, построенный сэром Хорасом Уолполом, был в числе достопримечательностей, которые планировала посетить Кэролайн. После вчерашнего холодного дождя снова установилась хорошая погода, а белые облака громоздились на западе. Прекрасный день, чтобы выветрить запахи Лондона, прекрасный день для верховой прогулки, да и расстояние немногим больше десяти миль.

Перед отъездом, оставшись на несколько минут наедине с Россом, Дуайт выразил свое возмущение:

— Если такое вообще возможно, он еще менее склонен к компромиссам, чем ты. Но если у него, вероятно, есть для этого определенные причины, то у тебя — нет.

— И чего ты от меня хочешь? — спросил Росс. — Чтобы я пошел к нему, постучался в дверь, встал перед ним на колени и смиренно просил меня извинить? Извиниться за то, как я вспылил после нанесенного моей жене оскорбления?

— Ты уверен, что он намеревался ее оскорбить?

— Разумеется. Как же иначе.

— В любом случае вызову от такого человека не стоит придавать значения. Я бы предложил тебе повидаться с ним нынче вечером и сказать, что его показное геройство тебя не впечатляет. Ты сам — ветеран войны в Америке. Если он назовет тебя трусом, все только посмеются над ним.

Росс улыбнулся, но промолчал.

До Туикенема они добрались к полудню. Уолпол пару лет назад скончался, но в особняке жила достопочтенная миссис Деймер, дочь его близкого друга, генерала Конвея, и по традиции впускала с визитом только четырех человек в день.

Сад привел Демельзу в восторг. Цветы, которых она никогда прежде не видела, невообразимые деревья и кусты.

— Росс, мы могли бы сделать в Нампаре такую же лужайку, ну хотя бы похожую. Она такая гладкая, такая зеленая.

Росс, готовый пуще прежнего во всем ей потакать, всё же объяснил, что на песчаной почве северного побережья трава никогда не вырастет такой пышной, к тому же здесь обученные садовники подстригают ее до дюймовой высоты. Что ж, заявила Демельза, по приезду домой она кое-что предпримет. У нее будет лужайка, а не просто пощипанные кроликами и ископанные Гарриком пучки травы. Насколько лучше будут смотреться ее шток-розы на фоне широкого пространства аккуратной, ухоженной и зеленой лужайки! А еще она заметила куст, как тот, что подарил ей Хью Армитадж, он назывался магнолия. Стоило ей увидеть название, как она тут же его вспомнила.

Сам дом, построенный в эклектичном стиле, тоже представлял интерес. А внутри хранилось настоящее сокровище: одна комната была заполнена итальянскими камеями, другая — табакерками и миниатюрами. Там были акварели и картины маслом, четки, бронзовые скульптуры, французское стекло, брюссельское кружево и фарфоровые фигурки из Дрездена, китайские маски и турецкие сабли, статуэтки из слоновой кости, веера и часы, а библиотека хранила так много книг, что невозможно пересчитать.

После обеда, по пути домой, Демельза высказала предположение, что иногда, наверное, денег бывает слишком много, вот и приходится собирать столько всякой всячины. Что может быть приятней, чем страсть к собирательству, будь то веера, слоновая кость или стекло, а потом можно позволить себе собрать целую коллекцию, один драгоценный предмет за другим, расставить ее на полках и каждый раз получать удовольствие, разглядывая ее. Но сэр Хорас, дожив до преклонных лет, собрал множество крупных коллекций. Как же он мог находить в них прежнее удовольствие? Шесть чудесных вещиц всегда останутся шестью чудесными вещицами. Собери шесть тысяч — и перестанешь их ценить.

— Это как жены, — заметил Росс. — Много не нужно.

— Это справедливо для обеих сторон, — ответила Кэролайн. — Хотя, говорят, в Индии во дворце живет махараджа, и он единственный мужчина на тысячу женщин.

— Насколько я знаю, — сказал Дуайт, — женщины — это как раз те редкие сокровища, которые Уолпол не коллекционировал. Но я согласен с Демельзой — человеку с самым изысканным вкусом может изменить вкус, если он ни в чем себе не отказывает.

— Как и с мужеством? — спросил Росс.

— Именно так.

Когда они подъехали ближе к Лондону, Кэролайн спросила:

— Почему бы вам не поужинать с нами? У тетушки вечно на столе больше, чем она может справиться.

— Я тут подумал, — сказал Росс, — не сходить ли снова в театр. Там другая программа. Дают комедию Голдсмита.

Все удивленно посмотрели на него.

— Мы вряд ли успеем, — возразила Кэролайн. — Не будет времени переодеться.

— Тогда пойдем в чем есть, — сказал Росс. — Или пропустим первый акт. Будет легко понять, о чем речь.

— Давайте пойдем не переодеваясь, — тут же откликнулась Демельза. — Который час? О да, мы вполне успеваем! А потом можем и поужинать.

Так и решили. Они оставили лошадей на постоялом дворе на Стэнхоп-стрит и заняли места в ложе через пять минут после начала представления.

А потом два часа наслаждались пьесой. Периодически Дуайт бросал взгляд на Росса. Он прекрасно понимал, что Росс, как и он сам, далек от получения удовольствия. Россу стоило огромного труда держать себя в руках, и Дуайт гадал, смог бы кто-либо другой быть таким фаталистом и полностью принять всё то, что принесет будущее.

Они не остались на остальные пьесы, лишь послушали песенку.

Дуайт вернулся к девяти. Росс лежал в постели, но отказался пригласить другого врача. Демельза заботилась о нем, делая все, что в ее силах. Дуайт не видел ее в таком состоянии с тех пор, как она перенесла гнойное воспаление горла.

— Как там Эддерли? — спросил Росс и стиснул зубы, пока Дуайт срезал повязку.

— Я извлек пулю, застрявшую почти в паху. Свинец стерилен, и я сделал все, что мог.

Пока Дуайт осматривал рану, повисла тишина.

— И что же?

— Могло быть и хуже. Пуля отколола кусок от лучевой кости. Нужно извлечь его.

— Проклятье. Я ранил его с первого или со второго выстрела?

— Со второго. Из-за ранения в руку ты попал чуть ниже, чем прицелился. Демельза, у вас есть миска?

— Вот.

— Побольше. И бренди. Росс, это будет довольно болезненно. Если бы это было сделано сразу, поврежденная рука еще бы не обрела чувствительность.

— Не нужно бренди, — откликнулся Росс. — Просто сделай, что требуется.

И Дуайт сделал, что требовалось. Было много крови, какое-то время даже виднелся край раздробленной кости. С лица Росса стекал пот, он вцепился здоровой рукой в изогнутое изголовье кровати. С лица Демельзы тоже стекал пот вперемешку со слезами. Наконец, Дуайт вновь наложил повязку. Демельза, стремящаяся по возможности сохранить все в секрете, сама вынесла миску с кровью. Дуайт закрыл саквояж. Затем все они выпили бренди. Установилась долгая тишина. Обрывочные слова словно потонули в ней. Все погрузились в горькие, противоречивые, тревожные мысли и воспоминания. А Лондон за окном в конце концов проснулся, к привычным звукам улиц прибавилось мычание коровы. Две горничные наверху приступили к своим ежедневным заботам, слышались их шаги.

Наконец, Дуайт попытался нарушить угрюмое молчание:

— Вы когда-нибудь слышали о человеке по фамилии Дэви?

— О ком?

— Дэви. Кажется, его зовут Гемфри Дэви.

— Нет, — Росс сделал над собой усилие. — Кто он?

— Корнуольский юноша, работающий в какой-то лаборатории Бристоля. Он заявляет, что изобрел или открыл какой-то новый газ, называемый закисью азота. Говорит, надышавшись его парами, человек теряет чувствительность. Парню нет и двадцати одного, но он уже опубликовал свое исследование. Он утверждает, что поскольку газ уничтожает боль, его можно использовать для хирургических операций. Я бы сейчас от него не отказался.

— И я, — кивнул Росс.

Дуайт поднялся.

— Даже если его заявления правдивы, пройдут годы, прежде чем газ попробуют использовать в моей профессии. Консервативные идеи — вот что в ней главенствует.

Вновь повисло тягостное молчание.

— Тебе полегче? — спросила Демельза.

— Немного, — отозвался Росс. — Я тут подумал. Как бы Эддерли ни желал сохранить произошедшее в тайне, вероятно, всё выйдет наружу, раз мы оба теперь в таком состоянии.

Демельза взглянула на Росса, его осунувшееся лицо, на кровь, уже успевшую проступить сквозь новую повязку. И подумала: я никогда ему этого не прощу.

Они приняли нескольких посетителей, тщательно придерживаясь версии о том, что Росс поранился, когда чистил оружие. Беседы велись о провале кампании в Голландии после всех больших ожиданий; о возникших в результате напряжении и подозрительности между русскими и англичанами; о том, что прибывшие в Ярмут русские пьют жир из уличных фонарей; о восторженном приеме генерала Бонапарта во Франции; о надеждах на мир и усталости от восьми лет войны. Или обсуждали последнюю пьесу, последний скандал или последние слухи о здоровье короля. Ничего личного.

И всё это время в голове Демельзы издевательски крутился прилипчивый мотивчик:

Итак, настало время снова выезжать и показаться на публике, в Палате общин, на светских мероприятиях. В каком-то смысле это было малоприятное испытание. У Эддерли было мало друзей, но много знакомых. Он слыл человеком, вхожим повсюду. А теперь его не было нигде. Вместо него оказался житель Корнуолла с рукой на перевязи, иногда, когда позволяли обстоятельства, в сопровождении хорошенькой жены. Чужаки, незнакомцы. Разумеется, миссис Пелэм взяла их под свое крыло, но... Всем не хватало Эддерли. На них косились, шептались за спинами, разговоры затихали, когда они проходили мимо.

К удивлению Росса, в Палате всё прошло лучше. Члены парламента, похоже, сочли само собой разумеющимся, что закоренелый дуэлянт в конце концов нашел свой конец выбранным им самим же способом. Главным образом они выражали уважение человеку, который его убил. Либо Полдарк чертовски меткий стрелок, как предположил парламентарий из Бриджнорта, либо ему чертовски повезло.

В течение всей этой напряженной и неприятной недели из головы Демельзы не выходила песенка про моду.

Они выпили чаю и долго разговаривали, а потом Демельза собралась уходить. Дрейк рассказал ей больше, чем кому бы то ни было прежде, частично потому, что целых два с половиной месяца не видел любимую сестру, а частично потому, что с момента его последней и окончательной трагедии прошло уже семь месяцев.

Болезненно переживая собственные воспоминания, Демельза выслушала его с глубоким сочувствием.

— Теперь я никогда не женюсь, — сказал Дрейк, — но уверен, что Сэм женится. Сейчас я уже ничего не чувствую. Как и прежде, я тружусь. Тружусь в поте лица. Наверное, когда-нибудь я разбогатею! — засмеялся он. — Может, это и неплохо для тех, кто хочет иметь деньги — разочароваться в любви. Не о чем больше думать.

— Ты ведь не думаешь о том, чтобы зарабатывать деньги.

— Не думаю. Я просто работаю, и они сами прибывают!

— Дрейк, ты помнишь Рождество прошлого года? Ну так вот, в этом году Кэролайн хочет устроить праздник в Киллуоррене, а не в Нампаре. Но всё остальное будет так же. Если она устроит прием, и мы пойдем, то обещай, что тоже придешь, как в прошлом году.

— Если вы пойдете?

— Ну... это еще не точно. После Лондона многое изменилось. Не знаю, как теперь Росс отнесется к рождественскому приему.

Дрейк заметил выражение лица сестры и понял глубину проблем, ожидающих Росса по возвращении.

— Но даже если мы с Россом туда не пойдем, или не пойдет один из нас, я все равно хочу, чтобы ты пошел. Я знаю, Кэролайн пригласит тебя и Сэма. Ты не должен ощущать барьеров из-за того, что они богаты. Они мои лучшие друзья.

— Она всегда была добра ко мне. Отдавала мне всю возможную работу. А иногда, когда постоянно здесь жила, и сама заходила поболтать, как будто мы ровня.

— Вот видишь.

— Давай подождем до Рождества, сестренка.

Демельза выглянула на улицу. Небо над всей землей куталось в одеяло облаков.

— Мне пора. Я сказала, чтобы меня ждали к обеду.

— Там ветер и дождь. Оставайся и перекуси со мной.

— Не сегодня, Дрейк. Но благодарю.

— Я могу проводить тебя часть пути.

— Нет, ты потеряешь клиентов.

— Клиенты подождут.

Дрейк дошел с ней до вершины холма Сол. На землю лег влажный туман, и Дрейк смотрел, как Демельза входит в серую дымку — в плаще с капюшоном на голове, в длинной серой юбке и крепких башмаках — пока она не исчезла из вида в еловом лесу у Уил-Мейден. Тогда он повернулся и зашагал домой, склонив голову под пронизывающим дождем.

В мастерской его дожидался Фармер Хэнкок, и он уже начал терять терпение. Он привел подковать двух волов и еще утром присылал мальчишку сказать об этом Дрейку, но Дрейк забыл. И следующий час он усердно трудился, а когда Хэнкок ушел, отрезал пару ломтей ветчины, которую купил вчера у Треветанов, зарезавших свинью. Вкупе с хлебом, чаем и двумя яблоками это был неплохой обед, а как только Дрейк с ним покончил, новая работа заняла его до четырех.

Так прошел день. Вскоре должно было уже стемнеть, с поля вернулись близнецы Тревиннарды, промокшие до нитки и горящие желанием побыстрей пойти домой. Дрейк отпустил их и пошел к воротам посмотреть, как они бегут вверх по холму к Сент-Агнесс.

Зимой работы было меньше, в темноте мало кто приходил, и в долгие вечера, которые раньше Дрейк проводил при свечах за изготовлением лопат, лестниц и других инструментов для продажи на шахты, теперь, после пожара, он мастерил мебель вместо сгоревшей. От этого он больше уставал, но зато получал настоящее удовольствие, какое мало что ему доставляло. Поначалу Дрейк использовал древесину низкого качества, но недавно приобрел хороший дуб и орех и решил заменить все наскоро сколоченные предметы.

Что ж, хватит уже бесконечно стоять тут, пока дождь моросит в лицо. Больше никто не придет. Нужно покормить кур и гусей, которых он откармливал на Рождество.

Дрейк повернулся к дому, и тут его зоркий глаз заметил человека в длинном плаще, спускающегося от Сент-Агнесс с саквояжем. Человек, похоже, плохо знал дорогу, остановился у коттеджа Робертсов и, судя по всему, спросил, как пройти. Мистер Робертс указал вниз по холму. Человек двинулся дальше. Одет он был не слишком элегантно, но выглядел прилично — явно не нищий или бродяга.

Дрейк зашел в сарай, набрал корм для кур и положил его в миску, чтобы легче было раскидывать. Потом покормил кур, наблюдая, как они проворно устремились к нему, а затем рассыпались по двору вслед за едой, как выпущенные дротики.

Он услышал стук в ворота и пошел открывать. Человек у ворот сказал:

— Будьте добры, не могли бы вы объяснить... Ох... — И затем сбившимся голосом, — Дрейк!

Дрейк уронил миску, та закатилась за угол, и остатки корма разлетелись по всему двору.

— Ох, любимая... — сказал он. — Ты пришла домой?

— Что ж, миссис Полдарк, мэм, — сказал мистер Оджерс, — я был бы рад вам помочь, ежели бы нашелся способ, не противоречащий церковным канонам, но как вы знаете, мэм, таковых нет. Сегодня пятница. Чтобы вам угодить, я могу огласить помолвку поутру в воскресенье, хотя, строго говоря, этого недостаточно. Но помимо этого...

Священник примчался с кухни, где помогал жене солить окорок. Манеры его были подобострастными, но чувства смешанными. В общем-то он был глубоко потрясен. Как честный человек, он бы признал, если бы у него спросили, что готовность дочери декана, бывшей жены викария, перед которым он привык пресмыкаться, отринуть свое положение и выйти замуж за обычного кузнеца, да к тому же сектанта, можно считать если не богохульством, то чем-то близким к этому.

Если бы этим дело и заканчивалось, то мистер Оджерс оказал бы Дрейку ледяной прием. Но это было не всё. Вместе с ним пришла жена капитана Полдарка, а капитан Полдарк — член парламента и человек виконта Фалмута. А теперь, когда приход неожиданно опять освободился, словно по воле Провидения, существовал еще один шанс, самый последний, что его предложат мистеру Оджерсу. И потому он не мог позволить себе хоть малейшим образом обидеть жену капитана Полдарка.

Жена капитана Полдарка нахмурилась и сказала:

— А разве нет других возможностей, мистер Оджерс? Я слышала или читала что-то об особом разрешении.

— Ах да, мэм. Но его можно получить только у архиепископа Кентерберийского. А простое разрешение, мэм, не особое, можно получить у архидьякона Корнуолла или у его представителя в графстве.

— И кто же это?

Мистер Оджерс почесал голову под париком из конского волоса.

— Я полагаю, что архидьякон обычно живет в Эксетере, не считая того времени, когда разъезжает... с визитами. Но его резиденция в Бодмине. Если вы отправитесь туда, если молодой человек туда отправится... — Священник не мог себя заставить назвать его имя, — и кто-то поедет с ним, чтобы подтвердить помолвку, то думаю, мэм, разрешение можно получить, и я сразу же их обвенчаю.

Демельза посмотрела на Дрейка.

— Это около двадцати пяти миль. Туда и обратно — пятьдесят. Готов ехать так далеко?

Дрейк кивнул.

— И что нужно сделать? — спросила она.

— Нужно подписать заявление, что нет никаких препятствий по закону. То есть он должен подписать, мэм. А свидетель должен подтвердить, что он живет в этом приходе. Он же живет в нашем приходе, да? Ну да, — неохотно признал мистер Оджерс. — Ему понадобятся деньги. Кажется, две гинеи, но я не уверен. И сопровождающее его лицо тоже должно быть готово поручиться за него значительной суммой.

— Может этим лицом быть женщина?

— О да. Но не его.... не его суженая.

— Я думала про себя.

— Должен предупредить, — сказал мистер Оджерс, — что лучше подождать до понедельника, тогда вы наверняка его застанете. Священника, который замещает архидьякона. В выходные много дел, он может быть занят.

На улице Демельза сказала:

— Что ж, это самое большее, что можно сделать.

— Ты одолжишь мне лошадь?

— Конечно.

— И сама поедешь?

— Думаю, лучше я, чем Сэм. Брак с Россом придает мне...

— Я понимаю. — Дрейк поцеловал ее. — Я этого не забуду.

Поездка пойдет ей на пользу, хоть какое-то занятие. Ожидание Росса плохо сказывалось на нервах.

— Кстати, — сказала Демельза, — а Сэм-то знает?

— Пока нет. Можешь ему сказать? Мне кажется, у тебя это лучше получится.

Буря девятого декабря 1799 года оказалась не намного страшнее, чем те, что время от времени налетали на побережье, но сопровождалась сильнейшим штормом. Самый грозный шторм разыгрался дальше, в Атлантике, но и побережью досталось. Потерпели крушение девять кораблей разных размеров, в основном у южного побережья, у мыса Манаклес, но некоторые нашли свой конец и у северного побережья. Но пляжу Хендрона не повезло.

В течение дня несколько человек вернулись в Сол и Грамблер. Росс и Кэролайн сели в новый экспресс-дилижанс, покинувший Торпойнт в половине восьмого, который должен был приехать в Труро вскоре после полудня. Буря задержала прибытие, и только после двух часов дня, наскоро пообедав в «Короле», они сели на усталых лошадей, чтобы отправиться домой.

Демельза и Дрейк вовремя добрались до Бодмина, но преподобный Джон Помрой, ректор Леснута, викарий Бодмина и представитель архидьякона, отсутствовал, его не ожидали до полудня. Никаких препятствий для выдачи разрешения не обнаружилось, но всё же это заняло немало времени, к тому же Дрейк решил нанести еще один визит до возвращения домой.

На северное побережье отправился и мистер Джордж Уорлегган.

Первым добрался до дома Росс, не считая, конечно же, Кэролайн и ее горничной, которых он оставил у ворот Киллуоррена. Как и его жену несколько недель ранее, его никто не ждал. Первым его увидел худой и длинноногий восьмилетний мальчуган, пробирающийся по саду с мотком шпагата в руках. Ветер заглушил его крик, но вскоре он уже был на руках у отца, и началась та же суматоха, что сопутствовала приезду Демельзы. В разгар суеты Росс поинтересовался, где его жена, и ему сказали, что рано утром мама уехала с дядей Дрейком и к обеду не вернется.

— Папочка! — завопил Джереми, перекрикивая щебет сестры и приветствия слуг. — Папочка, пойдем посмотрим на море!

И они пошли посмотреть, дойдя до ступеней в изгороди, откуда тропинка спускалась к морю, дальше было идти небезопасно. Там, где всегда, за исключением самых высоких приливов, находился пляж, сейчас бушевали высоченные волны. Море смыло низкие песчаные дюны вместе с растущей на них травой. Пока они стояли у изгороди, волна обрушилась на каменистую почву прямо у подножия ступеней, и пена оставила пятна на их ботинках.

Обычно на мелководье прилив терял высоту, но сегодня бьющиеся о скалы под Уил-Лежер волны достигали такой высоты, что возникал новый прилив, под прямым углом к морскому течению, и вверх взметнулись фонтаны воды. Новый невообразимый прилив разбивался о скалы чуть ниже Длинного поля. Горы пены собирались повсюду, где дышало море, и ветер разбрасывал ее по земле, как осколки ракушек. Волны были такими громадными, что не было видно горизонта, а тучи стояли так низко, будто тонули в море.

Загнав неугомонных детей в дом, Росс попытался выяснить, чем занята их мать, почему она вдруг ни с того ни с сего уехала, но никто этого не знал. Потом Джейн Гимлетт отозвала его в сторонку и шепнула кое-что на ухо. Росс кивнул и посмотрел на низкие тучи. И снова в его отсутствие случилось нечто важное. Демельзе следовало уже вернуться домой — через час совсем стемнеет.

Гимлетт отвел лошадь на конюшню, а Росс, выпив кружку эля, потрепал детей по разгоряченным щечкам и сказал, что уходит часа на полтора, но увы, слишком ветрено, чтобы взять их с собой. Он поднялся к шахте, увиделся с Заки Мартином и другими друзьями, а на обратном пути заметил Дрейка, едущего вверх по долине. Решив сейчас с ним не встречаться, Росс укрылся за сараем, а потом пошел домой.

Демельза услышала его шаги и появилась в дверях, высматривая Росса в сумерках. Они увидели друг друга, и она вышла в сад навстречу, почти побежала, но потом сдержалась.

Она неуверенно остановилась.

— Демельза... — сказал Росс.

— Как ты... Что-нибудь случилось?

— Когда?

— После моего отъезда, конечно же.

— Нет, всё кончено.

— Ох... — выдохнула она.

— Наверное, я неудачно выразился.

— Да, — сказала она.

— С дуэлью покончено. Хотя я буду долго ее помнить.

Они замолчали.

Росс наклонился и поцеловал ее. Ее губы были холодными и осторожными.

— Ты давно приехал?

— Меньше часа назад. Вместе с Кэролайн. Карета запоздала.

— Ну и денек...

Они смотрели друг на друга, довольные, что нашлась тема, о которой можно поговорить без эмоций. По саду носились обрывки пены, застревая в ветвях, как семена дикого ломоноса.

— Вот почему те прекрасные деревья из Строберри-Хилла не смогут здесь расти, — сказал Росс.

— Да и те, что растут, имеют жалкий вид.

— Когда я приехал домой, Джереми пытался подвязать некоторые.

— Правда? Он любит растения. Утром был всего лишь небольшой ветер. Я ездила в Бодмин с Дрейком.

— Джейн сказала мне.

— Я все объясню тебе позже. Росс, ты обедал?

— Наскоро и рано. Но я могу подождать до ужина.

Сейчас оба были рады поговорить о ничего не значащих мелочах, о бытовых происшествиях. Идет ли между ними война, есть ли любовь или они ее потеряли, существует ли близость или сплошное непонимание — всё это подождет. Острые углы нужно на время задрапировать будничной рутиной.

Они вместе пошли к дому.

С разрешением за поясом Дрейк тем временем направился в Сол. Демельза одолжила ему Джудит до завтра, так что он заехал к священнику Оджерсу — тот вместе со старшим сыном прибивал сорванный бурей водосточный желоб. Дрейк готов был осчастливить весь мир и потому сказал, что как только буря уляжется, заменит весь водосток над входной дверью на новый. А то старый, который они приделывают, уже истрепался и вряд ли продержится до конца зимы.

Он не считал это проявлением благодарности, но Оджерс, похоже, смотрел на это именно таким образом и решил, что явно проглядел что-то в Дрейке. Он уставился на разрешение через разбитые очки, сказал, что оно в порядке, и поинтересовался, когда они хотят пожениться — в следующий понедельник? Дрейк спросил, нельзя ли пораньше. Оджерс ответил, что не видит никаких препятствий. А когда предлагает молодой человек? Молодой человек предложил завтра.

Оджерс поморщился, как будто споткнулся, и сказал, что это невозможно, завтра он занят, у него другие обязательства и много дел, ничего не получится. Возможно, он пересмотрит свое расписание и выкроит время в среду утром. Дрейк, задумавшись над неожиданным эффектом его предложения заменить водосток, сказал, что если мистеру Оджерсу удастся найти время завтра, хоть утром, хоть вечером, он мог бы до конца зимы починить все водостоки коттеджа. У него как раз есть подходящее железо, нетрудно будет придать ему нужную форму, а потом покрасить. Такая вещь продержится многие годы. Мистер Оджерс кашлянул в шерстяной шарф и сказал:

— Тогда в половине двенадцатого. — А когда радостный Дрейк собрался уходить, добавил: — Смотрите не опоздайте. После двенадцати я не могу проводить венчания. Таков закон.

— Спасибо, мистер Оджерс. Мы не опоздаем. Будем в церкви уже в одиннадцать.

— Я сказал — в половине двенадцатого! И конечно, всё зависит от погоды. Моя несчастная церковь едва держится в таком жутком климате.

Вскочив на Джудит, Дрейк молча вознес молитву, чтобы наклонный шпиль церкви Сола пережил еще одну бурю. С приближением сумерек она стала стихать, но не слишком — Джудит спотыкалась под порывами ветра, и даже здесь, в двух сотнях футов над уровнем моря, хлопья пены носились в воздухе, словно призраки, танцуя на ветру.

Для Дрейка это был долгий день после череды долгих дней, но он совсем не устал. После появления Морвенны он спал по ночам не больше трех часов, но днем его не клонило в сон, как и сейчас, даже когда он ложился в постель. Была бы нужда — он с радостью проделал бы пятьдесят миль до Бодмина и обратно еще раз. Жизнь била ключом и сияла, каждое мгновение, каждая мысль добавляла новых сил и придавала бодрости. Росс как-то сказал ему: «Ничто не сумеет разрушить твою жизнь». Но она была разрушена. Наверное, почти ничто и никто не сумел бы снова возродить его к жизни, по выражению Сэма. Но это произошло. И если так черны глубины, то и высоты должны быть сияющими. С несчастьем еще можно бороться, но со счастьем ничего не поделаешь.

Он не сомневался в любви Морвенны. Сейчас его мысли не заходили дальше того, чтобы обезопасить ее браком, а всё остальное когда-нибудь придет. Он готовился быть терпеливым, как и обещал, и ждать месяцы или годы. Какая разница, если супружество будет неполным? Кривой среди слепых — царь царей, как гласит старинная поговорка. А еще несколько дней назад он был слеп.

На вершине холма он спешился, потому что Джудит устала. Дрейк повел ее по узкой тропе, с удивлением отметив, что свет в мастерской Пэлли не горит. В доме наверняка сейчас уже темно, а Морвенна не станет напрягать глаза, если занимается шитьем. В душе зародился червячок тревоги. Но конечно же, она ведь может поджидать его у ворот. Она ведь тоже может волноваться.

Но Морвенны не было у ворот. Дом выглядел пустым. Близнецы Тревиннарды обычно работали с рассвета до заката, но в такую погоду Дрейк бы отправил их домой в три. Они уже ушли? Неужели Морвенна тоже ушла? Он спрыгнул с лошади, перекинул поводья через столб и побежал в дом.

— Морвенна! Морвенна!

Через кухню в гостиную, потом по лестнице в спальни. Никого. Камин погас. Ничего. Всё как неделю назад. Дрейк оглядел комнату, где она спала. Ее саквояж, ночная сорочка, тапочки и гребень были на месте. По крайней мере, она не...

— Если позволите, сэр, — раздался голос одного из Тревиннардов, непонятно какого, — госпожа Уитворт, сэр, она вышла.

— Вышла? Куда?

Дрейк почувствовал облегчение.

— В Тренвит.

— В Тренвит?

Чувство облегчения исчезло.

— Утром приходила госпожа Уорлегган. Госпожа Уитворт сказала, что проводит ее домой, раз госпожа Уорлегган на сносях, а тут такой ветрила.

— Когда это было, Джек?

— Джим, сэр. Джек ушел. Мы бросили монетку, кто останется, покудова вы не вернетесь. Ой, не знаю. Часов-то нету. До полудня, кажись.

— А она сказала еще что-нибудь? Когда вернется?

— Нет, сэр, ничего больше не сказала. Просто сказала, что проводит госпожу Уорлегган. Я решил, что больше часа не задержится.

— Спасибо, Джим. А теперь иди домой.

— Ага, сэр.

Почти не остановившись даже для того, чтобы закрыть за собой дверь, Дрейк побежал к усталой лошади, вскочил в седло, ударил ее каблуками и во весь опор поскакал на холм, к Тренвиту.

У ворот Тренвита порыв ветра чуть не сбил лошадь и седока, так что Дрейк спрыгнул и побежал рядом с Джудит по гравийной дорожке. Путь был неблизким, но нетерпение пересилило страх наткнуться на егерей. Дрейк оказался у главного входа. Он привязал Джудит к коновязи и постучал. На любезности не было времени.

Через некоторое время слуга приоткрыл дверь на узкую щель, чтобы не впустить ветер.

— Да?

— Мор... Миссис... Я пришел за миссис Уитворт.

Лакей посветил на одежду Дрейка.

— Войди через заднюю дверь.

Дверь стала закрываться, но Дрейк сунул в щель ногу.

— Я пришел к миссис Уитворт! Раньше она была мисс Чайновет! Около полудня она сказала, что зайдет сюда. — Он задумался. — А миссис Уорлегган здесь?

— Ступай к задней двери, парень, где тебе и место, а не то...

— Могу я видеть миссис Уорлегган?

В коридоре началась какая-то возня. Открылась внутренняя дверь, оттуда упал свет.

— Что такое, Моррисон?

— Тут человек, сэр.

Дверь хлопнула, ветер влетел в зал и завизжал, как безумный ребенок.

— Прошу прощения, мистер Уорлегган, — сказал Дрейк, стиснув зубы. — Я не хотел вам мешать, но мне сказали, что Морвенна здесь, вот я и пришел за ней.

— Карн, — отозвался Джордж. — Ты вторгся в чужие владения. Закон на этот счет строг, а я судья. Даю тебе три минуты, чтобы убраться с моей земли. — Джордж вытащил часы. — А потом я позову егерей.

Из комнаты за его спиной появилась Элизабет. Ее лицо было напряжено от сдерживаемых эмоций.

— Ах, так это Дрейк? — сказала она. — Ты, должно быть...

— Мэм, я разыскиваю Морвенну. Если...

— Она ушла. Всего минут десять назад.

Наверху закричал ребенок, и с силой хлопнула дверь.

— Ушла? Куда? Куда, мэм?

— Она ушла. Я думала, она...

— Ушла пешком?

— Да, она не захотела остаться.

— Я только что из мастерской, — сказал Дрейк. — Но не видел ее по пути.

— У тебя две минуты, — сказал Джордж. — А если ты сомневаешься в словах моей жены, то я и их тебе не дам, наглый щенок. Что до этой... потаскушки с мутным взглядом, на которой ты намерен жениться, то я позабочусь о том, чтобы она никогда больше не переступила порог этого дома. И чтобы ни с кем из этого дома не встречалась! Ты понял?! Если она переступит границы моих владений, я выгоню ее, как попрошайку!

— Дрейк, — сказала Элизабет. — Если ты прибыл по подъездной дорожке... Возможно, она срезала путь.

— Всего десять минут назад? — Дрейк заколебался. — Спасибо, мэм. Спасибо, мэм.

Дрожа от ярости и возбуждения, Дрейк развернулся, и дверь тут же захлопнулась за его спиной, сбив его с ног. Он схватил поводья Джудит, вскочил в седло и направился прямо в сердце бури.

Элизабет наверняка сказала правду. Но даже если Морвенна покинула Тренвит, пошла ли она домой? Она может где-то бродить. Даже пойти к утесам. Если Джордж обращался с ней так же, как и с Дрейком, она может быть в ужасном состоянии. Да еще в темноте, под низкими тучами и на таком жутком ветру...

Колотя пятками по бокам лошади, Дрейк добрался до ворот и поскакал к дому. Уже начался отлив, и стало меньше пены, но все равно в воздухе летали веточки, пыль и мелкий мусор, попадая в глаза Джудит, и лошадь беспокоилась. На улице почти никого не было, хотя вечер только начался. В такую погоду никто и носа из дому не высунет. То тут, то там в коттеджах мелькали огоньки. За бухтой Тревонанс ветер слегка ослаб.

Джудит встала на дыбы и чуть его не сбросила — дорогу, словно злой дух, перебежал барсук. А если Морвенна упала и заблудилась в темноте? Из суеверия Дрейк не решился позвать ее по имени. А вдруг это только ее оттолкнет? Вдруг она не узнает его голос и спрячется в канаве, пока он будет проезжать мимо? Или еще чего похуже, в расстройстве от разговора в Тренвите у нее снова возникнет то невротическое состояние, в котором она отвергла Дрейка в апреле, и она не откликнется. Сначала нужно ее увидеть и понять, как она. Он молча молился, даже без слов.

Взошла луна, так что было не совсем темно. Над головой громыхал ветер, как будто эхо в пустом тоннеле, куда давно уже провалилась его жизнь. Несколько изнуренных деревьев качали головами под неумолимым небом. Земля покрылась неузнаваемыми в полутьме ухабами и кочками.

На склоне последнего холма, самого крутого, Дрейк снова слез с лошади и пошел вниз, поскальзываясь на грязи и камнях. В мастерской Пэлли по-прежнему было темно. На соседнем холме горел единственный огонек. И тогда Дрейк ее увидел.

Он совершенно не сомневался в этом, потому что она выглядела в точности так же, как в четверг, когда появилась. Высокая и похожая на мужчину в своем длинном плаще, она шла шаркающей походкой. И была уже у ворот кузницы.

Дрейк бросил поводья и побежал, окрикнув ее, но голос его ослаб, а ветер был так силен, что заглушал все звуки.

— Морвенна! — закричал он.

В этот раз она услышала и обернулась, но под капюшоном плаща было трудно разглядеть ее лицо.

— Дрейк.

— Я искал тебя, искал тебя повсюду, — сказал он.

— Дрейк, — повторила Морвенна, на мгновение задумалась, а потом бросилась в его объятья.

— Я только что из Тренвита. Там сказали, что ты ушла...

— Я искала тебя. Думала, что тебя нет дома. — Она дрожала и задыхалась, выбившись из сил.

— Наверное, я с тобой разминулся. Ты, видимо, шла через лес.

— Да, через лес.

— Не бойся, любимая. Всё это в прошлом. Нет нужды волноваться.

Дрейк сдержался, чтобы не поцеловать и не обнять ее против воли. Но заметил, как в это мгновение Морвенна приникла к нему.

В восемь утра Джордж обнаружил Элизабет на полу ее спальни. Она упала в обморок, но не пострадала. Он отнес жену обратно в постель и хотел немедленно вызвать доктора, но жена заверила, что ничего страшного не произошло. Лишь тот факт, что Чоук не способен передвигаться, а также неприязнь к Энису вынудили Джорджа уступить.

Но полтора часа спустя Элизабет пожаловалась на боль в спине, и он тут же послал за доктором Энисом. Дуайт приехал, осмотрел ее и сказал, что начались роды. Джордж велел слуге галопом скакать в Труро за доктором Бенной.

Но в этот раз доктор Бенна явно не успел бы вовремя. Сильные и болезненные схватки не прекращались и следовали почти без интервалов. В час дня Элизабет разрешилась девочкой весом всего пять фунтов, сморщенной, красной и крохотной. Ротик, открывшийся для крика, произвел лишь слабое мяуканье, как у новорожденного котенка. У нее не было волос, почти отсутствовали ногти, но она была вполне живой. Сбылось желание Элизабет о рождении дочери.

Поскольку настоящей акушерки поблизости не оказалось, Дуайт прибег к помощи Эллен Проуз, Полли Оджерс и неряхи Люси Пайп. Но всё прошло благополучно, без осложнений, и когда он слегка прибрался, то спустился вниз, чтобы сообщить гордому отцу о счастливом прибавлении в семействе.

Джорджа с раннего утра обуревали кошмарные и противоречивые сомнения и страхи, и когда Дуайт сказал ему, что родилась дочь, а мать и дитя чувствуют себя хорошо, в очередной раз плеснул себе крепкого бренди, и графин звякнул о бокал. Впервые в жизни он слишком много выпил.

— Могу я предложить вам чего-нибудь, доктор... э-э-э... хм... доктор Энис?

— Благодарю вас, не нужно... Хотя нет, пожалуй, чего-нибудь некрепкого.

Дуайт передумал в интересах добрососедства. Они вместе выпили.

— С моей женой всё хорошо? — спросил Джордж, ухватившись за кресло.

— Да. В каком-то смысле преждевременные роды для матери легче, потому что дитя меньше. Но схватки были необычно тяжелыми, и если это результат ее падения, то в следующие несколько недель ей нужно быть очень осторожной. Я бы посоветовал нанять кормилицу.

— Да-да. А как ребенок?

— За ним нужно хорошенько присматривать. Нет причин, почему бы ему не развиваться нормально, но недоношенный ребенок — это всегда рискованно. Полагаю, у вас есть собственный доктор...

— Доктор Бенна, за ним послали.

— В таком случае, уверен, он назначит правильное лечение и уход.

— Когда я смогу на них взглянуть?

— Я дал вашей жене снотворное, так что она будет дремать до вечера, еще одну дозу я оставил мисс Оджерс на случай, если понадобится вечером. Можете заглянуть к ней сейчас, но ненадолго.

Джордж задумался.

— Старики как раз сели обедать. Если хотите присоединиться...

— Пожалуй, мне пора домой. Я провел здесь четыре часа, и жена наверняка беспокоится.

— А ее безопасно сейчас оставлять, в смысле без доктора? — спросил Джордж.

— О да. Около девяти вечера я зайду, если желаете. Но к этому времени здесь должен уже появиться доктор Бенна.

— Если он выехал сразу же, то будет здесь через час. Благодарю вас за быструю и эффективную помощь.

Проводив доктора Эниса, Джордж задумался, стоит ли сообщить старикам о рождении внучки, но рассудил, что хотя они и знают о положении Элизабет, но не ожидают разрешения от бремени так скоро. Позже можно будет послать к ним Люси Пайп, она и расскажет. Желание увидеть Элизабет пересиливало всё остальное.

Джордж поставил бокал и подошел к зеркалу, расправил фрак и пригладил волосы. Потом платком промокнул пот с лица. Сгодится. Он никогда прежде не чувствовал ничего подобного — весь день провел в тревожном ожидании, а теперь ощущал громадное облегчение. Нельзя так потворствовать эмоциям, от этого становишься уязвимым. Какой стыд.

Он поднялся наверх и постучал в дверь. Открыла Полли Оджерс.

Элизабет была очень бледна, но выглядела всё же менее истощенной, чем после долгих родов Валентина. Во время сна особенно проявлялась ее деликатная красота. Казалось вполне естественным, что такая обманчивая хрупкость должна находится в покое. Золотистые волосы обрамляли лицо на подушке, как картину. Увидев Джорджа, Элизабет поднесла платок к сухим губам. В колыбели у камина ворочалось крошечное существо.

— Ну вот, Джордж, — сказала она.

— Оставь нас, Полли, — приказал Джордж.

— Слушаюсь, сэр.

Когда служанка удалилась, Джордж тяжело опустился на стул и уставился на жену. Его напряженность была явно заметна.

— Ну вот... всё хорошо.

— Да, всё хорошо.

— Тебе больно?

— Уже нет. Доктор Энис — великолепный врач.

— Все повторилось. Как и раньше. И так быстро.

— Да. Но в тот раз было восемь месяцев, а в этот — семь.

— Ты упала, — обвиняюще проговорил Джордж, — всегда ты падаешь.

— Это обморок. Моя особенность. Помнишь же, это случилось еще в самом начале беременности.

— Элизабет, я...

Элизабет видела, как Джордж с трудом подбирает слова, но не пришла на помощь.

— Элизабет. Яд тетушки Агаты...

— Давай забудем об этом, — Элизабет слабо махнула рукой.

— Её яд. Её яд нанес... С тех пор как она умерла, так ты вчера и сказала, он отравил всю мою жизнь.

— И мою, только я не знала причины.

— Я человек самодостаточный и сдержанный. Как ты знаешь. Мне очень трудно... трудно признаться в чем-то кому-либо еще. В подобных случаях подозрения расцветают пышным цветом. Я поддался подозрениям и ревности.

— От которых мне почти нечем было защититься.

— Да, я знаю. Но ты должна учесть, что я тоже пострадал. — Плечи Джорджа опустились, он задумчиво посмотрел на жену. — И, как я и сказал в тот вечер, два года назад... все так и есть. Любовь и ревность — две стороны одной медали. Только святой может наслаждаться первым и не страдать от второго. А у меня имелось основание для подозрений...

— Весомое основание?

— Я думал, что да. Подкрепленное проклятьем той старой карги, оно казалось таковым. Теперь, наконец, я вижу, что заблуждался. Это в определенной степени расстроило наш брак. Надеюсь, еще не все потеряно.

Элизабет помолчала, наслаждаясь отсутствием боли и родовых мук, а лауданум мягко размыл острые углы всего сущего. Джордж придвинул стул ближе и взял жену за руку — весьма необычный для него жест. Вообще-то Элизабет не могла вспомнить, чтобы он делал так прежде. Итак, железный человек приручен.

— Решать тебе, — сказала она, ясно понимая, каким будет его решение.

— У нас впереди целая жизнь, — произнес Джордж с новой решительной ноткой. — Теперь, когда мы... когда я выбросил это из головы. Как бы я ни сожалел о случившемся, это произошло. Я не могу, да и никто не может переделать прошлое. Элизабет, признаю, что во всем виноват я. Возможно, сейчас... эти неприятности можно забыть, хотя бы частично... Забыть то тягостное время.

Элизабет сжала его руку.

— Ступай, взгляни на дочь.

Он встал и подошел к колыбели. Оттуда, из тени, куда не проникали отблески пламени из камина, смотрело на него голубыми глазками без ресниц маленькое красное личико, а крохотный ротик открывался и закрывался. Джордж протянул палец, и ладошка не больше грецкого ореха сомкнулась вокруг него. Джордж отметил, что ребенок гораздо меньше Валентина при рождении. Но Валентин был восьмимесячным.

Он постоял немного, слегка покачиваясь на каблуках, не столько от опьянения, сколько от затопившей его радости. Он был тронут. Что-то в самой глубине его души восставало против эмоционального накала брака и отцовства. Какая-то его сторона получала куда больше удовольствия от цифр и торговли, как и дядя Кэрри, а вовсе не от этих семейных баталий и чувств, отравивших самую суть его существования.

Но благодаря этим чувствам он жил полной жизнью, и вот теперь наконец-то всё благополучно разрешилось... Джордж вернулся к кровати.

— Как мы ее назовем?

Элизабет открыла глаза.

— Урсула, — без колебаний ответила она.

— Урсула?

— Да. Ты назвал сына Валентином, и я подумала, что настал мой черед. Мою крестную, она же моя двоюродная бабка, звали Урсула. После смерти мужа, когда ей было тридцать, она так и не вышла замуж и прожила еще тридцать восемь лет.

— Урсула, — протянул Джордж, как бы пробуя имя на вкус. — Не стану спорить. Но что такого особенного было в твоей крестной?

— Мне кажется, она добавила Чайноветам немного ума. Ну, если ты считаешь, что у нас есть хоть какой-то. До замужества она дружила с Мэри Уолстонкрафт [18] и переводила книги с греческого.

— Урсула Уорлегган. Да, не имею ничего против. Валентин Уорлегган. Урсула Уорлегган. Прекрасная пара.

В сонной дремоте Элизабет с особым удовольствием отметила слова про прекрасную пару и благословила доктора Ансельма за помощь в достижении такого результата.

Джордж понимал, что ему пора уходить, но хотел сказать еще кое-что.

— Элизабет.

— Да?

— Вчера я приехал не просто так. Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Надеюсь, что-то хорошее.

— Да, хорошее. Как ты помнишь, накануне отъезда из Лондона я виделся с мистером Питтом.

— Я знала, что ты к нему ездил... Но ты ничего об этом не рассказывал.

Джордж хмыкнул и поиграл монетами в кармашке.

— Да. И тому была причина. Как ты знаешь. Надеюсь, она никогда больше не возникнет. Наш долг об этом позаботиться... Но должен сказать тебе, что встреча с канцлером прошла весьма успешно и оказалась полезной. Я пообещал ему полную поддержку, а он с благодарностью ее принял.

— Я рада.

— В общем, это было три недели назад. Вчера утром я получил письмо от Джона Робинсона. Он сообщил, что Питт благосклонно отнесся к моей просьбе, одной-единственной просьбе, и рекомендовал его величеству в новом году посвятить меня в рыцари.

Малышка в колыбели издала едва заметный вздох — свое первые высказывание в этом странном новом мире.

Элизабет шире приоткрыла глаза, прекрасные серо-голубые глаза, которые всегда так завораживали Джорджа.

— Ох, Джордж, это так чудесно!

Джордж широко улыбнулся — весьма редкое для него явление.

— Я предполагал, что тебе это понравится... леди Уорлегган.

Раздался легкий стук в дверь. Это была Люси Пайп.

— Если позволите, сэр, дохтур Бенна приехали. Ему подняться?

— Нет. Не стоит. Пусть твоя хозяйка отдохнет.

Голова Люси тут же скрылась за дверью.

— Ты должна поспать, дорогая, — сказал Джордж с совершенно несвойственной ему теплотой.

— Да...

Элизабет закрыла глаза.

— Сладких снов, леди Уорлегган, — сказал Джордж и наклонился ее поцеловать.

— Благодарю... сэр Джордж.

Всю пятницу тринадцатого числа Росс провел в Труро, на втором собрании акционеров и гарантов Банка Корнуолла. О дуэли не упоминалось, хотя все наверняка о ней знали — это было очевидно по той простой причине, что никто не обратил внимания на малоподвижность его правой руки. Росс уже начал ей шевелить, но пока еще с трудом мог поставить подпись.

По большей части разговор был для него китайской грамотой, хотя он вежливо прислушивался. Росс мог бы пригодиться, когда дело касалось бы государственной политики. Хотя у лорда Данстанвилля наверняка были и другие источники в Лондоне, но Росс, как член парламента мог поспособствовать во многих делах.

Потом он поужинал у переночевал у Харриса Паско в Каленике, где тот пока что жил с сестрой. Старое помещение банка Паско предполагалось продать или снести, и Харрис подыскивал небольшой дом в центре Труро, откуда мог бы каждый день ходить пешком в новый банк. Новая жизнь пришлась ему по вкусу, и хотя ему недоставало престижности, ведь он больше не был сам себе хозяином, зато это избавило его от многих тревог и, как он объяснил Россу, будто оправдываясь, в его возрасте это не так уж плохо.

Росс выехал в субботу утром и к полудню был дома. Это оказался самый темный день в году, за всю зиму — хотя дождь так и не начался, небо тонуло в тучах, и рассвет с закатом казались лишь терминами, описывающими незначительное изменение условий видимости.

Дома Демельза сразу же сказала ему, что Элизабет серьезно больна. Вчера об этом стало известно от Кэролайн, и утром Демельза отправилась в Киллуоррен навести справки.

— Больше я ничего не могла сделать, — сказала она. — Если бы мы были соседями, как полагается...

— Она сказала, есть ли перемены к лучшему?

— К лучшему — нет. Дуайт уже уехал в Тренвит.

— Ребенок жив?

— О да, и здоров вроде бы. Родился раньше срока, но здоров.

Они встретились взглядами, но больше ничего не сказали.

Обедали обычно вместе с детьми, а теперь, когда миссис Кемп фактически переселилась в Нампару, также и с ней. Так что недостатка в разговорах не было. Клоуэнс, когда-то молчаливая, теперь соревновалась с Джереми в способности болтать без умолку, и не важно, слушает ли её кто-нибудь.

Росс ел мало, и посреди обеда шепнул Демельзе:

— Мне кажется, стоит туда пойти.

Демельза кивнула.

— Я думаю, ты должен. Только я боюсь за тебя.

— Я сумею держать себя в руках.

— Если столкнешься перед домом с Томом Харри, а у тебя рука не в порядке...

— Он не сможет меня удержать, если я буду верхом. А в такой момент Джордж наверняка меня впустит.

— Я бы... не стала на это полагаться, Росс.

— Пожалуй, — Росс вспомнил их предыдущую встречу. — Могу лишь попытаться.

— Мне пойти с тобой?

— Нет... Если посыплются оскорбления, я смогу их проглотить по такому случаю. Но если оскорбят тебя — то нет.

— Возьми с собой Гимлетта.

— Он и мышь не испугает. Толли Трегирлс — другое дело, но вряд ли я вытащу его из пивной, только чтобы он составил мне компанию для визита к соседу.

— Визита к больному, — поправила Демельза.

— Как скажешь... Наверное, я поеду, пока еще светло, если можно так сказать.

— Я зажгу свечи.

Под аккомпанемент многочисленных вопросов Росс встал и пошел за плащом и шляпой. Перед выходом он поцеловал Демельзу, что редко делал посреди дня.

— Не задерживайся, а то я буду волноваться. В безопасности ли ты, конечно же.

Он улыбнулся.

— В безопасности ли я.

На улице Росс бросил взгляд на море — оно уже успокоилось и напоминало приподнятую сквозняком промасленную ткань, лишь по краям остались грязно-белые лохмотья. Чайки радостно приветствовали темный день.

Когда Росс свернул к воротам Тренвита, в доме уже мелькали огоньки. Мало какие дома умеют так быстро подстроиться под перемены настроения, как Тренвит. Прошлым летом, в тот вечер полтора года назад, он бурлил и радовался, а теперь выглядит застывшим и холодным, как и в то Рождество, когда Росс приходил к тетушке Агате.

Сторожей поблизости не оказалось. Росс спешился и постучал в дверь. Почти немедленно открыл незнакомый слуга.

— Вы пришли... ох...

— Я пришел поинтересоваться здоровьем миссис Уорлегган. Мистер Уорлегган дома?

— Миссис Уорлегган... Э-э-э...

— Моя фамилия Полдарк.

— Ох...

Слуга прирос к полу.

— Что такое? — раздался голос за спиной лакея.

Это был Джордж. Его лицо оставалось в тени, но голос был ледяным.

— Я пришел с миром, Джордж, — сказал Росс. — Просто узнать насчет Элизабет. Надеюсь, ей лучше.

В доме раздавались еще какие-то звуки, но трудно было понять их природу.

— Выкинь этого человека вон, — приказал Джордж.

— Я просто хотел спросить, как она. Вот и всё. Мне кажется, на время болезни можно позабыть о застарелой вражде, даже самой жесточайшей.

— Выкинь этого человека вон, — повторил Джордж.

Дверь начала закрываться. Росс поставил в щель ногу и навалился здоровым плечом. Лакей покачнулся и налетел на столик. Росс вошел. Во всем огромном зале горела только одна свеча. В серо-стальном свете дня выглядела она как мерцающий желтый глаз.

Росс закрыл за собой дверь.

— Ради Бога, Джордж! Неужели мы настолько мелочны, что даже у постели больного будем собачиться, как шавки? Скажи мне, что ей лучше. Скажи мне, что она поправилась. Скажи, что говорят доктора, и я уйду! И уйду с радостью! Мне нечего здесь делать, осталась лишь одна давняя родственная связь — с этим домом и теми, кто в нем живет. Я родственник Элизабет по браку и желаю ей только самого лучшего...

— Будь ты проклят, — сказал Джордж, — и ты, и твоя семейка, и весь твой род до конца дней!

Он стал хватать ртом воздух и умолк, как будто и сам был болен.

Росс подождал, но никаких других объяснений не последовало. Лакей опомнился и поднял перевернутый столик.

— Я не уйду, пока не узнаю, что с ней, — сказал Росс.

— С Элизабет? — откликнулся Джордж. — Ах, с Элизабет... Элизабет умерла.

Понравилась книга? Поблагодарите переводчиков: