Над кронами высоких деревьев по небу в мягких оттенках красок плыли легкие ночные облачка, а над скользящими облачками покойно висела тихая сияющая луна.

По окрестным садам и темному парку в слабом ветре носилось множество запахов, вступающих один с другим в спор. Сдержанно и едва уловимо витало в воздухе благородное благоухание чайных роз, рядом издавали мимолетный, но неистовый и чувственный запах гвоздики, ощущался сильный и тяжелый аромат гелиотропов, пахла сирень, богато и уверенно.

Но еще богаче, сильнее и пронзительнее был насыщенный страстью аромат жасмина, перебивавший все остальные. Приторно сладкий, дурманящий, он нестерпимее всего будоражил волшебной ночью в начале лета. Он разливался обширными волнами и проникал в самые глубины старого парка, оглушал, теплый и романтичный, наплывом возбуждающих любовных историй.

Из освещенных окон садового домика доносились звуки рояля. Сквозь красные гардины музыка звучала слегка приглушенно, мешалась с теплым мерцанием огней и неслась дальше радостно и легко над широкими каменными ступенями, ведущими в парк, над розами и жасминовыми кустами. Став совсем невесомой и тихой, исполненная изяществом музыка проникла в погруженную в сумеречную тень ротонду и пролетела над парковыми дорожками до огромного бука, таящего в глубине ветвей мрак. Замершие там звуки окончательно растворились в последних разметанных ветром волнах цветочного благоухания, колыхнулись на них и пропали в темной массе листвы, ушли в сияющее лунной синевой небо, в спокойную, невозмутимую, убаюкивающую тишину теплой ночи.

В ротонде из каштанов, кружком обставлявших вход в парк, достигшая середины неба луна четко и ясно рисовала на земле светлый овал. На теневой стороне, там, где царил густой мрак, стояла каменная скамья из песчаника.

Красивая юная дама, игравшая в садовом домике на рояле, видимо, знала, что на этой скамье сидит поэт и страдает от своей безнадежной любви. Она знала, что он любит ее, как непорочный юноша, за красоту, и его любовь была для нее новым и желанным отражением ее собственного обаяния и очарования. Каждый вечер она находила в салоне садового домика на рояле большую, тяжелую, благоухающую пурпурную розу, положенную его рукой на бело-черные безмолвные клавиши. Ей нужно было поднять розу, взять ее в руки и, прежде чем начать играть, подумать о нем. И каждый раз при этом рядом лежали стихи, начертанные на белом одиноком листке легкими летящими буквами, под которыми всегда стояла другая подпись, по-новому намекавшая на поэта и его влюбленность. Но в самих стихах каждый раз говорилось что-то о розах, обыгрывалась та единственная, которая превосходила красные розы великолепием, а белые — нежностью.

Это как нельзя более отвечало склонности юной дамы, так любившей все поэтическое и романтическое, если понять его было легко и если оно служило приятным дополнением к ее красоте. И по стихам можно было судить, что поэт изводил на них все свои дни; стихи отличались изысканной, тщательно выверенной формой и блистали редкостными словами и рифмами, как сверкает бриллиантами драгоценное украшение. Судьба у этих стихов была завидная — их читали прекрасные, благодарные женские очи, а красивые розовые женские пальчики складывали их в папку, обтянутую шелком.

Юная дама выдержала длинную паузу. Она обмахнулась сначала сегодняшней розой, потом листком со стихами, сегодня особенно галантными и очень ей льстящими. Затем она перебрала стопку нот, поставила наконец что-то перед собой на наклонный пюпитр в форме гитары и опять заиграла. Это была небольшая грациозная пьеса Моцарта.

Исполненные изящества музыкальные фразы с блеском и уверенной элегантностью выстраивались одна за другой, следуя плавно, без резких перепадов, в немалом удивлении от собственного благозвучия. В особенности от басов, которые иной раз, казалось, забывали о том, что должны сопровождать мелодию, и, радостно взликовав, низким голосом повторяли основную тему, как повторяет движения юных танцоров наблюдающий за ними развеселившийся старец.

Однако во время игры дама склоняла иногда прелестную светлую головку набок и думала с тихим благоговением о поэте. Она так ясно представляла себе, как он сидит на полукруглой скамье под каштанами и смотрит задумчивыми глазами в ночное небо, залитое лунным светом. И как с легким вздохом время от времени поворачивает темную голову в сторону садового домика и жадно внимает долетающим до него звукам музыки. Он бледен, и его лицо, такое гордое и неподвижное, выражает скрытую, немного беспомощную и трогательную детскость.

Внезапно музыка оборвалась. Тишина ночи сомкнулась, подобно темным водам озера, над поглощенной мраком незавершенной мелодией.

Прекрасная юная дама, оставив свою шляпу лежать, тихо покинула садовый домик, решив вернуться во дворец. Но посреди благоухающего цветами сада, где четыре широкие дорожки сходились у круглой розовой клумбы, она остановилась. Ее посетила одна фантазия. Повернувшись, она медленно пошла по дорожке к ступеням у входа в парк. Медленно, подняв голову, она пробралась между кустами, миновав, также медленно, четыре широкие ступени, и оказалась в полутемной ротонде, где, она это знала, сидел, скрываясь в глухой тени каштанов, поэт.

Нарушив границу тени, она сделала несколько шагов и ступила в светлый овал лунного пятна, скрестила на затылке руки и откинула голову, застыв неподвижно и мечтательно, как прекрасная фея из сада, купающаяся в лунном свете. Она сделала глубокий вдох. Ее красота блистала сиянием в темном обрамлении старых величественных деревьев. А рядом во мраке беззвучно внимал ей поэт, дрожа от возбуждения. Бесценный миг!

Через некоторое время дама повернулась и исчезла, с шорохом быстрых шагов по садовым дорожкам.

Из души поэта, подавшегося вперед и не сводившего с нее горящих глаз, исторглось стихотворение, полное неизбывной тоски и томления.

Именно о таком мечтала прекрасная дама в опочивальне и радовалась завтрашнему вечеру, с нетерпением ожидая эти стихи. Насладившись еще раз всем блаженством блестящих минут в ротонде, она заснула с нежной, тихо подрагивающей на губах детской улыбкой.

Есть такие последователи новейшей философии, кто, сойдясь большим числом в праздных домах, вечера напролет предаются радости, сознавая общность своих воззрений, и все вместе приветствуют, дружно поднявшись восторженной гурьбой на вершину горы, восходящее солнце, наполняющее их энергией. Есть такие общины, где крестьяне, сапожники и батраки живут вместе, чтобы в гнетуще тесных и жалких лачугах ради духовного наслаждения сообща читать Библию и внимать толкованиям иудейских пророков. И есть утонченные эстеты благородного воспитания, проводящие совместно дни и вечера коленопреклоненными перед прекрасным — в залах, где стены украшены блеклыми, изысканно аристократическими гобеленами и где звучат чистые рифмы совершенных стихов и такты неземной музыки.

И все они — философы новой волны, пиетисты, эстеты — возносятся над буднями жизни, исповедуют единение с вечным и умеют сверять судьбы внешнего мира с великой идеей, ставшей их собственной.

Но наряду с ними и всей толпой, что исповедуют прозу будней, есть еще немало отдельных людей, живущих поврозь, — скрытное, молчаливое братство тех одиноких, кто лишь изредка даст о себе знать криком возвысившей голос необычной души. Основу их жизни составляют неудовлетворенность, тоска по родине и покорность судьбе. Зыбкая темная почва лишает все формы их жизни резкости отчетливых очертаний, блеска и сочности красок, подлинности решительных действий, но вместо них придает всему магию неопределенности, туманную синеву дали, приглушенную музыку светотени и чудесную глубину томительного настроения.

Можно назвать по именам многих, чьи жизни и творения запечатлелись на этом тяжелом, печально-прекрасном фоне и чья подлинная суть кажется всем, кто не одинок, таинственной и загадочной. Можно сослаться на многих мудрецов, поэтов, художников, аристократов духа, ясные и великолепные головы — высокий лоб с глубокими умными складками, — людей, кто прожил жизнь в одиночестве и питался лишь соками своего сердца, кому отказано было в способности бежать от себя, отказано в даре общительности, даже дружбы. Далекие друзья плакали при вести об их смерти, заставшей их в полном одиночестве, а более поздние поколения любили их со страхом и удивлением.

Но нет числа тем одиноким, чья жизнь без всякого света и всякой славы уходит в небытие. Они — чужие в переулках своих городов. Не вписываясь в гармонию внешнего мира, они не знают, насколько они хороши или плохи для этой жизни.

Мир тогда мне казался совсем другим. Лет мне было двенадцать с половиной от роду, и мир был для меня полон радужных мальчишеских радостей и грез. Но вот впервые забрезжила пока еще смутная чувственная пелена далекой и сладострастной юности, потревожив мою удивленную душу.

Стояла долгая холодная зима, и наша прекрасная речка в Шварцвальде неделями оставалась замерзшей. Я не могу забыть того странного пугающего и вызывающего восторг чувства, с каким я в то первое жгуче-морозное утро ступил на реку, ставшую до самой своей глубины льдом, который оставался таким прозрачным, что сквозь него, как сквозь тонкую льдинку, можно было увидеть под ногами зеленую воду, песчаное дно, покрытое мелкими камешками, удивительное переплетение водяных растений и изредка даже темные спинки рыбешек.

По полдня я носился с товарищами на коньках, щеки горели, руки были от холода синими, сердце колотилось от быстрого бега, до краев переполненное чудесным наслаждением от той бездумности, какая выпадает на этот период мальчишеской жизни. Мы гоняли наперегонки, соревновались в прыжках, кто прыгнет дальше и выше, играли в салочки, и те, чьи старомодные костяные коньки были прикручены бечевками к сапогам, были не самыми слабыми конькобежцами. Но на одном из нас, сыне владельца фабрики, были коньки «Галифакс» — они привинчивались к высоким ботинкам без всяких шнурков и ремней, и надеть или снять их можно было в два счета. С того момента я каждый год писал на записочке к Рождеству одно только слово: «Галифакс», — но каждый раз безуспешно; когда же, через двенадцать лет, я захотел как-то приобрести себе пару коньков, вполне добротных и элегантных, и попросил в магазине что-нибудь фирмы «Галифакс» — великая мечта раннего детства разбилась, к моей печали, вдребезги: меня с улыбкой заверили, что устаревшая эта система уже давно не самая лучшая.

Больше всего я любил кататься один и часто катался, пока не становилось совсем темно. Я носился как бешеный, учился резко останавливаться на полной скорости или делать поворот, чертя дугу, балансируя при этом руками, чтобы удержать равновесие. Многие из моих приятелей использовали это время на то, чтобы понравиться девушкам и поухаживать за ними. Для меня девушек не существовало. Пока другие воздавали им рыцарские почести, делая вокруг них несмелые, однако исполненные страсти круги на льду, или решительно и ловко катались с ними парами, я наслаждался свободой скольжения в одиночестве. А «девичьи угодники» вызывали у меня лишь сочувствие и усмешку. Ибо, по откровениям некоторых школьных приятелей, мне казалось сомнительным, что их галантная услужливость удостаивалась вознаграждения.

Но вот однажды, в конце зимы, до моих ушей донеслась школьная новость: Северный Жук все-таки поцеловал на днях Эмму Майер, когда они оба снимали коньки. Кровь неожиданно прилила к моей голове. Поцеловал! Это было уже, в конце концов, кое-что, совсем не то что пресные разговоры и робкое соприкосновение рук при катании, воспринимаемое как высшее благоволение юной дамы. Поцелуй! Сигнал из незнакомого, закрытого мира, о существовании которого можно было только с неуверенностью предполагать, откуда исходил манящий запах запретного плода… Этот мир был окутан таинственностью, чем-то поэтическим, недоступным; он прятался в той сладкой тьме, и пугающей, и притягивающей к себе области жизни, которую все скрывали от нас, но о которой мы догадывались, ибо она частично высвечивалась в рассказах о необыкновенных любовных приключениях бывших «героев-любовников», исключенных из школы. Северному Жуку был четырнадцать. Этого неизвестно какой судьбой заброшенного к нам школьника из Гамбурга я очень уважал, его слава за стенами школы часто не давала мне спать. А Эмма Майер, бесспорно, была самой красивой девочкой в школе Герберзау — стройная и гордая блондинка. Лет ей было сколько и мне.

С того самого дня в голове моей зародились планы, лишившие меня покоя. Поцеловать девушку — это превосходило все мои прежние идеалы и мечты и в отношении самого себя, так как, без сомнения, все это запрещалось и пресекалось школьными законами. Очень скоро я понял: единственную доступную возможность торжественного служения прекрасной даме предоставлял каток. Я стал следить за тем, как выгляжу, стараясь сделать себя по возможности таким, каким подобает быть кавалеру. Я тратил время на прическу, следил за чистотой и опрятностью одежды, меховую шапку носил, сдвинув на особый манер на лоб, и выпросил у сестры розовый шелковый шарф. Одновременно я начал вежливо здороваться на катке с приглянувшимися мне девочками, и мне даже показалось, что этот необычный акт почтения с моей стороны был замечен, не без удивления, конечно, но и не без благоволения.

Намного труднее далось мне завязать первое знакомство, поскольку я в своей жизни еще ни разу не «ангажировал» ни одной девушки. Я старался подслушать, как ведут себя при этой важной церемонии мои дружки. Некоторые из них только делали поклон и протягивали руку, другие лепетали что-то несуразное, но подавляющее большинство из них ограничивались одной элегантной фразой: «Не окажете ли честь?» Эта форма обращения крайне импонировала мне, и я тренировался дома, кланяясь в своей комнате печке и торжественно выговаривая эти слова.

И вот наступил день трудного первого шага. Еще вчера я носился с мыслями осуществить знакомство, но не хватило мужества, и я ни с чем вернулся домой, так и не решившись сказать первые слова. Сегодня я намеревался непременно сделать то, чего так боялся и так сильно желал. Сердце бешено колотилось, когда я, охваченный смертельным страхом, шел, словно преступник, к замерзшей реке, и мне казалось, что у меня дрожали руки, когда я крепил коньки. А потом я врезался в самую гущу катающихся и сделал широкий полукруг, стараясь сохранить на лице остатки привычной уверенности и естественность выражения. Дважды пробежал я на полной скорости весь длинный путь по реке; морозный воздух и быстрый бег пошли мне на пользу.

Вдруг, под самым мостом, я врезался в кого-то и тут же отпрянул, пошатнувшись, в сторону. А на льду осталась сидеть прекрасная Эмма; очевидно, скрывая сильную боль, она смотрела на меня с упреком. Перед глазами поплыли круги.

— Ну помогите же мне, — сказала она подружкам. Красный как рак, я снял с головы шапку, встал перед ней на колени и помог подняться.

Мы стояли друг перед другом испуганные и обескураженные, утратив дар речи, не произнеся ни слова. Меховая шубка, лицо и волосы прекрасной девушки, их неожиданная близость вызвали во мне оцепенение. Я опомнился и начал с запозданием извиняться, не рассчитывая на успех, по-прежнему держа зажатой в руке свою шапку. И вдруг, с еще затуманенными глазами, я механически сделал глубокий поклон и тихо произнес:

— Не окажете ли честь?

Она ничего не ответила, только обхватила мои руки тонкими пальчиками, тепло которых я почувствовал даже сквозь перчатки, и покатилась в паре со мной. На душе у меня было так, словно я попал в волшебный сон. От ощущения счастья, стыда, тепла, желания и смущения у меня перехватило дыхание. Почти четверть часа мы катились по льду вместе. Потом на том месте, где все обычно останавливались отдохнуть, она мягким движением высвободила свои маленькие ручки из моих, сказала «спасибо» и поехала дальше одна, тогда как я, запоздало сняв с головы шапку, еще долго стоял там, где стоял. Лишь позднее я осознал, что за все это время не проронил ни слова.

Лед растаял, и повторить попытку я не смог. Это было мое первое любовное приключение. И прошли еще долгие годы, прежде чем моя мечта сбылась и я прильнул губами к розовым девичьим устам.

Пьеро рассказывал:

«В этот вечер мы много говорили о поцелуях и спорили о том, какой тип поцелуя приносит больше счастья. Ответ на этот вопрос могла дать только молодость; мы, люди в годах, утратили способность судить о разных вариантах поцелуев и попытках их опробовать и можем только при обсуждении столь важных вопросов обратиться к своим уже довольно туманным воспоминаниям. Из того, что сохранилось в моей скудной памяти, я могу рассказать вам историю двух поцелуев, каждый из которых кажется мне самым сладким и одновременно самым горьким в моей жизни.

Мне шел семнадцатый год, у моего отца еще был тогда загородный дом на южном склоне Тосканских Апеннин, где я провел большую часть моего детства, прежде всего переходное время от мальчишества к раннему отрочеству, которые сегодня — сможете вы это понять или нет — кажутся мне самыми прекрасными в моей жизни. Я бы давно посетил этот дом или приобрел его в собственность для спокойной старости, если бы он, на мое несчастье, не отошел как доля наследства к моему кузену, с которым я с детства был не ладах и который станет, между прочим, главным действующим лицом в моей истории.

Стояло чудесное, не очень жаркое лето, и мой отец проводил его со мной и тем самым кузеном, которого он пригласил погостить у нас, в этом небольшом загородном доме. Моей матери уже давно не было в живых. Отец был еще в самом соку, состоятельный благородный господин, являвшийся нам, юнцам, образцом для подражания в верховой езде, охоте, фехтовании и разных играх на вольном воздухе, в artibus vivendi et amandi[18]. Он двигался все еще очень легко, почти как юноша, был хорош собой и высок ростом и вскоре после тех месяцев женился второй раз.

Кузену, его звали Альвис, исполнилось тогда двадцать три, и он был, я должен это признать, красивый молодой человек. И не только из-за того, что имел хорошую стройную фигуру и его юное розовощекое лицо обрамляли красивые длинные локоны, но еще и потому, что движения его отличались элегантностью, на него приятно было смотреть, он являлся хорошим собеседником и умел петь, неплохо танцевать и уже тогда имел в нашей округе завидную репутацию любимца женщин. То, что мы терпеть не могли друг друга, имело свои основательные причины. Он относился ко мне с высокомерием или с невыносимым ироническим благоволением, и поскольку мой разум опережал в своем развитии мой возраст, эта пренебрежительная манера подобного обращения постоянно оскорбляла меня самым жестоким образом. А кроме того, будучи наблюдательным, я раскрыл некоторые его интриги и коварные замыслы, чем, в свою очередь, был ему неприятен. Несколько раз он пытался привлечь меня на свою сторону фальшивым дружеским жестом, но я не попался на эту удочку. Будь я чуть старше, немного умнее, поймал бы его путем удвоенной вежливости и воспитанности и вывел бы при удобном случае на чистую воду — успешных и избалованных так легко обвести вокруг пальца! Но хоть я и созрел для того, чтобы его ненавидеть, однако все еще оставался большим ребенком, чтобы уметь применять другое оружие, не только холодность и упорство, и вместо того, чтобы отправить назад его же стрелы, изящно мною отравленные, я пропускал их через свое бессильное возмущение, позволяя им вонзаться мне глубоко в тело. Мой отец, от которого не укрылась, конечно, наша обоюдная неприязнь, только смеялся над всем и поддразнивал нас. Он любил красивого и элегантного Альвиса, и мое враждебное отношение к нему не мешало отцу приглашать его вновь и вновь.

Так мы и жили в то лето снова вместе. Наш дом живописно стоял на холме, по другую сторону которого сбегали к долине виноградники. Построен он был, насколько я знаю, одним флорентийцем, изгнанным во времена правления Альбицци. Вокруг был разбит прекрасный сад, мой отец обнес его заново стеной, а на портале был выбит в камне его герб, тогда как над входом в дом все еще висел герб первого владельца. Камень, из которого он был сделан, крошился, и само изображение можно было разобрать лишь с большим трудом. Дальше по дороге в горы можно было рассчитывать на хорошую охоту; я ходил туда или скакал на лошади почти каждый день — один или с отцом, он обучал меня тогда соколиной охоте.

Как я уже сказал, я еще был наполовину ребенок. Хотя, по сути, уже не был им, это был короткий период особого времени, когда молодые люди, утратив беспечную детскую ребячливость и не приобретя еще мужской возмужалости, мечутся меж двух закрытых садов по раскаленной улице, полные страстных желаний без всякой на то причины, меланхоличные и грустные тоже без всяких причин. Конечно, я сочинил множество терцин и причем таких, которые были посвящены ничему другому, кроме как поэтическим любовным грезам, хотя я думал, что того и гляди умру от томления по настоящей любви. Я пребывал в нескончаемой любовной лихорадке, искал одиночества и казался себе безмерно несчастным. Мои страдания удваивало то обстоятельство, что я должен был их тщательно скрывать. Ни отец, ни ненавистный кузен, если б узнали об этом, не пощадили бы меня и осыпали бы насмешками. И нежные свои стихи я прятал надежнее, чем скряга свои дукаты, и если сундук переставал мне внушать доверие, я уносил футляр со стихами в лес и там зарывал его, каждый день проверяя, на месте ли он.

В один из таких походов к моим сокровищам я случайно заметил кузена — он стоял на краю леса. Я тут же изменил направление, пока он еще не успел меня увидеть, но так, чтобы не терять его из виду, так как у меня уже вошло в дурную привычку — из любопытства и враждебности — постоянно за ним наблюдать. Через некоторое время я увидел среди полей молодую служанку из числа нашей дворовой челяди — она шла к ожидавшему ее Альвису. Он стиснул руками ее бедра, прижал к себе и исчез с нею в гуще леса.

Меня мгновенно охватила любовная лихорадка и одновременно жгучая зависть к старшему по возрасту кузену; я увидел, как он срывает плоды, которые для меня висели еще очень высоко. За ужином я не спускал с него глаз, поскольку думал, что как-то можно будет заметить по его глазам или губам, что он целовался и наслаждался любовью. Но он вел себя как обычно и был, как всегда, весел и разговорчив. С этого момента я не мог больше смотреть ни на служанку, ни на Альвиса, не испытывая похотливого злорадства, причинявшего мне вместе с тем и душевную боль.

В это время — стояла середина лета — мой отец сообщил как-то новость: у нас появились соседи. Богатый господин из Болоньи с молодой красавицей женой — Альвис знал их с давних пор — приехал в свой дом, расположенный от нас в получасе езды верхом, чуть глубже в горах.

Этот господин знал также и моего отца, и мне даже показалось, он был дальним родственником моей умершей матери, родом из семейства Пеполи, но наверняка я этого не знал. Его дом в Болонье находился недалеко от университета. А загородный дом принадлежал его жене. Она и он, а также их трое детей, из которых тогда еще ни один не родился, теперь все уже умерли, как и все, о ком здесь идет речь, кроме меня и моего кузена Альвиса, и оба мы теперь старики, хотя и не стали от этого лучше.

Уже на следующий день мы повстречали, отправившись на прогулку, того болонца. Мы поприветствовали его, и мой отец пригласил его вместе с супругой навестить нас в самое ближайшее время. Господин показался мне не старше моего отца, однако не следовало сравнивать двух этих мужчин, поскольку отец мой был роста высокого и обладал благородной осанкой, а тот был маленький и некрасивый. Он выказал моему отцу большую почтительность, сказал также и мне несколько слов и обещал навестить нас на следующий же день, на что мой отец самым приветливым образом высказал приглашение отобедать с нами. Сосед поблагодарил, и мы расстались, рассыпавшись в комплиментах, весьма довольные друг другом.

На следующий день отец распорядился по поводу праздничного обеда и приказал украсить стол в честь незнакомой дамы венком из цветов. Мы в большой радости и с нетерпением ожидали гостей, и когда они появились, отец вышел к ним к самым воротам и сам помог даме сойти с лошади. После этого мы в приподнятом настроении расселись за столом, и я во время всей трапезы не сводил глаз с Альвиса, забыв про отца. Альвис ухитрялся сказать гостям, особенно даме, столько забавных, льстивых и восхитительных слов, приводивших всех в хорошее расположение духа, благодаря чему беседа и смех не умолкали ни на минуту. Это послужило для меня примером, чтобы освоить в будущем столь ценное искусство умения вести себя за столом.

Но более всего меня занимала внешность молодой аристократки. Она отличалась необыкновенной красотой, статной фигурой и изяществом, была великолепно одета, и ее движения были сколь естественны, столь и обворожительны. Я точно помню на ее левой руке, обращенной ко мне, три золотых кольца с большими камнями, а на шее тройную золотую цепь с золотыми пластинками флорентийской работы. Когда обед подходил к завершению и я вдоволь на нее насмотрелся, даже я был влюблен в нее до умопомрачения и впервые испытал в действительности эту сладкую и пагубную страсть, о которой столько раз мечтал и грезил в стихах.

После того как со стола все убрали, мы еще посидели какое-то время, отдыхая после трапезы. А потом пошли в сад, сидели в тени и наслаждались беседой на разные темы, а я даже продекламировал одну оду на латинском языке и удостоился похвалы. Вечером мы ужинали на лоджии, и когда стало темнеть, гости начали собираться домой. Я тут же предложил себя в провожатые, но Альвис уже подвел к крыльцу своего коня. Мы распрощались, три коня тронулись в путь, а я остался с носом.

Ну хорошо, молодые люди, не терзайте меня. Я расскажу вам кое-что из своей студенческой жизни — о прекрасной Саломее и моем дорогом Хансе Амштайне. Только не шумите и не воображайте, что речь пойдет о флирте среди студентов. В этой истории нет ничего смешного. И дайте мне еще один бокал вина! Нет-нет, белого. Закрыть окна? Нет, мой драгоценный, пусть гремит гром — это подходящая декорация для моей истории. Зарницы, гром и душная ночь создают нужное настроение. Такие современные господа, как вы, должны наконец увидеть, что и мы в свое время тоже кое-что пережили, прошли огонь и воду, все было, на нашу долю выпало немало. А вы свои бокалы наполнили?

Стояло великолепное лето, прекрасную погоду исчисляли не днями, а неделями, а ведь шел всего лишь июнь и только что закончился сенокос.

Для некоторых людей нет ничего лучше, чем такое чудесное лето, когда в мокрых плавнях жгут камыш и пекло пробирает до самых печенок. Эти люди, когда наступает их пора, вбирают в себя столько тепла, находя в этом удовольствие, и так радуются своей неторопливой жизни, недоступной пониманию других. К этому типу людей принадлежу и я, поэтому испытывал такое блаженство в начале того лета, вынужденный, правда, надолго прерываться, о чем и хочу сейчас рассказать.

Это был, вероятно, самый роскошный июнь в моей жизни, и пришло как раз самое время для того, чтобы он наступил. Маленький палисадник перед домом моего отца на деревенской улице благоухал цветами, буйно заполонившими его в этом месяце; георгины, закрывавшие пошатнувшийся забор, пышно разрослись, подняв высоко свои стебли и выпустив крепкие круглые бутоны, сквозь прорези в которых пробивались желтые, и красные, и лиловые лепестки первых цветов. Желтофиоль цвела так неудержимо, словно ее медовых тонов соцветия предчувствовали, что время их на исходе и они скоро отцветут, уступив место густым зарослям резеды. Тихо стояли знойные негнущиеся бальзамины на толстых, словно стеклянных стеблях, изящные и мечтательные лилии, жизнерадостные, ярко-красные кусты одичавших роз. Не видно было ни клочка свободной земли — палисадник превратился в один большой пестрый радующий глаз букет, втиснутый в одну узкую вазу, по краям которой настурции задыхались в объятиях роз, а в центре доминировали нагло и мощно рвущиеся ввысь высокие стебли турецкой лилии с крупными чалмовидными рубиново-красными цветками.

Мне все это безумно нравилось, но мой отец и деревенские жители не обращали на цветник никакого внимания. Цветы начинали доставлять им радость только тогда, когда приближалась осень и в цветнике оставались лишь последние поздние розы, сухоцветы и астры. А сейчас все крестьяне ежедневно с утра до позднего вечера были заняты на полях и падали вечером от усталости как подкошенные, словно оловянные солдатики, на кровать. И тем не менее каждую осень и ранней весной они заботливо ухаживали за палисадником, хотя от него не было никакого проку — ни ягод, ни плодов — и они в упор не замечали его в самое прекрасное время года.

Вот уже две недели над головой раскинулось шатром жаркое синее небо, утром ясное и улыбающееся, после полудня постоянно затянутое низкими, медленно наплывающими облаками. По ночам гремели близкие и далекие грозы, но каждое утро, даже если в ушах еще стоял грохот раскатов грома, небосвод просыпался, сверкал синевой, излучал солнечный свет, а воздух был пропитан зноем. А у меня начиналась радостная и неторопливая летняя жизнь: короткие походы по раскаленным, растрескавшимся от жары полевым тропкам через дышащие теплом, желтеющие нивы с высокими колосьями зерновых, среди которых радостно выглядывали маки и васильки, горошек, куколь и вьюнки, а после этого долгий отдых, часами, в высокой траве на опушке леса, мелькание надо мной жуков и мошек, пронизанных лучами света, жужжание пчел, застывших на безветрии ветвей в бездонном небе; к вечеру блаженно-ленивое возвращение домой, сквозь солнечную пыль и охровое золото пашен, сквозь воздух, напоенный дневной усталостью, и призывное, полное тоски мычание коров, а в конце дня долгие, лениво тянущиеся до полуночи часы, просиживание под кленом и липой в одиночку или с кем-то из знакомых за бокалом золотистого вина, умиротворенная вялая болтовня до глубокой ночи, такой теплой, пока где-то вдали не начнет греметь гром и первые, вспугнутые порывами ветра капли медленно и сладострастно упадут, тяжелые и мягкие, едва слышно в густую пыль.

— Нет, но чтобы до такой степени ленивый, как ты! — восклицал мой добродушный кузен, беспомощно качая головой. — И как у тебя руки-ноги не отваливаются!

— Добротно привинчены, и все на своем месте, — успокаивал его я. И радовался тому, какой он усталый и потный и словно оцепеневший от этой усталости. Я не чувствовал за собой никакой вины — экзамен и длинная вереница невеселых месяцев, в течение которых я ежедневно и трудно ишачил, отказывая себе во всем, остались позади.

Кузен Килиан тоже был не из тех, кто осуждал мое праздное времяпрепровождение. Он испытывал глубочайшее уважение к моей учености, в его глазах она окутывала меня священной мантией, и я, естественно, расправлял складки так, чтобы наружу не проглядывали кое-какие дыры.

Мне было так хорошо, как никогда. Тихо и медленно бродил я по полям и лугам, по пашням и скошенной траве, среди высоких зарослей болиголова, лежал неподвижно и дышал, как змея, греясь на солнце и наслаждаясь тишиной в палящие часы.

А эти летние звуки! Слушаешь их и испытываешь блаженство и легкую печаль. Я так люблю их, эти звуки: бесконечное, длящееся за полночь пение цикад, в нем можно утонуть, как в море; тяжелое шуршание сытых волнующихся колосьев; постоянно подкарауливающее тебя тихое погромыхивание грозы в отдалении; вечером тучи комаров со звоном в ушах; призывный, далекий, добирающийся до глубины души звук отбиваемой косы; усиливающийся ночью теплый ветерок и облегчающая душу и тело внезапная дробь дождевых капель.

И как в эти недели все упоенно и буйно цветет и дышит глубже, сильнее благоухает, чувственнее и ярче полыхает красками! Как волны сладкого густого запаха лип заливают окрестные долины, и как рядом с усталыми от тяжести, спелыми колосьями зерновых жадно цепляются за жизнь пестрые полевые вьюнки, хвастаясь своим пышным цветением и суетливо ловя моменты, пока их не срезал серп!

Мне было двадцать четыре, я находил, что мир и я сам устроены как нельзя лучше, и воспринимал жизнь как восхитительное поле деятельности для искусного любовника, получающего удовлетворение в первую очередь по всем эстетическим пунктам. Однако влюбленность и приходила, и протекала по извечным своим правилам, в обход моих вкусов и моих желаний. Но пусть бы кто-то попробовал сказать мне что-то подобное! После положенных сомнений и колебаний я следовал жизнеутверждающей философии и придерживался, после неоднократных ошибок в жизни, спокойного, как мне казалось, и делового отношения к вещам. Кроме того, я сдал экзамен, в дорожной сумке у меня лежали неплохие карманные деньги, и мне предстояло два месяца каникул.

Вероятно, у каждого в жизни бывают такие периоды: впереди тебя ждет гладкая дорога, никаких препятствий — ни облачка на горизонте, ни лужицы под ногами. Ты паришь на вершине и веришь в то, что не бывает в жизни счастливого везения или случая, а что все это ты честно заслужил, как и свое будущее, хотя бы наполовину, лишь потому, что ты парень что надо. И следует просто радоваться тому, что ты это понимаешь, поскольку на этом зиждется и счастье принца из сказки, и воробьев на навозной куче, и это не будет длиться вечно.

Из этих двух каникулярных месяцев незаметно пролетело несколько дней. Вольготно и с комфортом, как истинный бонвиван, бродил я по полям и долинам, с сигарой во рту, полевыми цветами на шляпе, фунтом вишен и хорошей книжкой в кармане. Я обменивался умными мыслями с местными землевладельцами, приветливо здоровался и болтал с крестьянами, работавшими на полях. Не отказывался от приглашений на большие и маленькие празднования, сходки и попойки, крестины и вечера, где можно было отведать крепкого пива, от случая к случаю пропускал после обеда рюмочку со священником, ходил с заводчиками и арендаторами водных угодий на ловлю форели, пребывал в радостном движении, прищелкивая языком, пока какой-нибудь крепкий мужик внушительного телосложения по-свойски не хлопал по плечу и усмехался над моими великовозрастными забавами. Потому что, естественно, я только внешне был так беззаботно молод. С некоторых пор я обнаружил, что из мальчишеских забав уже вырос и превратился во взрослого мужчину; в глубине души я ежечасно тихо радовался своей зрелости и с удовольствием вспоминал выражение, что жизнь — как конь, быстрый сильный конь, и нужно обращаться с ней, подобно всаднику, смело и осторожно.

Земля лежала в летней красе, зерновые поля начинали желтеть, воздух был напоен запахом сена, и листва была все еще сочной и свежей. Дети носили на поля хлеб и молодое вино, крестьяне были быстры в движениях и веселы по настрою, а вечерами по переулкам бегали стайки девушек, смеялись без всякого повода и причины и, не сговариваясь, запевали протяжные народные песни. С высоты молодой мужской зрелости я дружелюбно поглядывал на них, милостиво и от души радовался веселью детей, крестьян и девушек и верил, что хорошо это все понимаю.

В сердце старинного городка с узкими улочками стоит фантастически большой дом с множеством маленьких окошек, с натертыми от хождения каменными приступками и выбитыми лестничными ступенями, что само по себе уже было недостойно и смешно, как это казалось юному Карлу Бауэру, шестнадцатилетнему гимназисту, входившему туда каждое утро и полдень с набитым книгами ранцем. Он испытывал радость от изучения прекрасной, ясной и бесхитростной латыни и текстов древнегерманских авторов и мучился с трудностями древнегреческого языка и алгебры, которую и на третьем году обучения он любил так же мало, как в первый год, и не меньшую радость доставляло ему общение с седобородыми старыми учителями, как и немалые неприятности с более молодыми.

Недалеко от гимназии находилась и старая-престарая лавка; по темным влажным ступеням и через постоянно открытую дверь непрерывно ходили люди, и в темном и мрачном коридоре пахло винным уксусом, керосином и сыром. Карл хорошо ориентировался в этой темноте, потому что наверху, в том же доме, у него было жилище — он снимал квартиру и столовался у матери хозяина лавки. Насколько мрачно было внизу, настолько же светло и просторно наверху; там у них солнце, если день солнечный, и видно полгорода, и они знали почти все крыши и могли назвать владельцев по именам.

Из многих хороших вещей, имевшихся в лавке, лишь очень немногие преодолевали крутую лестницу и попадали в каморку к Карлу Бауэру, а еда старой фрау Кустерер была настолько скудной, что он никогда не был сыт. Но, несмотря на это, они хорошо уживались и никогда не ссорились, и в своей каморке он чувствовал себя как король в замке. Его никто не тревожил, он мог заниматься всем, чем хотел, и много чем занимался. Две синицы в клетке по меньшей мере, но у него еще было что-то вроде столярной мастерской, и он плавил в печи и отливал свинец и олово, а летом в ящике у него жили какое-то время веретеницы и ящерки — они постоянно находили новые дырки в проволочной сетке и через них исчезали. А еще у него была скрипка, и если он не читал и не возился в своей мастерской, то играл на скрипке в любое время дня и ночи.

Так у молодого человека каждый день были свои радости, и время не тянулось для него бесконечно, тем более что у него никогда не было недостатка в книгах, он их заимствовал где только мог. Он читал очень много, при этом ему не было все равно, что он читает, — любому другому он предпочитал сказки и мифы, а также драмы в стихах.

Все это, каким бы прекрасным ни было, не удовлетворяло его полностью. Поэтому он спускался, когда фатальный голод становился уже непереносимым, тихонько, как сурок, по черным старым ступеням вниз до каменных плит у выхода, на которые падал слабый свет из лавки. Частенько бывало так, что там, рядом с дверью, на высоком пустом ящике лежали остатки хорошего сыра или стояло полбочонка селедок, и в такие удачные дни, а также если Карл под предлогом помочь смело входил в лавку, ему доставались пригоршни сушеных слив, нарезанных груш или что-то подобное, что перекочевывало в его карманы.

Эти вылазки он предпринимал, однако, не из корыстолюбия или дурных намерений, а исключительно из безобидного побуждения голодного человека, ощущавшего себя отчасти благородным разбойником, которому неведом страх перед людьми и который гордо смотрит в лицо опасности. Ему казалось, что в соответствии с моральными законами миропорядка то, что старуха по своей скупости экономила на нем, он изымал из переполненной кладовой ее сына.

Этих разнообразных привычек, занятий и привязанностей могло бы наряду с занятиями в гимназии, собственно, хватить, чтобы заполнить его время и занять его мысли. Но Карлу Бауэру этого было мало. В чем-то подражая некоторым гимназистам, в чем-то под влиянием прочитанных им книг, а также по велению сердца он впервые вступил в то время в прекрасный и таинственный мир любви к женщине. И так как уже заранее знал, что сегодняшнее стремление и усилия на этом поприще не приведут его к заветной цели, он не очень-то скромничал и посвятил обожание самой красивой девушке в городе, происходившей из богатого дома и одним только великолепием нарядов затмевавшей всех своих сверстниц. Гимназист ежедневно проходил мимо ее дома, и, если они встречались, снимал перед ней шляпу и кланялся так низко, как не делал этого даже перед директором гимназии.

Так обстояло дело, когда чистый случай привнес в его жизнь новые краски и открыл перед ним все двери.

Однажды вечером в конце осени, когда Карл в очередной раз не насытился чашкой жидкого кофе на молоке, голод погнал его поискать съедобного. Он неслышно спустился по лестнице и проинспектировал закуток перед входом, где очень быстро обнаружил глиняную миску, в которой лежали две внушительных размеров и привлекательного вида груши рядом с куском голландского сыра с красной окаемкой.

Голодному юноше не составило труда догадаться, что эта легкая закуска предназначалась для хозяина и только на какой-то миг была оставлена здесь служанкой, но, восхищенный неожиданно увиденным угощением, он склонялся к мысли о счастливом провидении и спрятал с благодарностью щедрый дар в карманы.

Но прежде чем ему управиться с этим и благополучно исчезнуть, из двери подвального погреба появилась в домашних тапочках служанка Бабетта со свечой в руках и увидела наглеца. Молоденький вор еще держал в руках сыр; он застыл на месте и уставился в пол, в то время как душа его сомлела от стыда и готова была провалиться в тартарары. Так они оба и стояли, освещаемые свечкой, и жизнь подарила юноше неробкого десятка хотя и болезненные на миг ощущения, но определенно не самые неприятные.

— Нет, надо же! — вымолвила наконец Бабетта и взглянула на поверженного молодца, словно на ожившую картинку ужасов. Парню нечего было сказать. — Вот дела! — продолжила она. — Так, а разве тебе не известно, что это воровство?

— Ясно, известно.

— Боже праведный, как ты дошел до такого?

— Это же просто здесь стояло, Бабетта, и я подумал…

— Что ты подумал?

— Ну, я такой голодный, что…

При этих словах девушка широко раскрыла глаза и уставилась на беднягу с бездонным пониманием, удивлением и жалостью.

— Голодный? Разве тебя не кормят там, наверху?

— Мало, Бабетта, очень мало.

— Ладно, пусть будет так! Хорошо, хорошо. Оставь себе, что уже положил в карман, и сыр забери тоже, в доме полно этого добра. Но сейчас мне надо подняться наверх, иначе еще, чего доброго, придет кто.

В удивительном настроении возвратился Карл в каморку, сел и съел в большой задумчивости сначала сыр, потом груши. После этого у него полегчало на сердце, он свободно вздохнул, потянулся и сыграл на скрипке нечто вроде псалма благодарности. Едва он закончил, как в комнату тихонько постучали, и когда он открыл дверь, на пороге увидел Бабетту, она протянула ему громадный кусок хлеба, намазанный сверху от души сливочным маслом.

Как ни рад он был подношению, все же решил вежливо отказаться, но она не позволила, и он с удовольствием уступил.

— На скрипке ты играешь, однако, очень здорово, — сказала она с восхищением, — я уже несколько раз слышала. А насчет еды я позабочусь. Вечером я всегда могу тебе что-нибудь принести, тут никто ничего не будет знать. Почему она не кормит тебя досыта, ведь твой отец наверняка немало платит за твой стол?

Юноша попытался еще раз с благодарностью отклонить ее предложение, но она ничего не хотела слушать, и он подчинился. В конце концов они договорились, что Карл в те дни, когда будет испытывать голод, войдя в дом, будет насвистывать на лестнице песню «Золотистые лучи вечернего солнца», тогда она придет и принесет ему поесть. Если он будет насвистывать что-то другое или вообще молчать, это будет означать, что ему ничего не надо. Подавленный, но благодарный, он положил руку на ее широкую правую ладонь, скрепив сильным рукопожатием их союз.

И с этого часа гимназист, приятно тронутый, с удовольствием принимал участие и заботу о нем доброй женской души, впервые с детских лет, проведенных далеко отсюда: его рано определили на полный пансион, поскольку его родители жили в провинции. О тех годах в родных краях ему часто напоминали, ибо Бабетта следила за ним и баловала его прямо как его мать, хотя она едва ли приближалась к ней по своим летам. Ей еще не было сорока, и всем складом она была железного, несгибаемого характера, натура очень энергичная; но, что называется, плохо не клади, вора в грех не вводи — она неожиданно нашла в этом пареньке благодарное существо, нуждавшееся в ее защите, к тому же его надо было подкармливать, и ее дремавшая до сих пор душа размягчилась, с самого дна робко начала подниматься волна сердечного тепла и альтруистической доброты.

Этот ее благородный порыв пошел Карлу Бауэру на пользу и так быстро избаловал его, как это и случается с юными, когда они все предлагаемое им, будь то самый редкостный фрукт, принимают с готовностью и как должное. Так и случилось, что через несколько дней он совершенно забыл ту постыдную первую встречу у погреба и каждый вечер насвистывал на лестнице «Золотистые лучи вечернего солнца», словно так было заведено спокон веков.

Загородный дом в Эрленхофе, в холмистой местности недалеко от леса и гор.

Перед домом большая мощеная площадка, в которую упирается проселочная дорога. Сюда могла подъехать машина, если появились гости. Обычно квадратная площадка оставалась всегда пустой и тихой и оттого казалась еще больше, чем была; правда, в хорошую летнюю погоду, когда светило ослепительное солнце и над ней дрожал перегревшийся воздух, приходила в голову мысль, что перейти ее нет никакой возможности.

Площадка и дорога отделяли дом от сада. «Садом» называли довольно большой парк, но большой не в ширину, а в глубину, с мощными вязами, кленами и платанами, извилистыми дорожками и молоденьким ельником, а также многочисленными скамейками для отдыха. Между ними располагались солнечные светлые газоны: некоторые — трава и больше ничего, а другие были украшены клумбами с цветами или декоративным кустарником, и на этом веселом и согретом теплом пространстве стояли в одиночестве, привлекая к себе внимание, два больших отдельных дерева.

Одним из них была плакучая ива. Ее ствол опоясывала узенькая скамейка из тонких планок, и над ней устало свисали длинные, нежные, как шелк, ветви, свисали так низко и густо, что за ними образовался не то шатер, не то терем, где, несмотря на вечную тень и сумеречность, постоянно сохранялось приятное тепло.

Другим деревом, отделенным от ивы небольшой лужайкой, огороженной низенькими колышками, был лесной бук. Издали он казался темно-коричневым и даже порой черным. Но если подойти поближе или встать под него и посмотреть вверх, то казалось, что все листья наружных ветвей, пронизанные солнечным светом, горят тихим и теплым пурпурным огнем, который просвечивает сквозь них сдержанным и неярким жаром, как сквозь церковные витражи. Старый бук был самой знаменитой и удивительной достопримечательностью большого сада, и его было видно отовсюду. Он стоял в гордом одиночестве, темный посреди светлой лужайки, и был достаточно высоким, чтобы увидеть в воздушном пространстве на фоне синего неба его круглую, густую, красивой формы крону с любого места в парке, оглянувшись на нее, и чем яснее и ослепительнее была синева, тем явственнее и торжественнее чернела верхушка дерева. В зависимости от погоды и времени суток она смотрелась по-разному. Часто по ней было заметно, что она знает, какая она красивая, и не случайно держится гордо и одиноко вдали от других деревьев. Верхушка бука любовалась собой и смело смотрела в небо поверх всего. А в другой раз она выглядела так, словно знала, что единственная в своем роде в этом саду и нет у нее ни братьев, ни сестер. Тогда она снисходительно смотрела на другие, стоящие от нее в стороне деревья, искала кого-то и тосковала. Утром она была самой красивой, и вечером тоже, пока солнце оставалось красным, но потом словно гасла, и там, где стоял бук, казалось, ночь наступает на час раньше. Но самый странный и мрачный вид она приобретала в дождливые дни. Другие деревья дышали свежестью, расправляли и радостно протягивали навстречу дождю светлую зелень; бук был словно мертвый, казался черным от макушки до корней. Он не дрожал, но было видно, что он мерз и что ему неприятно и он стыдится того, что стоит такой одинокий и всеми покинутый.

Раньше этот регулярный увеселительный парк был настоящим произведением искусства и содержался по строгим правилам. Но потом пришли времена, когда людям надоело без конца за ним ухаживать, поливать цветы и обрезать деревья, и никто больше не интересовался этим с таким трудом созданным шедевром, деревья оказались предоставленными сами себе. Они заключили между собой дружбу, забыли про свои навязанные им садовым искусством особые роли, изолировавшие их друг от друга, вспомнили при постигшей их беде про свою старую родину — лес, прижались друг к другу, обнялись ветвями и поддержали один другого. Потом засыпали прямые как стрелы дорожки густой листвой и потянулись навстречу друг к другу корнями, превратившими искусственную почву парка в естественную лесную; верхушки деревьев переплелись и срослись, под ними буйно поднялась молодая поросль, заполнившая гладкими стволами и редкой листвой все, какие были, пустоты; захватив залежную землю и окрасив ее тенями и опавшей листвой в черный цвет, она сделала ее мягкой и жирной, обеспечив и мхам, и травам, и мелкому кустарнику легкое произрастание.

А когда позднее опять появились люди и захотели использовать прежний сад для отдыха и увеселения, он уже превратился в маленький лес. Пришлось умерить свои запросы. Правда, они восстановили старую аллею между двумя рядами платанов, но в остальном довольствовались тем, что проложили сквозь заросли узкие извилистые тропинки, пролески засеяли травой и поставили зеленые скамейки на подходящих местах. И люди, чьи деды сажали по веревочке платаны, обрезали их, удобряли и формировали крону, пришли сюда со своими детьми в гости и были рады, что, несмотря на длительное запустение, аллеи превратились в лес, где отдыхают солнце и ветер, поют птицы, а люди могут прийти и предаться здесь мыслям, грезам, увлечениям и прихотям.

Мой друг Константин Зильбернагель был в приятельских отношениях со всеми девушками в округе, но ни одну из них не называл «мое сокровище». Стоило ему только увидеть, как кто-то из них стоит или идет мимо, он тотчас же спешил с приветствием, шуткой, ласковым словом или дружеским подтруниванием, допустимым между близкими людьми, и девушки останавливались, смотрели ему вслед и выражали свое благоволение. Он мог бы заполучить любую из них, но он этого не хотел. И сколько бы в мастерской ни заходила речь о девицах и любовных похождениях, он только пожимал плечами, а если кто-то из нас, его собратьев, спрашивал, какого он мнения обо всем этом, он посмеивался и говорил:

— Давай, давай вперед, смелее, вы, любители сладенького! Я еще доживу до момента, когда все вы женитесь.

— А почему бы и нет? — восклицал кто-либо из нас. — Разве женитьба такое большое несчастье?

— Что ж, можешь попробовать. Но только не я. Я — нет!

Мы часто высмеивали его, и все лишь потому, что женоненавистником он не был. Возлюбленной у него, правда, тоже никогда не было, но если где мимоходом можно было пофлиртовать накоротке, легонько ущипнуть или сорвать тайком поцелуй, Зильбернагель такой возможности не упускал. И кроме того, мы думали, что не ошибаемся, предполагая, что он где-то прячет милое его сердцу существо и окажется первым из нас, кто женится. Он хорошо зарабатывал и мог в любой момент стать мастером, если бы захотел, и про него даже ходили слухи, что у него есть солидный банковский счет.

Во всем остальном Константин был человеком, которого все любили. Он никогда не давал нам понять, что искуснее нас и понимает в деле больше нашего; если кто спрашивал у него совета, он никогда не отказывал и даже охотно помогал практически. А во всем остальном был как ребенок — смешлив и сентиментален, изменчив в настроении, но всегда безобиден, и я никогда не видел, чтобы он когда-нибудь ударил ученика или несправедливо накричал на него.

Тогда я еще верил, что в слесарной мастерской можно достичь в жизни чего-то путного, и потому все больше сближался с Зильбернагелем, превосходившим всех нас умением и опытом, он мог с легкостью соперничать с мастером, которому ни в чем не уступал. Когда мы наблюдали за его работой, появлялось желание самому взяться за дело и попробовать свои силы — так легко и радостно, ладно и без брака получалось у него все. Ему всегда поручали самую тонкую и сложную работу, при которой нельзя было зевать или клевать носом и требовалась крайняя сосредоточенность, и он ни разу не запорол ни одной детали. Больше всего радости ему доставляло монтировать новые механизмы; он справлялся даже с такими конструкциями, с какими ему никогда не доводилось работать раньше, он собирал и запускал механизмы в действие, словно в игрушки играл, и выглядел при этом так благородно и по-особенному, что я впервые тогда доподлинно осознал, что это значит, когда дух владычествует над материей, а воля сильнее мертвой массы.

Со временем я сделал открытие, что мой друг Константин не ограничивается одними только заказами, поручаемыми ему на работе. Мне бросилось в глаза, что временами он куда-то исчезает после работы и нигде не показывается, и вскоре я догадался, что он сидит в своей каморке, которую снимал на Зенфгассе, и чертит. Сначала я подумал, что он упражняется, чтобы не забыть премудрости, каким выучился в вечерней школе, но однажды зашел к нему и случайно увидел, что он занят решением задачи на построение, и пока я говорил и говорил и все о чем-то спрашивал его, я узнал, что он работает над одним изобретением.

И с того момента между нами установились более доверительные отношения, а через некоторое время я уже знал все его секреты и тайны. Он изобрел два станка, из которых один существовал только на бумаге, а другой уже в форме модели. Мне доставляло удовольствие смотреть на его чертежи, выполненные с такой аккуратностью и тщательностью.

Мое вечернее общение с Константином прервалось, когда осенью я познакомился с Франци Бродбекк и у нас завязалась любовная интрижка. Тогда же я начал снова усиленно писать стихи, чего не делал с гимназических лет, и эта хорошенькая легкомысленная девчушка обошлась мне намного дороже, чем она того, вероятно, стоила, хотя я и отделался всего лишь синяком под глазом.

Однажды вечером, после того как меня долго не было, я опять пришел к Зильбернагелю в мансарду и поприветствовал его. Он задумчиво взглянул на меня и основательно намылил мне шею за мою любовную авантюру, да так, что я чуть не повернулся и не ушел. Однако я все же остался, потому что в его гневной речи прозвучало нечто такое, что невероятно льстило моему юношескому честолюбию.

— Ты слишком хорош для этой девчонки, — сказал он, — и вообще слишком хорош для этих баб. Знатным слесарем тебе не бывать, даже если тебе это и неприятно слушать. Но в тебе есть кое-что, и оно еще пробьет себе дорогу, если ты сам не сломаешь прежде времени этому хребет своими любовными похождениями.

И тут я спросил его, почему он, собственно, так ужасно говорит о любви и женитьбе. Он некоторое время строго смотрел на меня, а потом произнес:

— Сейчас я тебе расскажу. Собственно, рассказывать тут особенно нечего, это скорее мой опыт или эпизод из жизни — называй как хочешь. Но тем не менее ты кое-что поймешь, если не будешь, конечно, впускать сказанное в одно ухо и выпускать в другое. Видишь ли, однажды я был очень близок к тому, чтобы жениться, и с тех пор надолго усвоил один хороший урок. Пусть женится тот, кто хочет, но только не я. Я — нет! Понятно?

В Каннштатте я два года подвизался подмастерьем. Даже поработал в литейной мастерской — замечательное производство, есть чему поучиться. Незадолго до этого я изобрел один маленький станочек для обработки дерева — цапфа, шпунты, все как положено, очень даже мило, но только непрактично: надо было прикладывать много физической силы, и тогда я его просто сломал. Мне хотелось научиться чему-нибудь разумному, я так и сделал, но через несколько месяцев снова взялся за старое — на сей раз это была маленькая стиральная машина, должно было получиться нечто исключительное. Я жил у одной вдовы истопника в крошечной мансарде, сидел там каждый вечер, чертил и рассчитывал. Это было прекрасное время. Боже праведный, что может быть лучше в жизни, чем сидеть и изобретать в голове что-то полезное для всего мира?

Но в том же доме жила одна особа, швея, ее звали Лене Кольдерфингер, с ладной фигуркой, невысокого роста, но очень привлекательная и милая. Я с ней скоро познакомился, и раз уж так устроено природой, что молодые парни любят побалагурить с молодыми девушками, я улыбался ей и говорил иногда что-нибудь смешное, и она тоже смеялась, и очень скоро мы стали хорошими знакомыми и даже любовной парочкой. А поскольку она была порядочной девушкой и не позволяла мне ничего лишнего, мы все больше привязывались друг к другу. После работы мы ходили гулять по аллеям, а в воскресенье заглядывали в деревенскую харчевню или ходили на танцы. Однажды в дождливую погоду она зашла ко мне в мансарду, и я принялся показывать ей свои чертежи к стиральной машине и объяснять все, потому что она, конечно, в таких вещах понимала не больше телки. И когда я увлекся собственным рассказом и вошел в раж, то вдруг заметил, что она зевает, прикрыв рот ладошкой, и вовсе не смотрит на мои чертежи, а уставилась вниз под стол, на свои сапожки. Я тут же замолчал и убрал чертежи в ящик стола, но она так ничего и не заметила, а принялась заигрывать и целоваться. Это было в первый раз, когда наши интересы не совпали, и к тому же я очень сердился.

Но позже я задумался, а почему, собственно, девушка должна интересоваться моим увлечением чертежами, тем более что она в том ничего не смыслит. Так ведь? Я взял себя в руки, поняв, что действительно требовал слишком многого. Тогда, значит, все в порядке. Она меня любила, и прошло немного времени, как мы уже стали поговаривать о женитьбе. У меня были неплохие перспективы, я мог вскоре стать техническим контролером, а у Лене было приличное приданое и, кроме того, она еще скопила несколько сотен марок. И когда мы все это обсудили друг с другом и все серьезнее думали о свадьбе, она стала еще нежнее, да и у меня в голове не было ничего другого, кроме моей влюбленности.

Занятый всей этой дребеденью, я, конечно, совсем забросил свои чертежи, потому что все время торчал у Лене и моя голова была полностью забита хлопотами, связанными с женитьбой. Все было чудесно, и я был очень счастлив, как и полагается жениху: хлопотал, чтобы с моей родины пришли все нужные справки, и, собственно, ждал только, чтобы улучшились мои дела, связанные с работой; ждать оставалось недолго, может, всего четыре — шесть недель.

До этого момента все было в порядке. Пока не открылась выставка. Черт бы ее побрал, юноша! Это была промышленная выставка, только очень маленькая, ее открыли в воскресенье. Я получил входной билет от фабрики, а Лене билет купил. Нам давали еще и скидку в цене. Вот уж где дым стоял коромыслом, можешь себе представить. И музыка, и представление, и множество людей, я купил девушке зонтик от солнца, из какой-то ткани как шелк, всех цветов радуги, и мы ходили повсюду, и нам было очень весело. На улице играла военная духовая капелла из Людвигсбурга, погода была прекрасная, и посетителей полным-полно. Позднее я, правда, слышал, что организаторы понесли убытки, но мне трудно в это поверить.

Мы носились как угорелые и смотрели разные вещи, и Лене все время где-нибудь останавливалась, и я вместе с нею. Так мы подошли к станкам, и как только я их увидел, мне тут же стукнуло в голову, как много недель я даже не прикасался к чертежам стиральной машины. И меня вдруг стало это так сильно мучить, что я готов был сию же минуту помчаться домой. Я даже не могу рассказать, что творилось у меня на душе.

— Пойдем отсюда, оставь эти скучные машины, — сказала Лене и захотела меня увести.

И в этот момент, когда она потянула меня за руку, мне вдруг пришло в голову, что я вроде как бы должен стыдиться и что она хочет оттащить меня от всего того, что раньше было для меня важно и дорого. И я ясно почувствовал, как это бывает во сне: или ты женишься и пропадешь со всеми твоими потрохами, или сейчас же уйдешь отсюда к своей стиральной машине. И тогда я сказал Лене, что хочу еще на некоторое время остаться здесь, в машинном павильоне. Она начала вздорить, а потом взяла и ушла одна.

Да, юноша, так оно и есть, и так оно и было. Вечером я сидел как безумный за чертежной доской, в понедельник утром заявил на фабрике, что увольняюсь, а через две недели уже был таков. И теперь я только делаю станки и машины, одна из них уже родилась в моей голове, а на эту я получу патент, и это так же точно, как и то, что меня зовут Зильбернагель.

Странно, как пережитое может стать совершенно чужим и вылететь из головы! Целые годы, с тысячью воспоминаний о случившемся, могут быть полностью забыты. Я часто вижу, как дети бегут в школу, и не думаю о собственных школьных годах; я вижу гимназистов и почти не помню, что и я когда-то был таким же. Я вижу, как машиностроители идут в мастерские, а легкомысленные клерки в конторы, и начисто забываю, что когда-то ходил теми же путями и носил синюю блузу и китель писаря с протертыми до блеска локтями. Я пролистываю в книжном магазине странные книжонки со стихами восемнадцатилетних, вышедшие в издательстве «Пирсон» в Дрездене, и больше не думаю о том, что и я когда-то сочинял подобные вирши и даже сам попадался на удочку тому же самому ловцу начинающих авторов.

До поры до времени, когда где-нибудь на прогулке, или в железнодорожном вагоне, или в бессонную ночь вдруг не всплывет совсем забытый кусок жизни и не встанет передо мной как ярко высвеченная театральная сцена, со всеми мелочами, именами и местом действия, шумами и запахами. Такое со мной случилось минувшей ночью. Передо мной выступило из небытия одно событие, про которое я в свое время точно знал, что я этого никогда не забуду, и тем не менее оно бесследно ушло на годы из моей памяти. Это как потерять книгу или перочинный нож: сначала тебе их не хватает, потом ты про них забываешь, а в один прекрасный день обнаруживаешь в ящике своего письменного стола среди прочего хлама — и опять оно здесь и снова принадлежит тебе.

Три года я работал помощником продавца в книжном магазине. Сначала я получал восемьдесят марок в месяц, потом девяносто, потом девяносто пять, и был горд и рад, что зарабатываю себе на хлеб и ни у кого не прошу ни пфеннига. Моим честолюбивым желанием было продвинуться в специализации «букинистические книги». Тогда можно было бы, подобно библиотекарю, жить старыми книгами, ставить дату на инкунабулы, а в хороших букинистических магазинах есть места, где за работу платят двести пятьдесят марок и дальше больше. Конечно, путь до этого неблизкий, а пока нужно было работать и работать…

Среди моих коллег было немало чудаков. Часто мне казалось, будто книжная торговля — приют для неудачников любого типа. Утратившие веру священники, вечные студенты, лишившиеся человеческого облика, не имеющие работы доктора философии, не нашедшие себе применения редакторы и вышедшие в отставку офицеры стояли рядом со мной за конторками. У некоторых были жены и дети, но они ходили в обтрепанной одежде, другие жили, можно сказать, припеваючи, но большинство из них шиковали первую треть месяца, чтобы оставшееся потом время перебиваться сыром с пивом и довольствоваться хвастливыми речами. Но все они сохранили от лучших времен остатки хороших манер и умения грамотно говорить и писать и были убеждены, что только неслыханная беда и несправедливость довели их до такого низкого положения.

Странные люди, как уже было сказано. Но такого человека, как Колумбан Хус, я еще никогда не видел. Свою грошовую работу писаря он нашел случайно, войдя однажды в контору и начав там попрошайничать; работу он принял с благодарностью и занимался ею более года. Собственно, он никогда не делал и не говорил ничего такого уж выдающегося и внешне жил так же, как и другие бедные служащие той же конторы. Но по нему было видно, что не всегда он жил так. Было ему чуть больше пятидесяти, телосложения он был хорошего, чем напоминал солдата. Его движения были благородны и величавы, и именно таким я представлял поэта или писателя.

Однажды случилось так, что Хус отправился со мной в трактир — почуял, что я тайно им восхищаюсь и люблю его. Там он завел возвышенные речи про жизнь и разрешил мне оплатить его выпивку. А однажды вечером в июле он рассказал мне одну историю. У меня как раз был день рождения, и он пошел со мной немного попраздновать, мы выпили вина и решили теплой ночью прогуляться по аллее вдоль реки. Под последней липой стояла каменная скамья, он на ней вытянулся, а я лег в траву. И он поведал мне следующее:

«Вы еще зеленый юнец и ровным счетом ничего не знаете о жизни на этом свете. А я скотина пожившая, иначе не стал бы рассказывать вам того, что расскажу сейчас. Если вы порядочный человек, держите это при себе и не распускайте сплетни. А впрочем, как пожелаете.

Если посмотреть на меня, то перед вами обыкновенный маленький писарь с кривыми пальцами и заляпанными штанами. И если вам захочется меня убить, я не буду иметь ничего против. Убить меня ничего не стоит. А если я вам скажу, что мою жизнь составляли огонь и пламя, вы лишь посмеетесь, и воля ваша! Но, возможно, вы и не станете смеяться. Вы, юнец, если старый человек расскажет вам сказку в летнюю ночь.

Вы ведь были уже влюблены, не так ли? И даже не раз, ведь так? Да, да. Но вам еще не известно, что такое любовь. Вы этого не знаете, это я вам говорю. Может быть, вы однажды всю ночь проплакали? И целый месяц плохо спали? Может быть, даже сочиняли стихи и однажды носились и с мыслью о самоубийстве? Да, я это тоже все знаю. Но то не любовь. Любовь — это нечто совсем другое.

Всего десять лет назад я был уважаемым человеком и принадлежал к лучшему обществу. Я был государственным служащим, чиновником и офицером запаса, был состоятельным и независимым человеком, у меня была лошадь для верховой езды и слуга, я жил в достатке и с комфортом. Место в ложе театра, летние поездки, небольшая коллекция произведений искусства, конный и парусный спорт, ужины холостяка с белым и красным бордо и завтраки с шампанским и хересом.

Я привык к этому за многие годы жизни, хотя легко обходился и без этого. Что такое, в конце концов, еда и выпивка, верховая езда и поездки, а? Немного философии, и все это становится ненужным и смешным. Как и хорошее общество, и репутация, и то, что люди снимают перед тобой шляпу, — все это в конечном итоге несущественно, хотя и весьма приятно.

Мы собрались поговорить о любви, э? Так что же такое любовь? Умереть за любимую женщину, — такое сегодня не часто можно увидеть. Это, по правде говоря, самое прекрасное… Не перебивайте меня, эй, вы! Я говорю не о распыленной любви — на поцелуи и ночные страсти, а то и женитьбу, — я говорю о любви, которая становится единственным ощущением жизни. Она остается одинокой, даже если это, как про то говорят, „ответная“ любовь. Она состоит в том, что все волевое желание одного и его человеческие возможности страстно направлены к одной-единственной цели и что каждая жертва с его стороны становится наслаждением. Такая любовь не может быть счастливой, она сжигает изнутри, заставляет страдать и разрушает человека, она как пламя и не умирает, пока не истребит все до последнего из достигнутого.

О женщине, которую я любил, вам ничего знать не надо. Была ли она красавицей или просто хорошенькой. Гением или никем. Какое это имеет значение, Боже праведный! Она была пропастью, где я сгинул, она была рукой Божьей, которая однажды вмешалась в мою непримечательную жизнь. И с этого момента она превратилась в грандиозную и царственную, поймите, эта жизнь разом перестала быть жизнью мужчины определенного сословия, она стала жизнью божества и ребенка, бурная и безрассудная, как жар и пламень.

Ничтожным и скучным стало для меня с того дня все, что до того было важным. Я пропускал вещи, которых я никогда бы раньше не пропустил, я изощренно прибегал к хитростям и совершал поездки, только чтобы хотя б на миг увидеть улыбку той женщины. Я был готов для нее на все, что только могло ее порадовать, я был ради нее веселым и серьезным, разговорчивым и молчаливым, сдержанным и безумным, богатым и бедным. Заметив, что со мной можно делать все, что вздумается, она принялась подвергать меня всяческим испытаниям. Мне было в радость служить ей, она могла выдумать нечто невообразимое, и любое желание я выполнил бы не как пустую мелочь. Потом она поняла, что я люблю ее больше, чем какой-либо другой мужчина, и наступили тихие времена: она поняла меня и приняла мою любовь. Мы виделись бесконечно, мы путешествовали, мы совершали невероятные поступки, только чтобы быть вместе и вводить мир в смятение.

Теперь я мог быть счастлив. Она любила меня. И какое-то время я и был счастлив, вероятно, так.

Но моей целью не было завоевать эту женщину. И пока я наслаждался тем счастьем и мне не нужно было приносить никаких жертв, ибо без труда получал от нее улыбки, поцелуи и ночи любви, я потерял покой. Я не знал, чего мне не хватает, ведь достиг большего, чем когда-то желал в самых смелых мечтах. Но стал беспокойным. Я уже сказал, у меня не было цели завоевать ее. То, что это произошло, было чистой случайностью. Моя цель была страдать от своей любви, и когда обладание любимой начало излечивать мои страдания и охлаждать мои чувства, я утратил покой. Какое-то время я это выдерживал, но потом меня неожиданно стало куда-то тянуть. Я покинул эту женщину. Взял отпуск и совершил большое путешествие. Мое состояние уже тогда было несколько подорвано, но разве в этом было дело? Я продолжал путешествовать и вернулся только через год. Странное путешествие! Стоило мне только уехать, как прежний огонь любви стал жечь мне сердце. Чем дальше я уезжал и чем дольше длилась разлука, тем мучительнее становилась вернувшаяся страсть, и я наблюдал за этим, и радовался, и ехал дальше, в течение целого года, пока пламя в груди становилось невыносимым и гнало меня назад, вынуждая быть рядом с возлюбленной.

И вот я вернулся, был опять дома и нашел ее в гневе и горько обиженной. Как же, она отдалась мне и осчастливила меня, а я ее покинул! У нее был другой любовник, но я видел: она не любит его. Она приняла его, чтобы отомстить мне.

Я не мог ей ни сказать, ни написать, что это было такое, погнавшее меня от нее и вновь вернувшее к ней. Знала ли она это сама? Одним словом, я снова начал ухаживать за ней и за нее бороться. И я снова надолго уезжал, пропускал какие-то важные события и тратил большие суммы, чтобы услышать от нее хотя бы одно слово или увидеть ее улыбку. Она прогнала любовника, но потом завела другого, потому что не верила больше мне. Тем не менее виделась со мной время от времени очень охотно. Иногда в компании за столом или в театре она смотрела вдруг поверх всего окружения на меня, необычно нежно и вопросительно.

Она всегда считала меня очень, даже очень богатым. Я разбудил в ней эту веру и поддерживал ее постоянно, только чтобы иметь возможность что-либо сделать для нее такое, что бедному она бы не позволила. Раньше я дарил ей подарки, но это осталось в прошлом, и мне надо было искать новые пути, чтобы доставить ей радость и принести ради нее жертвы. Я устраивал концерты, на которых музыканты, которых она ценила, играли и пели ее любимые произведения. Я покупал ложу, чтобы предложить ей билет на премьеру. Она снова привыкла, чтобы я заботился о тысячах необходимых ей вещей.

Я крутился в непрерывном вихре дел, угодных ей. Мое состояние таяло, появились долги, мне приходилось прибегать к финансовым ухищрениям. Я продал свои картины, свой старинный фарфор, мою ездовую лошадь и купил вместо этого автомобиль, который находился в ее постоянном распоряжении.

А потом я понял, что для меня наступает конец. Пока я надеялся вновь заполучить ее, мои последние источники иссякли. Но я не хотел останавливаться. У меня еще была должность, мой авторитет, мое привилегированное положение. Только зачем, если это не могло послужить ей? Так и случалось, что я лгал и подтасовывал документы, перестал при этом бояться судебного исполнителя, потому что мне предстояло самое худшее. Но все было не напрасно. Она отправила и второго любовника, и я знал, что она теперь или не возьмет никого, или только меня.

Она взяла меня, да. То есть она переехала в Швейцарию и разрешила мне сопровождать ее. На следующее утро я подал заявление об отпуске. Но вместо ответа последовал мой арест — подлог документов, растрата государственных средств. Не говорите ничего, в этом нет нужды. Я сам все знаю. Но знаете ли вы, что даже и это было пламенем и страстью, огнем любви — стать опозоренным и наказанным, потерять все до последней тряпки? Можете ли вы это понять, вы, молодой влюбленный?

Я рассказал вам сказку, юноша. Человек, переживший все это, не я. Я бедный бухгалтер, которого вы пригласили распить бутылку вина. А сейчас я пойду домой. Нет, вы оставайтесь, я пойду один. Останьтесь!»

Господин Томас Хепфнер, мой друг, без сомнения, один из всех моих знакомых, у кого самый большой опыт в любви. По меньшей мере он имел дело со многими женщинами, владеет искусством обольщения и может похвастаться многочисленными победами над ними, пусть и после долгих ухаживаний. Когда он мне рассказывал об этом, я сам себе казался школьником младших классов. Правда, тайком в душе мне представлялось, что о самой любви он знает не больше нашего. Я не думаю, чтобы он часто в своей жизни не спал ночи напролет и обливался слезами из-за какой-нибудь своей возлюбленной. Ему вряд ли это было необходимо, и я готов предоставить ему это, ибо счастливым и радостным человеком, несмотря на свои любовные успехи, он не был. Более того, я часто вижу его охваченным легкой меланхолией, и весь его облик несет на себе отпечаток покорности и покоя, даже подавленности, что не выглядит полным удовлетворением.

Итак, это предположения и, возможно, заблуждения. Прибегая к психологии, можно сочинить целые тома, но не проникнуть в душу человека, а я к тому же психологом не являюсь. Однако временами мне кажется, мой друг Томас именно потому виртуоз в любовных играх, что ему в любви, которая игрой не является, чего-то не хватает, и он именно потому и меланхолик, что сам знает об этом своем недостатке и очень сожалеет о том… Сплошь предположения и, возможно, заблуждения.

То, что он рассказал мне недавно о фрау Ферстер, показалось мне весьма странным, хотя речь не шла о чем-то подлинно пережитом или о каком-то очередном приключении, а только о настроении, этакой лирической шутке.

Многоуважаемая милостивая госпожа!

Вы предложили мне как-нибудь написать Вам. Вы думали, что для молодого человека с литературным даром должно быть лестно писать письма прекрасной и окруженной всеобщим вниманием даме. Вы правы, это весьма лестное предложение.

А кроме того, Вы заметили, что я гораздо лучше пишу, чем говорю. Итак, я пишу Вам письмо. Для меня это единственная возможность доставить Вам маленькую радость, и мне очень хочется сделать это. Я ведь люблю Вас, милостивая госпожа. Позвольте мне выразиться более пространно! Это необходимо, иначе Вы можете истолковать мои действия превратно, и это будет, возможно, оправданно, потому что это письмо к Вам будет моим единственным. Ну хватит вводных слов!

В Штутгарте, куда его привлекла молва о роскоши двора герцога Карла Евгения, рыцарю фортуны Джакомо Казанове не повезло. Даже несмотря на то что он и встретил там, как и в любом другом городе, множество старых знакомых, а среди них венецианку Гарделлу, тогдашнюю фаворитку герцога, и несколько дней прошли для него весело и легко, в обществе танцоров, танцовщиц, музыкантов и актрис. Казалось, ему обеспечен хороший прием у австрийского посланника, при дворе, даже у самого герцога. Но, едва осмотревшись, ветрогон отправился как-то вечером с несколькими офицерами к дамам легкого поведения, они играли в карты и пили венгерское вино, а кончилось увеселение тем, что Казанова проиграл четыре тысячи луидоров, остался без своих драгоценных часов и колец и был в непотребном виде доставлен домой в коляске. Завязался судебный процесс, и дело дошло до того, что перед искателем приключений замаячила опасность потерять все свое состояние и быть отданным в солдаты одного из герцогских полков. Тут он решил, что пришло время уносить ноги. Прославившийся побегом из венецианских свинцовых казематов, Казанова ловко ускользнул и из-под штутгартской стражи, даже прихватив свои чемоданы, и через Тюбинген добрался до Фюрстенберга, где мог считать себя в безопасности.

Там он решил передохнуть и остановился в трактире. Душевное равновесие вернулось к нему еще в пути, а неудача сильно его отрезвила. Пострадали его кошелек и репутация, пошатнулась слепая вера в богиню удачи, и он неожиданно оказался выброшенным на улицу, без дальнейших планов и видов на будущее.

Однако жизнелюбивый итальянец отнюдь не производил впечатления человека, попавшего под удар судьбы. В трактире он был принят, в соответствии с костюмом и поведением, как путешественник первого класса. Он носил украшенные драгоценными камнями золотые часы, нюхал табак попеременно то из золотой, то из серебряной табакерки, на нем было тончайшее белье, изящные шелковые чулки, голландские кружева, и стоимость его платьев, драгоценных камней, кружев и украшений была лишь недавно оценена в Штутгарте одним знающим человеком в сто тысяч франков. Немецким он не владел, зато говорил на безупречном французском с парижским выговором, а манеры его были манерами богатого, изнеженного, однако широкой души путешественника. Он был требователен, но не скупился, когда оплачивал счет и раздавал чаевые.

После лихорадочного переезда Казанова оказался в трактире к вечеру. Пока он мылся и пудрился, был готов заказанный им изысканный ужин, который вместе с бутылкой рейнского помог ему провести остаток дня с приятностью и без скуки. Он довольно рано отправился на покой и прекрасно проспал до утра. И только затем приступил к приведению дел в порядок.

После завтрака, во время которого он занимался туалетом, Казанова позвонил, чтобы ему принесли чернила, перо и бумагу. Вскоре появилась миловидная девушка с приятными манерами и положила требуемое на стол. Казанова учтиво поблагодарил, сначала по-итальянски, потом по-французски, и оказалось, что хорошенькая блондинка понимает второй из этих двух языков.

— Невозможно, чтобы вы были горничной, — сказал он серьезно, но ласково. — Вы наверняка дочь хозяина этого заведения.

— Вы угадали, сударь.

— Вот видите! Я завидую вашему отцу, прекрасное дитя. Он счастливый человек.

— Почему вы так считаете?

— Совершенно ясно. Он может каждое утро и каждый вечер целовать прекраснейшую, милейшую дочурку.

— Ах, милостивый государь! Этого от него и не дождешься.

— Тогда он не прав и достоин сожаления. Я бы на его месте сумел оценить такое счастье.

— Вы меня смущаете.

— Дитя мое! Разве я похож на донжуана? Ведь я вам в отцы гожусь. — Проговорив это, он схватил ее за руку и продолжил: — Запечатлеть на таком лбу отеческий поцелуй — должно быть, совершеннейшее счастье.

Он нежно поцеловал ее в лоб.

— Не противьтесь мне, я ведь тоже отец. Между прочим, у вас восхитительная ручка.

— Что вы говорите?

— Я целовал руки принцесс, которые с вашими нельзя даже сравнивать. Клянусь честью!

И при этих словах он поцеловал ее правую руку. Он поцеловал сначала осторожно и почтительно тыльную часть ладони, затем перевернул ее, поцеловал запястье и каждый пальчик в отдельности.

Зарумянившаяся девушка рассмеялась, отстранилась и, сделав озорной книксен, выбежала из комнаты.

Казанова улыбнулся и сел за стол. Он взял лист почтовой бумаги и легким, элегантным почерком вывел на нем: «Фюрстенберг, 6 апреля 1760 года». Затем он задумался. Отодвинул лист в сторону, достал из кармана бархатного жилета серебряный туалетный ножичек и какое-то время занимался своими ногтями.

После этого он быстро и не очень задумываясь, с короткими перерывами написал одно из своих бойких писем. Это было обращение к штутгартским офицерам, сыгравшим столь неприятную роль в его судьбе. Он обвинял их в том, что они подмешали ему в токайское вино какое-то дурманящее зелье, чтобы затем обмануть его за карточным столом, а девкам дать возможность украсть его драгоценности. Письмо заканчивалось лихим вызовом. Им предлагалось в течение трех дней явиться в Фюрстенберг, где он ожидает их с приятной надеждой застрелить всех троих на дуэли и тем умножить свою всеевропейскую славу.

Казанова сделал три копии этого письма и адресовал каждому отдельно. Когда он заканчивал третью, в дверь постучали. Это снова была хорошенькая хозяйская дочь. Она извинилась за беспокойство и объяснила, что забыла принести песочницу, а теперь вот принесла и просит простить ее за это упущение.

— Какое совпадение! — воскликнул кавалер, поднявшись с кресла. — Я тоже кое-что упустил и хочу теперь загладить вину.

— Правда? Что же это?

— Поистине оскорблением вашей красоты было то, что я не поцеловал вас в губы. Я счастлив, что могу сейчас поправить дело.

Прежде чем она успела отпрянуть, он обнял ее за талию и привлек к себе. Она взвизгнула, сопротивляясь, но сделала это так бесшумно, что опытный ловелас был уверен в своей победе. С легкой улыбкой он поцеловал ее в губы, и она ответила на его поцелуй. Он снова опустился в кресло, взял ее на колени и осыпал тысячью нежных игривых слов, какие у него в любую минуту были наготове на трех языках. Еще парочка поцелуев, легкомысленная шутка, тихий смех, и блондинка решила, что ей пора.

— Не выдавайте меня, милый. До свидания!

Она вышла. Казанова стал насвистывать венецианскую мелодию, переложил вещи на столе и продолжил работу. Он запечатал письма и отнес хозяину, чтобы они ушли курьерской почтой.

Заодно он заглянул на кухню, где на огне стояло множество кастрюль. Хозяин сопровождал его.

— Чем порадуете сегодня?

— Молодой форелью, милостивый государь.

— Запеченной?

— Разумеется.

— А масло?

— Сливочное, ваша милость.

— Вот как. А где оно? Никакого растительного масла, только сливочное, господин барон.

Ему дали на пробу, он понюхал и одобрил его.

— Попрошу вас, чтобы масло всегда было свежим, пока я буду гостить у вас. За мой счет, разумеется.

— Будьте спокойны.

— У вас не дочь, а сокровище, любезнейший. Свежа, красива и учтива. Я сам отец, и у меня наметанный глаз.

— У меня их две, ваша милость.

— Как, две дочери? И обе взрослые?

— Так точно. Та, что вас обслуживала, старшая. Младшую вы увидите после завтрака.

— Не сомневаюсь, что она в не меньшей степени, чем старшая, сделает честь вашему воспитанию. Я ничто так не ценю в юных девушках, как скромность и невинность. Лишь семьянин знает, как много это значит и сколь заботливо следует оберегать юность.

Время, оставшееся до обеда, гость посвятил своему туалету. Ему пришлось самому побриться, потому что слуга не смог его сопровождать во время побега из Штутгарта. Он напудрился, переодел сюртук и сменил домашние туфли на легкие, изящные башмаки парижской работы с золотыми пряжками в форме лилий. Поскольку до обеда оставалось еще немного времени, он достал из портфеля исписанную тетрадь и принялся изучать ее с карандашом в руке.

Это были таблицы чисел и расчеты по теории вероятностей. В Париже Казанова немного поправил сильно расстроенные финансовые дела короля с помощью создания лотерей и при этом сам заработал целое состояние. Совершенствование системы и введение ее в столицах, где ощущалась нехватка денег, например в Берлине или Петербурге, было одним из множества его прожектов. Быстро и уверенно пробегал его взгляд по столбцам цифр, следуя за указательным пальцем, а перед его внутренним взором уже плясали многомиллионные суммы.

За обедом прислуживали обе дочери. Еда была отменной, вино тоже достойным, а среди сидевших за столом Казанова обнаружил по крайней мере одного, достойного с ним разговора. Это был посредственно одетый еще молодой эстет, претендовавший на звание ученого. Он утверждал, что путешествует по Европе с целью расширения своих познаний и работает в данный момент над опровержением последней книги Вольтера.

— Вы пришлете мне свое сочинение, как только оно будет напечатано, не правда ли? Мне будет приятно подарить вам в ответ один из плодов моего досуга.

— Почту за честь. Разрешите узнать, о чем пишете?

— С удовольствием. Речь идет об итальянском переводе «Одиссеи», над которым я работаю уже довольно долгое время.

И он стал говорить легко и свободно, сообщая немало проницательных замечаний о своеобразии, поэтике и метрике своего родного языка, о рифме и ритме, о Гомере и Ариосто, божественном Ариосто, из которого он продекламировал десяток строк.

Попутно он не упустил возможности сказать несколько любезностей обеим хорошеньким сестрам. А когда пришло время вставать из-за стола, он подошел к младшей и после нескольких вполне учтивых слов спросил ее, владеет ли она искусством цирюльника. Когда она ответила утвердительно, Казанова попросил ее впредь по утрам приводить в порядок его голову.

— Но я умею это делать не хуже! — воскликнула старшая.

— Вот как? Тогда будем чередоваться. — И обратился к младшей: — Итак, завтра после завтрака. Согласны?

После обеда он написал еще несколько писем, а именно в Штутгарт, помогавшей ему бежать танцовщице Бинетти, которую он просил теперь позаботиться об оставшемся там слуге. Слугу звали Ледюк, он считался испанцем и был бездельником, но очень верным слугой, и Казанова был привязан к нему более, чем можно было ожидать при его непостоянстве.

Следующее письмо он написал своему голландскому банкиру, и еще одно — прежней возлюбленной в Лондон. Затем он принялся размышлять, что бы предпринять далее. Сначала надо было подождать тех троих офицеров, а также вестей от слуги. При мысли о предстоящей дуэли на пистолетах он посерьезнел и решил на следующий день еще раз пересмотреть завещание. Если все закончится удачно, он собирался кружным путем добраться до Вены и припас несколько рекомендаций.

После прогулки он поужинал, затем почитал в своей комнате, потому что в одиннадцать ожидал визита старшей хозяйской дочери.

Широкий фасад замка из светлого камня смотрел большими окнами на Рейн, на плавни и на радужный, воздушный ландшафт из воды, камыша и ивняка чуть впереди, а дальний фон создавали горы, покрытые лесом и затянутые синей дымкой; они образовывали нежно выгнутую дугу, вдоль которой бежали облака, и образуемые ими белые дворцы и замки поблескивали при теплом ветре с гор и казались прозрачными и маленькими. Фасад замка с помпой отражался в медленно текущей воде и был исполнен достоинства и честолюбия, словно юная дева, а декоративные кусты свесили свои светло-зеленые ветки до самой воды, и вдоль каменной стены покачивались на воде выкрашенные в белый цвет увеселительные гондолы. На этой яркой солнечной стороне замка никто не жил. С тех пор как исчезла баронесса, комнаты стояли пустые, за исключением самой маленькой — в ней, как и раньше, жил поэт Флориберт. Хозяйка навлекла позор на своего мужа и его замок, и от веселой многочисленной придворной челяди не осталось ничего, разве что белые прогулочные гондолы да тихий стихотворец.

Хозяин замка, после того как на него обрушилось несчастье, жил на задней стороне здания. Узкий двор затеняла огромная, отдельно стоящая башня римской эпохи, ее стены были темными и влажными, окна узкими и низкими, и к затененному двору примыкал вплотную темный парк с большими группами деревьев — старые клены и тополя, старые буки.

Поэт жил в одиночестве, никем не нарушаемом, на своей солнечной стороне. Еду он получал на кухне, а барона часто не видел целыми днями.

«Мы живем в этом замке как тени», — сказал он своему другу юности, навестившему его однажды и выдержавшему в негостеприимных стенах мертвого дома только один день. Флориберт сочинял в свое время для светского общества баронессы басни и галантные стихи и остался после роспуска веселой компании невостребованным, поскольку его незатейливая натура больше боялась бойких переулков внешнего мира и борьбы там за хлеб, чем одиночества в печальном замке. Он уже давно не сочинял стихов. Когда при западном ветре он смотрел за реку, поверх плавен, на далекие хребты синеватых гор и вереницы облаков над ними, а по вечерам слушал в старом парке, как шумят, качаясь, высокие деревья, в голове у него постоянно кружились разные поэтические образы, но слов не было и он не мог их записать. Одно из таких стихотворений называлось «Дыхание Бога», в нем рассказывалось о теплом южном ветре, а другое запомнилось как «Душевное утешение» и было, по сути, размышлением о красочных весенних лугах. Флориберт не мог ни прочитать эти стихи, ни спеть, потому что в них не было слов, но грезил ими и временами ощущал их, особенно вечером. А в остальном он проводил свои дни большей частью в деревне, где играл с маленькими белоголовыми детишками или смешил молоденьких женщин и девушек, снимая перед ними шляпу, словно перед знатными дамами. Самыми счастливыми для него днями были те, в которые ему встречалась фрау Агнес, прекрасная фрау Агнес, знаменитая фрау Агнес с узким девичьим лицом. Он приветствовал ее, отвешивая глубокий поклон, и прекрасная Агнес кивала и смеялась, смотрела ему в глаза, полные смущения, и уходила с улыбкой на устах вдаль, словно солнечный луч.

Фрау Агнес жила в единственном доме, стоявшем возле одичавшего дворцового парка и служившем раньше ночлегом для конников баронов. Ее отец был лесничим и получил этот дом в подарок от отца теперешнего хозяина за какие-то особые заслуги. Она рано вышла замуж и вернулась в дом молодой вдовой, так что после смерти отца она жила в этом пустынном доме одна со служанкой и слепой теткой.

Фрау Агнес носила простые, но красивые и всегда новые платья мягких тонов, ее лицо было по-девичьи юным и узким, каштановые волосы заплетены в толстые косы и уложены вокруг ее изящной головки. Барон был в нее влюблен еще до того, как прогнал с позором жену, и сейчас любил ее с новой силой. Он встречал ее по утрам в лесу и увозил ночью по реке на гондоле в камышовую хижину в плавнях; там ее улыбающееся девичье личико лежало на его рано поседевшей бороде, а нежные пальчики играли с его страшной и жесткой рукой охотника.

Фрау Агнес по праздникам ходила в церковь, молилась и подавала милостыню нищим. Она приходила к старым бедным женщинам в деревне, дарила им башмаки, причесывала головы их внучатам, помогала им шить и, уходя, оставляла в их хижинах мягкий свет юной святой. Фрау Агнес желали все мужчины, и кто ей нравился или приходил в нужный час, то допускался поцеловать ей руку или даже получал поцелуй в губы, а кому везло и кто был пригож собой и хорошего роста, тот мог и рискнуть подняться к ней ночью в окно.

Это всем было известно, и барону тоже, однако ж прекрасная Агнес шла своим путем дальше — с улыбкой и невинным взглядом, как у непорочной девочки, недоступной для мужских желаний. Время от времени возникал новый любовник, окружал ее осторожными ухаживаниями, как неприступную красавицу, наслаждался с гордостью в душе необыкновенным завоеванием и дивился, что мужчины не возражали против этого и только улыбались. Ее дом стоял в сторонке, в полной тишине, на краю мрачного парка, заросшего плетистыми розами и одичавшего, как сказочный лес; и она жила там, выходила на люди и снова возвращалась назад, свежая и нежная, как роза в летнее утро, с ясным блеском на детском личике и тяжелым венцом кос вокруг головы. Старые нищие женщины благословляли ее и целовали ей руки, мужчины уважительно приветствовали ее и ухмылялись вдогонку, дети подбегали к ней, выклянчивали у нее деньги и давали гладить себя по щекам.

«Почему ты такая?» — спрашивал ее барон и с угрозой смотрел на нее мрачным взглядом.

«Разве у тебя есть права на меня?» — спрашивала она удивленно, расплетая и заплетая каштановые косы. Больше всех ее любил Флориберт, поэт. У него сердце выпрыгивало из груди, когда он ее видел. Когда он слышал злые слова, сказанные в ее адрес, печалился, качал головой и не верил сказанному. А когда о ней говорили дети, он весь светился и слушал их как песню. Из всех его фантазий самой прекрасной была та, когда он мечтал об Агнес. И тогда он призывал на помощь все, что было самым любимым; западный ветер, синие дали и яркие весенние луга, — окружал ее этим и вкладывал в этот образ всю тоску и внутреннюю страсть его бесполезной жизни ребенка. Однажды ранним летним вечером после продолжительной тишины в мертвый замок вошло немного новой жизни. Громко затрубил во дворе горн, въехала коляска и остановилась, бренча и звеня. Брат хозяина замка наведался в гости, один, со своим камердинером, высокий статный мужчина с бородкой клинышком и гневными очами, как у воина. Он плавал в стремительном Рейне, стрелял ради удовольствия в серебристых чаек, часто ездил верхом в ближний городок и возвращался оттуда изрядно подвыпившим, дразнил от случая к случаю добродушного поэта и через каждые два дня устраивал шум и спор со своим братом. Он давал ему тысячу разных советов, предлагал перестроить замок, чтобы устроить внутри все по-другому, советовал все изменить и улучшить, но ему было хорошо говорить, потому что благодаря своей женитьбе он был богат, а хозяин замка беден и жил по большей части в беде и неудовольствии.

Визит в замок был его капризом, и он уже раскаивался в этом поступке в первую же неделю. Однако он остался и не произносил ни слова об отъезде. Тем паче что его брата это мало тревожило. Он увидел Агнес и принялся преследовать ее.

Прошло немного времени, и вот служанка принесла прекрасной даме новое платье, подаренное ей чужим бароном. Прошло еще немного времени, и служанка приняла у стены парка от камердинера чужака записочку и цветы. И прошло еще немного дней, и чужой барон встретил в летний полдень фрау Агнес в лесной хижине и поцеловал ей руку, потом маленький рот и белую шейку. А когда она шла в деревню и он снова встретился ей, он снял перед ней шляпу с перьями, и она сделал книксен, словно малолетний ребенок.

Опять прошло совсем немного времени, и чужой барон вечером, оставшись в одиночестве дома, увидел за окном плывшую по течению реки гондолу, а в ней гондольера и слабо освещенную женщину. И то, что, любопытствуя, он не смог разглядеть в сумерках, прояснилось через несколько дней в большей степени, чем ему того хотелось. Та, которую в полдень он прижимал к груди в лесной хижине и разогревал поцелуями, переправлялась по вечерам с его братом через темный Рейн и исчезала с ним по ту сторону в камышах.

Чужак помрачнел, и ему приснился дурной сон. Он полюбил фрау Агнес не как легкий лесной трофей, а как драгоценную находку. При каждом поцелуе он испуганно вздрагивал от радости и удивления, с какой чистой нежностью она отвечала на его ухаживания. Поэтому он и отдавал ей гораздо больше, чем другим женщинам, он вспоминал пору юности, и эта женщина, окруженная его благодарностью и вниманием, наконец, нежностью, уходила по ночам темными дорогами с его братом. Он закусил кончик уса и гневно сверкнул очами.

Находясь в неведении, что происходит вокруг, и не омраченный скапливающейся в замке тайно-удушливой атмосферой, поэт Флориберт жил спокойной жизнью дальше. Его не радовало, что господин гость порой подтрунивал над ним и мучил его, но он привык к чему-то похожему еще с тех, давних, пор. Он избегал чужака, проводил целые дни в деревне или с рыбаками на берегу Рейна и мечтал по вечерам, предаваясь в теплом благоухающем воздухе бурным фантазиям. Но однажды утром он обнаружил, что во дворе у стены распустились первые бутоны чайной розы. В последние три лета он клал первые цветки этой редкостной розы фрау Агнес на порог и порадовался, что сможет преподнести ей этот скромный и безымянный дар в четвертый раз.

В полдень этого самого дня чужак вошел в буковый лес вместе с прекрасной Агнес. Он не спрашивал ее, где она была вчера и позавчера поздно вечером. Он посмотрел в ее спокойные и невинные глаза с наводящим ужас удивлением и, прежде чем уйти, сказал:

— Я приду сегодня вечером к тебе, как только стемнеет. Оставь окно открытым!

— Сегодня нет, — ответила она мягко, — сегодня нет.

— Но я так хочу, слышишь, ты?

— В другой раз, ладно? Сегодня нет, я не могу.

— Я приду сегодня вечером, сегодня вечером или никогда. Выбирай что хочешь.

Она освободилась от его объятий и ушла.

Вечером чужак залег в засаду на берегу, дожидаясь темноты. Но гондолы не было. Тогда он направился к дому возлюбленной, спрятался в кустах и положил на колено ружье.

Было тихо и тепло, сильно пахло жасмином, и небо расцвечивалось за белыми полосками облачков маленькими матовыми звездочками. В глубине парка пела какая-то птица, одна-единственная птица.

Когда уже почти совсем стемнело, из-за угла дома вышел легкими шагами мужчина, он словно крался на цыпочках. Низко на лоб была надвинута шляпа, но было так темно, что в этом не было необходимости. В правой руке он нес букет белых роз, слегка мерцавших в темноте. Сидевший в карауле напрягся и нажал на спусковой крючок.

Тот, кто подошел к дому, посмотрел наверх, но в доме не было ни одного огонька. Тогда он подошел к двери, наклонился и оставил поцелуй на железной ручке замке.

В этот момент сверкнуло, раздался грохот и послышалось слабое эхо в глубине парка. Человек с розами рухнул на колени, потом повалился спиной на гальку и остался лежать, тихо вздрагивая.

Стрелок прождал довольно долго в засаде, но никто не появился, и в доме все оставалось тихо. Тогда он осторожно подошел и склонился над застреленным, у которого с головы упала шляпа. В смущении и удивлении узнал он поэта Флориберта.

— Еще и этот! — простонал он и ушел. Чайные розы рассыпались по земле, а одна так и застыла в крови умершего. В деревне колокол отбил полночь. Небо все гуще затягивалось белыми облаками, а чудовищная башня замка высилась к небу, как почивший великан. Рейн величаво катил свои воды медленным потоком, а внутри черного парка еще далеко за полночь пела одинокая птица.

Среди поклонников красавицы певицы Лизы был Рейнхард Брам, известный художник, во всяком случае, один из самых примечательных, хотя и с известными странностями.

Когда он познакомился с Лизой, ему было сорок четыре года, и уже более десяти лет он вел затворнический образ жизни. После нескольких лет бесцельного бродяжничества и шумных развлечений он погрузился в аскетическое одиночество и, целиком отдаваясь искусству, считал всякое будничное времяпрепровождение пустой тратой времени. Лихорадочно работая, он сторонился любых компаний и праздных разговоров, забывал про еду, переставал заботиться о своей внешности и очень скоро оказывался всеми забытым. Но продолжал отчаянно писать. Он не писал ничего другого, кроме ландшафтов в час сумерек — с характерным исчезновением форм и контуров, размываемых мглой.

Он рисовал почти уже невидимый мост через реку, на котором вспыхивает первый фонарь. Рисовал тополь, исчезающий в вечерних сумерках, когда на померкшем к вечеру небе видна только его верхушка. И наконец, он изображал улицу в пригороде при наступлении осенней ночи, необычайно простой пейзаж, излучавший мистическую силу. Благодаря этим картинам он стал знаменит и с тех пор считался мастером, но сам мало придавал этому значение.

Во всяком случае, к нему часто приходили люди, и поскольку он не умел быть с ними грубым, он медленно, но верно снова попал, как ни сопротивлялся, в небольшую компанию, довольно изысканный круг общения, где ухитрялся по большей части молчать. Его мастерская для всех оставалась закрытой. Но несколько недель назад он встретил Лизу, и тут стареющий отшельник влюбился в эту удивительную красавицу со всей силой поздней страсти. Ей было около двадцати пяти, она была изящна и отличалась ярко выраженной кельтской красотой.

Какой бы холодной и высокомерной ни была эта избалованная певица, необычайность любви художника она все-таки поняла и сумела ее ценить. Человек с именем, недосягаемый для других и апатичный к жизни, влюбился в нее.

Она спросила его, не может ли она увидеть его мастерскую. И он пригласил ее. Он принял ее в помещении, порог которого за последние десять лет не переступал никто, кроме него и его слуги. Она смотрела на эскизы и картины, которые он никому не показывал, с умным, изощренным и высокомерным выражением лица.

— Вам здесь что-нибудь нравится? — спросил Брам.

— О да, все!

— Вы что-то в этом понимаете? Я хочу сказать, вам понятно, что для меня было важным во всех этих работах? Это, в конце концов, всего лишь картины, но я так много сил вложил в них…

— Эти картины прекрасны.

— Ну, может быть, пара картин! И вообще их слишком мало, если принять во внимание, что я потратил на них полжизни. Полжизни! Но так уж вышло…

— Вы можете гордиться ими, господин Брам.

— Гордиться? Это слишком громко сказано. Чувствовать удовлетворение — это уже немало, но человек никогда не бывает доволен. Кроме того, искусство никогда не приносит удовлетворения. Однако вы сказали, вам здесь кое-что понравилось? Я, собственно, с удовольствием подарил бы вам это.

— Что вы такое говорите? Вы же не можете просто так…

— Фрейлейн Лиза, все эти вещи написаны мною для себя. Здесь не бывал никто, кому бы мне хотелось доставить радость. И вот вы здесь, и именно вам я охотно доставлю эту маленькую радость, маленький знак внимания с моей стороны — понимаете? — как художник художнику. Разве это возбраняется? Мне, право, было бы жаль…

Удивленная, она уступила его просьбе, и в тот же день он послал ей картину с тополем, самую свою любимую.

С этого времени они стали общаться. Он частенько навещал ее и иногда просил что-нибудь спеть для него. А то вдруг однажды пришел и в порыве страсти позволил себе лишнее. Она тут же разыграла возмущение, повергшее его в уныние и печаль, он просил прощения, почти со слезами на глазах, и с того момента она держала его в узде, мучила бесконечными капризами признанной красавицы, у которой были сотни поклонников. И с тех пор он осознал также, что та, кого он полюбил, не была такой, как он — по натуре простой и доброй, честным и непреклонным художником, — а оказалась обыкновенной бабенкой с полным набором честолюбивых капризов — одним словом, обычной комедианткой. Но он любил ее, и с каждым новым недостатком, который он открывал в ней, росла его печаль, но с нею росла и его любовь. Порой он избегал Лизу, но только чтобы оградить ее — ведь он обращался с ней довольно неуклюже, хотя и трогательно, с большим почтением и нежностью. А она заставляла его ждать и надеяться. И если в личном общении она держалась холодно и терзала его, то в присутствии других обращалась с ним как с пользующимся ее благосклонностью ухажером, и он не знал, делала она это из честолюбия или из невысказанной симпатии. Случалось, что в компании она неожиданно называла его «милый Брам», брала за руку и вела себя с ним очень доверительно. В нем боролись тогда благодарность и недоверие. Несколько раз она доставила ему много приятных минут — пела для него дома. Когда он целовал ей руку, выражая свою благодарность, в глазах у него стояли слезы. Так продолжалось несколько недель, а потом ему стало все это невмоготу. Унизительная роль декоративного поклонника вызывала в нем отвращение. Досада мешала ему в его работе, а любовное возбуждение лишало сна. Однажды осенним вечером он упаковал мольберт и белье в чемодан и наутро уехал. В одной верхнерейнской деревушке он остановился в трактире. Днем ходил гулять вдоль Рейна и по окрестным холмам, вечером сидел в трактире за бутылкой местного вина и курил одну сигару за другой.

Прошло уже восемь, а потом и десять дней, а он так и не начал работать. Тогда он заставил себя натянуть холст, но, сделав два-три этюда, опять забросил работу. Дело не шло. Одностороннее аскетическое увлечение работой, напряженный, упорный поиск ускользающих линий, преломляющийся свет, неясные формы — все отшельническое служение искусству на протяжении многих лет было нарушено, прервано, возможно, утрачено. Было что-то другое, что его занимало, о чем он мечтал, чего страстно желал. Возможно, и есть такие люди, которые могут раздваиваться, обладают многогранными способностями, ведут разностороннюю жизнь, но он был другим, имел только одну душу, только одну любовь и только одну на все силу.

В давние времена расположились как-то под Канволе, столицей страны Валуа, лагерем рыцари, разбив множество роскошных шатров. День за днем разгорался турнир, главным призом на котором была рука королевы Херцелоиды, девственной вдовы Кастиса, прекрасной дочери короля Грааля Фримутеля. Среди участников турнира можно было увидеть высокопоставленных властителей: английского короля Пендрагона, норвежского короля Лота, короля Арагона, герцога Брабантского, знаменитых графов, рыцарей и славных воинов, таких как Моргольт и Ривалин; все они перечислены во второй песне «Парцифаля» Вольфрама фон Эшенбаха. Один прибыл за воинской славой, другой — ради прекрасных голубых глаз молодой королевы, большинство же — ради ее богатых и плодородных земель, городов и замков.

Помимо многих высоких властителей и именитых героев, прибыло туда и целое воинство безымянных рыцарей, отчаянных смельчаков, головорезов и прощелыг без гроша в кармане. У некоторых из них не было даже собственного шатра, они пристраивались на ночлег где придется, часто под открытым небом, накрывшись плащом. Лошади их жили на подножном корму, сами же они находили еду и питье за чужим столом, с приглашением или без, и каждый из них надеялся на удачу, если вообще помышлял о том, чтобы поучаствовать в турнире. Надежда была, в сущности, крайне мала, потому что лошади у них были никудышные, а на плохом жеребце и самый смелый рыцарь вряд ли чего добьется на турнире. Многие и не думали о том, чтобы биться, а собирались лишь при всем этом присутствовать и по возможности присоединиться ко всеобщему веселью или получить от этого какую-нибудь выгоду. Настроение у всех было хорошее. Каждый день — празднества и угощения то в замке королевы, то у влиятельных и богатых правителей в лагере, и кое-кто из бедных рыцарей радовался тому, что турнирные бои так затянулись. Рыцари выезжали на прогулки, охотились, вели беседы, пили и веселились, наблюдали за боями и при случае пробовали свои силы, лечили раненых лошадей, дивились роскоши великих государей — не упускали ничего и радовались жизни.

Среди бедных и безвестных воинов был один по имени Марсель, пасынок незнатного барона на юге, привлекательный, несколько худощавый молодой рыцарь удачи в скромных доспехах и на слабенькой старой лошадке, которую звали Мелисса. Как и многие, он прибыл удовлетворить любопытство и попытать счастья, да и от всеобщего празднества и благополучия получить немного. Среди равных себе и даже среди некоторых почтенных рыцарей этот Марсель добился кое-какой известности — правда, не как воин, а как певец и музыкант, потому что умел сочинять стихи и очень приятно исполнять канцоны своего сочинения, играя на лютне. Он чувствовал себя как рыба в воде во всей этой суете, напоминавшей ему большую ярмарку, и не желал ничего большего, кроме того, чтобы удалой воинский лагерь со всеми его увеселениями простоял как можно дольше. Как-то один из его покровителей, герцог Брабантский, пригласил его принять участие в пиршестве, устроенном королевой для избранных рыцарей. Марсель отправился вместе с ним в столицу, в замок; зал сиял великолепием, а чаши и кувшины дарили добрую усладу. Однако бедный юноша покидал веселье с нелегким сердцем. Он увидел королеву Херцелоиду, услышал ее проникновенный волнующий голос и внял ее нежным взглядам. И теперь сердце его билось любовью к высокородной красавице, нежной и скромной, словно простая юная девушка, но на самом деле вознесенной на недосягаемую высоту.

Конечно, он был волен, как и любой другой рыцарь, вступить в борьбу за нее и испытать судьбу на турнире. Однако ни конь его, ни оружие не были столь хороши для того, да и назвать себя большим героем он не мог. Страха же он не ведал и был всем сердцем готов поставить жизнь на карту ради почитаемой им королевы. Однако силы его и сравнить нельзя было с силами Моргольта, или короля Лота, или тем более Ривалина и других героев — он хорошо понимал это. И все же не хотел отказываться от попытки. Он кормил свою Мелиссу зерном и отборным сеном, которое ему удалось выпросить, он копил силы, стараясь побольше есть и спать, с особым усердием чистил и драил невзрачные доспехи. И несколько дней спустя он выехал поутру на поле и заявил себя на турнире. В противниках у него оказался испанский рыцарь, они помчались навстречу друг другу с длинными копьями, и Марсель вместе со своей лошадью оказался поверженным. Изо рта у него шла кровь, все члены его ныли, однако он поднялся без посторонней помощи, увел дрожащую кобылку и умылся в ближнем ручье, у которого и провел остаток дня, одинокий и униженный.

Вечером, когда он вернулся в лагерь и там и тут уже горели факелы, герцог Брабантский окликнул его по имени.

— Ты сегодня попробовал свое воинское счастье, — сказал он добродушно. — В следующий раз, если снова решишься, возьми одну из моих лошадей, юноша, а если победишь, оставь ее за собой! А теперь давай веселиться, и спой нам добрую песню для отдыха!

Бедному рыцарю было не до пения и веселья, однако ради обещанной награды он согласился. Рыцарь зашел в шатер герцога, выпил кубок красного вина и попросил лютню. Он спел песню, а потом еще одну, слушавшие хвалили его и пили за его здоровье.

— Да благословит тебя Господь, певец! — воскликнул удовлетворенный герцог. — Оставь бранные дела и поезжай вместе со мной ко двору, не пожалеешь.

— Вы добры, — тихо произнес Марсель. — Но вы пообещали мне хорошую лошадь, и, прежде чем я подумаю о предложенном, я хочу еще раз выйти на бой. Что значат хорошая жизнь и прекрасные песни, когда другие рыцари бьются за славу и любовь!

Кто-то засмеялся:

— Не думаете ли вы завоевать королеву, Марсель?

Тот вскочил:

— Я желаю того же, что и вы, пусть я всего лишь бедный рыцарь. А если мне не дано победить, то все же я могу сражаться во славу ее, истекать ради нее кровью и терпеть ради нее поражение и боль. Мне милее умереть за нее, чем вести без нее привольную бесславную жизнь. А кто посмеет смеяться надо мной, для того, рыцари, у меня есть острый меч.

Герцог повелел всем успокоиться, и вскоре все разошлись на ночлег. Тогда герцог подал знак и задержал певца, который тоже собирался уходить. Он посмотрел ему в глаза и сказал с доброй улыбкой:

— Ты еще молод, мой мальчик. Неужто ты и в самом деле собираешься бежать за призрачным видением, несмотря на несчастья, раны и боль? Тебе не стать королем Валуа и не заполучить королеву Херцелоиду в возлюбленные, ты прекрасно это знаешь. Что толку, что ты сшибешь на землю одного-другого рыцаря посильнее тебя? Тебе ведь придется уложить и королей, и Ривалина, и меня, и всех героев, чтобы достичь своей цели! Потому я и говорю тебе: если хочешь сражаться, начни с меня, а если не справишься со мной, то оставь мечты и иди ко мне на службу, как я тебе и предлагал.

Марсель покраснел, однако воскликнул не раздумывая:

— Благодарю вас, ваше высочество, завтра же я готов сразиться с вами!

Он удалился и отправился присмотреть за лошадью. Та приветливо заржала при его приближении, взяла у него из рук хлеб и положила голову ему на плечо.

— Да, Мелисса, — сказал он тихо и погладил ее по голове, — ты меня любишь, моя лошадка. Но лучше бы мы погибли где-нибудь по дороге в лесу, чем добрались до этого лагеря. Спи, Мелисса, моя лошадка.

На следующее утро, совсем рано, он поскакал в город Канволе и обменял там у одного горожанина лошадь на новый шлем и новые сапоги. Когда он уходил, Мелисса тянула за ним голову на длинной шее, а он шел и шел не оборачиваясь. Потом один из оруженосцев герцога привел ему рыжего жеребца, молодого и сильного, а часом позже и сам герцог выехал на поединок. Собралось много зрителей, потому что в бой вступал один из высокородных рыцарей. В первой стычке победа не далась никому, потому что герцог Брабантский пощадил юношу. Но потом он разгневался на безрассудного мальчишку и налетел на него с такой силой, что Марсель вылетел из седла, нога его застряла в стремени, и рыжий жеребец потащил его за собой.

Пока отчаянный юноша, покрытый ранами и ушибами, лежал в шатре для слуг герцога, где за ним ухаживали, в городе и лагере разнеслась весть, что прибыл Гашмурет, известный всему свету герой. Он ехал в блеске и великолепии, слава опережала его, словно яркая путеводная звезда, высокородные рыцари задумчиво морщили лоб, бедные и незнатные с восторгом встречали его, а прекрасная Херцелоида, раскрасневшись, смотрела ему вслед. На следующий день Гашмурет неспешно выехал на поле, вызвал соперников и выбил знатных рыцарей одного за другим из седла. Все вокруг говорили только о нем, он был бесспорным победителем, ему предназначалась рука королевы и ее страна. Больной Марсель тоже слышал пересуды, которыми полнился лагерь. Он понимал, что Херцелоида потеряна для него, он не хотел слушать, как восхваляли и славили Гашмурета, и он отвернулся от всего мира, стиснул зубы и желал одной только смерти. Но слухи доходили и до него. Его посетил герцог, одаривший его одеждами и также говоривший о победителе. И Марсель узнал, что королеву от любви к Гашмурету бросает то в жар, то в холод. О Гашмурете же говорили, что он не только рыцарь французской королевы Анфлизы, но и покинул в краю язычников черную мавританскую принцессу, супругом которой он успел побывать. Когда герцог ушел, Марсель с трудом поднялся с ложа, оделся и пошел, превозмогая боль, в город, чтобы увидеть победителя Гашмурета. И увидел его, мощного загорелого воина, настоящего великана богатырского сложения. Он походил на мясника. Марселю удалось пробраться во дворец и затеряться среди гостей. И он увидел королеву, нежную и юную, пылавшую от счастья и стыда, жаждавшую поцелуев заезжего героя. К концу пира его покровитель, герцог, приметил его и подозвал к себе.

— Позвольте, — обратился герцог к королеве, — представить вам этого юного рыцаря. Его имя Марсель, он певец, искусством своим часто доставлявший нам блаженство. Если пожелаете, он споет нам песню.

Херцелоида приветливо кивнула герцогу и рыцарю, улыбнулась и велела принести лютню. Юный рыцарь был бледен, он отвесил самый глубокий поклон и нерешительно взял протянутую ему лютню. Он пробежал пальцами по струнам и запел, неотступно глядя на королеву, песню, сочиненную им раньше в родной стороне. Однако после каждого куплета он добавил как рефрен две простые строки, звучавшие печально и исходившие из глубины его раненого сердца. И эти две строки, впервые прозвучавшие в тот вечер в замке, вскоре стали известны повсюду, и все стали их напевать. Вот они:

Закончив песню, Марсель покинул замок, и яркий отблеск свечей из окон замка озарял его путь. Он не стал возвращаться в лагерь, а устремился другой дорогой из города во тьму, чтобы навсегда оставить рыцарское ремесло и начать жизнь странствующего певца.

Я облокотился на подоконник и смотрел на воду, которая текла, как всегда, неудержимо и равномерно, монотонно и равнодушно навстречу ночи и дальним просторам, вторя убегающим в вечность скучным дням, из которых каждый мог бы стать восхитительным и бесценным, каким им и положено быть, хотя они один за другим без смысла и памяти уходят бесследно.

Так текло время неделя за неделей, и я не знал, когда и как это изменится. Мне было двадцать три года, и я просиживал день за днем в невзрачной конторе, где за безразличную мне работу получал достаточно денег, чтобы снимать небольшую мансарду и иметь возможность купить себе самое необходимое из еды и одежды. Вечера, ночи и ранние утренние часы, а также воскресенья, я проводил, изнывая от жары, в моей маленькой комнатушке: читал книги, которые у меня были, немного рисовал и размышлял над одним изобретением, думая, что уже справился с ним, хотя практическое его исполнение мне не удавалось вот уже пять, десять и двадцать раз подряд…

В один прекрасный летний вечер я никак не мог решить, принять ли мне приглашение директора Гельбке на семейное торжество, устраиваемое в саду, или нет. Мне не очень хотелось пребывать на людях, разговаривать, слушать и быть вынужденным давать ответы; я чувствовал себя слишком усталым для этого и безучастным ко всему, а кроме того, я был бы вынужден там опять лгать, изображать, что мне очень хорошо и со мной все в полном порядке. Правда, в утешение этим соображениям возникало приятное представление о том, что это сулит неплохой ужин и хорошую выпивку, что там, в прохладном саду, благоухают цветы и кусты и тихие дорожки обсажены декоративным кустарником и проложены под высокими деревьями. Директор Гельбке был, исключая нескольких несчастных сослуживцев конторы, моим единственным знакомым в городе. Мой отец оказал однажды ему или его отцу давным-давно какую-то услугу, и по совету моей матери я нанес ему два года назад визит. С тех пор этот дружески настроенный господин приглашал меня время от времени в свой дом, ставя в такое положение по отношению к собиравшемуся у него обществу, которому ни мое воспитание, ни мой гардероб никак не могли соответствовать.

Мысль о пребывании на воздухе в прохладном директорском саду делала мою узкую душную комнатенку совершенно невыносимой для меня, и тогда я решил пойти к директору. Я надел лучший костюм, почистил ластиком воротничок рубашки, щеткой — брюки и сапоги, запер, по обыкновению, дверь, хотя ворам у меня делать было нечего. Немного усталый, каким тогда был постоянно, я шел узким, уже погрузившимся в ранние сумерки переулком, через оживленный мост и по спокойным улицам зажиточного квартала города к дому директора, находившемуся практически уже наполовину в загородной, по-старомодному аристократической местности — в скромном саду, обнесенном сплошной каменной стеной. Я взглянул со сжимающимся от тоски сердцем, как уже бывало не раз, на широкий низкий дом, на увитую плетистыми розами калитку, на солидные окна с широкими подоконниками, тихо потянул на себя колокольчик, прошел мимо служанки в полутемную прихожую с возрастающим смущением, которое нападало на меня всякий раз при встрече с чужими людьми. До последнего момента я еще питал слабую надежду, что увижу господина Гельбке одного с его супругой и детьми, но нет, до меня уже донеслись из сада чужие голоса, и я пошел в сомнении через маленькую прихожую к дорожке в сад, слабо освещенной редкими бумажными фонариками.

Навстречу вышла хозяйка дома, подала мне руку и повела вдоль высоких кустов к круглой беседке, где при освещении ламп сидели за двумя столами гости. Директор приветствовал меня в своей приветливой улыбчивой манере, некоторые гости поздоровались со мной кивком, кое-кто поднялся, я услышал их имена, бормотал в ответ приветственные слова, кланялся дамам, блиставшим в свете ламп своими светлыми нарядами и рассматривавшим меня не долее момента; потом мне подали стул и я оказался в конце стола, на его узкой части, сидящим между фрейлейн в возрасте и юной миниатюрной девушкой. Дамы чистили апельсины, а мне подали хлеб с маслом, ветчину и бокал вина. Фрейлейн непродолжительно посмотрела на меня и потом спросила, не филолог ли я и не могла ли она уже однажды видеть меня там-то и там-то. Я ответил на это отрицательно и сказал, что я торговец, или, скорее, технический служащий, и принялся разъяснять ей понятие о той категории людей, к которой принадлежал, но, поскольку она тут же стала смотреть куда-то в другую сторону и, по-видимому, не слушала меня, замолчал и принялся за угощение. Мне никто не мешал, и я посвятил этому занятию добрую четверть часа; для меня это было праздничным исключением — получить на ужин такую обильную и вкусную еду. Потом я не спеша выпил бокал хорошего белого вина и сидел без дела в ожидании продолжения вечера.

Тут молодая дама справа, с которой я еще не обмолвился ни единым словом, неожиданно повернулась ко мне и предложила своей изящной и гибкой ручкой половинку очищенного апельсина. Я поблагодарил ее, взял предложенную половинку, и у меня стало необыкновенно радостно и приятно на душе, и я подумал, что чужой человек вряд ли мог стать другому ближе более приветливым способом, чем этот, такой простой и прекрасный — предложить апельсин. Я только теперь обратил внимание на соседку справа — ею оказалась элегантная нежная девушка такого же роста, как я, может быть, чуть больше, с хрупкими формами и узким прекрасным лицом. Такой она мне показалась, во всяком случае, в тот момент, потому что позднее я заметил, что хотя она и была изящного телосложения, но тем не менее сильной, очень живой и уверенной в себе. Как только она встала и прошлась вдоль стола, у меня тут же исчезло ощущение, что эта хрупкая особа нуждается в защите, потому что в ее походке и движениях чувствовалась девушка со спокойным характером, гордая и самостоятельная.

Я с признательностью съел половинку апельсина и постарался сказать девушке вежливые слова, чтобы показать себя в высшей степени порядочным человеком. Потому что меня вдруг охватило подозрение, что она могла меня видеть до этого во время моего тупого и молчаливого поглощения пищи и посчитать за невоспитанного типа, склонившегося над тарелкой и забывшего за этим занятием про своих соседей по столу, или за оголодавшего, что было бы для меня крайне неприятно, поскольку до отчаяния точно соответствовало действительности. Тогда ее очаровательный дар терял свой простой смысл и превращался в игру, а может быть, даже в насмешку. Но мое подозрение было необоснованным. Во всяком случае, фрейлейн говорила и двигалась с непринужденным спокойствием, отвечала мне с вежливым участием и не делала ничего такого, что бы показывало, что она принимает меня за лишенного всякой культуры обжору.

Однако беседа с ней давалась мне нелегко. Я во многом опережал к тому времени сверстников, что касалось жизненного опыта, но отставал от них по образованию и умению держаться в обществе. Вежливый разговор с молодой дамой, обладающей тонкими манерами, был для меня делом рискованным. Да и к тому же я заметил через некоторое время, что красивая девушка почувствовала мое отставание и стала щадить меня. Это вогнало меня в пот, но ничуть не помогло мне преодолеть мучительную скованность, а только еще больше смутило меня, так что я, несмотря на обнадеживающее начало, впал вскоре в фатальное состояние убийственного упрямства. И когда дама через какое-то время приняла участие в разговорах другого стола, я не предпринял никакой попытки удержать ее для беседы со мной, а просто остался печально сидеть замкнутым и мрачным, тогда как она весело вела оживленную беседу с другими людьми. Ко мне поднесли ящик с сигарами, я взял одну и безрадостно закурил, молча глядя в синеву летнего вечера. Когда вскоре после этого некоторые гости поднялись и отправились, весело переговариваясь, прогуляться по дорожкам сада, я тихо встал, отошел в сторонку и спрятался с сигарой за дерево, где мне никто не мог бы помешать, и стал наблюдать всеобщее веселье издалека.

Согласно своей педантичной натуре, которую я, к своему несчастью, никогда не мог изменить, я злился на себя и упрекал себя за дурацкое поведение упрямца, не в состоянии справиться с самим собой. Так как никто про меня даже не вспомнил, а я не смог найти способа к безобидному возврату к компании, я оставался в своем бессмысленном укрытии примерно полчаса и вышел, несколько помедлив, только тогда, когда услышал, что меня зовет хозяин дома. Меня потащили к столу, за которым сидел директор, я уклончиво отвечал на его дружеские расспросы о моей жизни и самочувствии и вскоре опять вошел мало-помалу в общий круг гостей. Но маленькое наказание за мое поспешное удаление от общества не заставило себя долго ждать. Изящная девушка сидела теперь напротив меня, и чем больше она мне нравилась, когда я подолгу глядел на нее, тем больше раскаивался я в дезертирстве и пытался снова овладеть ее вниманием. Но она была девушкой гордой и, казалось, не слышала моих слабых попыток завязать новый разговор. Единожды я поймал на себе ее взгляд и подумал, что он будет пренебрежительным или капризным, но нет, он был лишь холодным и равнодушным.

Серое и отвратительное будничное настроение, складывающееся из печали, сомнений и пустоты, снова накатило на меня. Я смотрел на сад с нежно мерцающими дорожками и прекрасными пышными кронами лиственных деревьев, на накрытые белыми скатертями столы с лампами на них, фруктовыми вазами, цветами, грушами и апельсинами, на хорошо одетых мужчин и женщин и девушек в светлых нарядных блузках, я смотрел на холеные белые ручки дам, перебирающих цветы, вдыхал аромат фруктов и синий дымок дорогих сигар, слышал веселый и оживленный разговор вежливых и культурных людей — и все это казалось мне бесконечно чужим, не имеющим ко мне никакого отношения и недостижимым для меня, даже запретным. Чужаком, бедным гостем, которого вежливо и, возможно, из сострадания терпели. Я был безымянный, бедный, маленький рабочий человек, который какое-то время питал мечты о том, чтобы подняться в высшее общество и испытать эту сладкую и свободную от житейских тягот жизнь, но уже давно рухнул назад, в безнадежную зыбь беспросветного существования.

Так прекрасный летний вечер и веселое общение с людьми прошли для меня в безутешном неудовольствии, которое я довел до крайности, глупо мучая сам себя, вместо того чтобы просто скромно радоваться солидному окружению. В одиннадцать часов, когда первые гости ушли, я тоже коротко попрощался и пошел самой короткой дорогой домой, чтобы скорее лечь в постель, потому что с некоторых пор затяжная леность и сонливость овладели мною и я с трудом боролся с ними в присутственные часы и безвольно поддавался им в часы праздности.

Несколько дней прошло в привычной инертности. Правда, сознание того, что приходится жить в меланхолическом состоянии безысходности, у меня пропало. Я тупо жил в бездумном равнодушии и смотрел без сожаления, как безвозвратно уходили в вечность часы и дни, из которых каждый миг составлял безвозвратный кусочек молодости и всей жизни. Я двигался как бездушный механизм, вовремя вставал, шел на работу, автоматически выполнял ее, покупал хлеб и яйца, опять шел на работу и лежал потом вечером в мансарде на подоконнике, где часто даже засыпал. О вечере в саду директора я больше не вспоминал. Вообще те дни исчезли из моей памяти, даже и не оставив воспоминаний, и если порой, особенно ночью во сне, я думал о тех временах, это были какие-то далекие детские воспоминания, походившие на эхо забытого и ставшего похожим на сказку допотопного существования.

И вот однажды в жаркий полдень произошло то, что судьба снова про меня вспомнила. Одетый в белое итальянец со звенящим колокольчиком в руке и маленькой тележкой дребезжал по переулкам, он продавал мороженое. Я шел в это время из конторы и поддался, впервые за много месяцев, неожиданно нахлынувшему на меня соблазну. Забыв свою до противности педантичную правильность во всем, я вытащил из кошелька монетку и попросил итальянца положить мне на маленькую бумажную тарелочку розового фруктового мороженого, которое я жадно съел в подъезде дома. Взбудораживший меня прохладительный десерт показался мне необычайно вкусным, я хорошо помню, как с жадностью облизал липкую бумажную тарелочку. После этого я съел дома привычный бутерброд, подремал немного в полусне и возвратился в контору. Там мне стало нехорошо, и вскоре начались страшные рези в животе. Я крепко держался за конторку и страдал в течение нескольких часов от тщательно скрываемых болей, а по окончании рабочего дня опрометью кинулся к врачу. Так как я был членом больничной кассы, меня направили к другому врачу; тот врач был в отпуске, и мне пришлось проделать путь до того врача, который принимал вместо него. Этого врача я нашел у него дома, это был молодой, очень обходительный доктор, который занялся мною как своим постоянным пациентом. Когда я, отвечая на его вопросы по существу, описал довольно подробно мои условия жизни и свой ежедневный распорядок, он посоветовал мне лечь в больницу, где за мной будет гораздо лучший уход, чем в моей плохонькой квартирке. И так как я корчился от боли, мучившей меня, он сказал, улыбнувшись:

— Вы до сих пор редко болели? — И в самом деле, я ничем не болел с десяти или одиннадцати лет. Но врач сказал недовольным тоном: — С вашим образом жизни вы себя загубите. Если бы вы не были таким крепким, то уже давно заболели бы при таком питании. Сейчас вам дан первый сигнал.

Я подумал, ему хорошо говорить, при золотых часах и дорогих очках, однако понял, что мое плачевное состояние в последние дни имеет реальные причины, и почувствовал при этом некое моральное облегчение. Но сильные боли не давали мне покоя, и я не мог сделать вдох и все хорошенько взвесить. Я взял медицинское заключение, которое дал мне доктор, поблагодарил его и ушел, чтобы позаботиться о необходимом направлении на лечение в больнице, где я из последних сил потянул за колокольчик и вынужден был сесть на лестницу, чтобы окончательно не рухнуть.

Меня приняли довольно нелюбезно, но, увидев меня в беспомощном состоянии, сделали мне все-таки теплую ванну и отвели потом в постель, где мое сознание исчезло в тихом сумраке повизгивавших страданий. В течение трех дней меня не оставляло ощущение, что я вот-вот помру, и каждый день я удивлялся, что это происходит так трудно, медленно и болезненно. Каждый час тянулся бесконечно, и когда три дня прошло, мне показалось, что я лежу здесь уже несколько недель. Наконец-то я несколько часов поспал, а проснувшись, стал воспринимать время и осознавать реальность своего положения. Но одновременно я заметил, как сильно ослаб: каждое движение давалось мне с трудом, даже открыть и закрыть глаза было для меня небольшой работой. Когда приходила сестра, чтобы посмотреть на меня, я обращался к ней и говорил, как мне казалось, громко, как обычно, а она низко наклонялась, пробуя понять, что я говорю. И тогда я понял, что встать на ноги мне удастся не скоро, и погрузился, уже не испытывая таких сильных болей, на неопределенное время в состояние ребенка, зависимого от заботы о нем со стороны других людей. Это продолжалось довольно долго, пока мои силы начали пробуждаться, а рот, забитый пищей, опять причинял боль и вызывал во мне протест и жалобы, даже если это была всего лишь ложка больничного супа.

В это странное время я, к собственному удивлению, не испытывал ни печали, ни досады. Тупая бесчувственность моего малодушного существования в последние месяцы все более отчетливо осознавалась мною. Я испугался того, каким стал, и радовался тому, что хоть сознание ко мне потихоньку возвращается. Мое состояние было похоже на то, как будто я долгое время спал, и теперь, пробудившись, снова глядел с любопытством на окружающий мир, обводя его глазами и осмысливая все заново. При этом случилось так, что из всех туманных воспоминаний и переживаний этого покрытого мутной пеленой времени некоторые из них, про которые я думал, что навсегда забыл их, с удивительной живостью и в ярких красках предстали передо мной. Среди этих картин и образов, от которых я в полном одиночестве получал столько удовольствия в чужой больничной палате, отчетливее всех выделялся образ той изящной девушки, которая сидела в саду директора Гельбке рядом со мной и предложила мне половинку апельсина. Я не знал ее имени, но в хорошие часы мог представить себе ее облик, ее тонкое лицо с абсолютной достоверностью, как это бывает только с хорошо знакомыми людьми, и ее манеру двигаться тоже, ее разговор и голос; все вместе складывалось в одну цельную картину, и от нежной красоты этого видения у меня делалось так хорошо на душе и тепло на сердце, как бывает ребенку на груди матери. Мне казалось, я, должно быть, видел ее в прошлые времена и даже знал, и ее миловидный облик явился мне, не омраченный никакими противоречиями, как отрешенная от временных законов спутница любых моих воспоминаний, даже периода детства. Я рассматривал эту миниатюрную фигурку, ставшую мне такой близкой и такой дорогой, каждый раз с явным удовольствием и беспечно принимал ее безмолвное присутствие в моих мыслях как нечто само собой разумеющееся, но не без известной благодарности, как воспринимает человек по весне цветение вишневого сада, а летом благоухание сена, без удивления или волнения, но с внутренним удовлетворением.

Это наивное и непритязательное отношение к прекрасному образу моих грез продолжалось, однако, лишь до поры, пока я был очень слаб и лежал на больничной койке, отрезанный от внешнего мира. Но как только я набрался сил, мог уже переносить довольно сносно пищу и мог, во всяком случае без особых усилий, снова поворачиваться в постели, образ девушки стал стыдливо удаляться от меня, все дальше и дальше, а на место чистого, страстного желания увидеть ее заступило мучительное томление плотского вожделения. Теперь я неожиданно все чаще ощущал живую потребность произнести вслух имя изящной девушки, нежно прошептать его губами и тихо пропеть, и для меня стало подлинной мукой то, что я не знал ее имени.

У торговца кожей Эвальда Дирламма, которого при обращении к нему давно уже нельзя было называть просто кожевником, был сын по имени Ханс, он всячески продвигал его, отправил даже учиться в высшую реальную школу в Штутгарте. Там этот рослый и веселый молодой человек прибавлял себе годы, но только ни ума, ни знаний. В каждом классе он просиживал дважды, а в остальном вел приятную жизнь — посещал театр и попивал пивко. Так он достиг наконец восемнадцатилетнего возраста и превратился в статного молодого мужчину, тогда как его соученики оставались безусыми незрелыми юнцами. Так как в свой последний учебный год он не особенно корпел над науками, больше искал удовлетворения на поприще утех и честолюбия исключительно в светском обществе, его отцу было предложено забрать легкомысленного юношу из школы, где он губил себя и других учеников. Так в один прекрасный весенний день Ханс прибыл с опечаленным отцом домой, в Герберзау, и ребром встал вопрос, что делать с избалованным дурнем дальше. Хорошо бы, если бы его забрили в армию, решил семейный совет, но, как оказалось, время весеннего набора было упущено.

И тут молодой Ханс, к удивлению родителей, сам выступил с инициативой, чтобы его определили практикантом в мастерскую при машиностроительном заводе, потому что он почувствовал в себе желание и способности стать инженером. Главное, что он желал этого совсем серьезно, хотя и питал в глубине души скрытые надежды, что его отправят в большой город, где заводы и фабрики получше и где, как он думал, помимо профессии можно найти еще разные возможности для приятного времяпрепровождения и удовольствий. Но тут он просчитался. Ибо отец объявил ему, посоветовавшись со знающими людьми, что готов выполнить его желание, но считает более целесообразным оставить его здесь, в Герберзау, где, возможно, не самые лучшие мастерские и учебные места, зато нет никаких искушений и возможностей сбиться с правильного пути. Последнее, как выяснилось позднее, оказалось не совсем так, однако задумано все было с самыми благими целями, и потому Хансу Дирламму предстояло вступить на новый жизненный путь под родительским присмотром в родном городке. Механик Хаагер согласился взять его себе в ученики, и бойкий юноша отправлялся теперь с некоторой робостью каждый день в путь к месту работы — от Монетного переулка к нижнему острову, — одетый в синий хлопчатобумажный костюм, как и все остальные слесари. Это обстоятельство доставляло ему поначалу известные трудности, потому что он привык появляться на публике в довольно дорогих костюмах, но вскоре он с этим справился и делал вид, что ходит в этой одежке для собственного удовольствия, словно это его маскарадный костюм. Сама же работа не удручала его, так долго без толку просидевшего в разных школах, даже нравилась и тешила сперва его любопытство, потом честолюбие и, наконец, стала по-настоящему доставлять радость.

Мастерская Хаагера находилась на берегу реки, приютившись у стен большой фабрики, машины и станки которой надо было поддерживать в рабочем состоянии и ремонтировать по мере надобности, что и составляло главное дело молодого мастера Хаагера и давало ему возможность зарабатывать на жизнь. Мастерская была маленькая и старенькая, до недавнего времени в ней хозяйничал и зарабатывал хорошие деньги отец Хаагера, настойчивый мастеровой, не имевший никакого образования. Его сын, унаследовавший и продолживший его дело, планировал расширить и обновить производство, однако начал с малого и, как осторожный сын старомодного и строгого мастера, вел себя скромно и хотя охотно заводил речь о паровых машинах, моторах и машинных цехах, тем не менее усердно занимался ремеслом в прежнем стиле и не приобрел из оборудования пока ничего существенно нового, за исключением английского токарного станка. Он работал с двумя подручными и одним учеником, и у него как раз оставалось свободное место в мастерской и одни свободные тиски для нового волонтера. Пятеро рабочих полностью занимали узкое помещение, и им, таким опытным и бывалым работягам, нечего было опасаться того, что кто-то придет сюда в поисках работы, — они за себя постоять умели.

Ученик, начавший с самых азов, был пугливым и добродушным четырнадцатилетним пареньком, и вновь поступившему волонтеру не было никакой нужды обращать на него внимание. Из помощников одного звали Йохан Шембек, черноволосый худой мужчина, экономный и бережливый честолюбец. Другой помощник был красивый статный мужчина двадцати восьми лет, его звали Никлас Трефц, он был школьным товарищем мастера и потому обращался к нему на ты. Никлас держался со всеми приветливо, словно другим и не мог быть, заправлял в мастерской наравне с мастером, потому что был не только силен и обладал видной внешностью, но и считался умным и старательным механиком, имевшим все данные, чтобы самому стать мастером. А Хаагер, хозяин мастерской, изображал из себя заботливого и делового человека, когда находился на людях, и получал от этого удовлетворение. С Хансом он провернул неплохое дельце, поскольку старому Дирламму пришлось выложить кругленькую сумму за обучение своего непутевого сына.

Таковы были эти люди, для которых Ханс Дирламм стал товарищем по работе; во всяком случае, так казалось ему самому. Поначалу новая работа интересовала его гораздо больше, чем новые люди. Он учился разводить пилу, обращаться с точильным камнем и тисками, различать металл, разжигать кузнечный горн, махать молотком, производить первую грубую шлифовку напильником. Он ломал сверла и зубило, мучился с напильником, когда железо не поддавалось, пачкался сажей, металлическими опилками и машинным маслом, ударял себя молотком по пальцу и зажимал его в токарном станке, проделывая все это под насмешливое молчание окружения, с удовольствием взиравшего на те муки, на какие был обречен новичок, взрослый сын богатого человека, постигающий их работу. Но Ханс не терял душевного равновесия, внимательно наблюдал за работой подручных, задавал в обеденный перерыв вопросы мастеру, снова пробовал все приемы и тянулся за остальными и уже довольно скоро мог выполнять несложные работы чисто и с пользой для дела, с выгодой для хозяина Хаагера и к его полному удивлению, поскольку тот питал поначалу мало доверия к способностям практиканта.

— Я, по правде говоря, думал, что вы просто хотите поиграть какое-то время в слесаря, — сказал он однажды, признав, что ошибся. — Но если и дальше будете работать так же старательно, то и в самом деле им станете.

Ханс, для которого в период его учебы в школе похвалы или порицание учителей были пустым звуком, ощутил это первое признание, как голодный — хороший кусок хлеба. И то, что и подмастерья стали со временем относиться к нему серьезно и больше не смотрели на него как на придурка, придало ему свободы, он почувствовал себя комфортно и начал оценивать свое окружение с человеческим участием и любопытством.

Больше всех ему нравился Никлас Трефц, старший подручный, этот спокойный русый великан сумными серыми глазами. Но прошло еще какое-то время, прежде чем тот подпустил к себе новенького. Поначалу он был молчалив и несколько недоверчив по отношению к сыну богатенького. Гораздо сговорчивее казался второй подручный, Йохан Шембек. Он не брезговал принять сигару от Ханса или выпить с ним кружку пива, подсказывал ему иногда разные мелкие рабочие хитрости и старался расположить к себе молодого человека, не умаляя собственного достоинства как классного специалиста в их ремесле.

Когда Ханс пригласил его однажды провести с ним вечерок, Шембек снизошел до него, принял приглашение и повелел ему прийти в восемь часов в небольшую харчевню Беккена у среднего моста. Там они и посидели; через открытые окна доносился шум реки, и за вторым литром вина подручный разговорился. Попивая прозрачное красное вино, он закурил хорошую сигару и приглушенным баском посвятил Ханса в семейные и деловые тайны владельца мастерской Хаагера. Ему жалко мастера, сказал он, что тот так прогибается под Трефца, то есть под Никласа. Он ведь насильник и раньше, еще во время спора, сильно побил Хаагера, тот работал тогда еще под началом отца. Он, конечно, хороший работник, по крайней мере тогда, когда ему это нужно, но он тиранит всю мастерскую, и гордыни у него больше, чем у мастера, хотя за душой ни пфеннига.

— Но ведь он много зарабатывает, — сказал Ханс.

Шембек засмеялся и хлопнул себя по колену.

— Нет, — ответил он, часто моргая, — у Никласа в кармане лишь на марку больше, чем у меня. И на то есть причина. Вы знаете Марию Тестолини?

— Ту, что у итальянцев в квартале на острове?

— Да, из этого сброда. У Марии давно уже связь с Трефцем, знаете ли. Она работает на ткацкой фабрике напротив нас. Я не могу поверить, что она уж очень к нему привязана. Он, конечно, большой крепкий парень, это все девушки любят, но так, чтобы она была по уши влюблена, этого нет.

— Да, но какое это имеет отношение к его заработку?

— К заработку? Ах так. Ну как же, у Никласа с ней связь, и если бы не она, он зарабатывал бы гораздо больше в другом месте, а так торчит здесь только ради нее. И это большая выгода для мастера. Больше он ему не платит, а Никлас все равно не уходит, потому что не хочет расстаться с Тестолини. В Герберзау не так-то много мест для хорошего механика, больше года я здесь тоже не остаюсь, а Никлас сидит и никуда не уходит.

Из дальнейшего разговора Ханс узнал детали, которые интересовали его меньше. Шембек знал много чего о семье молодой фрау Хаагер, о ее приданом, остаток которого старик не хотел отдавать, из-за чего в браке возникли разногласия. Все это Ханс Дирламм терпеливо выслушивал, пока время не подсказало ему, что пора подняться и пойти домой. Он оставил Шембека допивать вино и ушел.

По дороге домой теплым майским вечером он думал о том, что только что узнал о Никласе Трефце, и ему даже в голову не пришло считать его дураком из-за того, что ради любовной аферы он якобы отказывается от совершенствования в ремесле. Напротив, это казалось ему весьма убедительным. Из того, что рассказал черноволосый подручный, поверил он не во все, но в эту историю с девицей — поверил, она ему нравилась, она была в духе его понимания жизни. И еще потому, что с тех пор, как он был занят своими усилиями и ожиданием успехов в новом для него ремесле не столь исключительно, как это было в первые недели, его стало мучить тихими весенними вечерами тайное желание завести любовную интрижку, и мучить немало. В бытность учеником в городе он приобрел на этом поприще кое-какой светский опыт, правда, еще довольно невинный. Ну а теперь, когда он ходил в синем рабочем костюме и опустился до самых низов простого народа, ему казалось естественным и заманчивым получить свою долю простых и физически здоровых жизненных правил этого самого народа. Но пока у него никак не получалось. С городскими девушками, из тех, с кем он был знаком через сестру, можно было общаться только на танцах или балах ферейнов, да и то под надзором их строгих мамаш. А в круг подмастерьев и фабричного люда Ханс войти еще не сумел, они еще не держали его за своего.

Он пытался представить себе эту Марию Тестолини, но никак не мог вспомнить, как она выглядит. Тестолини были сложной семейной общиной в безрадостном нищем квартале, жившей с другими семьями романского происхождения одним немыслимым табором в старом хлипком домишке на острове. Еще со времен детства Ханс помнил, что там буквально кишело маленькими детишками, они в Новый год, а иногда и в другое время, приходили попрошайничать в дом его отца. Одним из тех оставленных без присмотра ребенком должна была быть и Мария, и он рисовал в воображении темную большеглазую изящную итальянку, немного растрепанную и не очень опрятно одетую. Но представить среди молоденьких фабричных девушек, ежедневно проходивших мимо их мастерской, при том что некоторые из них казались ему довольно-таки привлекательными, Марию Тестолини он никак не мог.

Она ведь выглядела совсем иначе, но не прошло и двух недель, как он неожиданно с ней познакомился.

К дряхлым, соседствующим с мастерской строениям относился и полутемный чулан, пристроенный со стороны реки, — там складывали всяческие запасы. В один теплый июньский день, после обеда, Хансу пришлось пойти туда — ему надо было отсчитать несколько сотен штанг, и он не имел ничего против провести полчаса или даже целый час здесь, в холодке, в стороне от раскалившейся от жары мастерской. Он отсортировал штанги по толщине и начал отсчет, время от времени записывая мелом цифры на темной деревянной стене. Считая, он вполголоса повторял:

— Девяносто три, девяносто четыре…

И тут тихий низкий женский голос произнес, смеясь:

— Девяносто пять… сто… тысяча…

Испуганный и недовольный, он обернулся. У низкого окна без стекла стояла статная белокурая девушка, она кивнула ему и засмеялась.

— В чем дело? — спросил он с глупым выражением лица.

— В хорошей погоде, — ответила она. — Ты небось новый волонтер вон там, в мастерской?

— Да. А вы кто?

— Скажите пожалуйста! Он говорит мне «вы»! Что, разве всегда нужно быть таким благородным?

— О, если позволите, я могу и на ты.

Она вошла к нему, огляделась на пятачке, послюнявила указательный палец и стерла записанные мелом цифры.

— Стой! — закричал он. — Что ты делаешь?

— Не можешь, что ли, наизусть запомнить?

— Зачем, если есть мел? Теперь придется все заново считать.

— О горе! Может, помочь?

— Давай, я с удовольствием.

— Тут я тебе верю, но только у меня другие дела.

— Это какие же? Не похоже.

— Ты так думаешь? И ведешь себя к тому же как грубиян. А нельзя ли быть немного полюбезнее?

— Ну почему же нет? Особенно если ты покажешь мне, как это делают.

Она улыбнулась, подошла к нему вплотную, провела полной и теплой рукой по его волосам, погладила по щеке и посмотрела ему, все еще смеясь, прямо в глаза. Такого с ним еще не бывало — ему стало не по себе, голова у него закружилась.

— Ты славный, очень милый, — проговорила она.

Он хотел ответить: «Ты тоже», — но у него громко стучало сердце, и он не мог вымолвить ни слова. Он держал ее руку, сжимая ее.

— Ау! Не так сильно! — воскликнула она тихо. — Мне больно.

Тогда он сказал:

— Прости. — А она положила на миг свою головку с густыми белокурыми волосами ему на плечо и нежно и подкупающе взглянула на него. Потом опять засмеялась теплым и низким голосом, приветливо и непринужденно кивнула ему и убежала. Когда он подошел к двери, чтобы посмотреть ей вслед, она уже исчезла из виду.

Ханс еще долго возился в чулане со штангами. Сначала он был так смущен, что его прошиб пот и он совсем растерялся, ничего не соображал и тяжело дышал, уставившись перед собой в одну точку. Вскоре он вышел из этого состояния, и тогда его охватила удивительная и какая-то неукротимая радость. Вот это приключение! Красивая взрослая девушка пришла к нему, сделала ему приятно, немножко полюбила его! А он не знал, как ему себя вести, он даже ничего не сказал, не узнал ее имени, даже не поцеловал ее!

Это мучило и злило его потом целый день. И он решил яростно и твердо все это исправить и в следующий раз не быть таким дураком и идиотом.

Он больше не думал ни о каких итальянках. Он постоянно размышлял только о «следующем разе». И на другой день воспользовался первой же возможностью, чтобы хоть на пару минут улизнуть из мастерской и посмотреть по сторонам. Но блондинки нигде не было видно. Вместо этого она пришла под вечер с подружкой, без тени смущения, равнодушная, в мастерскую, принесла небольшой кусок стальной рельсы, деталь ткацкого станка, и попросила отшлифовать ее. Ханса она, похоже, не знала и не видела, зато немного пошутила с мастером и подошла потом к Никласу Трефцу, который и занялся деталью, а она с ним при этом тихо разговаривала. Только когда она уходила и уже сказала «адье», в дверях она оглянулась и бросила Хансу короткий, но теплый взгляд. Потом немного нахмурила лобик и ее веки задрожали, как бы подтверждая, что она не забыла их тайну и он тоже должен бережно хранить ее. И ушла.

Йохан Шембек прошел сразу после этого мимо Ханса, ухмыльнулся тихонько и шепнул:

— Это была Тестолини.

— Малышка? — спросил Ханс.

— Нет, рослая блондинка.

Волонтер склонился над станком и весь отдался шлифовке. Он шлифовал так, что стоял свист, станок ходил ходуном. Так вот что за приключение! Кто же сейчас в обманутых, старший подручный или он? И что теперь делать? Он никак не думал, что любовная интрижка начнется так запутанно. Весь вечер и полночи он не мог ни о чем другом думать. Собственно, с самого начала он придерживался такого мнения, что ему стоит отказаться. Но с другой стороны, он вот уже целые сутки ни о чем другом не мыслит, кроме как о своей влюбленности в хорошенькую девушку, и желание ее поцеловать и быть ею любимым стало таким сильным и захватило его всего. Впервые было так, что женская рука гладила его и сделала ему хорошо. Разум и чувство долга пасовали перед ранней влюбленностью, которая от привкуса нечистой совести не становилась краше, но и не делалась слабее. Пусть все идет так, как идет, Мария любит его, и он тоже хочет ее любить.

Но на душе у него тем не менее было гадко. Когда он в следующий раз встретился с Марией при входе на ткацкую фабрику, он тотчас же сказал:

— Эй! А как там у вас с Никласом? Он и в самом деле твой милашка?

— Да, — сказала она смеясь. — Тебе что, ничего другого в голову не пришло, о чем меня еще можно спросить?

— Нет, почему же. Если ты любишь его, не можешь же ты любить еще и меня.

— Почему бы и нет? С Никласом у меня связь, понимаешь? Это уже давно, и пусть так и остается. А тебя я буду любить просто так, потому что ты очень милый маленький мальчик. Никлас, знаешь ли, строг и груб, а тебя, малыш, я хочу иметь для поцелуев и объятий. Разве ты против этого?

Нет, он ничего не имел против. Он тихо и почтительно прижал свои губы к ее розовому ротику, и так как она сразу заметила его неопытность в деле поцелуев, она хоть и засмеялась, но пощадила его и полюбила еще больше.

До сих пор Никлас Трефц, старший подручный и закадычный друг молодого мастера, был с ним в прекрасных отношениях; собственно, даже в доме и в мастерской первое слово чаще было за ним. В последнее время хорошие отношения несколько пошатнулись, а к лету Хаагер стал вести себя с подручным критичнее. Тот все более провоцировал мастера на такое поведение, не спрашивал его совета и при каждом удобном случае давал понять, что не намерен оставаться в прежних установленных рамках.

Трефц считал, что превосходит его в ремесле, и потому не реагировал на эти изменения. Сначала его удивляла появившаяся холодность в обращении с ним, он воспринимал ее как непривычный каприз мастера, улыбался и ко всему относился спокойно. Когда же Хаагер стал совсем нетерпеливым и еще более непостоянным в своем поведении, Трефц стал присматриваться к нему и вскоре был убежден, что знает причину неудовольствия.

Он увидел, что между мастером и его женой не все ладилось. Громких скандалов не было, его жена была для этого слишком умна. Но супруги явно избегали друг друга, жена никогда не показывалась в мастерской, а муж редко оставался вечерами дома. Размолвка, как называл это Йохан Шембек, исходила то ли оттого, что тестя не удавалось уговорить выдать из приданого больше денег, то ли за этим стояли личные ссоры — во всяком случае, в доме нечем было дышать, женщину часто видели заплаканной и раздраженной, да и муж, казалось, отведал несладкого и познал горечь поражений.

Никлас был уверен, что эти домашние неурядицы и были всему виной, и не предъявлял к мастеру никаких претензий за его грубость и раздражительность. Что его, однако, тайно злило и мучило, так это тихая и хитрая манера Шембека извлекать из плохого настроения мастера для себя пользу. С момента, как заметил, что старший подручный впал в немилость, он старался как можно чаще предлагать со сладкой и заискивающей угодливостью свои услуги, и то, что Хаагер покупался на это и явно благоприятствовал подхалиму, было для Трефца чувствительным уколом.

В это неприятное время Ханс Дирламм решительно встал на сторону Трефца. С одной стороны, Никлас нравился ему своей мощной физической силой, а также ярко выраженными мужскими качествами, с другой стороны, льстивый Шембек все больше становился ему подозрителен и противен, и, наконец, ему казалось, что благодаря такой позиции он компенсирует свою непокаянную вину перед Никласом. Хотя его общение с Тестолини ограничивалось короткими поспешными встречами, при которых они не переходили границ нескольких поцелуев и объятий, он все-таки ощущал, что вступил на запретный путь, и совесть его была нечиста. И тем решительнее отверг он сплетни Шембека и вступился за Никласа с одинаковой степенью восхищения им и сочувствия. Потребовалось немного времени, и Никлас это заметил. До этого он не интересовался волонтером, он просто видел в нем бесполезного сынка богатея. Теперь он смотрел на него приветливее, даже обращался к нему с какими-нибудь словами и терпел, когда Ханс во время обеденного перерыва подсаживался к нему.

Наконец однажды вечером он даже пригласил его пойти с ним вместе выпить.

— У меня сегодня день рождения, — сказал он, — надо же мне распить с кем-нибудь бутылочку вина. Мастер взбесился, Шембек, этот негодяй, мне не нужен. Если хотите, Дирламм, можете пойти сегодня со мной. После ужина встретимся на аллее. Хотите?

Ханс был без ума от радости и обещал прийти без опозданий.

Был теплый вечер, начало июля. Ханс торопливо поужинал дома, помылся и почистился и поспешил на аллею, где его уже ждал Трефц.

Никлас оделся по-праздничному, и когда увидел, что Ханс идет в синем рабочем костюме, спросил его добродушно, однако с упреком:

— Так, а вы все еще в спецовке?

Ханс извинился, сказал, что очень спешил, и Никлас засмеялся:

— Ну только, пожалуйста, никаких уверток! Вы просто волонтер, и вам нравится этот грязный рабочий костюм, потому что вы не так долго его носите. А наш брат с удовольствием снимает его, если есть возможность сходить куда-нибудь после работы.

Они шли рядом по темной каштановой аллее в сторону окраины. За последними деревьями неожиданно показалась высокая девичья фигура и взяла Никласа под руку. Это была Мария. Трефц даже не поприветствовал ее и спокойно отнесся к ее появлению, и Ханс не знал, пригласил ли он ее заранее или она появилась сама по себе. Сердце забилось в тревоге.

— Это молодой господин Дирламм, — сказал Никлас.

— Ах да, — воскликнула Мария смеясь, — волонтер! Вы тоже с нами?

— Да, Никлас пригласил меня.

— Очень мило с его стороны. И с вашей тоже, что вы согласились. Такой благородный молодой господин!

— Какой вздор! — воскликнул Никлас. — Этот Дирламм — мой коллега. И мы сейчас пойдем и отпразднуем мой день рождения.

Они уже дошли до харчевни «У трех ворон», расположенной на самом берегу реки в маленьком дворике. Слышны были голоса возчиков, они играли в карты. На улице не было ни души. Трефц крикнул хозяину через окно, чтобы тот принес лампу. Он занял один из необструганных дощатых столов. Мария села с ним рядом, Ханс занял место напротив. Хозяин вынес из сеней плохо горевшую лампу и подвесил ее на крючок из проволоки.

Трефц заказал литр самого хорошего вина, хлеб, сыр и сигары.

— Как здесь скучно, — разочарованно сказала девушка. — Может, мы войдем внутрь? Здесь же никого нет.

— И нас одних хватит, — отозвался нетерпеливо Никлас.

Он налил всем вина в пузатые бокалы из толстого стекла, подвинул к Марии хлеб и сыр, предложил Хансу сигару и сам тоже закурил одну. Они чокнулись. После этого, словно девушки тут и не было, Трефц затеял с Хансом длинный разговор о технических вещах. Он сидел, наклонившись вперед, один локоть на столе, а пристроившаяся рядом Мария полностью откинулась к спинке, скрестила на груди руки и смотрела из темноты, не прячась и не отрывая глаз, спокойным довольным взглядом в лицо Хансу.

Приятнее ему от этого не становилось, и он окружал себя от смущения густыми клубами дыма. То, что они однажды втроем будут сидеть за одним столом, он себе такого и представить не мог. Он был рад, что эти двое не обменивались между собой у него на глазах нежными взглядами, и старательно углубился в разговор с подручным.

По усыпанному звездами небу над садом плыли белесые ночные облака, временами в харчевне раздавались голоса и смех, рядом негромко ворковала темная река. Мария неподвижно сидела в полутьме, слушала речи обоих мужчин и не спускала глаз с Ханса. Он чувствовал ее взгляд, даже если и не смотрел в ее сторону, и ему даже казалось забавным то подмигнуть ей, то насмешливо засмеяться, то просто с прохладцей за ней наблюдать.

Так прошел примерно час, и беседа постепенно утратила темп, стала лениво тянуться и, наконец, иссякла окончательно, — какое-то короткое время никто из них не произнес ни слова. Тогда Тестолини решительно выпрямилась. Трефц собрался налить ей вина, но она отодвинула бокал в сторону и холодно сказала:

— Не стоит, Никлас.

— В чем дело?

— У тебя вроде день рождения. И твоя милая сидит рядом с тобой и засыпает от скуки. Ни словечка, ни поцелуя — ничего, кроме бокала вина и куска хлеба! Если бы моим любимым был каменный истукан, хуже бы не было.

— Ах, иди ты! — недовольно засмеялся Никлас.

— Ага, иди ты! Я и уйду. В конце концов есть и другие, кому тоже хочется на меня посмотреть.

Никлас вскипел.

— Ты что сказала?

— Я сказала то, что есть.

— Ах так? Если это так, тогда скажи лучше сейчас все сразу. Я хочу знать, кто это, кто хочет на тебя посмотреть.

— О, этого многие хотят.

— Я хочу знать имя. Ты принадлежишь мне, и если кто ухлестывает за тобой, то этот негодяй будет иметь дело со мной.

— Да, пожалуйста. Да только если я принадлежу тебе, то и ты должен принадлежать мне и не быть таким грубым. Мы не муж и жена.

— Нет, Мария, к сожалению, нет, и я не виноват в этом, и ты это прекрасно знаешь.

— Ну хорошо, но только будь поласковее и не становись таким дикарем. Бог знает, что с тобой творится в последнее время!

— Неприятности у меня; ничего, кроме неприятностей. Но давай лучше выпьем и будем улыбаться, а то Дирламм подумает, что мы всегда с тобой такие недобрые. Эй, хозяин «Ворон»! Иди сюда! Неси еще бутылку вина!

Хансу стало совсем страшно. Он с удивлением наблюдал этот внезапно вспыхнувший спор и то, как он так же быстро улегся, и потому не имел ничего против выпить еще по последнему бокалу вина за восстановление полного мира.

— Ваше здоровье! — провозгласил Никлас, чокнулся с ними и одним глотком осушил бокал. Затем коротко хохотнул и сказал изменившимся тоном: — Ну да, ну да. Одно могу вам сказать: в тот день, когда моя любимая спутается с кем-то другим, быть несчастью.

— Вот дурень, — тихо проговорила Мария, — что за мысли приходят тебе в голову?

— Это так всегда говорят, — спокойно ответил Никлас. Он блаженно откинулся назад, расстегнул жилетку и запел:

Ханс старательно подтянул. В душе он твердо решил не иметь ничего общего с Марией. В него заполз страх.

По дороге домой девушка остановилась у нижнего моста.

— Я пойду домой, — сказала она. — Проводишь?

— Ну, тогда всего, — кивнул подручный и протянул Хансу руку.

Пожелав спокойной ночи и облегченно вздохнув, он пошел дальше один.

Зловещий ужас поселился в этот вечер в его душе. Он без конца прокручивал в голове, что бы произошло, если бы старший подручный застукал его однажды с Марией. После того как эта чудовищная картина оказала воздействие на его решение, ему стало легче представить ее себе в преображенном моральном свете. Уже через неделю он внушил себе, что отказался от игр с Марией из-за благородства и дружбы с Никласом. Главное было, что он и в самом деле избегал девушку. Лишь несколько дней спустя он неожиданно встретил девушку в полном одиночестве и тут же поспешил ей сказать, что больше не сможет приходить к ней. Она, похоже, опечалилась, и у него стало тяжело на сердце, когда она повисла на нем и попыталась вернуть его поцелуями. Но он ни на один поцелуй не ответил — напротив, вынужденно, но спокойно освободился от нее. Она никак не хотела его отпускать, пока он наконец не пригрозил ей со страхом в душе, что расскажет обо всем Никласу. Она в ответ закричала:

— Ты этого никогда не сделаешь! Это будет моей смертью.

— Так, значит, ты его все-таки любишь? — с горечью спросил Ханс.

— Ах, да что ты! — вздохнула она. — Глупый мальчик, ты же знаешь, что тебя я люблю гораздо больше. Нет, но Никлас меня убьет. Он такой. Поклянись мне, что ничего ему не скажешь!

— Хорошо, но ты тоже должна мне пообещать, что оставишь меня в покое.

— Что, я уже так надоела тебе?

— Ах, оставь эти разговоры! Но я не могу постоянно что-то скрывать от него, я этого не могу, ты пойми. Так что обещай мне, идет?

Она пожала ему руку, а он не смотрел ей при этом в глаза. Он молча ушел, а она смотрела ему вслед, качая головой и исходя негодованием. Что за болван! — думала она.

А для него опять наступили черные дни. Его потребность в любви, сильно разогретая Марией и получавшая только минутное успокоение, опять приняла формы жаркого, неудовлетворенного томления, терзавшего его душу, и лишь загруженность работой помогала ему как-то справляться с этим изо дня в день. К тому же нарастающая жара делала его вдвойне усталым. В мастерской было жарко и душно, они работали полуголыми, и спертый воздух был постоянно пропитан машинным маслом и резким запахом мужского пота. Вечерами Ханс купался, иногда вместе с Никласом, за городом в прохладной реке, после чего, смертельно усталый, падал в кровать, а утром его трудно было добудиться и привести в чувство.

И для других, возможно, за исключением Шембека, настала в мастерской несладкая жизнь. Ученика все время ругали и награждали пощечинами, мастер постоянно был резким и возбужденным, и Трефцу стоило немалого труда сносить его капризный характер и торопливость. Он тоже все чаще становился ворчливым. Какое-то время он еще все это сносил насколько мог, но потом его терпение лопнуло, и однажды он остановил после обеда мастера во дворе.

— В чем дело? — неприветливо спросил Хаагер.

— Хочу поговорить с тобой. И ты знаешь, о чем. Я делаю свою работу хорошо, придраться тебе не к чему, разве не так?

— Да, так.

— Ну вот. А ты обращаешься со мной как с учеником. Ведь в чем-то должна быть причина, что я вдруг ни с того ни с сего стал для тебя пустым местом. Мы ведь всегда жили дружно.

— Боже праведный, чего ты от меня хочешь? Я такой, какой есть, и не могу стать другим. У тебя тоже свои выходки.

— Возможно, Хаагер, но не во время работы, и в этом вся разница. Скажу тебе только одно — ты сам наносишь вред своему делу.

— Оно мое, не твое.

— Ну тогда мне тебя просто жалко. Тогда и разговаривать больше не о чем. Может быть, все это однажды само собой разрешится.

Он ушел. В дверях он столкнулся с Шембеком — тот все слышал и только тихонько посмеивался. Никласу хотелось набить парню морду, но он взял себя в руки и спокойно прошел мимо.

Ему стало ясно, что между Хаагером и им стоит что-то другое, не просто плохое настроение, и он решил докопаться до этого. По правде, больше всего ему хотелось уволиться прямо сегодня, вместо того чтобы работать при таких отношениях дальше. Но он не хотел и не мог покинуть Герберзау из-за Марии. При этом все выглядело так, словно мастер вовсе не заинтересован в том, чтобы он остался, хотя его уход сильно навредит делу. Раздраженный и грустный, вернулся он в мастерскую, когда пробило час дня.

После обеда надо было произвести небольшие ремонтные работы на ткацкой фабрике. Это случалось частенько, потому что хозяин фабрики экспериментировал на нескольких перестроенных станках, к которым Хаагер приложил свою руку. Раньше эти работы по переделке станка чаще всего выполнял Никлас Трефц, но в последнее время мастер ходил туда сам и, если был нужен помощник, брал с собой Шембека или волонтера. Никлас ни слова не говорил против, но это обижало его, он видел в этом знак недоверия. В таких случаях он имел возможность лишний раз встретиться с Тестолини, она работала в том же цеху, и он не хотел навязываться с этой работой, чтобы не выглядело так, будто он делает это ради нее.

Вот и сегодня мастер пошел туда вместе Шембеком, а мастерскую оставил на Никласа. Прошел час, и Шембек вернулся назад с инструментами.

— Каким станком вы занимались? — спросил Никлас, интересовавшийся этими экспериментами.

— Третьим, в углу возле окна, — ответил Шембек и посмотрел на Никласа. — Мне пришлось делать все одному, мастер слишком увлекся беседой.

Никлас навострил уши — на том станке работала Тестолини. Он хотел сдержать себя, чтобы не связываться с Шембеком, но против воли с языка сорвался вопрос:

— Это с кем же? С Марией?

— Угадал, — засмеялся Шембек. — Он по всем правилам ухаживает за ней. Это и неудивительно — она такая пампушечка.

Трефц ничего не сказал в ответ. Он не желал слышать имя Марии из этих уст, да еще в таком тоне. Он с силой нажал на напильник и так придирчиво определял калибр, когда закончил, словно все его мысли были отданы только работе. Но на самом деле голова его была занята совсем другим. Его мучило тяжкое подозрение, и чем больше он думал об этом, тем лучше, так казалось ему, все сходилось одно с другим и наводило на подозрение. Мастер приударял за Марией, поэтому и стал ходить с некоторых пор на ткацкую фабрику сам и не хотел его там больше видеть. И потому обращался с ним так странно и так грубо и был раздражен. Никлас был ревнив и потому мастер хотел довести его до такого каления, чтобы он уволился и исчез отсюда.

Но он не хотел уходить, теперь тем более.

Вечером он пошел к Марии. Дома ее не было, и он ждал ее до десяти часов на скамейке в компании с женщинами и парнями, проводившими так свободное время. Когда она пришла, он поднялся вместе с ней наверх.

— Ты меня ждал? — спросила она, пока они поднимались по лестнице.

Он не ответил. Он молча шел за ней по пятам до ее каморки и так же молча закрыл за ними дверь.

Она обернулась и спросила:

— Ну, ты опять дошел до точки? Что снова не так?

Он посмотрел на нее.

— Где ты была?

— В городе. Вместе с Линой и Кристианой.

— Вот как.

— А ты?

— А я сидел внизу и ждал. Мне надо кое о чем с тобой поговорить.

— Опять? Ну, поговори.

— По поводу мастера. Мне кажется, он бегает за тобой.

— Этот? Хаагер, что ли? Боже праведный, да пусть бегает.

— Этого я не потерплю, нет. Я хочу знать, так это или не так. Он теперь всегда ходит сам, если у вас надо что-либо сделать, и сегодня опять полдня был с тобой возле твоего станка. А теперь говори: что у него с тобой?

— Да нет ничего. Он болтает со мной, и ты не можешь запретить ему это. Если спросить тебя, так я все время должна сидеть под стеклянным колпаком.

— Я не шучу. Я хочу знать, о чем он болтает, когда стоит с тобой у станка.

Она со скучающим видом вздохнула и уселась на кровать.

— Оставь Хаагера в покое! — крикнула она протестующе. — Что с ним будет? Он немножко влюблен и ухаживает за мной.

— Ты не дала ему оплеуху?

— Боже! А может, лучше сразу выбросить его в окно? Я разрешаю ему говорить и смеюсь над ним. Сегодня он сказал, что хочет подарить мне брошку…

— Что? Так и сказал? А ты, что ты ему сказала?

— Что не надо мне никаких брошек и ему самое время пойти домой к своей жене… И на этом точка! Хватит! Это обыкновенная ревность! Ты сам всерьез не веришь во всю эту чепуху.

— Да-да. Ну тогда спокойной ночи. Я пошел домой.

Он ушел, не позволив остановить его. Но он не успокоился, хотя, собственно, нельзя было сказать, что он не доверял девушке. Он просто не знал и где-то смутно чувствовал, что ее верность наполовину была страхом перед ним. Пока он был тут, он мог быть, пожалуй, уверен в ней. Но если ему придется уйти, тогда никакой уверенности. Мария была честолюбива, и ей нравились красивые слова, она познала любовь еще в раннем возрасте. А Хаагер был мастер, у него были деньги. Он мог предлагать ей брошку, хотя и был настоящим скрягой.

Никлас целый час бегал по переулкам, где гасло одно окно за другим и свет оставался гореть только в харчевнях. Он старался думать о том, что пока не произошло ничего ужасного. Но он боялся грядущего, того, что будет завтра и в любой другой день, когда он будет стоять рядом с мастером, и работать с ним, и разговаривать, зная, что этот человек ходит за Марией по пятам. Что из этого получится?

Усталый и расстроенный, вошел он в харчевню, заказал бутылку пива и почувствовал с каждым быстро выпитым бокалом, как по жилам растекается прохлада и смягчает боль. Он редко пил, чаще всего в гневе или если был необычайно весел, и уже больше года не был во хмелю. Сейчас он дал волю себе, предался неосознанно безотчетной гульбе и был сильно пьян, когда вышел из харчевни. Но все-таки еще достаточно соображал и не заявился в таком состоянии в дом Хаагера. Он вспомнил про одну лужайку в конце аллеи, ее только вчера скосили. Неверными шагами он дошел туда, бросился на собранное к ночи в кучи сено и моментально заснул.

Когда Никлас на следующее утро, усталый и бледный, но все же вовремя пришел в мастерскую, мастер с Шенбеком по чистой случайности уже там были. Трефц молча прошел на рабочее место и принялся за работу. Тут мастер крикнул ему:

— Явился-таки наконец?

— Я пришел минута в минуту, точно, как всегда, — сказал Никлас устало и с наигранным безразличием. — Вон там наверху висят часы.

— А где ты был всю ночь?

— Разве тебя это касается?

— Думаю, что да. Ты живешь в моем доме, и я требую порядка.

Никлас громко засмеялся. Теперь ему было все равно, что будет дальше.

Ему осточертел Хаагер и его идиотские требования порядка, да и все остальное.

— Что тут смешного? — крикнул мастер сердито.

— Смех напал, Хаагер. Ты мне кажешься большим юмористом.

— Нет здесь никакого юмора. Поберегись!

— Может, и нет. Знаешь, господин мастер, про порядок это ты отлично сказал. «Я требую порядка в доме!» Хлестко сказано. Но это и заставило меня засмеяться — говоришь о порядке в доме, а у самого нет никакого порядка.

— Что? Чего у меня нет?

— Порядка у тебя нет. С нами ты ругаешься и лютуешь из-за каждой мелочи. Или, например, как обстоят у тебя дела с собственной женой?

— Заткнись! Эй, ты, собака! Собака ты, говорю я тебе.

Хаагер подскочил к нему и стоял, сжав кулаки, перед подручным. Но Трефц, который был сильнее его в три раза, посмотрел на него, хлопая ресницами, почти с дружеским участием.

— Спокойно! — произнес он медленно. — Когда разговариваешь, надо быть вежливым. Ты не дал мне договорить до конца. Мне, собственно, нет никакого дела до твоей жены, хотя мне ее и жалко…

— Или ты заткнешься, или…

— Это потом, когда я закончу работу. Так вот, до твоей жены, как я уже сказал, мне нет никакого дела, нет мне дела и до того, что ты бегаешь за фабричными девчонками, ты, похотливая обезьяна. Но вот до Марии мне даже очень есть дело, и это тебе известно так же хорошо, как и мне. И если ты дотронешься до нее хоть пальцем, тебе будет очень плохо, можешь в этом не сомневаться. Так. Я сказал все, что хотел.

Мастер был бледен от возбуждения, но так и не решился затеять с Никласом драку.

Тем временем подошли Ханс Дирламм и ученик и остановились у входа, с удивлением услышав громкий крик и злые слова, прозвучавшие здесь ранним утром, в самые спокойные часы. Он посчитал лучше не затевать скандал, поэтому переборол себя и несколько раз сглотнул слюну, чтобы унять дрожь в голосе.

А потом громко и спокойно сказал:

— Хватит на сегодня. Со следующей недели ты свободен, у меня уже есть на примете новый подручный. А теперь все за работу, быстро!

Никлас только кивнул и ничего не ответил. Он тщательно зажал заготовку в токарном станке, проверил резец, вынул его и пошел с ним к точильному камню. Другие рабочие тоже с большим старанием принялись за работу, и за всю первую половину дня в мастерской не было произнесено и десятка слов.

Только в обеденный перерыв Ханс отыскал старшего подручного и тихо спросил его, действительно ли он собирается уйти.

— Само собой, — коротко сказал Никлас и отвернулся.

Весь обеденный час он проспал в складской на мешке со стружками, к обеденному столу даже не подошел. Весть о его увольнении пришла после обеда и на ткацкую фабрику — об этом позаботился Шембек, а Тестолини сообщила ее подружка.

— Слушай, Никлас уходит. Его увольняют.

— Трефца? Не может быть!

— Да-да, Шембек принес на хвосте свежую новость. Жалко его, да?

— Да, если это правда. Но Хаагер горяч, это так! Он давно уже пытается завести со мной шашни.

— Да что ты, я бы дала ему по рукам. С женатым вообще не надо связываться, ничего хорошего не получится, и тебя потом никто замуж не возьмет.

— Это еще самое меньшее зло. Я уже раз десять могла выйти замуж, даже за станционного смотрителя. Если бы только захотела!

С мастером она хотела бы довести дело до конца, он ей по крайней мере казался надежным. Но юного Дирламма она хотела бы тоже иметь, если Трефц уедет. Дирламм был очень мил, так наивен и отличался очень хорошими манерами. То, что он к тому же был сыном богача, об этом она не думала. Деньги у нее были бы от Хаагера или еще от кого-то. А волонтер ей просто нравился, он был хорошенький и сильный и к тому же почти маленький мальчик. Никласа ей было жалко, и она боялась грядущих дней, пока он еще не уедет. Она любила его и по-прежнему все еще находила статным и видным, просто красавцем, но у него было слишком много причуд и излишних требований, он все время мечтал о женитьбе и был очень часто безмерно ревнив, так что практически она мало что теряла.

Вечером она поджидала его вблизи дома Хаагера. Сразу после ужина он вышел, она поздоровалась с ним и повисла у него на шее, и они медленным шагом направились за город.

— Это правда, что он объявил тебе об увольнении? — спросила она, не дождавшись, чтобы он сказал сам.

— Ага, значит, ты тоже уже знаешь?

— Да. И что ты собираешься делать?

— Поеду в Эслинген, мне там давно предлагали место. А если там ничего нет, буду странствовать.

— И больше не будешь думать обо мне?

— Больше чем нужно. Я не знаю, как выдержу. И только думаю об одном — ты должна поехать со мной.

— Да, это было бы справедливо, если бы было возможно.

— Почему это невозможно?

— Ах, ну сам подумай! Не можешь же ты идти странствовать с бабой, как бродяга.

— Это, конечно, нет, но если я получу место…

— Да, если ты его получишь. В этом-то все и дело. Когда ты уедешь?

— В воскресенье.

— Тогда, значит, ты еще напишешь до этого и дашь о себе знать. И когда ты там устроишься и у тебя будет все хорошо, ты напишешь мне письмо, и тогда мы посмотрим.

— Ты должна будешь приехать сразу.

— Нет, сначала тебе нужно будет посмотреть, действительно ли это хорошее место и останешься ли ты там. И потом, может, еще получится, что ты и для меня найдешь место, а? И тогда я смогу приехать и утешить тебя. А сейчас нам надо набраться терпения на какое-то время.

— Да, как в песне поется: «Что подобает мужам? Терпение, терпение и терпение!» Черт бы его подрал! Но ты права, это так.

Ей удалось сделать его более доверчивым, она не скупилась на ласковые слова. Правда, она не думала, что когда-либо поедет за ним, но ее цель была дать ему надежду, чтобы ближайшие дни не превратились в ад. И уже отправив его, собственно, в дорогу и будучи убежденной в том, что в Эслингене или где-нибудь еще он вскоре забудет ее и заведет себе другую, она вдруг в предчувствии расставания ощутила трепетным сердцем, что стала к нему нежнее и теплее, чем была все это долгое время. Он отмяк и под конец испытывал удовлетворение.

Но это продолжалось только до тех пор, пока Мария была с ним. Стоило ему дома сесть на край кровати, как вся его уверенность тут же улетучилась. Он опять стал мучиться недоверием и полными тревоги мыслями. Внезапно ему пришло в голову, что она, собственно, нисколько не была опечалена известием о его увольнении. Она приняла это с легкостью и даже не спросила, не может ли он все-таки как-то остаться. Он, правда, и не мог этого, но ей-то все же следовало бы спросить его об этом. И ее доводы об их будущем тоже показались ему теперь не такими уж убедительными.

Он хотел еще сегодня написать письмо в Эслинген, но в голове сейчас было пусто, на душе тошно и усталость навалилась на него так внезапно, что он чуть не заснул одетым. Усилием воли он встал, разделся и лег в постель, но заснуть спокойно не смог. Духота, которая вот уже несколько дней стояла в речной долине, росла от часа к часу, далекие раскаты грома перебранивались друг с другом за горами, а небо то и дело вспыхивало непрекращающимися зарницами, а грозы, которая принесла бы проливной дождь, ветер и прохладу, так и не было.

Утром Никлас был усталым, трезвым и недовольным. Но его вчерашнее упрямство в значительной степени тоже прошло. Его начало мучить жалкое предчувствие тоски по родным местам. Он повсюду видел, что мастер, подручные, ученик, рабочие фабрики и ткачи с полным равнодушием заняты делом, а вечером разбегаются по домам; было похоже, что каждая собака радуется своему праву иметь родину и дом. А он должен против воли и всякого здравого смысла оставить работу, которую любит, и свой городок и где-то искать и просить для себя в каком-то другом месте то, что неоспоримо имел здесь такое долгое время.

Сильный человек стал слабовольным. Тихо и добросовестно выполнял он работу, приветливо здоровался с мастером и даже Шембеком по утрам, и когда Хаагер проходил мимо, смотрел на него умоляющим взглядом и каждый раз думал, что Хаагеру жалко его и он вот-вот возьмет свое распоряжение об увольнении назад, раз уж он стал таким покладистым. Но Хаагер избегал его взглядов и делал вид, что его тут уже нет и нет навсегда — ни в его доме, ни в мастерской. Только Ханс Дирламм был на его стороне и давал понять смелыми жестами, что ему наплевать на мастера и Шембека и что он не согласен с возникшими обстоятельствами. Но помочь Никласу этим было нельзя никак.

И Тестолини, к которой он приходил вечером грустный и расстроенный, не приносила ему утешения. Она, правда, ласкала его и произносила добрые слова, но и она говорила о его уходе вполне равнодушно, как о деле решенном и неизменном, а когда он заводил речь о ее утешениях, предложениях и планах на будущее, которые она сама же еще вчера рисовала ему, она хотя и не отказывалась от них, но, похоже, относилась к ним не очень серьезно и даже, очевидно, позабыла кое-что из того, что сама говорила. Он хотел остаться у нее на ночь, но изменил намерение и рано ушел домой.

В унынии шатался он бесцельно по городу. При виде маленького домика в пригороде, где он, сирота, вырос у чужих людей и где сейчас жила совсем другая семья, ему вспомнилось ненадолго школьное время, и годы его учебы в качестве подмастерья, и даже кое-что приятное из той поры, но все это казалось ему бесконечно далеким в его прошлом и трогало его с легким налетом чего-то утраченного и ставшего чужим. В конце концов, этот необычный дар сопереживания старому был ему самому не по нраву. Он раскурил сигару, сделал беззаботное лицо и вошел в садик харчевни, где тут же увидел нескольких рабочих с ткацкой фабрики, позвавших его к себе за общий стол.

— Как это понять? — крикнул ему один из сидевших за столом. — Ты ведь готов отпраздновать уход и оплатить нам выпивку?

Никлас рассмеялся и присоединился к компании. Он пообещал поставить каждому по две кружки пива и сразу услышал со всех сторон слова о том, как им жалко, что он уходит, такой милый и любимый всеми товарищ, и, может, он все-таки останется. Он тоже подыгрывал им и говорил, что уходит по собственной инициативе, и хвастался теми предложениями о новых местах работы, на которые рассчитывал. Они спели песню, чокнулись кружками, пошумели, посмеялись, и Никлас впал в состояние деланной громкой веселости, которая не соответствовала его внутреннему состоянию и которой он сейчас стыдился. Но ему тоже хотелось хоть раз сыграть роль бравого парня, и потому он пошел и купил дюжину сигар для всей честной компании.

Когда он снова вышел в сад, он вдруг услышал свое имя, произнесенное кем-то за столом. Большинство из компании были в легком подпитии, ударяли кулаком по столу при разговоре и вызывающе хохотали.

Никлас понял, что речь шла о нем, спрятался за дерево и стал слушать.

Когда он услышал дикий хохот в свой адрес, его наигранная веселость мгновенно улетучилась. С горечью в душе стоял он в темноте и внимательно вслушивался в то, что о нем говорили.

— Дурак он, — сказал один из самых тихих, — но, может, Хаагер еще глупее. Трефц, может, даже радуется, что ему представилась возможность избавиться от этой итальянки.

— Ты плохо его знаешь, — сказал другой. — Он цепляется к человеку как репейник. А такой влюбленный, какой он есть, возможно, даже и не знает, как тут обстоит дело. Может, нам попробовать пощекотать ему немного нервы?

— Будь осторожен! Никлас может рассвирепеть.

— Ах он-то! Да он ничего не замечает. Вчера вечером он отправился с ней гулять и едва только вернулся домой и лег в постель, как пришел Хаагер и пошел с ней в город. Она же ведь всякого принимает. Хотел бы я знать, кто у нее будет сегодня.

— Да с Дирламмом она тоже крутила шуры-муры, с этим юнцом-волонтером. Он, судя по всему, слесарь.

— Или у него денежки водятся! Но про младшего Дирламма мне ничего не известно. Ты что, сам видел?

— А как же! В чулане и один раз на лестнице. Они целовались так, что у меня поджилки дрожали. Парнишка начал, да и она не отставала от него.

Никласу хватило всего выше крыши. С каким бы удовольствием набросился он на них с кулаками. Но этого он не сделал, а просто повернулся и тихо ушел домой.

Даже мой дядя Маттеус по-своему порадовался, увидев меня снова. Когда молодой человек, пробывший несколько лет на чужбине, вновь возвращается однажды и все видят, что из него получилось нечто вполне приличное, тогда даже недоверчивые родственники улыбаются и жмут ему радостно руку.

Небольшой коричневый чемоданчик, в котором лежали мои пожитки, был еще совсем новеньким, с хорошим замком и блестящими ремнями. В нем лежали два чистых костюма, достаточно много белья, новая пара обуви, несколько книг и фотографий, две прекрасные курительные трубки и один пистолет. Кроме того, я привез с собой скрипку и целый рюкзак всяких мелочей, две шляпы, трость и зонт, легкое пальто и пару галош, все новенькое и солидное, а еще в нагрудном кармане были зашиты больше двухсот сэкономленных марок и письмо, в котором подтверждалось, что осенью меня ждет хорошее место за границей. Я с достоинством ответствовал за все это, возвратившись со всем этим багажом после долгих лет странствий взрослым мужчиной к себе на родину, которую покинул робким ребенком, доставлявшим всем одни только хлопоты.

Поезд с осторожностью медленно ехал на крутых поворотах с возвышенности вниз, и с каждым новым поворотом дома, переулки, река и сады лежащего у подножия города становились ближе и виднелись отчетливее. Вскоре я уже различал крыши и выискивал среди них те, что мне были знакомы, а потом начал считать окна и гнезда аистов; из долины навстречу мне повеяло детством и отрочеством и тысячами дивных воспоминаний о доме, и мое высокомерное отношение к сентиментальному чувству возвращения на родину растаяло, а мое желание понравиться людям там, внизу, медленно испарилось и уступило место удивлению и благодарности. Тоска по родине, какой я не испытывал в течение долгих лет, вдруг мощно поднялась во мне за последние четверть часа — каждый куст дрока вдоль путей и каждый знакомый забор палисадника был мне теперь несказанно дорог, и я просил у них прощения за то, что так надолго забыл про них и не вспоминал.

Когда поезд проезжал над нашим садом, в верхнем окне старого дома кто-то стоял и махал большим платком — наверное, мой отец. А на веранде стояли моя мать и служанка с салфетками, а из трубы наверху в теплый воздух поднимался слабый синий дымок от жаровни для кофе и развеивался над городом. Все это вновь принадлежало мне, поджидало меня и приветствовало мой приход.

На вокзале бегал взад и вперед все тот же старый швейцар и с тем же возбуждением, что и раньше, торопил людей отойти от перрона, а среди встречающих я увидел своего младшего брата и мою сестру — они стояли в ожидании и выглядывали меня. Брат прихватил для моего багажа маленькую ручную тележку, которая за весь период нашего мальчишеского детства была предметом гордости. Мы погрузили на нее мой чемодан и рюкзак, Фриц тащил ее за ручку, а мы с сестрой шли сзади. Она выговаривала мне, что волосы острижены слишком коротко, нашла мои усики, напротив, очаровательными, а мой новый чемодан — респектабельным. Мы смеялись и заглядывали друг другу в глаза, брались время от времени за руки и кивали Фрицу, который тащил впереди тележку и то и дело оборачивался. Он был с меня ростом и широк в плечах. Когда он так шел впереди меня, слегка раскачиваясь, я вдруг вспомнил, что несколько раз побил его во время ссоры, и тут же увидел перед собой его детское лицо и обиженные и печальные глаза и почувствовал сейчас что-то вроде того покаянного отчаяния, которое всегда испытывал, как только проходил гнев, приведший к размолвке. И вот Фриц шагал передо мной, большой и взрослый, а на подбородке у него уже был заметен светлый пушок.

Мы прошли аллеей, засаженной вишнями и рябинами у верхнего мостика, мимо нового магазина и многих старых, не претерпевших изменений домов. И дошли до угла возле моста, и там, как всегда, стоял дом моего отца с открытыми окнами, я услышал крики нашего попугая, и мое сердце сильно забилось от воспоминаний и радости. Я вошел через темные и прохладные ворота в большую прихожую с каменным полом и поспешил вверх по лестнице, по которой навстречу ко мне спускался отец. Он поцеловал меня, улыбнулся и похлопал по плечу, а потом молча повел меня за руку до двери наверху, где стояла моя мать, которая сразу заключила меня в объятия.

Потом прибежала служанка Кристина и протянула мне руку, а в гостиной, где нас уже ждал кофе, я поприветствовал попугая Полли. Он меня тотчас узнал, спустился с крыши клетки мне на палец и наклонил красивую серую головку, давая погладить себя. Стены были оклеены новыми обоями, а так все осталось по-старому — от портретов дедушек и бабушек и шкафа со стеклянными дверцами до старинных напольных часов с нарисованной на них сиренью. Стол был накрыт, и чашки расставлены, в моей лежал маленький букетик резеды, я вынул его и воткнул в петлицу.

Напротив меня села мама, она посмотрела на меня и подвинула ко мне молочную сдобу, тем самым напоминая, чтобы за рассказами я не забывал про еду, и сама тут же начала задавать мне один вопрос за другим, на которые я должен был отвечать. Отец слушал молча, поглаживал поседевшую бороду и дружелюбно, но испытующе поглядывал на меня сквозь очки. И пока я без ложной скромности рассказывал о своих переживаниях, деяниях и успехах, я почувствовал, что всему лучшему во мне я обязан им.

В первый день мне ни на что не хотелось смотреть, только на старый отцовский дом, для всего другого время было завтра и вообще потом. После кофе мы обошли все комнаты, кухню, коридоры и подсобные каморки, и все было таким же, как прежде; кое-что новое, что я увидел, всем остальным уже казалось старым и само собой разумеющимся, и они спорили между собой, было это уже в мои времена или нет.

В маленьком саду у стены, увитой плющом, раскинувшимся по склону холма, казалось, что послеполуденное солнце смеется на чистых дорожках и свисающих сверху сталактитах, на бочке, наполовину заполненной водой, и на роскошных многоцветных клумбах. Мы расселись по удобным креслам на веранде; там солнечный свет проникал уже приглушенно сквозь большие прозрачные листья чубушника, становясь светло-зеленым и теплым, несколько пчел жужжали на веранде, они тяжело летали, словно пьяные, заблудившись среди людей. Отец прочитал в знак моего возвращения на родину с обнаженной головой «Отче наш», мы стояли притихшие, сложив руки, и хотя непривычная торжественность меня немного подавляла, я все же слушал древние священные слова с радостью и благодарно вместе со всеми произнес «аминь».

После этого отец ушел в кабинет, братья и сестры разбежались в разные стороны, все кругом стихло, и я остался сидеть за столом наедине с матерью. Это был момент, которого я давно с радостью ждал, хотя немного и опасался, потому что, хотя мое возвращение было радостным и приветствовалось всеми, моя жизнь в последние годы была не до конца безупречной и светлой.

И вот мать взглянула на меня своим прекрасным теплым взглядом, и прочитала на моем лице все, и обдумала, возможно, что она скажет мне и о чем меня спросит. Я затих в смущении и только поигрывал пальцами, готовый к экзамену, который, в общем и целом, должен был стать для меня не то чтобы бесславным, но в отдельных эпизодах все же довольно постыдным.

Она спокойно смотрела мне какое-то время в глаза, потом взяла мою руку в свои нежные и тонкие пальцы.

— Ты хоть изредка молишься? — тихо спросила она.

— В последнее время нет, — вынужден был я признаться, и она посмотрела на меня с огорчением.

— Ты опять этому научишься, — сказала она затем, а я ответил:

— Возможно.

Она помолчала некоторое время и наконец спросила:

— Но стать добропорядочным человеком ты ведь хочешь?

В этом случае я мог ответить утвердительно. А она, вместо того чтобы напасть на меня с неприятными вопросами, только погладила меня по руке и кивнула мне так, что это означало: она верит мне, даже без моей исповеди. Она стала расспрашивать меня про мою одежду и белье, потому что в последние два года я заботился о себе сам и не посылал больше домой ни стирать, ни чинить свои вещи.

— Мы завтра все с тобой вместе посмотрим — сказала она, выслушав мой отчет, и на этом экзамен был закончен.

Вскоре после этого сестра позвала меня в дом. В «красивой комнате» она села за рояль и достала старые ноты; эту музыку я давно не слышал, не пел, однако не забыл ее. Мы пели романсы Шуберта и Шумана, а потом принялись за Зильхера[29], пели немецкие песни и песни других народов, пока не наступило время ужина. Сестра накрыла стол, а я побеседовал с попугаем, который, несмотря на свое имя, считался мальчиком. Он знал кое-какие слова, копировал наши голоса и наш смех и общался с каждым из нас на своем особом дружеском уровне, в котором никогда не ошибался. Всегда серьезным он бывал с моим отцом, которому разрешал делать с собой все, что угодно; вторым по доверию был брат, потом шла мама, за ней я, и на самом последнем месте была сестра — к ней он испытывал недоверие.

Полли был единственной живностью в доме и вот уже двадцать лет членом нашей семьи, своеобразным ребенком. Он любил разговоры, смех, музыку, но только не в самой близи с собой. Когда он был один, а в соседней комнате оживленно разговаривали, он внимательно вслушивался, принимался участвовать в разговоре и смеялся на свой добродушно-ироничный лад. А иногда, если за ним совсем никто не наблюдал и он в одиночестве сидел на жердочке и кругом царила тишина и солнце нагревало комнату, тогда он начинал славить жизнь и Господа Бога в низких благозвучных тонах, звуками, похожими на пение флейты, и это звучало торжественно, тепло и страстно, как пение забытого всеми, играющего в одиночестве ребенка.

После ужина я полчаса провел за тем, что поливал сад, и когда, мокрый и грязный, возвращался в дом, услышал из коридора наполовину знакомый голос девушки. Я быстро вытер руки мешковиной и вошел в комнату, где сидела в лиловом платье и широкополой соломенной шляпе высокая девушка, а когда она поднялась, и посмотрела на меня, и протянула мне руку, я узнал в ней Хелену Курц, подругу моей сестры, в которую раньше когда-то был влюблен.

— Мы когда-то были знакомы? — спросил я с дружеской ухмылкой.

— Лотта уже сказала мне, что вы вернулись, — сообщила она приветливо. Меня, однако, обрадовало бы больше, если бы она просто сказала «да». Она стала красивой девушкой, я не знал, что сказать еще, и подошел к окну с цветочными горшками, пока она разговаривала с мамой и Лоттой.

Мои глаза смотрели на улицу, а пальцы вертели листья герани, но мысли были где-то совсем в другом месте. Я видел сине-холодный зимний вечер, катался на коньках по льду реки между высокими кустами ольхи и следил издалека, делая несмелые полукруги, за фигуркой девушки, которая еще не умела как следует кататься на коньках и ее поддерживала подруга.

Я слышал ее голос, он стал полным и низким, не то, что раньше, он был знаком мне и был в то же время чужой, она стала юной дамой, и я не казался себе ровней ей и ее ровесником, словно мне все еще было не больше пятнадцати. Когда я уходил, я опять ощутил ее руку, некстати поклонился, даже отвесил иронически низкий поклон и сказал:

— Спокойной ночи, фрейлейн Курц.

— Она что, опять дома? — спросил я потом.

— А где же ей быть еще? — ответила Лотта, и мне не захотелось продолжать эту тему.

Ровно в десять дом закрывали и родители отправлялись на покой. Целуя меня на ночь, отец положил руку мне на плечо и тихо сказал:

— Это правильно, что ты опять с нами. Ты рад этому?

Все пошли спать, и служанка уже какое-то время назад сказала «спокойной ночи», а после этого еще несколько дверей захлопало в коридоре — то открываясь, то закрываясь, — и наконец весь дом погрузился в ночную тишину.

А я еще до того запасся кружечкой пива и поставил его в холодное место, и теперь сел к столу в своей комнате, и так как в общих комнатах дома курить не дозволялось, я набил себе наконец-то трубочку и зажег ее. Оба моих окна выходили в темный и тихий двор, откуда каменная лестница вела наверх в сад. Там наверху я видел ели, черные на фоне неба, а над ними сияли звезды.

Я больше часа провел у окна, смотрел на маленьких мохнатеньких ночных бабочек, кружащихся вокруг моей лампы, и медленно выпускал дым в открытое окно. Длинной безмолвной вереницей тянулись перед моим внутренним взором бесчисленные картины моего детства и пребывания здесь, в родных местах, сплошной молчаливый поток, то поднимаясь и вспыхивая, то опускаясь и замирая, словно волны морской пучины.

Начало декабря. Зима что-то задерживается, воют ветры, и вот уже много дней идет мелкий частый дождь, который иногда, когда ему самому уже все наскучило, превращается на часок в мокрый снег. Дороги стали непроходимыми, день длится только шесть часов.

Мой дом стоит совсем одинокий посреди открытого поля, а вокруг порывистый западный ветер, дождливые сумерки и всплески воды, темный плачущий сад и размытые хлюпающие дороги, по которым никуда не проехать. Никто не приходит, никто не уходит, мир погиб неизвестно где, далеко. Все так, как я себе часто желал: полное одиночество, абсолютная тишина, ни людей, ни животных, только я один в своем кабинете, где в трубе завывает бушующий ветер, а по окнам стучит дождь.

Дни проходят так: я поздно встаю, пью молоко, затапливаю печь. Потом сажусь в кабинете, среди трех тысяч книг, две из которых я читаю по очереди. Одна — «Тайная доктрина» госпожи Блаватской, ужасающая книга. Вторая — роман Бальзака. Иногда я встаю, чтобы достать из ящика письменного стола парочку сигар, и два раза, чтобы поесть. «Тайная доктрина» становится все толще, конца ей не видно, она загонит меня в гроб. Бальзак, напротив, становится все тоньше, исчезает прямо на глазах, хотя я трачу на него не так уж много времени.

Когда у меня начинают болеть глаза, я сажусь в кресло и смотрю, как постепенно тает на заставленных книгами стенах скудный дневной свет и исчезает потом совсем. Или я становлюсь перед стенами и рассматриваю книжные корешки. Это мои друзья, они остались со мной, они переживут меня, и если даже мой интерес к ним начинает ослабевать, я все равно должен за них держаться, ибо ничего другого у меня нет. Я смотрю на них, этих немых, вынужденных хранить мне верность друзей, и думаю об истории их создания. Вот, например, великолепный греческий фолиант, напечатанный в Лейдене, какой-то философ. Прочитать его не могу, я давно забыл древнегреческий. Я купил фолиант в Венеции, по дешевке, букинист был убежден, что я без труда читаю по-древнегречески. Я купил его из смущения и таскал с собой по всему миру, в чемоданах и ящиках, тщательно упаковывая и распаковывая, пока не привез сюда, где я его поместил навечно и где он обрел свое место и покой.

Так проходит день, а вечер проходит при свете лампы, за книгами, сигарами, до десяти часов. После этого я ложусь в соседней комнате в холодную постель, сам не зная зачем, потому что я мало сплю. Я смотрю на квадрат окна, белый умывальник, расплывчатую в ночных сумерках картину над кроватью, слушаю, как что-то грохает под вой ветра на чердаке и как дрожат стекла, слышу стон деревьев, хлесткие удары дождевых капель, свое дыхание, спокойное биение сердца. Я открываю глаза, снова закрываю их; пытаюсь подумать о прочитанном, но мне это плохо удается. Вместо этого я думаю о других ночах, о десяти, двадцати прошедших ночах, когда я тоже так лежал и так же мерцало бледное окно и мои ровные удары сердца отсчитывали блеклые бездушные часы. Так проходят ночи.

В них нет никакого смысла, как и в самих днях, но они все же проходят, и в этом их назначение. Они приходят и уходят, пока не получат какого-нибудь смысла или пока не наступит конец, пока удары моего сердца уже не смогут их отсчитать. Потом появится гроб, разверзнется могила, возможно, светлым сентябрьским днем, а может, в ветер и снег, или в прекрасный июньский день, когда цветет сирень.

Хотя, конечно, не все мои часы протекали именно так. Один час или полчаса из сотни проходит по-другому. Тогда мне вдруг приходит в голову то, о чем мне хочется думать постоянно и что мне без конца заслоняют и от чего отвлекают меня книги, ветер, дождь, бесцветная ночь. Тогда я думаю о следующем: почему все так? Почему тебя оставил Господь? Почему твоя юность ускользает от тебя? Почему ты как мертвый?

Это мои хорошие часы. Отступает давящий туман. Терпеливость и равнодушие исчезают. Я смотрю, пробудившись, в отвратительную пустоту и готов к восприятию чувств. Я ощущаю одиночество как замерзшее озеро, окружившее меня, я чувствую порок и глупость этой жизни, я чувствую, как яростно жжет нутро скорбь по потерянной юности. Мне больно, это так, но это всего лишь скорбь, всего лишь стыд, всего лишь мука, всего лишь жизнь, мышление, сознание.

Почему тебя оставил Господь? Куда подевалась твоя юность? Я этого не знаю, я никогда не смогу этого понять. Но это всего лишь вопросы, всего лишь протест, но это вовсе не смерть.

И вместо ответа, которого я вовсе не жду, я нахожу новые вопросы. Например: как давно это было? Когда это было в последний раз, когда ты был молодым?

Я размышляю, и застывшая память начинает постепенно оттаивать, мысли шевелиться, робко открываются глаза и неожиданно посылают свои яркие образы, спавшие целехонькими под покровом смерти.

Поначалу мне кажется, что образы и картины чудовищно старые — им по меньшей мере лет десять. Но заглохшее чувство времени заметно пробуждается, развертывает забытый масштаб, кивает и принимается измерять. Я узнаю, что все это намного ближе ко мне, и заснувшее осознание идентичности тоже поднимает свои высокомерные веки и кивает утвердительно и вызывающе, подтверждая самое невероятное. Оно переходит от образа к образу и говорит: «Да, это был я», — и каждый образ тут же выступает из своей холодной созерцательности и становится куском жизни, куском моей жизни. Признание идентичности имеет колдовскую силу, оно глядит весело, и от этого становится жутко. Оно есть, но можно жить и без него, что часто и делают, если не сказать — чаще всего. Оно божественно, потому что уничтожает время, и оно отвратительно, потому что отрицает прогресс.

Пробудившиеся функции начинают работать, они устанавливают, что я однажды вечером был полным хозяином своей юности и что это было ровно год назад. Это было незначительное событие, слишком маленькое по сравнению с собственной тенью, где я так долго жил в темноте. Но это было событие, а так как я долгие недели, может быть, даже месяцы жил без всяких событий, то оно мне кажется чудесной вещью, смотрит на меня, словно из рая, и представляется мне более важным, чем это необходимо. Но мне оно дорого, я за это безмерно ему благодарен. Мне выпал хороший час. Ряды книг, комната, печь, дождь, спальня, одиночество — все расплывается, растворяется, тает. Я разминаю высвобожденные на час конечности.

В переулке Хиршенгассе есть скромный магазинчик бельевых товаров, который, подобно соседствующему с ним зданию, не подвергся никаким изменениям нового времени и по-прежнему пользуется большим успехом. Там каждому покупателю, даже если он регулярно в течение двадцати лет приходит сюда, говорят на прощание такие слова: «Окажите нам и в другой раз честь своим приходом», — и еще найдутся две или три старые покупательницы, которые попросят удовлетворить их потребность в лентах и тесьме в аршинах и так будут обслужены измерением в аршинах. Обслуживание осуществляют незамужняя дочь хозяина и нанятая им продавщица, сам же хозяин с утра до вечера крутится в магазине, постоянно в делах, и никогда не тратит время на разговоры. Ему скорее всего уже семьдесят, он маленького роста, розовощекий, с коротко подстриженной седой бородкой; на давно уже облысевшей голове он всегда носит круглую шапочку со стоячим верхом, расшитую по канве цветами и извилистыми линиями. Его зовут Андреас Онгельт, он принадлежит к истинным почтенным старцам города.

В этом молчаливом торговце нет ничего особенного, за десятилетия он нисколько не изменился и, похоже, не становится с годами старше, как и не был когда-то моложе. Тем не менее и Андреас Онгельт был когда-то мальчиком, потом юношей, и если порасспросить старых людей, то можно узнать, что в те далекие времена его звали «маленький Онгельт», и он, отнюдь не стремясь к этому, был своего рода знаменитостью. Однажды, примерно тридцать пять лет назад, он даже пережил одну «историю», известную ранее любому жителю Герберзауэра, хотя сегодня вряд ли найдутся желающие рассказывать ее или слушать. Это была история его помолвки.

Молодой Андреас еще в школе не был охоч до разговоров и веселых компаний, чувствовал себя повсюду лишним, все следили за ним, а он был достаточно пугливым и застенчивым, чтобы заранее во всем уступать каждому и признавать свое поражение. К учителям он испытывал безмерное уважение, а к ученикам — страх, смешанный с удивлением, никто никогда не видел его в переулке или на игровых площадках, и только редко купающимся в реке, а зимой он вздрагивал и съеживался, как только видел в руках товарищей снежок. Дома он с удовольствием и нежностью играл в куклы, оставшиеся от старшей сестры, и в магазин — взвешивал на весах муку, соль и песок, запаковывая их в маленькие кулечки, а потом обменивал их друг на друга, ссыпал содержимое назад, снова паковал и снова взвешивал. Он охотно помогал матери по хозяйству, делал для нее покупки и собирал в саду улиток с салата.

Его школьные товарищи изводили его и часто дразнили, но так как он никогда не сердился и почти никогда не обижался на них, то в общем и целом его школьная жизнь не была такой уж обременительной, он был ею доволен. Не находя дружбы и теплого отношения к себе у товарищей и не имея возможности платить им тем же, он отдавал все это своим куклам. Он рано лишился отца, поскольку был поздним ребенком, а мать, которая хотела видеть его совсем другим, предоставила ему свободу и питала к его робкой привязчивости некую жалостливую любовь.

Такое терпимое положение дел продержалось, однако, лишь до поры, пока маленький Андреас ходил в школу, а потом учился ремеслу на Верхнем рынке в магазине у Дирламма. Примерно в это время, незадолго до того, как ему исполнилось семнадцать лет, его душа, жаждавшая нежности, встала на другой путь развития. Робкий юноша невысокого росточка начал широко раскрытыми глазами поглядывать на девушек и воздвиг в своем сердце алтарь любви к женщинам, пламя на котором вспыхивало тем выше, чем печальнее протекала его влюбленность.

Для того чтобы познакомиться с девушками любого возраста и посмотреть на них, предоставлялось немало возможностей, поскольку юный Онгельт после окончания учебы у Дирламма был принят тетей в ее магазин бельевых товаров, который должен был позже полностью перейти к нему. В магазин ежедневно приходили дети, школьницы, молодые барышни и старые девы, служанки и их хозяйки, перебирали ленты и тесьму, выбирали кайму и образцы стежка, хвалили и отвергали товар, торговались и просили совета, покупали, не слушая его, и приходили потом обменивать покупки. При всем при этом присутствовал и юноша, держался вежливо и скромно, выдвигал ящики, поднимался и спускался по лестнице-стремянке, раскладывал на прилавке товар и убирал его, записывал заказы и давал справку, что и сколько стоит, и каждую неделю влюблялся то в одну, то в другую покупательницу. Краснея, он расхваливал тесьму и шерсть, дрожащей рукой производил расчеты, с громким биением сердца придерживал входную дверь и произносил то самое изречение об оказании им чести новым приходом, если магазин покидала чопорная юная краса-девица.

Чтобы угодить своим красавицам и понравиться им, Андреас выучился тонким деликатным манерам. Он тщательно расчесывал каждое утро светлые волосы, держал одежду и белье в чистоте и с нетерпением ждал, когда появятся усики. Он научился делать при появлении покупательниц элегантные поклоны, опираться, раскладывая товар, тыльной стороной левой руки на прилавок, стоять полусогнув одну ногу и мастерски улыбаться, освоив все приемы от сдержанной ухмылки до излучения неподдельного счастья. Кроме того, он все время изыскивал красивые фразы, состоявшие по большей части из наречий, выучивая все новые и находя все более завораживающие. Так как он вырос в доме не приученным к галантной речи и был по этой части несмел и лишь в крайних моментах произносил законченную фразу с подлежащим и сказуемым, то в этом странном наборе слов он искал себе подспорье и постепенно привык, избегая связной речи, полной смысла, создавать иллюзию себе и другим относительно своей способности вести разговор.

Например, кто-то произносил: «Сегодня, однако, великолепная погода», — на что маленький Онгельт отвечал: «Да, конечно — о! — если позволите — во всяком случае…» Если покупательница спрашивала, прочна ли вот эта льняная ткань, он отвечал: «О, пожалуйста, да, без сомнения, так сказать, совершенно определенно». А если кто-то справлялся о его здоровье, он ответствовал: «Благодарю покорно — разумеется, хорошо — очень приятно…» В особо важных и почетных случаях он не чурался произносить такие выражения, как «тем не менее», «но ничего», «ни в коем случае не против». Причем всем своим существом, от склоненной головы до подрагивающего кончика ноги, он источал внимание, вежливость и признательность. Но самой выразительной в этой пламенной речи оказывалась его длинная шея, тощая и жилистая и с удивительно большим и подвижным кадыком. Когда маленький щупленький помощник продавца выдавал в форме стаккато ответ, складывалось впечатление, что он на треть состоит из кадыка.

Природа распределяет свои дары не без умысла, и если означенный кадык Онгельта мешал его речевым способностям, то оправдывал себя как признак страстной тяги к пению. Андреас был в высшей степени любителем петь. Даже сделав удачный комплимент или изящный жест, предназначенный клиенту, произнося свои трогательные «все-таки» и «все же», в глубине души он, возможно, не ощущал такую сладостность, как при пении. Этот его талант не был востребован в школьные годы, расцвет его пришелся на время, наступившее после ломки голоса, хотя это и держалось втайне. С боязливой и робкой натурой Онгельта его тайная страсть к певческому искусству никак не сочеталась иначе как будучи глубоко скрытой.

Вечером, когда он после ужина и до отхода ко сну проводил уединенно часок в своей каморке, он пел в темноте песни и предавался лирическим восторгам. Обладатель довольно высокого тенора, отсутствие школы пения он старался восполнить своим темпераментом. Его взор увлажнялся, тщательно расчесанные на пробор волосы откидывались назад, а кадык живо двигался вверх и вниз соответственно производимым звукам. Народная песня «Ласточки летят домой» была его любимой. И в строчках «разлука, ах, разлука / как сердце разрывает она мне» он долго тянул мелодию, голос его дрожал, а на глаза выступали слезы.

По деловой карьере он продвигался семимильными шагами. Был даже разработан план послать его на несколько лет в большой город. Однако вскоре он стал настолько незаменим в магазинчике своей тетки, что она не хотела его никуда отпускать, а так как он позднее вступил во владение магазином по наследству, его финансовое благополучие было обеспечено на все времена. Иначе все обстояло с его сердечными делами. Для всех девушек своего возраста, особенно хорошеньких, он был, несмотря на утонченные поклоны и взгляды, ничем другим, как фигурой комической. Он влюблялся в них по очереди и женился бы на любой, какая сделала бы хоть маленький шажок ему навстречу. Но ни одна из них не сделала этого шажка, даром что он старательно все оснащал и оснащал свою речь изысканными фразами, а свой туалет — приятными глазу деталями.

Одно исключение все же было, однако он его почти не замечал. Фрейлейн Паула Кирхер по прозвищу Поль была всегда приветлива с ним и явно относилась к нему серьезно. Она, правда, не была ни юной, ни хорошенькой, скорее на несколько лет старше его, довольно неприметной, а так старательной и уважительной девушкой и к тому же из зажиточной семьи ремесленника. Когда Андреас здоровался с ней на улице, она мило и очень серьезно благодарила его, а когда сама приходила в магазин, держалась весьма приветливо, просто и скромно, обслуживать ее было легко, а его коммерческую внимательность она принимала за чистую монету. А он не то чтобы смотрел на нее без всякой охоты, он просто испытывал к ней доверие, в остальном же она была ему безразлична, ибо относилась к тому малому числу незамужних девиц, о которых он вне стен магазина не помышлял ни минуты.

Он возлагал все надежды то на изящные новые туфли, то на привлекательный шейный платок, не говоря уж об усиках, которые становились заметнее, и он лелеял их как драгоценность. В конце концов он купил у проезжего коммивояжера золотое кольцо с большим опалом. Тогда ему было уже двадцать шесть.

А когда ему стукнуло тридцать и тихая семейная гавань все еще по-прежнему маячила в туманной дали, мать и тетка посчитали необходимым вмешаться в это дело посредниками. Тетка, находившаяся уже в преклонном возрасте, начала с того, что заявила: еще при жизни она передаст ему магазин, но только в день его женитьбы на безупречной дочери из Герберзау. Это стало сигналом для матери, что пора действовать. После некоторого обдумывания она пришла к выводу, что ее сын должен вступить в ферейн, чтобы чаще бывать на людях и познать обращение с женщинами. А так как ей было известно о его любви к пению, она подумывала поймать его на эту удочку и стала уговаривать его стать членом певческого союза.

Несмотря на свой страх перед компанейскими сходками, Андреас в принципе был согласен решиться на это, но только предпочел певческому союзу церковный хор, поскольку серьезная музыка нравилась ему больше. Однако истинной причиной было то, что в церковном хоре пела Маргрет Дирламм. Она была дочерью прежнего главного наставника Онгельта, очень хорошенькая и веселая девушка чуть старше двадцати, и в нее Андреас влюбился снова, так как уже продолжительное время не было ни одной незамужней ровесницы — во всяком случае, хорошенькой.

У матери не было никаких серьезных доводов против церковного хора. Правда, по сравнению с певческим союзом этот хор не устраивал и половины вечеров для общественности и не принимал участия в празднествах, зато участие в хоре было значительно весомее, и дочки там были все из хороших домов, а репетиций и выступлений, на которых Андреас будет с ними встречаться, тоже будет предостаточно. И тогда она безотлагательно отправилась с господином сыночком в правление, к седовласому регенту хора, который принял ее очень доброжелательно.

— Так, господин Онгельт, — сказал он, — вы хотите петь в нашем хоре?

— Да, определенно, пожалуйста…

— Вы раньше где-нибудь пели?

— О да, то есть некоторым образом…

— Ну хорошо, давайте попробуем. Спойте какую-нибудь песню, которую вы знаете наизусть.

Онгельт покраснел как первоклассник и никак не хотел начинать. Но кантор настаивал на этом и почти уже разозлился, так что Андреас преодолел наконец смущение и, взглянув на спокойно сидевшую мать отсутствующим взглядом, запел свою любимую песню. Песня, как всегда, захватила его, так что он пропел первый куплет без запинок.

Кантор сделал знак, что достаточно. Он стал опять вежливым и сказал, что все было очень мило и даже заметно, что спето с con amore[35], но скорее все это предназначено для светской музыки и не лучше ли ему обратиться в певческий союз. Господин Онгельт уже собрался пролепетать неказистый ответ, но тут вместо него вступила его мать. Он поет действительно очень красиво, сказала она, и был сейчас просто немного смущен, и ей было бы приятнее, если бы он взял его в хор, певческий союз — это нечто совсем другое и не настолько возвышенно, и она каждый год жертвует церкви определенную сумму, так что, короче говоря, если господин кантор будет так добр, по крайней мере на время пробы, то она, судя по обстоятельствам, посмотрит, как ей поступать впредь. Старый человек еще дважды попытался поговорить в успокоительном тоне о том, что церковное пение существует не для удовольствия и что на подиуме возле органа и без того тесно, но материнское красноречие одержало верх. Пожилому кантору еще никогда не приходилось встречаться с тем, чтобы тридцатилетний мужчина изъявлял желание петь в церковном хоре, а его мать так упорно оказывала ему содействие в этом. Каким бы непривычным и, по сути, неудобным ни был для него этот прирост к его хору, в душе он испытывал удовлетворение, правда, не связанное с музыкой. Он велел Андреасу явиться на ближайшую репетицию и, улыбнувшись, отпустил обоих.

В среду вечером маленький Онгельт появился минута в минуту в школьном помещении, где проходили репетиции. Репетировали хорал для пасхальной службы. Подходившие один за другим исполнители дружески приветствовали нового члена, все они были открытого и веселого нрава, так что Онгельт чувствовал себя весьма благодатно. И Маргрет Дирламм тоже была тут, и она кивнула новенькому с приветливой улыбкой. Правда, он иногда слышал за спиной у себя тихие смешки, но он привык к тому, что его находят комичным, и не стал реагировать. А вот что его неприятно поразило, так это серьезно сдержанное поведение Поля, она тоже была здесь и, как он вскоре заметил, относилась к разряду особо ценимых певчих. Обычно она выказывала ему благосклонную приветливость, а здесь она держалась подчеркнуто прохладно и, казалось, видела для себя препятствие, что он проник в их ряды. Но какое ему было дело до Поля?

Во время пения Онгельт соблюдал большую осторожность. И хотя еще со школы он имел слабое представление о нотах и пел некоторые такты тихим голосом, подражая другим, но в общем и целом он чувствовал себя весьма неуверенно относительно своих возможностей и питал лишь слабую надежду на то, изменится ли это когда-нибудь в лучшую сторону. Регент хора, которого его смущение забавляло и трогало, пощадил его и даже сказал на прощание: «Со временем все наладится, если будете стараться».

— Но Андреас весь вечер потратил на то, что с удовольствием смотрел на Маргрет Дирламм, находясь в непосредственной близости от нее. Он думал о том, что во время выступлений и после церковной службы с органом тенора стоят позади девушек, и рисовал в своем воображении, что на Пасху и во всех других случаях он будет стоять совсем близко от фрейлейн Дирламм и сможет без всякого стеснения смотреть на нее. Но тут, к его великой скорби, ему опять пришло в голову, какого он маленького роста, так что, стоя среди других певчих, все равно ничего не увидит. С большим трудом и заикаясь на каждом слове, он объяснил одному из них свое будущее незавидное положение в хоре, естественно, не открывая истинной причины своих забот. Тот, смеясь, успокоил его и сказал, что попробует ему помочь занять более видное место.

По окончании репетиции все разбежались кто куда, толком не попрощавшись друг с другом. Некоторые молодые люди пошли провожать своих дам до дому, другие направились в пивной бар. Онгельт остался один печально стоять перед мрачным школьным зданием, смотрел другим вслед, особенно Маргрет, у него сжималось сердце, и лицо его приняло выражение разочарования, но тут Поль прошла мимо него, он снял шляпу, а она спросила:

— Вы идете домой? Тогда нам по пути, и мы можем пойти вместе.

Он с благодарностью присоединился к ней и засеменил по мокрым, по-мартовски холодным переулкам домой, не сказав ей ни единого слова, кроме пожеланий доброй ночи.

На следующий день Маргрет Дирламм пришла в магазин, и он получил возможность обслужить ее. Он прикасался к каждому рулону бельевой ткани, словно это был шелк, и орудовал метром как смычком, он вкладывал чувства в малейшую деталь процесса обслуживания и втайне надеялся, что она хоть словечком обмолвится о вчерашней репетиции и о самом хоре. И в самом деле, уже уходя, в дверях, она сказала:

— А я и не знала, что вы тоже поете, господин Онгельт. И давно вы этим занимаетесь?

И пока он, справляясь с сердцебиением, воскликнул:

— Да — в общем так — с вашего позволения! — она, слегка кивнув, уже исчезла в переулке.

«Ну и дела!» — подумал он про себя и погрузился в мечты о будущем и впервые в жизни перепутал полушерстяную тесьму с чисто шерстяной.

Тем временем приближалась Пасха, и так как церковный хор должен был петь как в Страстную пятницу, так и в Пасхальное воскресенье, репетиций на этой неделе было больше обычного. Онгельт никогда не опаздывал и старался ничего не испортить; все относились к нему доброжелательно. Только Поль, казалось, была им недовольна, ему это было неприятно, поскольку она была единственная среди дам, к кому он питал полное доверие. И регулярным оставалось правило, что домой они всегда шли вместе. Хотя предложить себя в спутники Маргрет Дирламм всегда было его заветным желанием, он даже принял такое решение, но исполнить его у него не хватало мужества. И поэтому он шел рядом с Паулой. В первый раз они не обмолвились по дороге ни словом. В следующий раз Кирхер взяла его в оборот и спросила, почему он все время молчит — он что, боится ее?

— Нет, — выдавил он испуганно, — это нет — более того — определенно нет — напротив.

Она тихонько засмеялась и спросила:

— А как обстоят дела с пением? Вам это приносит радость?

— В общем, да — очень — так точно.

Она покачала головой и тихо сказала:

— С вами действительно невозможно разговаривать, господин Онгельт. Вы не даете внятного ответа.

Он беспомощно посмотрел на нее и произнес что-то нечленораздельное.

— Я не хотела сказать ничего плохого, — продолжала она. — Вы верите мне?

Он энергично закивал.

— Ну тогда дальше. Вы в самом деле не можете сказать ничего другого, кроме «как так», или «все-таки», или «с вашего разрешения» и тому подобной ерунды?

— Нет, как же, я могу, хотя — разумеется.

— Да, вот именно, что разумеется. Скажите, ведь по вечерам со своей матерью или теткой вы разговариваете нормально, разве нет? Так и сделайте это и со мной, и с другими людьми. Ведь можно вести вполне разумный диалог. Разве вам этого не хочется?

— Конечно, да, я хочу — определенно…

— Ну вот и хорошо, это разумно с вашей стороны. Теперь мы можем и поговорить. Мне надо вам кое-что сказать.

И она стала разговаривать с ним так, как он к этому не был приучен. Она спросила, что ему надо в церковном хоре, когда он не умеет петь, а те, кто там поет, все значительно моложе его. И разве он не замечает, что над ним иногда посмеиваются и тому подобное. И чем дольше содержание ее речей обескураживало его, тем сильнее он ощущал доброту и благожелательность в ее словах. Размягчившись, он колебался между холодным неприятием и сентиментальной благодарностью. Они уже дошли до дома Кирхеров. Паула протянула ему руку и сказала совершенно серьезно:

— Спокойной ночи, господин Онгельт, и не обижайтесь на меня. В следующий раз мы продолжим наш разговор, идет?

Сбитый с толку, шел он домой, и как бы ни было ему больно, когда он думал о ее разоблачениях по поводу него, тем не менее это было для него внове и утешало, что кто-то так по-дружески и так серьезно и доброжелательно разговаривал с ним.

По дороге домой после следующей репетиции ему уже удалось немного поговорить в довольно внятном стиле, примерно как дома с матерью, и благодаря этой удаче возросло его мужество и его доверие. На другой вечер он так расхрабрился, что попытался сделать признание, он даже почти решился произнести имя Дирламм, поскольку поверил в невозможное, что Паула, если она будет все знать, поможет ему. Но она не дала ему этого сделать. Она вдруг резко оборвала его попытки признания и сказала:

— Вы хотите жениться, так ведь? Это самое разумное, что вы можете сделать. Вы уже достигли нужного возраста.

— Возраста — да, уже, — произнес он печально. Но она только засмеялась, и он молча пошел домой, не получив утешения. В следующий раз он опять заговорил об этом своем намерении. Поль только возразила, что надо бы знать, на ком он хочет жениться; ясно только одно, что та роль, которую он играет в хоре, не поспособствует этому, потому что молодые девушки готовы принять в своем возлюбленном все, что угодно, только не то, что он смешон.

Душевные муки, в которые повергли его эти слова, несколько отступили на задний план в связи с волнением и подготовкой к Страстной пятнице, в которой Онгельт в первый раз должен был показаться на подиуме перед органом в составе хора. С особой тщательностью оделся он в это утро и пришел раньше назначенного времени в церковь в цилиндре, как настоящий франт. Когда ему указали его место, где он должен был стоять, он снова обратился к тому своему товарищу, который обещал ему помочь. Тот и в самом деле не забыл обещания и сделал знак органисту, а тот, ухмыляясь, принес небольшой ящик и поставил его на место, предназначенное для Онгельта, и попросил коротыша подняться на него, так что Онгельт тоже получил преимущества высокорослых теноров — мог все видеть и быть увиденным. Правда, стоять на ящике было делом не из легких, да и небезопасно: нужно было все время следить за равновесием, его даже пот прошиб при мысли, что он может свалиться с ящика, сломать ногу и оказаться у барьера, где стояли девушки, поскольку выступающая часть органа резко спускалась вниз уступами к нефу. Зато он имел удовольствие смотреть с головокружительно близкого расстояния на затылок Маргрет Дирламм. Когда пение и церковная служба закончились, он почувствовал себя совершенно обессиленным и сделал глубокий вдох, когда двери открылись и зазвонили колокола.

На другой день «Кирхерполь» бросила ему упрек, что его искусственное возвышение в хоре отдает высокомерием и делает его смешным. Он обещал в дальнейшем не стыдиться больше своего маленького роста, однако хотел завтра во время пасхального торжества последний раз воспользоваться ящиком, хотя бы ради того, чтобы не обижать того господина, который ему это устроил. Она не решилась сказать ему, неужели он не видит, что тот принес ящик, чтобы подшутить над ним. Покачав головой, она оставила его с его верой и только сердилась на его глупость и была одновременно растрогана его простодушием.

В Пасхальное воскресенье в церковном хоре все было еще на градус торжественнее, чем в последний раз. Исполнялась трудная музыка, и Онгельт храбро балансировал на помосте. К концу хорала он вдруг с ужасом почувствовал, что точка опоры под его ногами шатается и грозит утратить устойчивость. Ему не оставалось ничего другого, как стоять не шевелясь, чтобы предотвратить падение на уступы. Это ему удалось, и скандала или несчастья не случилось, разве что только тенор Онгельт под легкий треск медленно укоротился и с перекошенным от страха лицом опустился вниз и стал невидимым. Регент хора, неф, хоры и прекрасный затылок блондинки Маргрет один за другим исчезли из его поля зрения, зато он благополучно приземлился, и в церкви никто ничего не заметил, кроме ухмыляющихся братьев-певчих и части близко сидевших мальчиков приходской школы. Над местом его позора торжествовал и ликовал прекрасный пасхальный хорал.

Когда под кераус[36] органиста народ покидал церковь, хор еще оставался стоять на подиуме, дожидаясь последних слов регента, потому что завтра, в понедельник на Пасху, должна была состояться, как обычно каждый год, праздничная прогулка за город. От этой загородной прогулки Андреас Онгельт с самого начала ожидал многого. Он даже набрался мужества спросить фрейлейн Дирламм, поедет ли она с ними, и вопрос задал без особенного труда.

— Да, конечно, я поеду, — сказала красивая девушка совершенно спокойно и добавила: — Кстати, вам не было больно? — При этом она еле сдержала улыбку и, не дожидаясь ответа, убежала. В тот же момент Паула посмотрела на них сочувственным и серьезным взглядом, только усилившим смущение Онгельта. Его вспыхнувшая на мгновение храбрость была также мгновенно подавлена, и если бы он не поговорил уже с мамой об этой поездке и та не высказала желания участвовать в ней, он сейчас бы с большим удовольствием отказался и от поездки, и от хора, и от всех своих тщетных надежд.

Понедельник на Пасху был ясным и солнечным, и в два часа за городом в Лиственничной аллее собрались все члены хора и некоторые приглашенные гости и родственники. Онгельт привел мать. Накануне вечером он ей признался, что влюблен в Маргрет, и пусть надежды у него мало, он все же надеется на материнскую помощь и на успешную загородную прогулку. Как бы ни хотела она всего самого лучшего для своего «малыша», Маргрет казалась ей слишком юной и слишком красивой для него. Можно было, конечно, попробовать, поскольку главным было найти жену для Андреаса, хотя бы уж ради ведения дел в магазине.

В путь двинулись без пения, потому что дорога в лесу была довольно крутой и карабкаться наверх было тяжело. Госпожа Онгельт тем не менее собралась с силами и справилась с дыханием, с тем чтобы внушить сыну, как надо вести себя на прогулке и вступить потом в обстоятельный разговор с госпожой Дирламм. Мать Маргрет услышала во время подъема в гору, когда она вынуждена была экономить воздух для самых необходимых ответов, много приятного и интересного. Госпожа Онгельт начала разговор с погоды, затем по достоинству оценила церковную музыку, воздала хвалу выносливости госпожи Дирламм и высказала восторги по поводу весеннего платья Маргрет, она задержалась на беседе о туалетах и под конец описала тот удивительный подъем, который испытала в последние годы торговля бельевыми товарами в магазине ее золовки. Госпоже Дирламм не оставалось ничего другого, кроме как отреагировать на это похвалой в адрес юного Онгельта, у которого такой прекрасный вкус и отличные коммерческие способности, что заметил и признал ее муж еще раньше, во время учебы Андреаса. На эту лесть восхищенная мать ответила слабым вздохом. Да, конечно, Андреас очень старательный и еще многого добьется в жизни, да и этот великолепный магазин практически уже его собственность, вся беда лишь в его застенчивости по отношению к женщинам. В свое время как-то не было желания жениться да и подходящей добродетельной партии на роль жены, но больше всего не хватало чувства доверия и активности.

Госпожа Дирламм принялась утешать озабоченную мать, и если она и была далека от мысли думать при этом о дочери, все-таки заверила госпожу Онгельт, что союз с Андреасом для любой незамужней девицы их города может быть только желанной благодатью. Для матери эти слова были как мед.

А Маргрет тем временем вместе с компанией ушла далеко вперед, и к этой небольшой группе молодых и веселых людей присоединился также и Онгельт, хотя ему было очень трудно поспевать за ними на своих коротеньких ножках.

Все опять относились к нему очень приветливо, поскольку для этих озорников пугливый коротышка с влюбленными глазами был готовым объектом для насмешек. Хорошенькая Маргрет была с ними заодно и вовлекала своего обожателя время от времени с мнимой серьезностью в разговор, так что он от счастливого возбуждения и проглатывания частей фраз основательно взмок.

Но радость была недолгой. Постепенно бедный малый заметил, что у него за спиной над ним потешаются, и даже если готов был с этим смириться, он тем не менее чувствовал себя подавленным и утратил всякую надежду. Но он постарался, чтобы внешне никто ничего не заметил. Разнузданное веселье нарастало с каждой минутой, и он натужено смеялся вместе со всеми — тем громче, чем отчетливее понимал, что намеки и шутки нацелены на него. Наконец самый дерзкий из молодых людей, длинный, как телеграфный столб, помощник аптекаря закончил все издевательства грубой шуткой.

Они как раз проходили мимо роскошного старого дуба, и аптекарь вызвался дотянуться руками до нижнего сука высокого дерева. Он несколько раз подпрыгнул, но так и не достал, и окружившие его спутники уже начали подтрунивать над ним. Тут ему пришла в голову идея выкинуть злую шутку и вернуть себе расположение, подставив под насмешки кого-то другого. Неожиданно он обхватил за туловище маленького Онгельта, поднял его вверх и потребовал, чтобы тот ухватился за сук и повисел в воздухе. Застигнутый врасплох Онгельт стал возмущаться и наверняка не пошел бы на это, если бы не испугался, зависнув на суку, что рухнет вниз. В его положении не оставалось, однако, ничего другого, как ухватиться руками за ветку; как только поднявший это заметил, он отпустил его, и Онгельт беспомощно повис под общий смех молодежи высоко над землей, болтая ногами и издавая гневные выкрики.

— Вниз! — громко кричал он. — Снимите меня немедленно с дерева, эй, вы!

Его голос сорвался, он чувствовал себя совершенно раздавленным и обреченным на вечный позор. А аптекарь заявил, они требуют выкупа, и все радостно захлопали в ладоши.

— Вы должны выкупить свою свободу! — крикнула Маргрет Дирламм.

Против нее он не мог устоять.

— Да, да, — закричал он, — но только побыстрее!

Его мучитель произнес небольшую речь, содержание которой сводилось к тому, что господин Онгельт вот уже три недели является членом церковного хора, но никто до сих пор так и не слышал, как он поет. Так вот он не будет вызволен из его высокого и опасного положения, пока не споет для собравшихся одну из песен.

Едва он кончил говорить, Андреас сразу запел, чувствуя, что силы оставляют его. Почти навзрыд он затянул строчку «Подумай о часе…» и, не допев ее до конца, выпустил из рук ветку и с криком рухнул вниз. Все очень испугались, и если бы он сломал ногу, то вполне мог бы рассчитывать на покаянное сочувствие. Но он встал на ноги, бледный, но невредимый, схватил свою шляпу, валявшуюся рядом во мху, тщательно водрузил ее на законное место и молча ушел — назад, тем же самым путем, каким они пришли сюда. За первым же поворотом он сел у края тропинки и попытался отдышаться.

Здесь его и нашел аптекарь, который, мучимый совестью, пошел за ним. Он попросил прощения, не получив от Онгельта никакого ответа.

— Мне в самом деле очень жаль, — сказал он еще раз жалобным голосом, — тут не было никакого злого умысла. Пожалуйста, простите меня и давайте пойдем опять дальше вместе!

— Да уж чего там, — ответил Онгельт и отмахнулся, и тогда аптекарь ушел, не испытав облегчения.

Немного позже появилась вся компания, а также обе матери. Онгельт подошел к своей матери и сказал:

— Я хочу домой.

— Домой? Но почему? Что-нибудь случилось?

— Нет. Просто нет никакого смысла, я теперь это точно знаю.

— Ах так? Тебе отказали?

— Нет. Но я знаю…

Она оборвала его на полуслове и потащила за собой.

— А вот теперь, пожалуйста, без фокусов! Ты пойдешь со всеми, и все получится. За кофе я посажу тебя рядом с Маргрет, будь готов к этому.

Он озабоченно потряс головой, но подчинился и пошел со всеми дальше. «Кирхерполь» попробовала завязать с ним разговор, но отказалась от этого, потому что он молча смотрел перед собой на дорогу, и у него было такое сердитое и огорченное лицо, какого никто никогда не замечал у него.

Через полчаса компания достигла цели прогулки — маленькой деревеньки в лесу, харчевня которой славилась отлично приготовленным кофе, а поблизости находились руины крепости рыцарей-разбойников. В садике при харчевне добравшаяся сюда раньше молодежь затеяла свои игры. Из харчевни вынесли столы и сдвинули их, молодые люди принесли стулья и скамейки, накрыли столы скатертями и уставили подносами с чашками, кофейниками, тарелочками и печеньем со сдобами. Госпоже Онгельт действительно удалось усадить сына рядом с Маргрет. Он, однако, никак не осознавал своей удачи, а по-прежнему безутешно пребывал в состоянии постигшего его несчастья, механически помешивал ложечкой остывший кофе и упорно молчал, несмотря на все взгляды, что посылала ему мать.

После второй чашки заводилы решили предпринять поход к руинам и игры продолжить там. Молодежь с шумом поднялась из-за стола. И Маргрет Дирламм тоже встала со всеми вместе, и, вставая, передала унылому и тупо уставившемуся перед собой Онгельту свою изящно расшитую перламутром сумочку со словами:

— Пожалуйста, посмотрите за моей сумочкой, господин Онгельт, пока мы будем играть.

Он кивнул и взял сумочку. Он принял ее с убийственной мыслью, что останется со стариками и не будет участвовать в играх, — мыслью, больше не удивившей его. Его удивило только, что он не понял этого с самого начала, эту странную приветливость на репетициях, историю с ящиком, все остальное.

Когда молодежь ушла и оставшиеся участники продолжали пить кофе и вести беседу, Онгельт незаметно покинул свое место и направился через поле за садом к лесу. Хорошенькая сумочка, которую он нес в руке, радостно сверкала в лучах солнца. Он остановился перед свежим пнем. Вытащил платок, расстелил его на светлой влажной древесине и сел. Он обхватил голову ладонями и погрузился в грустные мысли, и когда его взгляд снова упал на играющую красками сумочку, а порыв ветра донес до него крики и радостные возгласы компании, он еще ниже опустил тяжелую голову и беззвучно, по-детски, заплакал.

Он просидел так не меньше часа. Глаза его высохли, волнение улеглось, но трагизм положения и безнадежность его устремлений стали ему теперь яснее ясного. Он услышал приближение легких шагов, шуршание платья, и прежде чем успел вскочить, перед ним выросла фигура Паулы Кирхер.

— В полном одиночестве? — спросила она шутливо. Он не ответил, она посмотрела на него повнимательнее, посерьезнела и вдруг спросила с женской теплотой: — Ну в чем дело? Разве случилась какая беда?

— Нет, — сказал Онгельт тихо и, не подыскивая фраз, продолжил: — Нет. Я просто понял, что не гожусь для этой компании. И что был для вас шутом гороховым.

— Ну чтобы так все плохо, нельзя сказать…

— Нет. Это именно так. Я был для вас шутом, особенно для девушек. Потому что я человек добродушный и принимал все за чистую монету. Вы были правы, мне не следовало приходить в хор.

— Вы всегда можете из него выйти, и все опять будет хорошо.

— Выйти я, конечно, могу, и лучше я сделаю это сегодня, чем завтра. Но хорошо мне от этого вовсе не станет.

— Почему же?

— Потому что я стал для нее предметом насмешки. И потому что теперь совершенно нет никакой…

Рыдания захлестнули его. Она осторожно спросила:

— …и потому теперь нет никакой?..

Дрожащим голосом он закончил:

— Потому что теперь ни одна девушка не будет испытывать ко мне уважение и относиться серьезно.

— Господин Онгельт, — медленно произнесла Паула, — вы несправедливы. Или вы считаете, что я не уважаю вас и не отношусь к вам серьезно?

— Да, тут вы правы. Я верю вам, что вы меня уважаете. Но дело не в этом.

— А в чем?

— О Боже! Я не должен об этом говорить! Но я становлюсь совершенно безумным, когда думаю, что любой другой лучше меня, но я ведь тоже человек, ведь так? Но за меня — за меня — не захочет выйти ни одна девушка!

Возникла долгая пауза. И Паула сказала:

— Да, но вы спросили хоть одну из них, хочет она этого или нет?

— Спросил? Нет, я этого не сделал. А зачем? Я и так знаю, что никто не хочет.

— Так вы что же, хотите, чтобы девушки сами пришли к вам и сказали: «Ах, господин Онгельт, простите, но я просто ужас как хотела бы полюбить вас и чтобы вы на мне женились!» Да, этого вам придется, пожалуй, ждать долго!

— Я понимаю, — вздохнул Андреас. — Вы же знаете, что я имею в виду, фрейлейн Паула. Если бы я был уверен, что кто-то хорошо относится ко мне и хоть немножко любит меня, тогда…

— Тогда вы будете настолько милостивы и подмигнете ей или поманите пальчиком! Боже праведный, да вы — вы…

С этими словами она бросилась бежать, но не со смехом, а со слезами на глазах. Онгельт не мог этого видеть, но почувствовал что-то странное в ее голосе и в том, что она убежала, поэтому он бросился за ней вслед, и, когда догнал ее, оба они не могли произнести ни слова, а вдруг обнялись и поцеловались. Так и случилась помолвка Онгельта.

Когда он смущенно и вместе с тем храбро возвратился с невестой, держа ее за руку, в сад харчевни, все уже собрались уходить и дожидались лишь их двоих. В общей суматохе, удивлении, покачиваниях головами и пожеланиях счастья прекрасная Маргрет подошла к Онгельту и спросила:

— Так, а где вы оставили мою сумочку?

Жених смутился и побежал в лес, а за ним Паула. На том месте, где он так долго сидел и плакал, в бурой листве, переливаясь блесками, лежала сумочка, и невеста сказала:

— Это хорошо, что мы еще раз пришли сюда. Тут лежит твой платок.

Хаванг — маленькая деревушка, о которой никто никогда бы и не знал, если бы недавно там не возник огромный кирпичный завод. Этот завод был также виной тому, что проложенный от Битрольфингена до Кемпфлисхайма железнодорожный путь был в конце концов продлен до Хаванга. А поскольку я испытывал раньше слабость к маленьким местечкам, расположенным на никому не известной конечной станции, я прибыл однажды в начале лета в Хаванг, снял в крестьянском доме комнатенку и устроился на длительное пребывание. Я хотел написать книгу, которая могла родиться только в сельской тиши, где никто не нарушает покой; некоторые начальные страницы и различные наброски я и сегодня еще храню как память о прекрасных годах юности.

Конечно, скоро выяснилось, что и Хаванг не был тем местом, где могло бы родиться мое произведение. Во всем остальном деревушка мне нравилась, и поскольку сбор чемодана, отъезд и прощание — занятие всегда безрадостное, я на первое время остался там, куда прибыл, и даже решил стать в Хаванге на одно прекрасное лето старше. Я подолгу лежал на опушке леса и наблюдал за крестьянами, занятыми июньской работой, тайком в ручье рыбачил Тэлис, осматривал производство кирпича и вечерами рассказывал уставшим за день хозяевам про свои путешествия и про планы, пока им это не надоедало и они не переставали меня слушать.

А потом началась скука. Встав утром с постели, этак часов в семь, я слонялся по деревне и долго обдумывал, в каком направлении мне пойти. Иногда я поднимался в гору в сторону леса, иногда спускался вниз и шел долиной к кирпичному заводу или отправлялся половить рыбу, и чаще всего возвращался снова деревенской улицей к себе в дом, усаживался в саду, наблюдал, как зреют в листве маленькие зеленые яблочки, и слушал, как жужжат в траве шмели и пчелы. Несколько раз я ходил к станции — зданию из гофрированного железа длиной три метра — и смотрел, как прибывает и снова уезжает единственный за день поезд, кто приехал или не приехал на нем, это уж как получится, и именно там, на станции, меня чаще всего настигало ощущение скуки. Однажды я затеял разговор со смотрителем, узнал все тарифы грузовых перевозок по железной дороге и все расстояния от одной станции до другой и, наконец, спросил, только потому, что день тянулся бесконечно и мне не хотелось, чтобы беседа иссякла, есть ли на этой железной дороге сезонные билеты. Смотритель станции выдал мне подробнейшую справку. Имеются билеты отсюда до Битрольфингена на двадцать четыре поездки, и стоят они столько-то и столько-то. Скидка в цене в сравнении с обычными билетами была, как подсчитал для меня смотритель, довольно внушительной, и каждый, кто жил здесь и имел в Битрольфингене дела, покупал, естественно, такой сезонный билет. Я уже не могу точно сказать, как это получилось, но только в конце разговора я чувствовал себя обязанным, раз уж я столько времени отнял у этого вежливого чиновника, купить сезонный билет. И теперь я мог каждый день, если появится желание, ездить в Битрольфинген, вот только сегодня нет, потому что поезд уже ушел.

Назавтра в полдень я явился на станцию с приятным чувством, что на сегодня у меня есть дело и есть цель, и стал ждать отправления поезда. Кроме меня, желающих путешествовать не было, но к составу были прицеплены два вагона кирпичей и, когда мой вагон хорошенько прогрелся на полуденном солнце, мы с шумом и пыхтением отбыли. Тут же вошел кондуктор, пробил первую дырку в моем желтом сезонном билете и принялся приятно беседовать со мной, раз уж я оказался постоянным пассажиром на будущее; беседа заняла весь путь до Кемпфлисхайма. Там мы сделали остановку и взяли еще двух пассажиров. Один из них тут же заснул в своем углу. Другой, которого я расценил как торговца рогатым скотом, немедленно взял в оборот кондуктора, и тот, уже не обращая на меня никакого внимания, сразу откликнулся на предложение пожилого человека, причем с таким усердием, что я оставил все надежды еще раз заинтересовать его своей персоной, и стал смотреть в окно.

Я увидел кое-что новенькое. Названия станций до Битрольфингена, которых было немало, я мог теперь перечислить по памяти. Станции по большей части тоже из гофрированного железа, но три из них все же каменные, и в том числе Верисбюэль, о котором речь впереди. Постепенно вагон заполнялся, но ко мне так никто и не подсел, я был чужой здесь и ехал все дальше и дальше, разглядывая долины, леса и селения. При каждой станции была харчевня, и на каждой из них висела одна и та же вывеска: «Пристанционный трактир». На каждой станции стоял на перроне смотритель в фуражке с красным козырьком, а за маленьким пыльным окошком его крошечного служебного помещения в один квадратный метр виднелся телеграфный аппарат: с медным колесом и бесконечно длинной узкой бумажной лентой поверху.

Я многое увидел за эту поездку, но не все могу здесь описать. Кое-что я уже позабыл, а кое-что еще не отстоялось и со временем покроется пылью и уйдет в небытие — но одно я не забыл и никогда не забуду. Это станция в Верисбюэле.

Она уже потому бросалась в глаза, что была построена из камня, и у нее был не только первый и единственный этаж, как у всех станций, а еще и верхний с четырьмя окнами. Внизу находился смотритель, за его стеклянной дверью таинственно поблескивало маленькое медное колесо, рядом с дверью висел почтовый ящик, а под ним на полу сидел маленький мальчик с белым шпицем. Все это я охватил мельком, бросив беглый взгляд. Я поднял глаза и взглянул наверх, где сияли четыре окна. Огромной радостью было смотреть на них — на каждом подоконнике стояло по шесть зеленых горшков, а из них свисало множество гвоздик всех цветов, но больше белые и красные. Даже казалось, что через пыльный, пропитанный тяжелыми запахами пристанционный воздух доносится их запах.

Это было самое очаровательное, что я увидел за всю поездку. Некоторые станции давили на меня и вызывали оцепенение, чудовищно похожее на оставленную в Хаванге скуку, и я с тоской думал о двадцати трех поездках, которые еще только предстояло мне отработать согласно купленному сезонному билету. При виде солидной станции и украшенных гвоздиками окон в моей душе опять возликовала радость и проснулась жажда жизни, я был полон радужных мечтаний и чувствовал, что не все в жизни потеряно.

И так как радость редко приходит одна, то после чуда с гвоздиками очам моим предстало еще одно волшебство, правда, прошло немало времени, прежде чем я его открыл. К счастью, на этой примечательной станции мы стояли больше четверти часа, и после того как мой взор вдоволь насладился прелестными цветочками, мне явилось нечто еще более прекрасное. Дело в том, что в третьем окне стояла в темной комнате, наполовину скрытая горшками с цветами, таинственная прекрасная девушка с черными волосами и белыми щечками, она внимательно и с любопытством смотрела вниз на нас. Прелестное дитя, подумал я, стоит там и смотрит вниз, возможно, на каждый поезд, и скучает и ищет новое лицо и короткий проблеск внешнего мира, чтобы потом думать об этом целый длинный тихий день, получив заряд чувств. Она нравилась мне, и я жалел ее, хотя ничего о ней не знал, и мне доставляло удовольствие видеть, как она выглядывает, прячась за своим висячим садом.

Тем временем ее взгляд упал на меня, и я тут же скромно отвел глаза, и лишь через некоторое время отважился снова взглянуть в ее сторону: она все еще стояла на том же месте и смотрела на меня, именно на меня, и я не сумел ничего сделать, а потому несколько секунд просто смотрел в ее темные глаза. Она стояла не двигаясь, и выдержала мой взгляд, ни разу не моргнув, так что я смутился и первым посмотрел вбок. Тут поезд тронулся и поспешил набрать скорость, так что я тихонько сидел на своем месте и думал сплошь о приятных вещах. И день, и поездка, и сезонный билет снова радовали меня. Я попытался вспомнить, какие у нее волосы — черные или она шатенка, и что она сейчас может делать, гадал я, видимо, поливает цветы, а потом поставит букетик этих цветов на свой столик, где лежат швейные принадлежности и другие ее какие-то вещи: книга и несколько фотографий, коробочка из слоновой кости с иголками, и стоит мраморный мопсик или львенок.

Станции так и мелькали одна за другой, я едва успевал их заметить, словно ехал на скором поезде. Конечной станцией был Битрольфинген, где все должны были покинуть вагон. У меня было три часа времени, чтобы осмотреть городок, выпить пива и узнать, что ризница со старинной резьбой закрыта, поскольку ризничий сегодня так и не появился. Что означало само собой, я скоро приеду сюда еще раз. Пиво я выпил в садике у хозяина харчевни под круглыми кронами каштанов, и чтобы не упустить момента возвращения домой, я пораньше вернулся на станцию и принялся наблюдать через маленькое окошко за работой телеграфиста. Но вскоре заметил, что обстоятельства дела носят здесь более принципиальный характер. Смотритель сначала бросал недовольные взгляды в мою сторону, видимо, сердился, что я смотрю на него в окошко, а потом, увидев, что я все еще стою, не трогаясь с места, рывком раскрыл окно и закричал: «В чем дело? Вы хотите купить билет? До отхода поезда еще целых полчаса!»

Я приподнял шляпу и сказал: «Нет, спасибо. У меня сезонный проездной». Тут он стал чуть вежливее и согласился потерпеть, что я стою возле окна, пока он пробивает узкую ленту тире и точками. Время вышло, пора было садиться в поезд. Уже начало смеркаться, когда мы тронулись в обратный путь, но дни в июне длинные, и, когда мы прибыли в Верисбюэль, солнце еще не закатилось и даже светило золотистыми лучами и нагревало окна в здании станции, а за ними и пышно цветущие гвоздики. Девушки, которую я так хотел увидеть, не теряя больше понапрасну время, не было, и весь этот блеск тут же показался мне излишним расточительством. Но как раз в тот момент, когда впереди что-то запыхтело и зашипело, а кондуктор, торопя окончание рабочего дня, с удвоенным усердием захлопнул двери, в третьем окне вдруг появилась, не прячась, красивая темноволосая девушка, улыбнулась вслед уходящему поезду, окутанному парами, и опять заставила вспыхнуть внутри меня огонек радости. На этот раз ее волосы показались мне не такими уж черными, в них даже прятался светлый, если не золотой, лучик, но, возможно, он задержался там при закате солнца.

Довольный своим путешествием и проведенной таким образом половиной дня, я прибыл в Хавангу, где вновь оказался единственным пассажиром, которого ободряюще приветствовал смотритель станции с чувством цеховой солидарности, словно благодаря сезонному билету я сблизился душой с железнодорожниками. Дома, в моей крестьянской каморке, все имело какой-то безутешный вид, будто я отсутствовал целую вечность, и перед тем как заснуть, я решил, что завтра снова поеду в Битрольфинген. Может быть, ризница с художественной резьбой, имеющей историческую ценность, будет открыта и пиво под тенистыми каштанами будет иметь такой же превосходный вкус, а тамошний железнодорожный служащий признает во мне постоянного пассажира и станет приветливее ко мне, возможно даже, покажет, как работает телеграфный аппарат, что давно уже разжигает мое любопытство. Может, и барышня в Верисбюэле опять будет стоять за гвоздиками, во всяком случае, гвоздики определенно будут на месте, а сама поездка окажется для меня в некотором роде бесплатной.

Однако на следующий день я остался в Хаванге. Мне пришло в голову, что та девушка в конечном итоге еще, чего доброго, вообразит, будто я снова приехал уже из-за нее, или вдруг почувствует себя оскорбленной, или как-нибудь по-другому ложно истолкует мое поведение. Поэтому я остался дома, сходил на кирпичный завод и валялся пополудни с тоненькой книжкой на сене до тех пор, пока голод не погнал меня в деревню.

Но уже следующим днем мне представилось, что поездка будет вполне уместной. Я ведь мог, если прелестная барышня сделает кислое лицо, отклониться в поезде от окна и наблюдать за ней украдкой. В конце концов, я решительно хотел осмотреть старину в Битрольфингене и вообще использовать возможность, имея сезонный билет, ознакомиться с этой местностью, сделать некоторые наблюдения и зарисовки. Я с чистой совестью отправился в путь, опять увидел спящего человека в углу, и торговца рогатым скотом, и многих других пассажиров, снова садившихся в поезд, как и позавчера, я предложил кондуктору сигару и уже чувствовал себя сжившимся с поездом и имеющим к нему самое прямое отношение. На подъезде к Верисбюэлю я настроился на тайное ожидание и насторожился, увидев издали каменное здание станции, а затем и почтовый ящик и окна с цветами, за которыми я в душе уже соорудил для себя что-то родное как прибежище для собственных радостных мыслей. И я не стал отклоняться назад, когда в окне на прежнем месте появилась девушка и стала смотреть на поезд. Она взглянула сначала на маленькое купе в переднем вагоне, это был второй класс, но там, как всегда, никого не было, а потом на наши окна, и тут же обнаружила меня, она смотрела мне в лицо, не отводя глаз, и мне показалось, что при этом она слегка и очень мило улыбнулась, ее улыбку я не посмел отнести на свой счет, но очень возрадовался и расценил про себя, особенно не задумываясь, как маленькое приятное событие. Она опять стояла чуть позади цветов, в глубине комнаты, так что не каждый мог ее видеть, и ее волосы снова казались мне совершенно черными, а на белом, чуть бледном лице темнели глубоко посаженные глаза. Поезд уже тронулся, но я все еще смотрел наверх и не спускал с нее глаз, и она тоже продолжала стоять, и я все еще видел ее в окне, хотя она стала совсем маленькой, а контуры утратили ясность. Мне казалось, она улыбается теперь не таясь, очень мило и приветливо, и смотрит прямо на меня, но скорее это все же было игрой моего воображения, чем правдой, потому что ее лицо с такого расстояния было всего лишь светлым пятном.

Так как я не знал, как ее зовут, и не решался кого-нибудь спросить об этом, весь остальной путь я занимался тем, что придумывал для нее разные красивые имена. Сначала самым подходящим именем я выбрал Хедвиг и самым прекрасным из всех, но вскоре подумал, что Гертруда гораздо красивее и подходит ей больше, так что для меня она звалась теперь Гертрудой, и когда я к своим позавчерашним мыслям присовокупил сегодняшние представления о ней и даже дал ей имя, то в отношении незнакомки у меня сложилась уже довольно определенная картина.

В Битрольфингене я спустился в ризницу и осмотрел старинную резьбу кафедры и надгробные плиты с искусной чеканкой захороненных здесь ушедших в мир иной знатных господ и служителей церкви, но не смог там долго пробыть и поспешил своевременно вернуться на станцию, где наш локомотив как раз смазывали и заправляли водой. Смотритель вежливо ответил на мое приветствие и даже спросил, не из Верисбюэля ли я приехал. Когда я сказал «нет, из Хаванга», он принялся расхваливать расширение дела на тамошнем кирпичном заводе и высказал догадку, что там я и работаю. Разочаровывать его я не стал, тем более что такой поворот даже мог оказаться для меня полезным, и когда я сел в поезд, у меня было такое ощущение, будто я сделал это уже в сотый раз и действительно что-то значу для этой местной железнодорожной ветки и самой местности.

Солнце светило вечерним закатом, золотило луга и красные черепичные крыши, когда мы снова прибыли в Верисбюэль; маленький мальчик опять сидел под почтовым ящиком, на сей раз без шпица, а над ним, наверху в окне, снова стояла в ожидании девушка, в ее волосах играл солнечный луч, на лице лежал отблеск, что облегчало мое положение, и я мог лучше ее рассмотреть. На мой взгляд, ей было лет двадцать. На этот раз обошлось без фантазий — когда поезд дернулся и медленно покатился, на ее розовых губах сияла чистая, приветливая улыбка, и с этой улыбкой она смотрела мне прямо в глаза, мое сердце бешено забилось и запрыгало от радости. Смотри, говорил я себе, она уже знает тебя и вовсе на тебя не сердится! И на душе стало тепло, едва я подумал, что, возможно, она тоже думает обо мне, как я о ней, и задумывается, кто такой этой посторонний молодой человек.

Так что я хоть и не в первый раз, но влюбился, и это мое состояние нравилось мне чрезвычайно. Скуку как рукой сняло, и мне было стыдно перед самим собой, что я еще совсем недавно был в этом прекрасном месте ко всему глух и лишь слонялся кругом без дела. Леса показались мне теперь утром такими величественными и мирными на фоне светлых нив, как этого не смог бы описать ни один даже самый распрекрасный поэт, а горы вдали взирали на все со своей высоты так тихо и так задумчиво, что я постоянно глядел на них, одолеваемый мыслями, и весь следующий день прошел для меня легко и быстро, как до сих пор еще ни один из них в этой деревне. Повсюду творения рук Божьих трудились, не покладая своих, и все блестело и сверкало в лучах света и радостях жизни.

Однако всего этого великолепия хватило мне ненадолго, и уже через два дня я снова тронулся в путь. Да, она стояла у окна, и если вглядеться попристальнее, то, пожалуй, она даже ждала меня и обрадовалась, увидев снова. По крайней мере на лице у нее заиграла тихая радостная улыбка, и своими темными глазами она смотрела на меня так, что по мне мурашки забегали, словно она поцеловала меня. И стоило только об этом подумать, как мне сильно захотелось этого, и я решил про себя, что рано или поздно я добьюсь поцелуя от этого прелестного создания, что представлялось мне верхом блаженства, однако не такой уж и большой дерзостью. Поцелуй красивой серьезной девушки в губы всегда был моей заветной мечтой, шедшей от самого сердца, но так до сих пор и не сбывшейся. Сейчас мне это казалось возможным, и я чувствовал, что все склоняется к тому, чтобы вылиться в настоящее приключение. Может, мне надо было сразу кивнуть ей или тайком помахать, но мне казалось это слишком рискованным, и я решил дождаться обратного пути и прежде обдумать этот свой шаг.

Тем самым мне было над чем поразмыслить за остаток пути и во время пребывания в Битрольфингене, а также на обратном пути до Верисбюэля, но в итоге я остался при своем первоначальном решении поприветствовать ее сегодня, сделав какой-нибудь знак или помахав рукой. Если она ответит, будет очень хорошо, и тогда я посмотрю, что делать дальше, а если нет, значит, я ей неприятен и останусь нецелованным на долгие годы.

Осуществить намерение мне удалось. Стоило мне только увидеть Гертруду, как я кивнул ей и сделал приветственное движение рукой. И то и другое носило весьма осторожный характер и было неявным, но не ускользнуло от ее внимания, и она, к моей огромной радости, ответила мне, улыбнувшись и дважды кивнув.

Больше всего мне хотелось тут же выскочить из вагона и помчаться к ней, перепрыгивая на лестнице через ступеньки. Я еще раз вопросительно взглянул на нее, и она тут же показала мне свою радостную улыбку, словно вывесила в честь праздника флаг. Сомнений более не было, я нравлюсь ей, она меня отметила и, возможно, даже благосклонно примет мое ухаживание, будет окрылять меня как утреннее сияние, и я уже был готов лечь ради нее по первому зову на рельсы. Поезд тем временем уже отъехал, я молча попрощался с ней и поехал домой сквозь вечернее великолепие красок, преображавших землю.

Это был прекрасный миг, возможно, один из самых прекрасных в жизни, оставшихся в моей памяти. Все в золотом сиянии смеялось и ликовало, согревало юную душу, и я легко и блаженно парил на радужных крыльях как в раю, наполненном молодыми сердцами. А потом этот миг стал угасать, чего я даже не заметил, умчался и был таков, раньше, чем я осознал его, как и любое другое человеческое счастье.

Когда гимназист Мартин Хаберланд умер в возрасте семнадцати лет от воспаления легких, все с большим сожалением заговорили о нем и его многочисленных талантах, а также о том, как он был несчастлив — умер, не успев извлечь из талантов ни успеха, ни процентов с доходов, ни чистого капитала.

И это была правда, смерть красивого одаренного юноши очень огорчила и меня, и я с некоторым сожалением подумал: как невероятно много сосредоточено в мире таланта, если природа им так разбрасывается! Но природе все равно, что мы о ней думаем, а что касается таланта, то его и в самом деле имеется в таком избытке, что у наших художников скоро будут одни только коллеги и не будет зрителей.

С другой стороны, я не могу не сожалеть о смерти юноши в том смысле, что ему самому был нанесен огромный ущерб и он был лишен всего самого лучшего и прекрасного, что было предначертано только ему.

Кто был счастлив и здоров в семнадцать лет и у кого были хорошие родители, тот уже в большинстве случаев прожил лучшую часть своей жизни, и если его жизнь закончилась так рано и от недостатка великой скорби и ярких впечатлений и дикого образа жизни не стала частью симфонии Бетховена, то она, может быть, станет еще камерной музыкой Гайдна, а ведь такого про многие человеческие жизни не скажешь.

В случае Хаберланда я в этом абсолютно уверен. Молодой человек действительно пережил самые прекрасные моменты, какие ему было суждено пережить; он уловил несколько тактов неземной музыки, так его смерть стала неизбежной, потому что никакая жизнь не может быть после этого ничем другим, кроме как диссонансом. А то, что ученик пережил свое счастье во сне, вовсе не умаляет ценности этого, потому что многие люди проживают сны ярче, чем жизнь.

На второй день болезни, за три дня до смерти, гимназист при начавшейся лихорадке увидел следующий сон.

Его отец положил ему на плечо руку и сказал: «Я хорошо понимаю, что ты не можешь многому у нас научиться. Ты станешь великим и доброжелательным человеком и познаешь особенно большое счастье, какого нельзя получить дома, в родительском гнезде. Послушай меня: тебе надо сейчас преодолеть сначала гору познания, потом совершить поступки, а затем встретить свою любовь и стать счастливым».

Пока отец произносил последние слова, его борода стала длиннее, а глаза больше, в какой-то момент он выглядел как древний король. Потом он поцеловал сына в лоб и велел ему идти, и сын пошел вниз по широкой красивой лестнице, какие бывают во дворцах, и когда он шел уже по улице и собрался покинуть их городок, он повстречал свою мать, и она воскликнула: «Как же, Мартин, ты хочешь уйти, даже не попрощавшись со мной?» Он смущенно посмотрел на нее и постыдился сказать, он думал, что уже давно умер, потому что видел ее перед собой живой, и она была моложе и красивее, чем он помнил ее, да, в ней было даже что-то девичье, так что он, когда она его поцеловала, покраснел и не ответил ей поцелуем. Она посмотрела ему в глаза ясным небесным взглядом, который вошел в него словно свет, и кивнула ему, когда он, смущенный, пошел торопливо дальше.

За городом он без всякого удивления увидел вместо проселочной дороги и долины с дубовой рощей раскинувшуюся перед ним морскую гавань, где стоял большой старомодный корабль с рыжими парусами, поднимавшимися к золотистому небу, как на самой его любимой картине Клода Лоррена, и где вскоре после горы познания он сам взойдет на корабль.

Корабль и золотистое небо, однако, незаметно исчезли из видимости, и через некоторое время гимназист Хаберланд, проснувшись, оказался на проселочной дороге, уже далеко от дома, и шел он к горе, которая полыхала вдали алым закатом и никак не приближалась к нему, хотя он шел уже очень долго. На его счастье, рядом с ним шагал профессор Зайдлер, он на правах старшего сказал ему: «Здесь не подходит никакая другая конструкция, кроме ablativus absolutus[37], только с его помощью мы сможем неожиданно оказаться medias in res»[38]. Он последовал этому совету и вскоре вспомнил, что такое ablativus absolutus, который некоторым образом заключал в себе все его прошлое и прошлое мира и вообще с любым видом прошлого так основательно разбирался, что все светлело от настоящего и будущего. И тут он вдруг уже оказался на горе, а рядом с ним и профессор Зайдлер, и он неожиданно обратился к нему на ты, и Хаберланд точно так же отвечал профессору, и тот открылся ему, сказав, что он, собственно, его отец, и пока он это говорил, он делался все больше похож на его отца, и любовь к отцу и любовь к науке слились в душе гимназиста и стали от этого крепче и прекраснее, и пока он сидел и предавался думам и был окружен сплошь удивительными предчувствиями, его отец сказал: «Так, а теперь оглянись вокруг!»

Вокруг царила несказанная прозрачность, все в мире было в лучшем порядке и ясно как божий день; он абсолютно понял, почему его мать умерла и в то же время была жива; он понял до глубины души, почему люди так разнятся по внешнему виду, своим традициям и языкам и в то же время одинаковы по сути и близки как братья; он понял боль и нищету и внешнюю безобразность как нечто необходимое и желанное Богу или нужное для того, чтобы всем стать прекрасными и просветленными и громко говорить о порядке и радости мира. И прежде чем он окончательно разобрался в том, что находится на горе познания и становится мудрее, он почувствовал себя призванным действовать, и хотя вот уже два года он раздумывал о разных профессиях, но так и не решился ни на одну, он понял сейчас четко и твердо, что станет строителем, и было прекрасно это осознавать и больше не терзаться сомнениями.

Вскоре кругом все было покрыто белым и серым камнем, валялись балки и стояли машины, было много людей, и они не знали, что и как делать, а он показывал им, и объяснял, и командовал, держал в руках планы, и достаточно ему было махнуть или указать рукой, как люди уже бежали и были счастливы выполнять разумную работу, они поднимали камни и толкали перед собой тачки, укладывали балки и обтесывали каменные глыбы, и каждая рука, каждый взгляд подчинялись воле строителя. Дом быстро строился и превратился во дворец, возвещавший полями фронтонов и вестибюлями, дворами и сводчатыми окнами естественную, простую, радостную красоту, и было ясно, что, стоит только построить еще несколько таких сооружений, и нищета, и страдания, недовольство и раздражение исчезнут с лица земли.

По окончании строительства Мартина одолела сонливость, и он уже не так внимательно следил за всем, он слышал что-то вроде музыки и торжественности, окружавшей его, но сам с серьезностью и поразительным удовлетворением поддался глубокой и благодатной усталости. Оттуда его сознание выбралось только тогда, когда перед ним опять появилась его мать и взяла его за руку. Он знал, что она поведет его за собой в страну любви, и он затих и был полон ожидания и забыл все, что успел пережить и сделать во время этого странствия, только яркий свет с горы познания и построенного им дворца слепил его, достигая самого дна очищенной совести.

Мать улыбалась и держала его за руку, она спускалась с горы, погружаясь в сумеречный пейзаж, на ней было синее платье, и во время приятной ходьбы оно исчезло из его глаз, и то, что было ее синим платьем, стало синевой глубокой долины внизу, и пока он это понял, но не знал, была ли мать рядом с ним или нет, на него напала печаль, он сел на лужайку и принялся плакать, не испытывая никакой боли, вдохновенно и так же серьезно, как только что строил и потом отдыхал в состоянии усталости. Захлебываясь слезами, он чувствовал, что сейчас ему встретится то самое сладостное в жизни, что только способен пережить человек, и когда он попытался поразмыслить над этим, он уже знал, что это любовь, но не мог себе толком ее представить и остался с ощущением, что любовь — это как смерть, она исполнение желаний и она — вечер, за которым уже ничего не последует.

Он еще не додумал до конца, как все уже опять стало другим, внизу в синей долине играла вдали божественная музыка, а по лужайке шла фрейлейн Фослер, дочь председателя городского кантонального совета, и он опять уже знал, что любит ее. Лицо у нее было обычное, какое было всегда, но платье на ней было совсем простое и очень благородное, как на гречанке, и едва она приблизилась, как наступила ночь и ничего не было видно, кроме неба, полного больших ярких звезд.

Девушка остановилась перед Мартином и улыбнулась.

— Так, значит, ты уже тут? — сказала она приветливо, словно ожидала его увидеть.

— Да, — отвечал он, — мать показала мне дорогу сюда. Я все уже закончил, и строительство большого дома тоже, который должен был построить. Ты будешь в нем жить.

Но она лишь улыбнулась и посмотрела на него материнским взглядом, взвешенно и немного грустно, как взрослая.

— Что мне теперь делать? — спросил Мартин и положил руки на плечи девушки. Она наклонилась к нему и посмотрела ему в глаза с такого близкого расстояния, что он немного испугался и теперь уже ничего больше не видел, кроме этих ее больших спокойных глаз, а над ними в золотистом тумане множество звезд. Его сердце сильно билось и причиняло ему боль.

Прекрасная девушка прижалась губами к губам Мартина, и пока он таял, а вся его воля ускользала от него, наверху, в мрачной синеве, тихо звенели звезды, и пока он чувствовал, что наслаждается сейчас и любовью, и смертью, и самым сладостным на земле, что только может испытать человек, он услышал, как мир нежно звучит и кружится вокруг него хороводом, и, не отнимая губ от губ девушки и не желая более ничего другого на свете, он почувствовал и себя, и ее, и все остальное в том хороводе, закрыл глаза и полетел с легким головокружением вперед в звенящей тишине, по извечно предопределенному пути, где его уже ничто не ждало — ни познание, ни подвиг, ни земная жизнь.

Синьора Риччиотти, с недавних пор поселившаяся вместе с дочерью Маргеритой в гостинице «Вальдштеттер Хоф» в Бруннене, принадлежала к тому типу белокурых и нежных, несколько вялых итальянок, что нередко встречается в Ломбардии и близ Венеции. Ее пухлые пальчики были унизаны дорогими кольцами, а весьма характерная походка, которая в те времена еще отличалась величаво-мягкой упругостью, все более и более напоминала уже манеру двигаться тех, о ком говорят «переваливается как утка». Элегантная и, несомненно, в юности привыкшая к поклонению, синьора выделялась своей представительной внешностью, она носила изысканнейшие туалеты, а по вечерам пела под аккомпанемент фортепиано; голос у нее был хорошо поставленный, хоть и небольшой и, пожалуй, чуть слащавый, пела она по нотам, причем держала их перед собой, изящно округлив полные короткие ручки и отставив мизинец. Приехала она из Падуи, где ее муж, ныне покойный, когда-то был видным дельцом и политиком. При его жизни синьору Риччиотти окружала атмосфера процветающей добропорядочности, жили же они не по средствам, и после смерти супруга она ничуть не изменила привычек, а с отчаянной храбростью жила по-прежнему на широкую ногу.

Тем не менее нас вряд ли заинтересовала бы синьора Риччиотти, когда б не ее дочь Маргерита, миловидная тоненькая девушка, лишь недавно простившаяся с детством и вынесшая из пансиона для девиц некоторую предрасположенность к малокровию и плохой аппетит. То было восхитительно хрупкое, тихое, нежное существо с густыми белокурыми волосами; когда она гуляла в саду или шла вдоль улицы в одном из своих простых бледно-голубых или белых летних нарядов, все, глядя на нее, радовались. В тот год синьора Риччиотти начала вывозить дочь, тогда как в Падуе они жили довольно замкнуто, и нередко случалось, что на лицо матери вдруг набегало, ничуть, впрочем, не умаляя ее привлекательности, легкое облачко неудовольствия, ибо в глазах новых знакомых — обитателей гостиницы — дочь явно затмевала собой старшую Риччиотти. Синьора всегда до сего времени была любящей матерью, что, однако, не мешало ей втайне лелеять мечту об устройстве собственной жизни, теперь же она постепенно расставалась с этими невысказанными надеждами и все чаще возлагала их на будущее Маргериты, подобно тому как снимает добрая мать украшения, что носила со дня свадьбы, и надевает их на шею подросшей дочери.

С первых же дней не было недостатка в молодых людях, проявивших интерес к стройной светловолосой падуанке. Но мать была настороже и мигом воздвигла между ними и дочерью неприступный вал солидности и высочайших требований, что отпугивало иных любителей приключений. Ее дочь должна была получить в мужья лишь того, кто способен обеспечить Маргерите достойное существование, а поскольку все приданое девушки состояло единственно в ее красоте, тем более следовало быть начеку.

Однако уже очень скоро в Бруннене объявился герой нашего романа, и события стали развиваться гораздо стремительнее и гораздо проще, чем могла предположить озабоченная родительница. Однажды в «Вальдштеттер Хоф» приехал молодой человек родом из Германии, он влюбился в Маргериту с первого взгляда и вскоре так решительно заявил о своих намерениях, как это делают лишь те, кто стеснен временем да и не любит ходить вокруг да около. У господина Штатенфоса времени и в самом деле было в обрез. Он служил управляющим чайной плантацией на Цейлоне и приехал в Европу ненадолго, в отпуск, — через два месяца ему необходимо было возвращаться на Цейлон, и снова увидеть Европу он мог не раньше, чем через три или четыре года.

Этот худощавый и загорелый молодой человек с властной манерой держаться не очень-то понравился синьоре Риччиотти, зато понравился прекрасной Маргерите, за которой он принялся пылко ухаживать с первых же минут знакомства. Молодой человек был недурен собой и обладал той беспечной властностью, свойственной европейцам, переселившимся в тропические страны, хотя от роду ему было всего двадцать шесть лет. Уже в том, что он прибыл с далекого волшебного острова Цейлон, было нечто романтическое, а заморский опыт, приобретенный в дальних странствиях, давал ему подлинное превосходство перед теми, кто, никуда не уезжая, жил обычной будничной жизнью. Штатенфос одевался как истинный англичанин: смокинг ли, теннисный костюм, фрак или куртка альпиниста — все его вещи отличались первоклассной добротностью, багаж его составляло необычайно большое для холостяка число объемистых чемоданов, и вообще он, как видно, привык, чтобы все в его жизни было первоклассным и добротным. Курортным занятиям и развлечениям он предавался со спокойной деловитостью, добросовестно делал все, что положено делать, но ничем, похоже, не увлекался страстно, будь то прогулки в горы или гребля, игра в теннис или карты. Казалось, он лишь случайный гость в этих краях, гость из далекого дивного мира, мира пальм и аллигаторов, мира, в котором такие люди, как он, живут в красивых белых виллах, где толпы цветных слуг с муравьиным усердием обмахивают господина опахалами и подносят ему воду со льдом. Лишь рядом с Маргеритой он терял невозмутимость и некое экзотическое превосходство и всякий раз, заговорив с девушкой, сбивался на страстную смесь немецких, итальянских, французских и английских слов; он ходил по пятам за дамами Риччиотти, читал им газеты, носил за ними пляжные шезлонги и ничуть не скрывал от окружающих своего восхищения Маргеритой, так что прошло совсем немного времени, а уже весь курорт с жадным любопытством наблюдал, как он ухаживает за красавицей итальянкой. Этот роман привлек к себе пристальное внимание публики, став для нее чем-то вроде спортивной борьбы, и кое-кто даже заключил пари насчет ее исхода.

Все это было крайне неприятно синьоре Риччиотти, в иные дни она с видом оскорбленной добродетели дефилировала по отелю, шурша юбками, тогда как у Маргариты были заплаканные глаза, а Штатенфос с непроницаемой миной сидел на веранде и пил виски с содовой. Между тем он и девушка уже решили, что ни за что не расстанутся, и, когда однажды душным утром синьора Риччиотти с негодованием заявила дочери, что короткие отношения с молодым цейлонским плантатором бросают тень на ее доброе имя и что человек, не имеющий солидного состояния, вообще не смеет претендовать на ее руку, очаровательная Маргерита заперлась на ключ в своей комнате и выпила содержимое пузырька с пятновыводителем, считая, что это яд, — в действительности же результатом было лишь то, что у нее снова пропал только-только появившийся аппетит и лицо стало еще бледнее и одухотвореннее, чем прежде.

В тот же день, спустя несколько часов, которые Маргерита пластом пролежала на диване, а ее мать посвятила переговорам со Штатенфосом, происходившим в нанятой для такого случая лодке, состоялась помолвка, и на другое утро все уже могли видеть, как энергичный заокеанский претендент завтракает за столом синьоры Риччиотти с ее дочерью. Маргерита была счастлива, ее мать, напротив, видела в помолвке неизбежное, но, возможно, все же преходящее зло. «В конце концов, — размышляла она, — дома о помолвке никто не узнает, а если со временем подвернется более выгодная партия, то жених-то будет на Цейлоне и с ним можно будет не церемониться». И потому она настояла, чтобы Штатенфос не откладывал отъезд, и даже сама пригрозила уехать и прекратить всякое знакомство с молодым человеком, если тот не откажется от своей идеи: обвенчаться без промедления и уехать на Цейлон вместе с молодой женой.

Жениху оставалось лишь покориться — и он, стиснув зубы, покорился, потому что, едва помолвка состоялась, мать и дочь словно стали единым целым и ему приходилось изобретать тысячи уловок, чтобы побыть с невестой наедине хоть минуту. Он накупил ей в Люцерне прекрасных подарков, но вскоре телеграфные депеши вызвали его по делам в Лондон, а вернувшись, он увидел свою красавицу невесту всего один раз, в Генуе, куда она приехала с матерью, чтобы встретить его на вокзале; он провел с ними вечер, и рано утром на другой день мать с дочерью проводили его в гавань.

— Я вернусь самое позднее через три года, и мы сыграем свадьбу, — сказал он, уже стоя на сходнях. Но вот сходни убрали, заиграл оркестр, и пароход компании Ллойда медленно вышел из гавани.

Провожавшие спокойно уехали в Падую, жизнь их вошла в привычную колею. Синьора Риччиотти, однако, не сдавалась. «За год, — думала она, — все успеет перемениться, летом снова поедем на какой-нибудь модный курорт, а там уж наверняка появятся новые, более заманчивые виды на будущее». Тем временем от далекого жениха часто приходили пространные письма, и Маргарита была счастлива. Она вполне оправилась после треволнений минувшего лета и на глазах расцветала, никакого малокровия или плохого аппетита не было теперь и в помине. Сердце ее было отдано, судьба — обеспечена, и, пребывая в непритязательно-спокойном довольстве, она сладко мечтала о будущем, немного занималась английским языком и завела красивый альбом, куда наклеивала великолепные фотографии пальм, храмов и слонов, которые присылал ей жених.

На следующий год они не поехали летом за границу, а провели несколько недель на скромном курорте в горах. Со временем мать оставила свои надежды и перестала строить честолюбивые планы относительно будущего дочери. Из Индии иногда приходили посылки — тонкий муслин и прелестные кружева, шкатулки, сделанные из иголок дикобраза, безделушки из слоновой кости; их показывали знакомым, и скоро уже вся гостиная была заставлена индийскими вещицами. Но однажды из Индии пришло известие, что Штатенфос тяжело заболел и доктора отправили его на лечение в горы; с той поры Риччиотти-мать уже не связывала с молодым человеком каких-либо ожиданий, но вместе с дочерью молилась об исцелении ее далекого возлюбленного, каковое благополучно и произошло в скором времени.

Тогдашнее состояние спокойного довольства жизнью обеим Риччиотти было непривычно. Буржуазность синьоры по сравнению с прошлым стала весомее, она немного постарела и сильно растолстела, так что петь ей стало трудно. Теперь отпала необходимость бывать на людях и производить впечатление состоятельных дам, на туалеты они тратили мало и были вполне удовлетворены непринужденной жизнью в четырех стенах; теперь не нужно было экономить ради дорогостоящих выездов и потому можно было позволить немного побаловать себя.

И тогда открылось — при том что сами участницы событий едва ли это заметили, — как удивительно походила Маргерита на мать. После истории с пятновыводителем и прощания в Генуе по-настоящему глубокая печаль не омрачала жизнь девушки, она расцвела, округлилась и день ото дня все полнела, а поскольку ни душевные волнения, ни физические нагрузки не препятствовали этому — играть в теннис она давно бросила, — то вскоре с хорошенького бледного личика Маргериты исчезла тень мечтательности и меланхолии, и стройная фигурка все более расплывалась, пока наконец девушка не превратилась в уютную толстушку, чего те, кто знал прежнюю Маргариту, и представить себе не могли. До поры до времени все, что в матери казалось комичным и гротескным, в юной девушке смягчали свежесть и нежное очарование юности, однако, вне всякого сомнения, Маргарита была предрасположена к полноте и обещала стать внушительной, прямо-таки сокрушительной дамой.

Три года минули, как вдруг жених прислал отчаянное письмо, в котором объяснял, что не имеет возможности получить в ближайшее время отпуск. Однако доходы его за истекшие три года заметно возросли, и потому он предложил следующее: если в течение года он не сможет приехать в Европу, пусть его милая девочка приедет на Цейлон и хозяйкой войдет под крышу прелестной виллы, строительство которой вот-вот начнется.

Разочарование пережили, предложение жениха приняли. Синьора Риччиотти не обольщалась насчет дочери, понимая, что та утратила долю своей привлекательности, и поэтому было бы безрассудно возражать жениху и рисковать обеспеченным будущим Маргериты.

Такова предыстория, о которой я узнал позднее, развязку же видел, по воле случая, своими глазами.

Я сел в Генуе на пароход северогерманской компании Ллойда, отправлявшийся в Индокитай. Среди не слишком многочисленных пассажиров первого класса мое внимание привлекла молодая итальянка, которая, как и я, села на пароход в Генуе и плыла в Коломбо к жениху. Она немного говорила по-английски. На корабле были еще невесты, совершавшие плавание кто на Пенанг, кто в Шанхай или Манилу, и эти храбрые юные девушки составили приятный, всем полюбившийся кружок, даривший окружающим немало чистых радостей. Пароход не прошел еще Суэцкий канал, а мы, молодые пассажиры, уже успели познакомиться и подружиться и нередко опробовали на дородной падуанке, которую прозвали Колоссом, свои познания в итальянском.

К несчастью, когда мы миновали мыс Гвардафуй, море посуровело и падуанку свалила тяжелейшая морская болезнь; если до сих пор мы смотрели на девушку как на забавный каприз природы, то теперь, когда она целыми днями неподвижно лежала в шезлонге, такая жалкая, все прониклись к ней сочувствием и любовью и оказывали всяческое внимание, хоть порой и не могли удержаться от улыбки, какую вызывала у нас ее необычайная толщина. Мы приносили ей чай и бульон, читали вслух по-итальянски, отчего она иной раз улыбалась, и каждый день утром и в полдень перетаскивали ее вместе с плетеным шезлонгом в самое спокойное затененное место на палубе. Лишь незадолго до прибытия парохода в Коломбо она почувствовала себя немного лучше, но и тогда все лежала в кресле, по-прежнему усталая и ко всему безучастная, с детским страдальческим и беспомощным выражением добродушного пухлого лица.

Вдали показался Цейлон, и все мы помогали уложить чемоданы нашего Колосса; готовый к выгрузке багаж был перенесен на палубу, и тут после двухнедельного плавания на корабле началась неистовая суматоха, которая всегда поднимается с приходом в первый на пути крупный порт.

Всем не терпелось поскорей сойти на сушу; все повытаскивали из чемоданов тропические шлемы, зонтики, раскрыли путеводители и атласы, смотрели на приближающийся берег в подзорные трубы, вмиг позабыв о тех, с кем совсем недавно так сердечно прощались, хотя эти люди еще не покинули корабль. У всех была лишь одна мысль — поскорей ступить на берег, только бы поскорей: одни после долгой разлуки спешили вернуться домой к семьям и оставленным делам, другие жаждали наконец-то собственными глазами увидеть тропики, кокосовые пальмы, смуглолицых туземцев, а кто-то и просто хотел на часок-другой сбежать с опостылевшего вдруг корабля и выпить виски где-нибудь в комфортабельном отеле на твердой земле. И каждый торопился запереть дверь своей каюты, уплатить по счетам курительного салона, спросить, нет ли для него писем в почте, которую только что доставили с берега, обменяться с другими свежими новостями из политики и светской жизни.

Среди всей этой бездушной суеты возлежала на своем обычном месте толстуха падуанка. Казалось, ее ничуть не интересует то, что происходит вокруг; выглядела она по-прежнему плохо и к тому же очень ослабла после вынужденной голодовки, щеки ее ввалились, глаза глядели сонно. К ней то и дело подходил кто-нибудь, кто уже раньше с ней попрощался, и теперь, подхваченный общим движением, снова оказывался рядом, снова пожимал ей руку, поздравлял с окончанием плавания. И вот грянула музыка, помощник капитана встал возле спущенного за борт трапа, чтобы распоряжаться высадкой пассажиров; появился и сам капитан, преобразившийся почти до неузнаваемости, в сером штатском костюме и котелке, он спустился в шлюпку вместе с несколькими привилегированными пассажирами, прочие гурьбой устремились к моторным катерам и весельным лодкам, которые пришли из порта, чтобы доставить пассажиров на берег.

В эту минуту на корабле появился прибывший с берега молодой человек в белом костюме с серебряными пуговицами.

Он был недурен собой — в молодом загорелом лице его чувствовались спокойная суровость и самоуверенность, что свойственны большинству европейских переселенцев в южные страны. Молодой человек держал в руках необъятный букет громадных индийских цветов, который закрывал его от пояса до самого подбородка. С уверенностью привычного к морским судам путешественника он проложил себе дорогу в толпе и при этом жадно искал кого-то глазами; мы с ним едва не столкнулись, и в эту минуту у меня мелькнула мысль, что он-то и есть жених нашего Колосса. Он все искал: быстро прошел палубу из конца в конец, вернулся, опять поспешил вперед, причем дважды пробежал мимо невесты, потом ненадолго скрылся в курительном салоне, снова выбежал на палубу, тяжело дыша, окликнул багажного начальника и в конце концов остановил спешившего куда-то старшего стюарда и принялся настойчиво чего-то от него добиваться. Я увидел, что, дав стюарду монету, он жарким шепотом о чем-то его расспрашивает, стюард улыбнулся, радостно закивал головой и указал на шезлонг, в котором, все так же устало прикрыв глаза, возлежала наша падуанка. Незнакомец подошел ближе. Он взглянул на лежавшую в шезлонге, бросился назад, к стюарду, — тот снова кивнул, незнакомец снова сделал два-три шага по направлению к толстой девушке и с близкого расстояния пристально вгляделся в ее лицо. Потом стиснул зубы, медленно повернулся и нерешительно двинулся прочь.

Он спустился в курительный салон, который в это время уже был закрыт. Заплатил стюарду и получил большую рюмку виски, сел в сторонку, выпил до дна, о чем-то глубоко задумавшись. Затем стюард все же мягко попросил его из салона и закрыл заведение.

Побледневший, с каким-то отчаянным лицом, незнакомец обошел носовую часть палубы, где музыканты уже убирали трубы в футляры. Подошел к леерам, тихо опустил за борт в грязную воду свой огромный букет и, перегнувшись через леера, плюнул ему вслед.

Теперь он, похоже, принял решение. Он еще раз медленно обошел палубу из конца в конец и оказался там, где была падуанка, — она тем временем встала с кресла и теперь устало и немного робея оглядывалась вокруг. Он подошел и снял с головы шлем, его лоб засиял белизной над загорелым лицом. Он протянул Колоссу руку.

Падуанка с рыданием бросилась ему на шею и на миг замерла, он же напряженно и сумрачно смотрел куда-то в сторону, поверх ее покорно склоненной головы. Потом он подбежал к леерам, перегнулся за борт, злобно обрушил вниз целый поток приказаний на гортанном языке сингалезцев, вернулся, молча взял невесту под руку и повел к трапу.

Как они живут ныне, не знаю. Но о том, что свадьба состоялась, мне рассказали, когда, уже собираясь в обратный путь, я посетил наше консульство в Коломбо.

В старых вагонах железной дороги через перевал Готард, которые во всем остальном вряд ли являются образцом, если иметь в виду удобство способа передвижения, есть одно милое и подкупающее устройство, которое всегда мне нравилось и достойно, кажется, того, чтобы другие его переняли. Вагон для курящих и некурящих разделен не деревянной перегородкой, а стеклянной дверью, и если пассажир пожелает на четверть часа освободиться от своей супруги, чтобы выкурить сигаретку, она сможет наблюдать за ним через стеклянную дверь и помахать ему ручкой, так же, впрочем, как и он ей.

Однажды я с другом Отмаром ехал в таком вагоне на юг, и мы оба были в состоянии натянутой струны, как это бывает перед радостным ожиданием каникул, и пребывали в некоторой тревоге, какая случается у молодых, проезжающих через знаменитую дыру в горах в направлении Италии. Снеговая вода неутомимо сбегала по крутым склонам в долину, а бурлящие потоки посылали снизу, с умопомрачительной глубины, свои отблески наверх сквозь железную конструкцию моста; наш поезд наполнил туннель и ущелье дымом; а если выглянуть из окна и посмотреть назад и вверх, то можно было увидеть высоко-высоко над снежным покровом серых скал узкую полоску неба.

Мой друг сидел спиной к перегородке вагона, а я сидел напротив и мог смотреть сквозь стеклянную дверь на половину вагона для некурящих. Мы курили хорошие длинные сигары из Бриссаго и пили время от времени из бутылки прекрасное вино из Иворне, которое сегодня еще можно купить в буфете в Гешенене и без которого я раньше никогда не проезжал по Тессину вниз. Стояла замечательная погода, у нас были каникулы и были деньги, и у нас не было на уме ничего другого, чтобы вволю покуролесить, вместе или поврозь, как получится по настроению и возможностям.

Тессин ослепил нас сияющими рыжими скалами, белыми деревнями и голубыми тенями высоко в горах, мы только что проехали большим туннелем, и по ходу поезда чувствовалось, что катимся вниз. Мы показывали друг другу на красивейшие водопады и сгорбившиеся, как бы укороченные при взгляде снизу вершины гор, башни церквей и сельские дома, сообщавшие нам воздушными лиственными беседками, радостными яркими красками и итальянскими вывесками харчевен, что мы на юге.

А я тем временем упорно смотрел сквозь стеклянную дверь с медными планками на отделение для некурящих. Напротив меня сидела небольшая компания, по-видимому, немцы с севера Германии: совсем юная пара и один довольного вида господин, чуть постарше, друг или дядя, а может быть, просто попутчик. Молодой человек, про которого я не знал, женат он на девушке или приходится ей родственником, проявлял невероятное самообладание, а также деловую хватку в разговоре, смысл которого мне был неизвестен, как, впрочем, и неизвестны были места, по которым мы проезжали, и вскоре я расценил молодого человека, как бойкого чиновника, которым, если можно доверять их непроницаемым лицам, германский рейх обязан своим сегодняшним процветанием. Друг или дядя, наоборот, производил впечатление человека безобидного, скромного, владеющего в избытке тем, чего недоставало его соседу, а именно — юмором. Было любопытно видеть представителей этих двух типов человечества рядом и сравнивать их: довольный всем дядя, казалось, являл собой прощальную улыбку уходящего времени итого типа людей, которые исполнены доброжелательства и приятного расположения духа; другой — поднимающуюся новую генерацию: холодную и осознанно энергичную, хорошо воспитанную, безжалостно стремящуюся к жесткой цели.

Да, это было любопытно, и я начал усиленно размышлять над этим. Вместе с тем мои взгляды все чаще останавливались с любопытством на лице молодой женщины или девушки, которая казалась мне писаной красавицей. На чистом, очень юном, хорошо ухоженном лице сиял красный хорошенький, немного детский ротик, длинные черные ресницы прикрывали большие темно-голубые глаза, а темные брови и волосы оттеняли необыкновенно нежную белизну лица, делая его необычайно прелестным. Она, без сомнения, была очень хорошо и красиво одета, а на головке у нее с Гешенена была повязана тонкая белая дорожная вуалька, защищавшая волосы от пыли.

Мне доставляло удовольствие снова и снова разглядывать в подходящие для этого моменты прелестное девичье личико, постепенно изучая его. Казалось, иногда она замечала мои восхищенные взгляды, они не мешали ей — во всяком случае, она не прилагала никаких усилий их избегать, что могла без труда сделать, отклонившись немного назад или поменявшись местами со спутником. Этого, который, возможно, был ее мужем, я видел лишь мельком, и если его персона и занимала на какое-то время мои мысли, они были критичными и сухими. Вероятно, умен и делал карьеру, да, но, в общем, бездушный хлыщ и уж, во всяком случае, такой женщины недостойный.

Коротко говоря, едва мы прибыли в Беллинзону, мой друг Отмар заметил, что я отвечаю ему весьма рассеянно, а мои взгляды без всякого энтузиазма следуют его настойчиво указующему мне на прекрасные пейзажи пальцу. И стоило ему лишь заподозрить что-то, как он тут же встал и принялся искать глазами, глядя через стеклянную дверь, и как только открыл среди некурящих прекрасную незнакомку, он сел на подлокотник сиденья и стал смотреть с таким же усердием в ее сторону. Мы не сказали друг другу ни слова, но лицо Отмара помрачнело, словно я совершил по отношению к нему предательство. На подъезде к Лугано он наконец спросил:

— С какого, собственно, времени в нашем вагоне эта компания?

— Думаю, с Флюэлена, — сказал я, и это было ложью только отчасти, потому что я прекрасно помнил: эти господа сели именно во Флюэлене.

Мы опять замолчали, и Отмар повернулся ко мне спиной. Поза его была до крайности неудобной, он выворачивал шею, но не спускал с красотки глаз.

— Ты поедешь до Милана? — спросил он снова после долгой паузы.

— Не знаю. Мне все равно.

Чем дольше мы молчали и чем дольше выражали неравнодушие к прекрасному видению, тем настойчивее каждый из нас стал раздумывать о том, как это обременительно — зависеть от кого-то в поездке. И хотя мы оговорили полную свободу во время путешествия и условие, что каждый без всяких извинений может предаваться своим желаниям и настроениям, однако теперь казалось бесспорным, что мы ощущаем принуждение и ограничение. Каждый из нас, если бы мы ехали поодиночке, выбросил бы свою длинную сигару в окно, подкрутил усики и пересел бы подышать более чистым воздухом в отделении для некурящих. Но ни один из нас этого не сделал, и ни один не признался другому в таком желании, каждый был в душе раздосадован и сердился на другого, что он тут сидел и мешал ему. Ситуация становилась невыносимой, и так как я был настроен миролюбиво, я вновь раскурил потухшую сигару и сказал, притворно зевая:

— А знаешь, я, пожалуй, сойду в Комо. От бесконечной тряски в поезде можно и с ума сойти.

Он приветливо улыбнулся:

— Ты находишь? Я, по правде говоря, еще свеженький как огурчик, вот только иворне сделало меня немного ватным, это всегда одна и та же история с этими западно-швейцарскими винами: пьешь их как воду, а они ударяют в голову. Но ты не стесняйся! Мы определенно встретимся потом в Милане.

— Да, конечно. Здорово, что можно будет опять сходить в пинакотеку Брера, а вечером — в «Ла Скала»; у меня снова появилось желание послушать любимца публики Верди.

Мы неожиданно заговорили как прежде, и Отмар был в таком отличном настроении, что я уже раскаивался в своем решении и втайне даже подумал, что хотя я и сойду в Комо, но только чтобы перейти в другой вагон и поехать дальше. Это ведь никого не касалось, да и вообще…

Мы проехали Лугано и границу тоже и въехали в Комо; старое насиженное место лениво грелось в закатных лучах, с горы Брунате ухмылялись разудалые рекламные щиты вина. Я попрощался с Отмаром за руку и взял свой рюкзак.

С таможенной станции мы сидели уже в итальянских вагонах, стеклянная дверь исчезла, и прекрасная немочка с севера вместе с ней, но мы знали, что она в поезде. Но когда я вышел и в нерешительности споткнулся о рельсы, вдруг увидел дядю, красотку и бодро шагающего стажера, нагруженного багажом, — на плохом итальянском он звал носильщика. Я сразу же предложил им свою помощь, нашелся носильщик, а потом и дрожки, и они все трое отъехали в город, где я надеялся их найти, поскольку запомнил название гостиницы.

Паровоз засвистел, поезд покинул станцию, и я помахал вслед, но не увидел в окне своего друга. Ну, так ему и надо. Я весело зашагал в Комо, снял комнату, умылся и сел с вермутом в кафе с видом на площадь. Больших приключений я себе не обещал, но считал для себя желательным увидеть где-нибудь сегодня вечером ту небольшую компанию из поезда. Те двое были действительно парой молодоженов, как я понял это на станции, наблюдая за ними, и мой интерес к супруге будущего прокурора приобрел с того момента исключительно эстетический характер. И в самом деле, она была прехорошенькой, просто чертовски хороша.

…После ужина я отправился гулять, переодевшись и тщательно побрившись. Без всякой спешки я шел по дороге к гостинице немцев, с желтой гвоздикой в петлице и первой итальянской сигарой в зубах.

Ресторанный зал был пуст, все гости сидели или гуляли в саду за гостиницей, где еще стояли не убранные на ночь большие зонты от солнца в красно-белую полоску. На небольшой террасе у озера застыли юноши с удочками, за некоторыми столиками кто-то пил кофе. Красотка вместе с супругом и дядей прогуливалась по саду, она, очевидно, впервые приехала на юг, поскольку с детским удивлением щупала кожаные листья камелий.

А позади нее я увидел с не меньшим удивлением и моего друга Отмара, прогуливавшегося медленным шагом. Я тут же отошел и спросил про него у портье: да, этот господин живет здесь, в этой гостинице. Значит, он тайком сошел вслед за мной с поезда. Я почувствовал себя обманутым.

Но ситуация показалась мне больше комичной, чем напряженной; мои восторги как-то сразу увяли. Нельзя связывать свои надежды с молодой дамой, совершающей свадебное путешествие. Я предоставил Отмару поле деятельности и исчез, прежде чем он меня заметит. С улицы я еще раз увидел его сквозь решетку сада, как он прошел мимо иностранцев, стрельнув глазами на юную даму. И ее лицо я тоже увидел еще раз на миг, однако моя влюбленность уже пропала, прекрасные черты утратили свою прелесть и показались мне пустыми и непривлекательными.

На следующее утро, когда я садился в ранний утренний поезд, следующий в Милан, Отмар тоже был тут как тут. Он принял из рук портье саквояж и поднялся за мной в вагон как ни в чем не бывало.

— Доброе утро, — совершенно буднично сказал он.

— Доброе утро, — ответил я. — Ты уже видел? Сегодня в «Ла Скала» дают «Аиду».

— Да, я знаю. Отлично!

Поезд тронулся, и городок остался позади.

— Между прочим, — начал я разговор, — в этой красотке, жене стажера, есть что-то кукольное. Я в итоге разочарован. Она, собственно, не настолько и красива. Просто хорошенькая.

Отмар кивнул.

— Он не референт, — сказал он, — а коммивояжер, но, правда, офицер запаса… Да, ты прав: дамочка — просто хорошенькая куколка. Я был в совершенном ужасе, когда понял вдруг это. Ты не заметил, у нее самый ординарный дефект, который только может быть на хорошеньком личике! Не заметил? У нее слишком маленькой рот, у этой цыпочки! Это отвратительно, обычно я безошибочно реагирую на такое.

— Она к тому же немного кокетлива, — бросил я дополнительный пробный шар.

— Кокетлива? Еще как! Могу сказать тебе, дядя-весельчак действительно единственный приятный человек из всей троицы. Знаешь, вчера я просто не позавидовал этому дурню. А сейчас мне его даже жаль — в самом деле жаль. Он еще способен удивляться! Хотя, конечно, может быть, этот чудак счастлив с ней. Может быть, он никогда так ничего и не поймет.

— Что — не поймет?

— Да то, что она попросту манекен! Ничего, кроме смазливой маски на личике, хорошо упакованная и зализанная лаком кукла, и ничего за душой, абсолютно ничего!

— О! Уж настолько глупой я ее не нахожу.

— Нет? Тогда сходи с поезда и отправляйся назад в Комо — они пробудут там восемь дней. Я, к сожалению, пообщался с ней. Но давай не будем больше говорить об этом! Счастье, что мы едем дальше в Италию! Наверняка удастся увидеть подлинных красавиц!

Это действительно было счастьем, и уже через два часа мы, довольные, праздно шатались по улицам Милана и с наслаждением, без всякой ревности, любовались красивыми женщинами этого обетованного города, они гордо проходили мимо нас словно королевы.

Это случилось в середине девяностых годов, я трудился тогда волонтером на маленькой фабрике моего родного городка, который я в том же году покинул навсегда. Мне было около восемнадцати, и я понятия не имел, сколь прекрасной была моя юность, хотя день за днем и наслаждался ею и весь окружающий мир воспринимал как птица воздух. Пожилым, кто уж не вспомнит в деталях минувшие годы, хочу напомнить лишь, что в том году на нашу местность как раз налетел циклон, а с ним ураган, какого в наших широтах ни до, ни после не было. Это произошло именно тогда. За два или три дня до случившегося я поранился стальным резцом. На левой руке у меня была рана, вокруг нее все вспухло, и мне пришлось забинтовать руку, так что в мастерскую в те дни я не ходил.

Я хорошо помню, что в конце лета в нашей тесной долине стояла невыносимая духота и временами по целым дням гремели грозы. В природе царило какое-то беспокойство, оно крайне слабо касалось меня непосредственно, я не слишком его ощущал, но помню, однако, отдельные мелочи. Например, по вечерам, на рыбалке, я находил рыб страшно возбужденными этой предгрозовой духотой, они беспорядочно сбивались стайками, то и дело выпрыгивали из воды и сами шли на удочку. Наконец постепенно стало прохладнее, тише, грозы случались реже, и ранним утром уже пахло осенью.

Однажды утром я вышел из дому с целью предаться любимому занятию: в кармане книга и кусок хлеба. Как я привык к тому в годы мальчишества, я поспешил сначала за дом в сад, накрытый покуда тенью. Елки, посаженные моим отцом, которые я помнил совсем молоденькими и очень тоненькими, сильно выросли, имели толстый ствол, и под ними теперь всегда лежала желтовато-охристая хвоя, и там годами ничего не росло, разве что барвинок. А рядом, на длинной узкой грядке, стояли на высоких стеблях цветы моей матери, они пышно цвели, радостно и весело, и каждое воскресенье их срезали на большие букеты. Это были растения с кирпично-красными мелкими цветочками, собранными в соцветия, — лихнис, или зорька, а на другом нежном кустике на тонких высоких стебельках росло множество красных и белых цветков в форме сердечек, у нас в доме их так и называли — «сердечки», а еще один высокий куст звался «барская спесь». Рядом тянулись к небу астры на высоких ножках, но их время цвести еще не пришло, а между ними расползалось по земле розетками молодило с мясистыми листьями, похожими на мягкие колючки, тут же рос веселый красочный портулак; эта длинная узкая грядка была нашей любимицей, нашим сказочным садом, где рядом соседствовали друг с другом необыкновенные цветы, и они были нам милее всех роз на обеих круглых клумбах. Когда на грядку падали солнечные лучи, заставлявшие блестеть восковые листья плюща, обвивавшего стену, тогда каждый цветущий куст приобретал свою индивидуальность и особую прелесть: сочные гладиолусы сверкали яркими красками, гелиотроп казался серым, погруженным, словно его заколдовали, в таинственный запах, лисохвост свисал, обреченно увядая, а аквилегия встала на цыпочки и звенела разноцветными летними колокольчиками. На золотарнике и голубых флоксах громко жужжали пчелы, а по толстым листьям плюща энергично бегали туда-сюда маленькие коричневые паучки, над левкоями же дрожали в воздухе те быстрые, капризно вертевшиеся мотыльки с толстыми брюшками и прозрачными, словно стеклянными, крылышками, их называли бражниками.

В праздном настроении я с удовольствием переходил от одного цветка к другому, нюхал их благоухающие кисти или осторожно прикасался пальцем к чашечке цветка, чтобы заглянуть внутрь и рассмотреть таинственные, более бледные по своим краскам донышки и тихий порядок прожилок и пятнышек, волосатые тычинки и кристально четкие желобки. Одновременно я поглядывал на туманное утреннее небо, где царил удивительный хаос из тонких белесых полосок и мягких пушистых облачков. Мне казалось, сегодня опять непременно разразится гроза, и я строил планы, как отправлюсь во второй половине дня часа на два порыбачить. Я усердно переворачивал известняк в надежде найти дождевых червей, вынул несколько камней с краю дорожки, но оттуда тучами выползали серые мокрицы и испуганно прятались по сторонам.

Я задумался, что бы такое предпринять, но ничего путного в голову не приходило. Год назад, в свои последние каникулы, я был еще совсем ребенком. Что бы я сделал тогда? Наверное, принялся бы стрелять по целям из лука, сделанного из орехового прутика, или запустил змея, или взрывал на полях мышиные норки порохом, но все эти развлечения остались в прошлом, покрылись плесенью, будто часть моей души устала от них и лишь откликалась на голоса, которые были ей когда-то милы и доставляли радость.

С удивлением и смущением оглядывал я знакомое поле моих ребяческих радостей. Маленький садик, увитая цветами беседка и влажный, лишенный солнца двор с его заросшей зеленым мхом брусчаткой — все это выглядело теперь как-то иначе, и даже цветы утратили отчасти неизбывное колдовство. Вовсе без всякого очарования, как-то даже скучно стояла в углу сада старая бочка с водой и со шлангами; раньше я, к большой досаде отца, по полдня лил воду, пристраивая под нее старые деревянные мельничные колеса, строил на дорожке плотину и прорывал каналы, устраивал в саду наводнения. Старая заброшенная бочка была моей любимой игрушкой, и когда я сейчас взглянул на нее, во мне что-то вздрогнуло, отдало эхом детства, но вызвало печаль в душе, а сама бочка уже не была ни родником, ни рекой, ни Ниагарой.

В задумчивости перелез я через забор, синий вьюнок мазнул меня по лицу, я оборвал его и сунул в рот. Наконец я принял решение совершить прогулку и посмотреть на город с высоты нашей горы. Прогулка тоже была сомнительной радостью, раньше мне никогда не могло бы прийти такое в голову. Мальчик не ходит на прогулки. Он отправляется в лес и становится там разбойником, рыцарем или индейцем, он идет к реке и сплавляет лес, либо рыбачит, или строит мельницу, бегает по лужайке и ловит бабочек или ящериц. Так что намерение совершить прогулку предстало в моих глазах достойным и немного скучным занятием взрослого человека, который не знает толком, чем заняться.

Мой синий вьюнок вскоре увял, я его выбросил и жевал теперь сорванную веточку бука, вкус ее был горький и пряный. У железнодорожной насыпи, отгороженной высокой решеткой, возле моих ног прошмыгнула зеленая ящерка, и тут мальчишеский задор снова проснулся во мне, и я не стал стоять на месте, а побежал, подкрался и выждал, пока теплое от солнца боязливое существо не оказалось в моих руках. Я посмотрел в его блестящие маленькие глаза, сверкавшие как благородные камни, и почувствовал отзвук знакомой радости от удачной охоты, ощутил сильное скользкое тельце ящерки и ее жесткие лапки, которые сопротивлялись моим пальцам, упирались в них, стараясь выбраться. На этом все мои радости закончились, и я не знал, что мне делать с плененной ящеркой. Это ничего мне не давало, былого счастья я не испытал. Я нагнулся к земле и раскрыл ладонь, ящерка удивленно помедлила, энергично раздувая бока, и мгновенно исчезла в траве. По блестящим на солнце рельсам мимо меня прошел поезд, я посмотрел ему вслед и в тот же момент почувствовал, что никакие радости меня здесь больше не ждут, и я искренне захотел уехать с этим поездом далеко-далеко.

Я огляделся, нет ли поблизости станционного смотрителя, и так как кругом не было ничего ни видно, ни слышно, быстро перемахнул через пути и вскарабкался с другой стороны на высокую рыжую песчаную скалу, в которой то тут, то там виднелись черные от пороха дыры, оставшиеся еще со времен строительства дороги. Путь наверх был мне знаком, я ухватился за живучие, но уже отцветшие ветки дрока, похожие на веники, красный известняк пах сухим солнечным теплом, горячий песок сыпался мне в рукава, и когда я взглянул выше себя, то с удивлением увидел, что над вертикальной стеной близко-близко висит теплое яркое небо. И вот я оказался уже наверху, смог опереться о каменистый край вершины, подтянуть колени, ухватиться за тонкие колючие стволы акаций и ощутить поднимающийся по склону вверх травяной покров.

Эти тихие маленькие заросли, а под ними, в ракурсе сверху, отвесная крутизна, и внизу бегают железнодорожные вагончики, раньше это было мое самое любимое место в городе. Кроме жесткой, одичавшей травы, которую никто никогда не косил, здесь росли еще низкие бесформенные кусты шиповника и несколько жалких, занесенных ветром акаций, сквозь тонкие резные листья которых светило солнце. На этом островке, который и сверху был отделен от мира рыжей полоской скалы, я часто прятался раньше, играя в Робинзона, одинокий островок был ничейный, принадлежал разве что тем, у кого хватало мужества и приключенческого запала завоевать его, карабкаясь вверх по откосу. Здесь двенадцатилетним я выбил на камне резцом свое имя, здесь я впервые прочел когда-то библейский рассказ «Роза фон Танненбург» и сочинил детскую драму в стихах, в которой рассказывалось о храбром главаре исчезнувшего племени индейцев.

Выжженная солнцем трава свисала выцветшими белесыми космами с высоких стеблей, прокаленная жаром листва дрока испускала сильный горький запах, пропитавший в безветренную погоду теплый воздух. Растянувшись на колючей траве и глядя на изящные листья акации, до противности симметрично расположенные на ветке и резко высвеченные солнцем на фоне густо-голубого неба, я стал думать. Мне казалось, пришло самое время задуматься как-то о своей жизни и своем будущем.

Однако мне не удалось открыть ничего нового. Я видел только грозившее мне со всех сторон странное обеднение, загадочное умирание и увядание испытанных мною радостей и дорогих мыслей. Взамен того, от чего мне приходилось против воли отказываться, взамен полностью утраченного детского блаженства моя профессия не предлагала мне ничего нового, я мало интересовался ею и в итоге недолго оставался ей верен. Она не была для меня ничем другим, кроме пути в открытый мир, где, без сомнения, я найду когда-нибудь то, что меня удовлетворит. Но что это?

Можно будет увидеть мир и заработать денег, и не нужно спрашивать разрешения у отца или матери, прежде чем что-нибудь предпринять или сделать, можно целое воскресенье играть в кегли и пить пиво. Но все это, как я понимал, были только побочные занятия и уж никак не смысл новой жизни, которая ожидала меня. Истинный смысл скрывался где-то в другом месте, был глубже, прекраснее, таинственнее, и он был связан, я это чувствовал, с девушками и с любовью к ним. Там таилась большая страсть, она обещала удовлетворение, иначе жертвовать детскими радостями не имело бы никакого смысла.

О любви я, пожалуй, кое-что знал, я видел несколько любовных парочек и читал умопомрачительные стихи о любви. Я и сам влюблялся уже не раз и испытывал в мечтах известную сладость, ради которой мужчина готов отдать свою жизнь, ибо она является смыслом его деяний и устремлений. У меня были школьные товарищи со своими подругами и коллеги в мастерской, которые без всякой робости рассказывали о воскресных танцульках и о ночных похождениях с залезанием в окна. Для меня самого любовь была еще закрытым садом, о калитке в него я скромно мечтал, томимый ожиданием.

Лишь в последнюю неделю, незадолго до моего несчастья с резцом, мне впервые был подан ясный сигнал, и с тех пор я находился в том беспокойно-задумчивом состоянии, когда наступает пора прощаться, поскольку моя прежняя жизнь становится моим прошлым и четко просматривается смысл моего будущего. Наш второй ученик взял меня как-то вечером за локоток, отвел в сторонку, а по пути домой сообщил мне, что он нашел для меня подружку, у нее еще никогда не было дружка, и она хочет только меня, она связала шелковый кошелек и мечтает его мне подарить. Ее имени он не будет называть, я сумею и сам догадаться, кто это. Но когда я стал настаивать и спрашивать и наконец изобразил пренебрежение к его словам, он остановился — мы шли как раз по мостку над водой — и тихо сказал: «Она идет позади нас». Я в смущении обернулся, наполовину с надеждой, наполовину с опаской, что все это только глупая шутка. Однако сзади нас по ступенькам на мосток поднималась молоденькая девушка с бумагопрядильной фабрики, Берта Фегтлин, которую я знал еще с конфирмации. Она остановилась, посмотрела на меня, улыбнулась и медленно покраснела, ее лицо так и вспыхнуло. Я побежал быстрее домой.

С тех пор Берта дважды подходила ко мне — один раз на фабрике, где мы получили заказ на работу, и один раз вечером по дороге домой, — но она только поздоровалась со мной и произнесла: «Вы тоже закончили работу?» Это означало, что можно было завязать разговор, но я только кивнул и сказал «да», а потом смущенно ушел.

Мысленно я перебирал эту историю, но все как-то не складывалось гладко. Любить хорошенькую девушку — об этом я давно уже мечтал. Ну вот есть одна, хорошенькая, к тому же блондинка, правда, несколько выше меня ростом, и хочет, чтобы я ее поцеловал и обнял. Это была крупная девушка, румяная и белолицая, прехорошенькая, на макушке подпрыгивал непослушный завиток, а ее взгляд был полон любви и ожидания. Но я никогда не думал о ней и никогда не был в нее влюблен, она никогда не снилась мне, и я никогда не шептал дрожащими губами ее имя в подушку. Я мог бы, если бы захотел, приласкать ее и сделать своей, но я никогда не смог бы испытывать к ней почтение, встать перед ней на колени и боготворить ее. Что могло из этого выйти? И как мне быть?

В мрачном настроении поднялся я на ноги. Ах, какое наступило для меня плохое время. Была бы на то воля Бога, мой год в мастерской закончился бы завтра и я мог бы уехать далеко отсюда, все начать заново и про все забыть.

Чтобы хоть что-то сделать и почувствовать, что все еще живу, я решил подняться на самую вершину горы, как бы это ни было трудно. Там наверху я буду стоять над городом и смотреть вдаль. Я штурмом взял откос, взбежал на высокую скалу, протиснулся между камнями и выбрался на верхнюю площадку, где негостеприимная гора растворилась в кустарнике и обломках скал. Потный, задыхаясь, я взобрался наверх и задышал свободнее, ощутив слабый ветерок на залитой солнцем круче. Шиповник клонил тонкие ветки к земле, его бледные отцветающие лепестки устало опадали, когда я задевал их, проходя мимо. Повсюду росла ежевика, покрытая маленькими зелеными ягодами, начинающими темнеть и приобретать на солнечной стороне первый, еще слабый металлический блеск. В полной тишине спокойно летали крапивницы, мелькая в теплом воздухе, словно цветные вспышки молнии; на голубоватых опушенных зонтиках тысячелистника сидели в бесчисленном количестве красные в черных пятнах божьи коровки, странное безмолвное собрание, и перебирали, как по команде, своими длинными хрупкими лапками. Небо давно уже очистилось от облаков, сияло сочной синевой, прорезанной резко очерченными черными верхушками елей близлежащих гор, покрытых лесами.

На самой верхней скале, где мы, еще школьниками, постоянно жгли осенью костры, я задержался и обернулся. И увидел в наполовину затененной долине поблескивающую реку и пенящиеся белой водой мельничные запруды, и затиснутый в узкой долине старинный наш городок с бурыми черепичными крышами, над которыми беззвучно вился прямо вверх синий полуденный дымок домашних очагов. Вон там стоит дом моего отца невдалеке от старого моста, а вот и наша мастерская — я разглядел красное мерцание небольшого огня в кузне, — а чуть вниз по реке прядильная фабрика, на плоской крыше которой росла трава, и за сверкающими чистотой стеклами трудилась наряду с другими девушками и Берта Фегтлин. Ах эта! Та, о которой я не хотел ничего знать.

Родной город, такой хорошо знакомый, доверчиво смотрел на меня снизу вверх всеми своими садами, игровыми площадками и уютными закутками, весело поблескивали на солнце золотые цифры часов на церковной башне, а вдоль канала на теневой стороне стояли дома и деревья, четко отражаясь в прохладной черной воде. Только я сам стал другим, и причина была во мне, что между мною и этой картиной повисла призрачная пелена отчуждения. На этом маленьком пространстве из стен, реки и леса моя жизнь утратила уверенность в себе, была собой недовольна, словно висела, прикрепленная к этим местам крепкими узами, но не чувствовала себя вросшей в эти места и надежно защищенной, а, наоборот, билась о стены волнами неясных желаний, рвалась на простор через тесные преграды. Пока я со странной грустью глядел вниз, все мои тайные надежды на новую жизнь всколыхнулись торжественно в моей душе, слова моего отца и слова высокочтимых поэтов слились воедино с моими собственными клятвенными обетами, и задача стать мужчиной и сознательно взять судьбу в свои руки представилась мне как крайне серьезное, но при этом увлекательное дело. И как только эта мысль пронзила меня, она разогнала, словно луч света, все сомнения, мучившие меня из-за истории с Бертой Фегтлин. Пусть она хороша собой, пусть я нравлюсь ей, но мне не подходит, чтобы девушка дарила мне готовое, не завоеванное мною счастье.

До полудня оставалось немного времени. Желание карабкаться по скалам исчезло, в задумчивости спустился я по пешеходной тропе в город, прошел под небольшим железнодорожным мостом, где в прошлые годы каждое лето собирал в густых зарослях крапивы темных мохнатых гусениц бабочек «павлиний глаз», потом мимо кладбищенской стены, у ворот которой замшелый грецкий орех раскинул густую тень. Ворота стояли открытыми, и я услышал, как плещется вода в фонтане, с кладбищенской стеной соседствовала игровая площадка, где проходили также и городские праздники, например майские, когда собравшиеся в этом месте ели и пили, говорили и танцевали, равно как и в памятный день в честь победы под Седаном[39]. Сейчас тут было тихо, всеми забытое место в тени древних мощных каштанов, с яркими солнечными пятнами на рыжеватом песке.

Здесь, внизу в долине, на солнечной стороне реки, палила беспощадная полуденная жара, здесь вдоль реки стояли напротив безжалостно накаляемых солнцем домов редкие ясени и клены с хилой листвой, к концу лета уже поблекшей. По привычке я пошел вдоль берега и стал высматривать рыб. В прозрачной как стекло воде колыхались густые косматые водоросли, плавно пошевеливая длинными травами, а в промежутках лениво стояли поодиночке то тут, то там толстые рыбы, без всякого движения, головой против течения, а поверх них носились юркие темные стайки мелких уклеек. Я видел, что сделал правильно, не пойдя этим утром на рыбалку, но воздух и вода и то, как стоял между двумя большими круглыми камнями темный старый усач, отдыхая в прозрачной воде, говорило мне многообещающе, что сегодня после обеда, возможно, удастся кое-что поймать. Я это отметил про себя и пошел дальше и сделал глубокий вдох, когда вошел со слепящей улицы в ворота, а потом в прохладную, как в погребе, прихожую нашего дома.

— Я думаю, сегодня опять будет гроза, — сказал за столом отец, хорошо чувствовавший погоду. Я ввернул словечко, что на небе ни облачка и не чувствуется ни малейшего западного ветерка, но он улыбнулся и произнес: — Разве ты не чувствуешь напряженность в воздухе? Посмотрим, кто прав.

Было, конечно, достаточно душно, и от сточного канала шел сильный запах, как перед приближающимся феном. От лазания по горам и жары, которой я надышался, я почувствовал постепенно усталость и сел на веранде, лицом к саду. В рассеянности, то и дело клюя носом, почти засыпая, я принялся читать историю британского генерала Гордона, героя Хартума, и с каждой минутой мне тоже все больше казалось, что скоро будет гроза. Небо по-прежнему сияло синевой, но воздух становился все тяжелее, словно раскаленные облака застилали солнце, которое все еще стояло в зените. В два часа я ушел в дом и начал собирать снасть для рыбалки. Проверяя крючки и шнуры, я ощущал внутреннее волнение от предстоящей рыбалки и испытывал благодарность, что хотя бы это одно, глубокое и страстное увлечение, осталось у меня от прежних времен.

Прекрасно помню необычайно душную атмосферу, натужную послеполуденную тишину того дня. Я шел с ведерком вниз по течению реки на рыбную ловлю у нижних мостков, до середины которых уже падала тень от высоких домов. От близкой ткацко-прядильной фабрики доносился убаюкивающий шум станков, похожий на жужжание пчел, а от Верхней мельницы каждую минуту — сердитый треск и резкий скрежет циркулярной пилы. А так кругом было тихо, мастеровые попрятались в тени возле своих мастерских, в переулке не было ни души. На Мельничном острове бродил по воде голышом меж камней какой-то мальчонка. Перед мастерской каретного мастера стояли прислоненными к стене длинные доски, на солнце они сильно пахли, сухой запах доходил даже до меня, я четко ощущал его сквозь насыщенный влагой и рыбным духом речной воздух.

Рыба тоже почувствовала необычность в погоде и повела себя странным образом. Красноперки первые четверть часа так и шли на крючок, одна тяжелая широкая рыбина — плотва с красными брюшными плавниками — оборвала мне леску, когда я уже вытащил ее и почти держал в руках. Но вскоре после этого рыбу охватило беспокойство, красноперки зарылись в ил и не брали наживку, а на поверхности появились стайки молоденьких рыбешек, возрастом не старше года, они так и шли стайка за стайкой вверх по течению. Все указывало на то, что погода меняется, но ветра не было, и воздух был прозрачен как стекло, и небо было чистое от облачков.

Мне казалось, что рыбу спугнули грязные сточные воды, и так как я не был склонен сдаваться, я стал подумывать о том, чтобы сменить место и прощупать канал вдоль прядильни. Едва я нашел там место возле сарая и разложил свои принадлежности, как на лестнице у фабричного окна появилась Берта и, увидев меня, помахала мне. Я сделал вид, что ничего не заметил, и нагнулся к удочке.

По замурованному в камень каналу бежала темная вода, я видел свое дрожащее отражение, размываемое мелкими волнами, — человек сидит на земле, голова между стопами. Девушка, которая все еще стояла у окна, окликнула меня, но я уставился, не двигаясь, на воду и не повернул головы.

С рыбалкой не клеилось, и рыба здесь стремительно проплывала, неслась как по срочному делу. Устав от давящей духоты, я присел на каменный бортик, уже не ожидая более ничего от этого дня, и лишь желал, чтобы скорее наступил вечер. Позади меня в цехах прядильни извечно пели станки, канал бесшумно гнал воды вдоль замшелых зеленых влажных каменных стен. Меня охватило сонное безразличие, и я понуро сидел, мне даже лень было смотать удочку.

Очнулся от сонной лени я, вероятно, через полчаса в состоянии внезапной тревоги и глубокого волнения. Ветер крутился упрямым вихрем, не распыляясь, воздух сгустился и приобрел странный привкус, ласточки, встревоженные, летали над самой водой. У меня закружилась голова, и я подумал, что заработал солнечный удар; неожиданно сильно запахло водой, и у меня появилось дурное предчувствие, что меня стошнит, я отер со лба пот. Потом вытащил удочку, освежил руки капавшей с лески водой и начал собирать вещи.

Выпрямившись, я взглянул на площадь перед прядильней и увидел, как пыль, закручиваясь мелкими вихрями, взмывает вверх, собираясь в облако, а в высоком беспокойном воздухе носятся птицы, словно их кто подхлестывает, воздух в долине побелел, как при снежной буре. Ветер вдруг стал холодным и набросился на меня, словно злейший враг, он выхватывал из воды рыбок, сорвал с моей головы панаму и затем ударил мне в лицо как кулаком.

Белый воздух, стоявший над дальними крышами, подобно снежной лавине окутал вдруг и меня, он был холодный и причинял боль, вода из канала брызгами летела вверх, как под ударами мельничного колеса, удочку унесло, а вокруг меня теперь бушевал ревущий белый хаос, удары сыпались на голову и руки, комья земли летели мимо меня вверх, песок и древесные щепки кружились в воздухе.

Все было непонятно; я чувствовал только — происходит что-то ужасное, грозящее опасностью. Одним прыжком я метнулся к сараю и спрятался в нем, ослепленный неожиданностью произошедшего и в сильном испуге. Я уцепился за железную балку и, оглушенный, простоял несколько секунд, не дыша и не двигаясь, в животном страхе, пока ко мне не вернулось сознание. Невиданный ураган, какого мне до сих пор видеть не доводилось, пронесся с дьявольской силой мимо, где-то в вышине слышалось жуткое, скорее дикое, завывание, на плоскую крышу надо мной и на землю перед дверью обрушились тучи крупного града, большие льдинки вкатились в сарай. Шум от града и ветра был чудовищный, канал вздыбился, словно его хлестали плетью, и бился мятежными волнами о каменные борта.

Я охватил взглядом все разом в одну минуту — поднятые ветром доски, кровельную дранку и ветки деревьев, падающие камни с кусками известки, отбитыми летевшими в них крупными градинами-снарядами; я слышал, как рушился и падал кирпич, как под частыми ударами молотка вдребезги разлеталось стекло, с крыш обрушивались сточные желоба.

Откуда-то бежал человек, со стороны фабрики, прямиком через засыпанный градом двор, одежды на нем развевались под порывами ураганного ветра. Шатаясь, человеческая фигура приближалась, борясь с обрушившимся на нее потопом с небес. В сарае она бросилась ко мне — замершее, чужое, но такое знакомое мне лицо с большими, полными любви глазами, расплывалось в мучительной улыбке, молчаливый теплый рот искал моих губ и долго целовал меня с захватывающей дух ненасытностью, руки обнимали меня за шею, а светлые влажные волосы облепили мои щеки, и пока мир кругом сотрясался от града и урагана, еще глубже меня охватил немой, но страшной силы ураган любви.

Мы сидели на груде досок, без слов, тесно обнявшись, я робко и удивленно гладил волосы Берты и прижимал свои губы к ее нежному ротику, ее тепло сладкой болью окутывало меня. Я закрыл глаза, она прижала мою голову к своей вздымающейся груди, потом к коленям и гладила меня мягкими, мечущимися по лицу и по волосам руками.

Я открыл глаза, вынырнув из мгновенного провала во тьму от головокружения, — ее серьезное широкоскулое лицо печально склонилось надо мной, глаза смотрели растерянно. С ее бледного лба из-под спутавшихся волос сбегала узкая струйка яркой крови — по всему лицу к шее.

— Что с тобой? Что случилось? — вскричал я в страхе.

Она заглянула мне в глаза и слабо улыбнулась.

— Я думаю, мир идет ко дну, — проговорила она тихо, и грохочущий шум непогоды поглотил ее слова.

— У тебя кровь, — сказал я.

— Это град. Пустяки! Тебе страшно?

— Нет. А тебе?

— Я не боюсь. Ах ты Боже мой! Весь город рухнет, того гляди. Ты меня совсем не любишь?

Я молчал и с напряжением смотрел в ее большие распахнутые глаза, опечаленные безответной любовью, и пока она, наклонившись надо мной и с силой прижавшись к моим губам, терзала их, я неотрывно смотрел, как мимо ее левого глаза по белой молодой коже течет тоненькая струйка крови. И пока мои чувства, опьяненные ее любовью, пребывали в смятении, мое сердце стремилось вырваться из ее объятий и отчаянно сопротивлялось тому, чтобы кто-то против его воли взял над ним верх в такой ураган. Я сел, и она прочла в моем взгляде сочувствие.

Тут же отпрянув, она гневно посмотрела на меня, и так как я, движимый состраданием и заботой, протянул к ней руку, она обхватила ее обеими руками, опустила на них лицо, встала на колени и заплакала, и ее теплые слезы побежали по моей вздрагивающей руке. Я смущенно глядел на нее, она всхлипывала, и ее голова лежала на моей руке, на затылке у нее вздрагивал мягкий пушок. Если бы это был кто-то другой, энергично соображал я, та, которую я действительно бы любил и мог отдаться ей всей душой, как бы мне хотелось тогда дотронуться любящими пальцами до этого нежного пушка и поцеловать этот светлый затылок! Но моя кровь оставалась холодной, и я мучительно страдал от стыда, что она стоит передо мной на коленях, та, кому я не хотел приносить в жертву свою юность и свою мужскую гордость.

Все то, что я пережил как заколдованный год и что еще и сегодня остается в моей памяти тысячью маленьких движений, проявлений чувств и жестов как большое временное событие, продолжалось в действительности всего несколько минут. Так же внезапно все прояснилось, стало светло, влажные куски голубого неба выглянули в своей примиряющей невинности, и неожиданно, словно обрубленный топором, ураган сник, и удивительная, невероятная тишина разлилась кругом.

Как из фантастической волшебной пещеры вышел я из сарая на свет божий, удивленный, что все еще живу. Пустынный двор вид имел жалкий, земля была разворочена, словно растоптана лошадьми, повсюду сгрудились кучками крупные градины, моих рыболовных снастей не было и в помине, исчезло даже ведерко. С фабрики доносились возбужденные голоса, почти все стекла были побиты, цеха просматривались насквозь, из всех дверей поспешно выходили люди. Пол был усыпан осколками стекла и обломками кирпичей, длинный жестяной желоб был сорван и висел, погнутый наискось, вдоль половины фасада.

Я забыл все, что только что случилось, и сгорал от жгучего любопытства, смешанного с диким страхом, стараясь увидеть своими глазами все, что произошло и сколько зла причинило кругом. Все разбитые окна фабрики и черепица выглядели довольно страшно и безнадежно, но в итоге все оказалось уж не таким ужасным и даже не соответствовало тому чудовищному впечатлению, какое произвел на меня ураган. Я глубоко вздохнул, свободно и несколько разочарованно, приходя в себя: дома стояли на месте, как и горы по сторонам долины. Нет, мир не рухнул и никуда не делся.

Тем временем я покинул фабричный двор, свернув после моста в первый же переулок, и трагедия опять приняла невиданные размеры. Улочка лежала засыпанная черепками и обломками разрушенных витринных ставен, печные трубы развалились, рухнув вниз, и увлекли за собой куски крыш, не было двери, перед которой не стояли бы люди, подавленные и жалкие, я увидел все, что бывает обычно на картинах, изображающих осажденные и захваченные города. Осколки камней и ветки деревьев преграждали путь. Окна зияли черными дырами с острыми зубцами треснувших стекол, заборчики палисадников валялись на земле или болтались, хлопая по стенам домов. У кого-то пропали дети, их тревожно искали, говорили, что людей на полях побил град, кого-то насмерть. Все показывали на крупные градины, нападавшие кругом, большие, размером с талер, а то и больше.

Я все еще был слишком возбужден, чтобы пойти домой и посмотреть, какой урон нанесен нашим дому и саду, и мне даже в голову не приходило, что родные, возможно, ищут меня, со мной ведь ничего не случилось. Я решил еще раз выйти на простор, вместо того чтобы натыкаться тут на обломки, и мне в голову пришло мое самое любимое место — старинная большая площадь неподалеку от кладбища, где в тени мы праздновали самые большие праздники моего детства. С удивлением я обнаружил, что проходил здесь по дороге домой, возвращаясь со скал, всего четыре-пять часов назад; мне показалось, с тех пор минула целая вечность.

И я пошел назад переулком и через нижний мост, увидел по пути сквозь просветы в саду церковную башню из красноватого песчаника — она стояла в целости и сохранности, и только физкультурный зал немного пострадал. Чуть поодаль одиноко стояла старая харчевня, я еще издали узнал ее крышу. Однако выглядела она странным образом как-то иначе, и я не мог распознать, что не так. Лишь приложив усилия, стараясь поточнее вспомнить, как все было здесь раньше, я понял: перед харчевней стояли два огромных тополя. Деревьев не было. Такой старый и такой знакомый вид был уничтожен, любимое место было осквернено.

И тут во мне родилось недоброе предчувствие, что, возможно, уничтожено и разрушено еще много прекрасного и даже более памятного. Внезапно я тягостно осознал, как сильно люблю я родные места, как глубоко мой душевный покой и мое благополучие зависят от этих крыш и башен, мостов и переулков, домов, садов и лесов. Ощутив новое волнение и тревогу, я побежал быстрее, пока не оказался на площади народных гуляний.

Я стоял молча и смотрел на место моих излюбленных воспоминаний — оно безымянно лежало опустошенным и абсолютно разрушенным. Старые каштаны, в тени которых мы проводили праздничные дни и стволы которых мы, школьники, едва могли обхватить втроем или вчетвером, лежали поваленные, поломанные, расщепленные, вывернутые с корнем, а на их месте зияли ямы размером с дом. На привычном месте не осталось ни одного дерева, это было чудовищное побоище, и липы, и клены тоже были повалены, дерево за деревом. Широкая площадь превратилась в жуткую кучу обломков и руин из ветвей, расщепленных стволов, корней и комьев земли, некоторые мощные стволы стояли еще в земле, но были без кроны, обломанные, как тростинки, и вывернутые, сверкая тысячами белых оголенных щепок.

Идти дальше было невозможно, площадь и улица были перекрыты завалами из деревьев и их остатков, и там, где я с детства видел только священные тени и высокие, как храмы, стволы деревьев, пялилось на меня пустое небо, распростертое над уничтоженным прошлым.

У меня было такое ощущение, что меня самого вырвали со всеми моими потаенными корнями и выплюнули в неумолимо бьющий ярким светом день. Целый день бродил я вокруг, не находя ни лесных тропинок, ни знакомых ореховых деревьев с тенистыми кронами, ни знакомых дубов, на которые я взбирался ребенком, повсюду вокруг города высились кучи хлама, зияли в земле дыры, лесные склоны гор были скошены словно трава, мертвые деревья жалобно тянули к солнцу свои оголившиеся корни. Между мной и моим детством разверзлась пропасть, и моя родина не была больше такой, как прежде. Очарование и наивность былых лет отошли от меня, и вскоре я уехал из города, чтобы стать мужчиной и победить в той жизни, первые тени которой слегка задели меня в те дни.

Едва Пиктор вошел в рай, как оказался перед деревом, оно было одновременно и мужчиной и женщиной. Пиктор почтительно поздоровался с деревом и спросил:

— Ты древо жизни?

Но вместо дерева ответ ему собрался дать змий, тогда он отвернулся и пошел дальше. Он широко раскрыл глаза, ему все очень нравилось. Он ясно чувствовал, что это родина и источник жизни.

И он вновь увидел дерево, оно было одновременно и солнце и луна.

Пиктор спросил:

— Ты древо жизни?

Солнце кивнуло и засмеялось, луна кивнула и улыбнулась.

Чудесные цветы смотрели на него множеством своих красок и огоньков, с множеством глаз и личиков. Одни кивали ему и смеялись, другие кивали и улыбались, а третьи не смеялись и не улыбались: молчали утомленные, в себя погруженные, собственным ароматом опьяненные. Один из них пел лилово-голубую песню[40], другой — колыбельную. У одного цветка были огромные голубые глаза, другой напомнил Пиктору его первую любовь. От одного исходил запах сада его детства, сладкое благоухание его звучало как голос матери. Другой смеялся ему в лицо, высунув ему навстречу свой загнутый красный язык. Он лизнул его, у него был резкий и несколько диковатый вкус смолы и меда, а еще он напоминал поцелуй женщины.

Пиктор стоял в окружении цветов, охваченный неясным томлением и робкой радостью. Его сердце, словно колокол, тяжело ухало, с силой стучало; его тоскливое желание сжигало его неизвестностью, предчувствием чего-то волшебного.

Пиктор увидел: сидит птица, в траве птица сидела и красками сверкала, казалось, прекрасная птица всеми цветами обладала. Красивую пеструю птицу спросил он:

— О птица, скажи, где счастье?

— Счастье, — заговорила красивая птица и засмеялась, раскрыв золотой клюв, — счастье, о друг мой, везде — на горе, на земле, в кристалле и цветке.

С этими словами веселая птица тряхнула перьями, дернула шеей, покачала хвостом, подмигнула глазом, еще раз засмеялась, а потом осталась неподвижно сидеть, в траве осталась сидеть, и смотри-ка: птица превратилась в пестрый цветок, перья стали листьями, когти — корнями. В глянце красок, в ритме танца стала она цветком-протуберанцем. Пиктор в изумлении глядел на этот померанец-горицвет. И уже очень вскоре птица-цветок задвигала листиками и тычинками, ей надоело пребывать в цветочной ипостаси, вот у нее уже и нет корней, она пошевелилась с легкостью, медленно воспарила и теперь стала уже сверкающей бабочкой, плавно порхающей в воздухе, невесомая, без огоньков, только сияющее личико. Пиктор сделал от удивления большие глаза.

А новая бабочка, веселая пестрая птица-цветок-мотылек, со светлым личиком, летала и кружила вокруг удивленного Пиктора, поблескивала на солнце, нежно опускалась на землю, как пушинка, сидела у самых ног Пиктора, нежно дышала, немного подрагивала сверкающими крылышками и вскоре превратилась в разноцветный кристалл, края которого светились красным. Чудесно светился он в зеленой траве среди разнотравья, ясный, как праздничный колокольный звон, этот красный драгоценный камень. Но его родина, земные недра, похоже, звали его; он быстро-быстро становился маленьким и грозил погрузиться в землю.

И тут Пиктор, подталкиваемый всесильным желанием, схватил исчезающий камень и прижал к себе. С восхищением глядел он на его магический блеск, сияние которого сулило ему предчувствие блаженства.

Вдруг на суку засохшего дерева изогнулся кольцом змий и прошипел ему в самое ухо:

— Этот камень превратит тебя во что захочешь. Быстро скажи ему свое желание, пока еще не поздно!

Пиктор испугался, он боялся упустить свое счастье. Он быстро сказал одно слово и превратился в дерево. Он вообще-то не раз подумывал о том, чтобы стать деревом, потому что ему казалось, что деревья полны покоя, силы и достоинства.

Пиктор стал деревом. Он врос корнями в землю, он тянулся в высоту, его члены выпустили листочки и веточки. Он был этим очень доволен. Он жадно пил своими фибрами глубинные соки прохладной земли, его листочки тихо развевались в высоком голубом небе. В его коре жили жучки, у его ног — заяц и еж, а в ветвях — птицы.

Дерево Пиктор был счастлив и не считал больше годы, которые проходили. Так прошло много лет, прежде чем он заметил, что его счастье далеко от совершенства. С годами он научился видеть своими глазами дерева. И тогда он прозрел и опечалился.

Он увидел, что в раю вокруг него многие существа то и дело превращаются, то есть все течет в волшебном потоке вечных превращений. Он видел, как цветы становятся драгоценными камнями или, сверкнув, уносятся вдаль уже как колибри. Он видел, что рядом с ним вдруг исчезали некоторые деревья: одно из них убежало ручейком, другое превратилось в крокодила, еще одно уплыло как радостная и хладнокровная рыба, наполненная жаждой веселья и предвкушения бодрых ощущений начать новые игры в новых формах. Слоны менялись обличьем со скалами, жирафы превращались в цветы.

А он, дерево Пиктор, оставался все тем же неизменным деревом, он не мог больше ни во что превратиться. С тех пор как он это понял, то утратил счастье. Пиктор начал стареть и все больше принимал ту усталую, скучную и печально-озабоченную позу, какую можно наблюдать у многих старых деревьев. И по лошадям, птицам, людям и всем другим живым существам это можно видеть ежедневно: если у них нет дара превращения, они впадают со временем в печаль и начинают хиреть и чахнуть, их красота со временем пропадает.

Однажды молоденькая девушка забрела в тот уголок рая, она была блондинкой в голубом платье. Танцуя и распевая, блондинка пробежала под деревьями, никогда не думая о том, как хорошо бы обладать даром превращения.

Одна мудрая обезьяна улыбнулась ей вслед, а вьющееся растение нежно коснулось своим усиком, деревья бросали ей вслед кто цветы, а кто орех или яблоко, но она не замечала этого.

Когда дерево Пиктор увидело девушку, его охватила невиданная тоска, страстное желание счастья, какого он еще никогда не ощущал. И одновременно погрузился в глубокие размышления, испытав ощущение, что его собственная кровь взывает к нему:

— Опомнись! Вспомни в этот час всю свою жизнь, найди смысл, иначе будет поздно и к тебе никогда уже не вернется счастье. И он подчинился. Он вспомнил всю историю своего происхождения, свои годы в образе человека, свое вхождение в рай и особенно тот момент перед тем, как он стал деревом, тот чудесный миг, когда он держал в руках волшебный камень. Тогда, когда ему открылась возможность любого превращения, жизнь била в нем ключом, как никогда! Он вспомнил птицу, которая смеялась тогда, и дерево солнце-луну, его охватило предчувствие, что он тогда упустил что-то, что-то забыл и что совет змия был не очень-то и хорош.

Девушка услышала в листьях дерева Пиктор шум, она взглянула вверх и почувствовала, ощутив в сердце внезапную боль, как внутри ее зарождаются новые мысли, новое желание, новые мечты. Неведомая сила влекла ее, и она села у корней под дерево. Она чувствовала себя одинокой и грустной, и при этом красивой, отзывчивой и благородной в своей немой печали; чарующе звучала для нее тихая песня шумящей кроны. Она прислонилась к грубой коре дерева, почувствовала, как оно содрогнулось, ощутила тот же священный трепет в груди. И странную боль в сердце, высоко в небе над ней проплывали облачка, из ее глаз медленно покатились крупные слезы. Что все это значило? Из-за чего она так страдает? Почему ее сердце рвется из ее груди и готово слиться с ним, стремится туда, в это прекрасное одинокое дерево?

А дерево тихонько дрожало от верхушки до самых корней; из последних сил собрав в себе все жизненные силы, тянулось к девушке в жгучем желании объединиться с нею. Ах как перехитрил его змий, изгнав и навсегда приковав в одиночестве — деревом! О, какой же слепец, какой он глупец был тогда! Разве он был так несведущ, так далек от тайн жизни? Нет, тогда он, пожалуй, подспудно ощущал и предчувствовал это — ах, и с грустью и глубоким пониманием думал он теперь о дереве, бывшем одновременно и мужчиной и женщиной!

И тут прилетела птица с красными и зелеными перьями, красивая птица, и полет ее был смелым и стремительным, она описала дугу. Девушка смотрела на нее, как она летает, увидела, как из ее клюва что-то выпало и засверкало красным, словно кровь, красным, как пламя, оно упало в зеленую траву и пылало в зелени так доверительно, его красный свет был таким ярким, что девушка наклонилась к нему и подняла это что-то красное. Это был кристалл, драгоценный камень карбункул, и там, где он появляется, отступает тьма.

Стоило только девушке взять волшебный камень в белые руки, как исполнилось вскоре то желание, которым полнилось ее сердце. Красавица исчезла, ушла в землю и воссоединилась с деревом, дала сильный молодой побег на его стволе и стала быстро подниматься к его кроне.

И все стало хорошо, мир вошел в свою колею, и наконец-то был обретен рай. Пиктор больше не был печальным деревом, он громко пел теперь «Пиктория, Виктория…».

Он добился превращения. И поскольку на сей раз это было истинное и вечное превращение, потому что из половинки он стал цельным, он мог в таком состоянии и в дальнейшем превращаться в то, во что ему захочется. По его жилам постоянно текла животворная сила волшебного превращения, он вечно был частью ежечасно протекающего процесса творения.

Он становился серной, он становился рыбой, он становился человеком и змеей, облаком и птицей. Но в каждом образе он был цельным существом, был парой, был солнцем и луной, мужчиной и женщиной, плыл как параллельно текущие реки по землям и странам, стоял двойной звездой в небе.

Южный июльский день подходил к концу, розовые вершины гор окутывала синеватая летняя дымка, на равнинах пышно буйствовала в душном и влажном воздухе сытая растительность, высоко поднялись мощные стебли налившейся кукурузы, на многих полях зерновые были уже убраны, а к теплому, мучнисто-сытому запаху пыли на проселочных дорогах примешивался сладкий перестоявший запах полевых и садовых цветов. В сочной траве земля еще удерживала дневное тепло, отсвет деревенских крыш отбрасывал с золотым блеском тепло в надвигающиеся сумерки.

От одной деревни к другой шла по нагревшейся дороге любовная парочка, шла медленно и бесцельно, оттягивая расставание, то свободно держась за руки, а то обнявшись, плечом к плечу. Они шли красиво, словно плыли в воздухе в легких летних одеждах, переливавшихся красками, в белых туфлях, с непокрытой головой, гонимые любовью в тихой вечерней лихорадке: девушка с белым лицом и белой шеей, мужчина загорелый, оба изящные и прямые, оба красивые, оба слившиеся в этот час в едином порыве чувств, словно в них билось одно сердце на двоих, питая их страсть, и при этом были оба совершенно разными и далекими друг от друга людьми. Это был час, когда дружба стремилась перерасти в любовь, а игра становилась их судьбой. Оба улыбались, и оба были серьезны до крайности.

В этот час на дороге между обеими деревнями не было ни души — крестьяне, работавшие в поле, уже разошлись по домам. Недалеко от одной усадьбы, ясно просматривавшейся сквозь деревья, словно солнце еще не ушло, влюбленные остановились и обнялись. Мужчина нежно подвел девушку к краю дороги, к низкой каменной ограде, они сели на нее, чтобы еще какое-то время побыть вдвоем, чтобы не входить в деревню и не встречаться с людьми, чтобы провести вместе этот остаток их обоюдного пути. Они тихо сидели на каменной ограде, среди гвоздик и камнеломки, а над головами шелестели листья виноградной лозы. Сквозь пыль и благоухание из деревни доносились звуки: играли дети, мать звала своего ребенка, мужской смех, — издалека слышались неуверенные звуки старого рояля. Они сидели тихо, прижавшись друг к другу, чувствовали легкое прикосновение виноградных листьев к своим головам, окружавшие их запахи, теплый воздух, уже насыщенной росой и прохладой.

Девушка была юной, даже очень юной и красивой, изящной, а легкое летнее платьице открывало ее длинную белую шейку, как и широкие короткие рукавчики — ее длинные белые руки. Она любила своего дружка, она верила в то, что крепко любит его. Она много знала о нем, она так хорошо его знала, они уже давно были друзьями. Они то и дело, но лишь на секунду, вспоминали о своей красоте и зове пола, нежно обменивались ласковыми рукопожатиями и короткими легкими поцелуями. Он был ее дружком, в какой-то мере ее советчиком и близким человеком, как старший, знающий жизнь, и только иногда, на мгновения, слабый отблеск грозы омрачал их дружбу, короткое милостивое напоминание, что в игре участвовали также и тщеславие, и жажда власти, и сладкая враждебность, и притяжение полов. Все это пока только вызревало, накладывая отпечаток на другие чувства.

Мужчина тоже был красивым, но уже не первой юности и лишенный той внутренней страсти, которая сжигала девушку. Он был намного старше, он уже познал и любовь, и горькую судьбу, терпел крушение и начинал все сначала. На его худом загорелом лице были написаны строгость и задумчивость и чувство собственного достоинства, в морщинах на лбу и щеках запечатлелась прожитая им жизнь. Но в этот вечер он был ласковым и увлеченным любовью. Его рука ласкала девичью руку, нежно гладила ее, играла с завитками у нее на затылке, осторожно проводила по плечам и груди девушки, прокладывая нежные и чувственные пути. И пока ее губы на ее спокойном в вечерних сумерках лице тянулись к нему навстречу, страстно и с ожиданием, как цветок, тогда как нежность в нем вскипала и поднимался из глубин любовный голод, он все же думал об этом и знал, что многие другие возлюбленные точно так же проделали с ним этот путь в один из летних вечеров и что его пальцы прокладывали такие же нежные и чувственные пути по другим рукам, другим волосам, плечам и бедрам, что он сейчас повторял пройденные пути, упражнялся в уже прожитых не раз сердечных играх, что для него все изливавшиеся чувства этого часа были чем-то иным, чем для девушки, чем-то прекрасным и милым, но больше ни новым, ни чем-то необычайным, очень серьезным и святым.

«И этот волшебный напиток я смогу выпить, — думал он, — и он тоже сладок и тоже чудесен, и, возможно, я смогу сильнее любить этот юный цветок, сознательнее, щадя юное создание, тоньше, чем это сделал бы молодой паренек, каким я и сам был десять — пятнадцать лет назад. Я смогу провести ее нежнее, умнее, светлее через порог первого опыта, чем кто-то другой, я смогу испить это драгоценное и благородное вино благороднее и благодарнее любого юноши. Но я не смогу скрыть от нее, что после опьянения наступит пресыщение, я не смогу разыграть перед ней после опьянения ненасытного влюбленного, о ком она мечтает, который никогда не протрезвеет. Я увижу, как она дрожит и плачет, и стану холодным и в душе нетерпеливым. Я буду страшиться того момента и боюсь его уже сейчас, когда она, очнувшись и открыв глаза, должна будет пройти через это отрезвление, когда ее лицо перестанет быть цветком, а исказится в судорогах испугом по поводу потерянной девственности».

Они сидели молча на каменном приступке, среди цветущих трав, прижавшись друг к другу, испытывая время от времени прилив сладострастия, сближавшего их еще больше. Они редко что говорили, произносили лишь необязательные слова, похожие на детский лепет: «любимый», «ты мое сокровище», «дитя», «ты меня любишь?».

В этот момент из усадьбы, очертания которой начали исчезать в тени деревьев, вышел ребенок, маленькая девочка, возможно, лет десяти, она шла босиком, на тоненьких загорелых ножках, в коротком темном платьице, у нее были длинные темные волосы, обрамлявшие ее слегка загорелое личико. Она играла сама с собой, шла нерешительно, отчасти смущаясь, в руке у нее была скакалка, ее маленькие ножки бесшумно бежали по дороге. Занятая игрой, она шаг за шагом приближалась к тому месту, где сидели влюбленные. Дойдя до них, она замедлила шаг, как бы не желая продолжить путь, словно что-то притягивало ее к этому месту, как ночную бабочку притягивают цветущие флоксы. Она тихо пропела свое приветствие «buona sera»[41]. Девушка приветливо ей кивнула, мужчина откликнулся так же приветливо: «Ciao, сага mia»[42].

Девочка пошла дальше, медленно, неохотно, все больше и больше колеблясь, через полсотни шагов остановилась, повернула назад, чуть замешкалась, поколебалась и снова прошла мимо пары, смущенно взглянула на них, улыбнулась и пошла дальше, исчезнув в саду за оградой.

— Какая прелестная девочка! — сказал мужчина.

Прошло совсем немного времени, сумерки лишь чуть-чуть сгустились, когда девочка снова вышла из садовой калитки. На мгновение она остановилась, украдкой посмотрела на дорогу, обвела взглядом стену, виноградную лозу, влюбленную парочку. А затем она побежала, топая и пружиня голыми ступнями по пыльной дороге, мимо пары, так же бегом вернулась назад, добежала до калитки, на минуту остановилась и снова побежала, и второй раз, и третий, и все в одном неизменном темпе.

Парочка молча смотрела, как она бегала, возвращалась, а короткая темная юбчонка била по детским тоненьким ножкам. Они чувствовали, что беготня имеет к ним отношение, что от них исходит колдовская сила притяжения, что эта малышка в своих детских грезах испытала предчувствие любви и немое опьянение этим чувством.

Бег превратился в танец; плавно покачиваясь, девочка подошла ближе, ближе — с каждым шагом. Маленькая фигурка одиноко двигалась на белеющей в темноте вечерней дороге. Танец был преклонением, песней, молитвой о будущем, о любви. Серьезно и увлеченно приносила она свою жертву, плыла в танце то в одну сторону, то в другую, и в конце концов затерялась в темном саду.

— Она была очарована нами, — сказала влюбленная девушка. — Она почувствовала любовь.

Ее друг молчал. Он думал: «Возможно, этот ребенок в своем зачарованном танце познал самое прекрасное в любви, полноту чувства, которую никогда не испытает в жизни». Он думал: «Возможно, и мы оба уже насладились в нашей любви самым лучшим и страстным, а то, что будет потом, это всего лишь пустое влечение».

Он встал и поднял с камня подругу.

— Тебе пора, — сказал он, — уже поздно. Я провожу тебя до перекрестка.

Обнявшись, они дошли до перекрестка. На прощание они страстно поцеловались, оторвались друг от друга, пошли в разные стороны, но снова вернулись, поцеловались еще раз, поцелуй не принес счастья, только вызвал сильную жажду. Девушка поспешно ушла, а он долго смотрел ей вслед. И в эти мгновения рядом с ним было прошлое, вызывало в памяти былые картины, другие расставания, другие ночные поцелуи, другие губы, другие имена. Его охватила печаль, он медленно пошел своей дорогой, над деревьями засверкали звезды.

В эту бессонную ночь мысли привели его к такому выводу:

«Нет никакого смысла повторять пройденное. Я еще смогу полюбить ту или иную женщину, еще какое-то количество лет мои глаза не утратят своего блеска, а мои руки — нежности, и мои поцелуи будут нравиться женщинам. А потом придет время распрощаться с этим. И тогда прощание, которое я совершаю сегодня добровольно, окажется поражением и отчаянием. Тогда придется отказаться от того, что сегодня называется победой, и будет это позорно и унизительно. Поэтому лучше отказаться уже сегодня, уже сегодня расстаться с этим.

Я многому сегодня научился, но еще многому мне только предстоит научиться. Научиться у этого ребенка, восхитившего нас тихим танцем. В девочке проснулась любовь, когда она увидела вечером пару влюбленных. Первая волна, полное страха предчувствие чувственного влечения пробежали по жилам этого ребенка, и девочка начала танцевать, потому что еще не может любить. Вот и мне надо научиться так танцевать, чтобы превратить желание плотской любви в музыку, чувственность — в молитву. Тогда я смогу любить вечно, и тогда никогда не буду бессмысленно повторять то, что уже было. Я хочу встать на этот путь».

Группа английских художников и писателей середины XIX в., подражавших итальянскому искусству раннего Возрождения (до Рафаэля). — Здесь и далее примеч. пер.

Одноактная стихотворная драма (1892) австрийского писателя Гуго фон Гофмансталя (1874–1929).

Швейцарский композитор (1852–1921), приверженец немецкого романтизма.

Известный немецкий поэт и ориенталист (1788–1866).

Немецкий писатель (1860–1928), издатель печатного органа «Искусство — народу» (конец XIX — начало XX в.).

Искусство для искусства (фр.).

Людвиг ван Бетховен, соната для скрипки и фортепиано, опус 47 (1803); посвящение французскому скрипачу Родольфу Крейцеру.

Английский поэт (1828–1882) и художник итальянского происхождения; приверженец раннего Возрождения и символизма в поэзии.

Итальянский живописец раннего Возрождения (ок. 1406–1469), автор религиозных картин и фресок, проникнутых светской жизнерадостностью.

Черт возьми! (um.).

Из Публилия Сира — римского поэта I в. до н. э.; сохранились лишь его «Сентенции» — изречения, содержащие простые жизненные истины; в русском переводе данное изречение существует как пословица «Кто скоро помог, тот дважды помог».

Греческий писатель (ок. 200 до н. э.), автор любовно-буколического романа «Дафнис и Хлоя», оказавшего значительное влияние на пасторальную поэзию эпохи барокко.

Итальянский поэт эпохи Возрождения (1474–1532), автор рыцарской поэмы «Неистовый Роланд» (1516–1532).

Произведения, созданные в период раннего Возрождения вплоть до XX в., написанные на позднем латинском языке с ориентацией на культурные ценности античности: авторы тяготели к античным мифам и формам античной литературы.

Искусство вечно, жизнь коротка (лат.).

Издания итальянского книгопечатника Альда Мануция (XV–XVI вв.), преимущественно произведения античных авторов; альдины пользуются особой популярностью у библиофилов.

Горнолыжный курорт, расположенный в сердце высокогорного массива Юнгфрау (свыше 4100 м).

Искусство жить и любить (лат.).

Немецкий поэт (1815–1884).

Немецкий писатель (1795–1840), теолог; главный литературный труд — роман «Халлиг, или Кораблекрушение в Северном море» (1836).

Плавный народный танец (нем.).

Герой древнеисландской саги конца XIII–XIV вв.

Шведский поэт (1782–1840); сын пастора; был связан с эстетикой Просвещения; его литературная обработка «Саги о Фритьофе» (1825, пер. на рус. 1841, 1935, 1939) — центральное сочинение шведского романтизма.

Монах и поэт из Санкт-Галлена (900–973), автор духовных гимнов и секвенций, а также героического германского эпоса, переложенного на латинский язык; долгое время его принимали за автора исторического романа «Эккехард», написанного в 1855 г. немецким писателем Йозефом Виктором фон Шеффелем (1826–1886); роман стал культовой книгой вильгельмовской (кайзеровской) эпохи в Германии.

Человек, работающий добровольно, т. е. без вознаграждения.

Наука любви (лат.).

Радости любви (фр.).

Немецкий капельмейстер (1789–1860), собиратель народных песен.

Сентиментальный роман немецкого писателя Иоганна Мартина Миллера (1750–1814.

Поэма Виланда (1733–1813), крупного поэта и идеолога немецкого рококо, о странствиях рыцаря в поисках идеала.

Легендарный кельтский воин и бард III в.

Швейцарский рисовальщик и карикатурист Мартин Дистели (1802–1844); иллюстратор «Мюнхгаузена».

Отвращение к жизни (лат.) — понятие, созданное римским философом-стоиком Сенекой, означающее в психоанализе утрату или снижение жизнерадостности при депрессионном синдроме.

С любовью (um.).

Немецкий народный танец; исполняется в заключение какого-либо праздника.

Отложительный падеж (лат. грам.).

В середине дела (лат.).

Праздновавшаяся в кайзеровской Германии (1871–1918) годовщина битвы под Седаном, когда 2 сентября 1870 г. прусские, баварские и саксонские войска разгромили французов и взяли в плен императора Наполеона III.

Первый гимн гомосексуалистов (1920), имевший тогда поразительный успех; лиловый цвет символизирует интуицию.

Добрый вечер (um.).

Здравствуй, моя дорогая (um.).