Степан, в отличие от братьев и внуков, был черен, как воронье крыло, а посему его сызмальства прозвали на селе Стенькой Грачом.

— И в кого ты такой народился? — иногда спрашивал отец. — Вся порода наша темно-русая, а твою голову будто дегтем облили, да и волосом кучеряв. Уж не цыган ли руку приложил?

Жена, Наталья (из крестьян Богачевых) махала на супруга рукой.

— Побойся Бога, Андрей Гаврилыч[20]. Хоть бы сына постыдился.

— Шучу, Наталья. Отец мне как-то сказывал, что в роду Грачевых был когда-то такой же черныш. Вот, знать, и Стенька наш в него пошел. И вообще он какой-то шебутной[21], не в нашу породу. Только и гляди за ним.

— Ничего, отец, подрастет — поумнеет, — ласково говорила Наталья.

Андрей взял ее из родного села и не промахнулся: славной, рачительной оказалась женушкой — и отменная ткачиха, и отличная огородница. Всюду поспевала.

Огород же Грачевых — первейший не только в Сулости, но, пожалуй, и во всем уезде. Уж так от прапрадеда Акинфия повелось. Лучше его чеснока, лука, капусты, моркови, огурцов, свеклы, репы — днем с огнем не сыщешь. Такие превосходные овощные сорта выращивали, что соседи только ахали. Когда Андрей Грачев вывозил свой «товар» на ростовский рынок, его мгновенно сметали с прилавков на зависть другим торговцам.

Как-то к Грачеву наведался сам городничий[22].

— Супруга моя минувшей осенью брала у тебя всего понемногу. Весьма! Теперь будем брать на всю зиму. Вот тебе цифирь, Андрей Гаврилыч, тут все указано. Привези по осени прямо с огорода. И спасибо за чудесные овощи.

Городничий был из отставных офицеров. Прихрамывая на левую ногу, он забрался в коляску, помахал Грачеву рукой и велел кучеру трогаться в Ростов.

Приезд городничего еще больше усилил интерес уездных людей к овощам Грачева. Заказы чиновных людей посыпались как из рога изобилия.

— Земли маловато, — вздыхал Андрей, — но приказчик и сотки не прирежет. И без того на мои жалкие десятины зарится.

— Еще как зарится, — вздыхала Наталья. — С прибытком-де мужик живет. Так и норовит десятину-другую отрезать.

— На ухоженную-то землю — губа не дура. Старый приказчик Дмитрий Головкин еще при Андрее Акинфиче на огород замахивался. Зачем-де тебе земля, коль ты мануфактурой занялся? Едва отстоял огород мой прадед. И не ведаю, что бы было, если бы его внук Фома Андреич с мануфактурой не расстался.

Мануфактурный промысел Фоме не задался, и он решил продать свои ткацкие станки, целиком отдавшись огородным делам покойного деда.

Девятилетний Стенька, как-то услышав разговор отца о том, как селяне расправились с картофельными посевами Акинфия, сердито сверкнул черными глазенками:

— Нечего и жалеть своего прадеда! Я бы его картошку в болоте утопил.

— Это почему, Стенька? — строго глянул на сына Андрей Гаврилыч.

— Аль, батя, сам не знаешь? Коль народ не хочет заморской отравы, так и прадедушке нечего было стараться. Хорошо — сам жив остался. Вот дурак!

Отец резво поднялся с лавки, а потом схватил сына за курчавую голову.

— Да как ты смеешь, стервец, моего прадеда костить? Ах ты, негодник! Мать, ты слышала, что наш балбес изрекает? Давно ремня не видел?!

Отец принялся, было, снимать с порток ремень, но тут вмешалась мать:

— Не трогал бы его, Андрей Гаврилыч. Глупый он. Чего с него взять?

Участливые слова Натальи всегда останавливали отца от крутых мер, но не избавляли от нравоучений:

— Глупый? Да я в девять лет из огорода не вылезал, а этому бы только баклуши бить. В огород его и не затянешь. А все почему? Ему, видишь ли, с ребятней веселей. Дня не проходит без озорства. Кто, скажи на милость, в огород батюшки Пафнутия козла запустил? Пока он усопшего отпевал, козел всю капусту обожрал. Не ты ль ребятней коноводил?

— И вовсе не я, батя. Я лишь в щелку забора глядел.

— Врешь, Стенька! По глазам вижу. Без твоей дурости ни одна ребячья проказа не проходит. Учти, паршивец, еще раз услышу о твоей проделке, мать тебе не поможет. Целую неделю на скамью за обед не сядешь.

Однако увещания отца зачастую проходили мимо ушей Стеньки. Чем больше он подрастал, тем все озорнее становились его забавы. Отец, несмотря на спокойный нрав, как-то не выдержал и воистину крепко отстегал четырнадцатилетнего сына вожжами. И было за что. Стенька увел с конюшни бурмистра беговую лошадь и добрых три часа катался на ней по разным сельским дорогам, упиваясь скачкой. Беговой конь — его страсть, это не то, что пахотная лошаденка. Дело могло обернуться худой стороной. Бурмистр грозил несусветными карами, и если бы не длительная беседа отца, у которого староста каждый год покупал по дешевке на зиму первостатейные овощи, сидеть бы Стеньке в кутузке.

Своими кудрявыми волосами и красивыми черными глазами Стенька был в «доброго дядю», а вот туловом — в породу Акинфиевых «птенцов» — высокий, дюжего телосложения, с крепкими мозолистыми руками. Мозоли он начал набивать с пятнадцати лет, когда отец определил его в плотничью артель, строившую хоромы новому приказчику Мефодию Кирьянову. До восемнадцати лет топором тюкал и настолько возмужал и раздался в плечах, что Стеньку опасливо обходили самые задиристые сельские забияки.

А вот девки Стеньку любили, и многие лелеяли мечту — угодить в дом Грачевых. Но Стенька, казалось бы, особого внимания на девок не обращал: так, иногда пошутит с кем-нибудь, но дело на том и завершалось. Правда, все чаще он шутил, а вернее, подковыривал пятнадцатилетнюю Настенку Балмасову, которая ранее жила в Белогостицах, а затем вместе с родителями обосновалась в Сулости. Встретится на улице и непременно подначит:

— Слышь, Настенка, а чего это ты в одном башмаке идешь? В колодце, что ли, утопила?

Настенка несет на плече коромысло с ведрами, глянет на ногу и непременно расплещет ведра от смущения.

А Стенька рассмеется:

— Нет, такую красну-девицу стороной обегать надо. Неполные да пустые ведра — худая примета.

Настенка на лицо и впрямь пригожая, нравом веселая да разговористая, а вот как встретит Стеньку — слово клещами не вытянешь. Опустит долу очи свои бархатные, вспыхнет всем чистым лицом и торопливо пройдет мимо озорного парня, еще больше расплескивая воду из деревянных бадеек.

— А с косы-то лента свалилась!

Коса у Настенки тугая, пышная, соломенная, колышется вдоль прямой гибкой спины. И странное дело: дойдет Настенка до родной избы, снимет с коромысла полупустые бадейки, сядет на резное крылечко, улыбнется, а на душе — светло и приподнято. В глазах — Стенька. Веселый, озорной, коновод местных парней. Почему-то всегда сердечко застучит да заволнуется при виде этого черноглазого бедокура. Ночью ляжет спать — а из головы Стенька не выходит. И зачем только думает о таком шалопутном парне? Его даже мужики побаиваются. Как-то на глазах у всех подкову двумя руками согнул. Сильный, проказливый, но не жестокий и грубый, как другие. Никто о его бессердечности и словечка не скажет. Только и молвят: парень, кажись, на все руки от скуки, но слишком уж баловной. Отец-то его не зря когда-то вожжами отстегал. Донял Андрея Гаврилыча. Но что бы ни говорили о Стеньке, Настенка все чаще задумывалась о «непутевом» Граче.

Как-то к Андрею Гаврилычу заехал в дом зажиточный крестьянин села Угодичи Яков Дмитрич Артынов. Они познакомились на Ростовской ярмарке, а на обратном пути Яков Дмитрич надумал заехать к Грачеву, чтобы закупить у него огуречных семян, дающих хорошие урожаи.

В Петербурге огуречное семя продавали по тысяче рублей ассигнациями за пуд, в розницу — тридцать рублей за один фунт. Большие деньги по тем временам. Но Андрей Гаврилович не стал придерживаться высоких цен, ибо с Яковом Артыновым они были в дружеских отношениях; отдал фунт за красненькую[23].

— Премного благодарен, Андрей Гаврилыч. Сочтемся!

Артынов «каждогодно уезжал на ярмарку в город Тихвин, которая бывает там одновременно с Ростовской. Торговал он там свежей уральской рыбой, соленой саратовской и огородными семенами». Часто торговал Яков Дмитриевич сахаром и деревянным маслом.

За самоваром с душистым земляничным вареньем Яков Дмитрич добрым словом вспомнил своего бывшего Угодичского помещика, генерал-майора Филиппа Алексеевича Карра.

— Душевный был человек, редкий, мужика уважал. Таких, пожалуй, и на свете нет, чтоб всех мужиков облагодетельствовал.

— Повезло Угодичам, что уж там говорить. Вы ведь, Яков Дмитрич, насколько я знаю, доверенным лицом от всех крестьян были. И все-таки, пользуясь случаем, расскажите подробности этого удивительного дела.

— Пожалуйте, Андрей Гаврилыч. Крестьяне, зная мягкий нрав Филиппа Алексеевича, давно помышляли освободиться от крепости, и барин наш уже был близок к решительному шагу. Но чудо тут еще в том, что в услужении к генералу поступили две наши родные сестры-крестьянки Мария и Александра Зимины. Пригожие были девицы, не зря у Филиппа Алексеевича полюбовницами стали. Сестры же не только для постели к генералу пошли, но и как разумные уговорщики: исподволь да помаленьку принялись барина увещевать, дабы он дал вольную своим крепостным крестьянам. Капля камень точит. Генерал к сим девицам прислушался и сказал им, чтоб шли к мужикам на село, кои бы выбрали ходатая от всего крестьянского мира. Село — неисповедимы дела Господни — выбрало меня.

— По чести и выбор, Яков Дмитрич.

— Как знать, как знать. В Угодичах немало и других мужиков, и все же диковинка — в самих сестрах Зиминых. Их заслуга велика. Барину настолько по душе пришлись их любовные утехи, что он переписал духовное завещание, кое ранее засвидетельствовал в Ростовском уездном суде. Вотчину свою он передал, было, племяннику Алексею Васильевичу Карру, но вследствие хлопот доверенного, с коим вы имеете честь говорить, и сестер Марии и Александры, прежнее завещание он уничтожил и составил новое, по которому всех угодичских крестьян отпустил на волю со всей землей, в звании свободных хлебопашцев.

— Знатно[24] же поступил ваш барин, Яков Дмитрич. Тысячу душ сделал вольными хлебопашцами. Тысячу!

— Знатно, Андрей Гаврилыч. Мужики были на седьмом небе, на радостях составили приговор о награде меня в полтысячи рублей, но от сей почести я отказался, заявив, что остался весьма довольным уважением крестьян.

— Благородно с вашей стороны, Яков Дмитрич. Это же огромные деньги.

— Деньги не голова, наживное дело. Уважение же народа важнее любых красненьких.

— Но затем, как я слышал, дело едва не сорвалось?

— Едва, если бы не граф Татищев. У меня сохранилась переписка, разумеется, в копии, коей я и воспользуюсь… Крестьянин деревни Уткина Иван Николаев Бобин содержал в Петербурге огород у гражданина Татищева. По обычаю прежних лет Бобин в деревенский праздник, 26 июня, придя к графу, приглашал его к себе в дом откушать хлеба и соли. Граф, как и всегда, благодарил за это, и по старинному боярскому обычаю, угощая Бобина водкой, спросил при этом о состоянии его огорода. «Слава Богу, все хорошо!» — отвечал Бобин. Под конец беседы граф коснулся вопроса о свободе крестьян господина Карра; Бобин сообщил ему все, что знал. Граф, помолчав немного, сказал: «Иван, сюда приехала ваша генеральша Карр и везде со своим хвостом и поклоном ходит, вероятно, она хочет что-либо поделать с вашей вотчиной по смерти Карра в свою пользу. Она была у многих моих знакомых по Сенату и немудрено, что она повернет ваше дело в другую сторону. Я ведь хорошо вашего дела не знаю, а знаю только то, что сейчас от тебя слышал. Не худо бы мне посмотреть на это дело: ведь тысяча душ зажиточных крестьян для наследников лакомый кусок; не мудрено, брат, дело то и испортить». Потом, помолчав немного, граф спросил: «А где у вас по этому делу доверенный?» Бобин отвечал, что доверенный и бумаги в Тихвине. Тогда граф велел ему немедленно вызвать меня. Я примчался на курьерских в Петербург. Граф просмотрел бумаги и, обратившись ко мне и Бобину, сказал: «Если вы не хотите проиграть, то дайте мне 30 тысяч рублей, и тогда я возьмусь за это дело и _;сделаю его в вашу пользу; деньги я с вас возьму по окончании разбирательства, когда Государь его подпишет». Я и Бобин просили у графа срока для ответа одни сутки. Граф согласился. Тотчас же все проживающие в Петербурге крестьяне Угодичской вотчины были собраны для общего совета на огород к Бобину. Это были богатые угодичские крестьяне-огородники. Долго обсуждали они это дело, и затем всем собранием единогласно было положено: исполнить желание графа. Тут же составили об этом мирской приговор; петербургский староста Молодяшин скрепил его и услал в вотчину, то есть в село Угодичи по секрету. На следующий день я и Бобин пришли к графу и просили его ходатайства, обещав исполнить все его желания. Граф на это нам сказал: «Ладно, ступайте, молитесь Богу, чтобы Государь скорее приехал из-за границы». По приезде Государя, Татищев написал письмо Министру Внутренних дел князю Куракину следующего содержания: «Сиятельнейший князь Алексей Борисович! Поступившее к вам дело помещика Карра об увольнении крестьян в звании свободных хлебопашцев села Угодичь, Ярославской губернии, Ростовского округа, прошу вас, Сиятельнейший князь, взойти с представлением оного на Высочайшее Его Императорского Величества рассмотрение, как вам к сему откроется удобный случай. Ваш, сиятельнейший князь, истинно усердный и покорный, слуга граф Николай Татищев. С.-Пе-тербург, 4 августа 1809 года».

На это письмо граф через день получил ответ: «Милостивый Государь мой граф Николай Алексеевич! На письмо Вашего Сиятельства ко мне, коим угодно Вам было ходатайствовать по делу крестьян помещика Карра Ярославской губернии, просящего увольнения их в свободные хлебопашцы, я честь имею сим отозваться, что заготовленный о сем доклад мой не премину в непродолжительном времени подать к Высочайшему Его Императорского Величества рассмотрению и удостоверить тем в непременном усердствовании исполнить волю Вашего Сиятельства, честь имею быть с истинным и совершенным почтением Вашего Сиятельства покорный слуга князь Алексей Куракин. С.-Петербургъ, 6 августа 1809 года». Через четыре дня по получении ответа от князя Куракина, 10 августа, граф призывает к себе меня и Бобина и поздравляет с благополучным окончанием дела, говоря: «Вчерась только, то есть 10 августа, подписал о вас доклад министра Государь Император. Я и Бобин от радости стали кланяться ему в ноги и благодарили его, как сумели. После этого я подал графу пакет, в котором была положена немалая часть условной суммы, а остальную просили его обождать немного, до присылки денег из вотчины. Граф, не беря пакета и будто не понимая, в чем дело, принял строго серьезный вид и закричал на меня: «Это что? Взятка! Хорошо! Вы хотите меня, старика, царского слугу, подкупить взяткой! Я буду на Вас жаловаться кому следует», но, видя сильный испуг меня и Бобина, граф изменил свой вид и голос и с улыбкой ласково сказал нам: «Неужели вы не видели, что я пошутил с вами, сказав вам цену вашего дела. Мне по старости моих лет нужны не ваши деньги, а молитвы; я, слава Богу, по милости Царской доволен всем, деньги и без ваших на нужду имею, а вы при случае помолитесь Богу: я очень рад, что Господь привел так скоро покончить это дело». Потом, немного погодя, сказал: «Впрочем, за мои хлопоты и мне не мешает взять с вас взятку. Я слышал, что в вашем озере ловятся хорошие ерши; если не забудете, то при случае пришлите их мне на уху, и я скажу вам за это спасибо». Потом прибавил: «Теперь поведем речь о вашем пакете», и граф тут же назначил поименно, кому сколько дать чиновникам и писцам, которые участвовали в этом деле, говоря мне: «Хотя и этого они от тебя принимать не будут, но ты скажи подьячим, что это по моему приказу. Вы сами видите, что дело ваше было бы для них самое хлебное, если бы я не вмешался. Без этого же вашего приношения эти кляузники, наверно, станут роптать на меня и клянуть вас за то, что ко мне обратились»[25].

— Так, пожалуй, и случилось, Яков Дмитрич… А что же с сестрами?

— К великому сожалению, Филипп Алексеевич вскоре заболел, но повелел своим полюбовницам жить в его имении. Крестьяне, учитывая большие заслуги Марии и Александры, положили им от всего мира приличный пенсион, на что они недурно и жили. Однако через полгода барин скончался. Все мы очень скорбели по Филиппу Алексеевичу. Трижды в год все угодичские крестьяне проводили над могилой барина заупокойные службы — в день его рождения, именин и кончины. А вот с сестрами Зимиными получилось скверно. Как только барин преставился, крестьяне не только отказались им выплачивать пенсион, но и выгнали из дома помещика. Пришлось нашим благодетельницам перебраться в Ростов, где с немалым трудом пристроились смотрительни-цами воспитательного дома[26], где и умерли. А на барина до сих пор молимся.

— Нам бы такого барина, — вздохнул Андрей Гаврилыч.

— Ваш-то, Сергей Михайлыч Голицын, чу, три шкуры с мужиков дерет.

— Сущая беда, Яков Дмитрич. Такие оброки вздул, что ни вздохнуть, ни охнуть. Сил нет, чтоб заплатить. Почитай, едва ли не две трети мужиков подались в отхожие промыслы. Меня, слава Богу, огород спасает, а то бы и сам в отходники куда-нибудь пустился.

— Василий и Никита, сыновья твои, чу, у князя Шереметева не худо приютились?

— Многие лета этому князю.

В эту минуту в комнату вбежал мальчонка лет десяти. Увидел Артынова, поклонился.

— Доброго здоровья, Яков Дмитрич.

— Ишь ты, — улыбнулся Артынов. — Имя мое запомнил. И тебе не хворать.

— Благодарствуйте.

— Тебе чего, Дмитрий? — спросил отец.

— Чеснок я прополол, дозволь, тятенька, морковь проредить.

— Начинай с Богом, но не более полвершка друг от друга.

— Чай, не впервой, тятенька. Позвольте идти?

— Ступай, Дмитрий.

— Какой у тебя хороший сын подрастает, — крутанул головой Артынов.

— Грешить не буду. Любимец мой. Огородом живет. Хлебом не корми — дай на грядах потрудиться. Славный помощник растет.

— Славный. Понравился мне ваш Дмитрий.

— А у вас дочка славная. Кажется, Анастасией кличут. Помню, как ватрушкой меня угощала. Сколько уж ей?

— Да, почитай, ровесница твоему сыну. Ты почаще ко мне заезжай, Андрей Гаврилыч, и сына прихватывай.

— Непременно, Яков Дмитрич. Пусть разгуляется, а то его от огорода не оторвешь.

Артынов и Грачев расстались совершенно по-дружески.

С некоторых пор их встречи стали частыми, особенно после того, когда дочь Якова Артынова, Анастасия, стала женой Дмитрия Грачева, которые вскоре перебрались в Петербург, где с помощью сродников занялись огородным делом. Дела у молодых пошли настолько споро, что им удалось приобрести (не без содействия графа Шереметева) солидный участок земли, окруженный с востока Измайловским паратом, с юга — Обводным каналом, с запада — речкой Таракановкой, а с севера Кирпичным переулком.

В своих письмах Дмитрий Андреевич сообщал, что неплохо бы перебраться к ним и самому отцу, но тот решил творить «огородные чудеса» на родной земле, хорошо зная, что барин не позволит ему удалиться в Петербург.

А Стеньке полюбились Угодичи: там и ребят побольше, и разгуляться есть где. Один Питейный дом да Кабацкая улица чего стоят! Правда, Стенька к зеленому змию пока не прикладывался, но ему любо было заглянуть в сам трактир. Тут тебе и подгулявшие купцы, пришедшие с Постоялого двора, и цыгане со скрипками, нагрянувшие Бог весть откуда, а главное — звонкая, веселая, разухабистая тальянка[27], сводившая с ума посетителей заведения.

Стенька норовил научиться игре у местного сулостского гармониста, но тот был вечно пьян и за учебу непременно требовал штоф водки. Стенька махнул на него рукой, но намерение свое не оставлял. Куда удачней у него был разговор с молодым угодичским музыкантом, Васькой Чеботарем. Тот тоже пил, но знал меру, поэтому мог играть в трактире сутками. В перерывах между игрой, его усердно потчевал в каморке хозяин трактира, Абрам Андреич Мягков, ибо Васька приносил заведению неплохой доход: чем разудалей гульба, тем больше опростают купцы свои бумажники.

— Играй, Вася, играй, я тебя не обижу, — говаривал трактирщик.

Свое заведение Абрам Мягков обосновал в известном месте — бывшем деревянном доме Филиппа Алексеевича Карра, который со временем выкупил зажиточный крестьянин из деревни Воробылово Яков Звездин; тот задумал внутреннюю перестройку комнат и даже массивной печи из зеленых изразцов с различными евангельскими притчами, изображениями и подписями православного нрава. Печь была на загляденье, но Яков Звездин был сам себе на уме: закончив перестройку и заменив образцы на белые, совершенно ничем не украшенные, он вскоре отдал дом под трактир Абраму Мягкову…

Когда хозяин заведения уходил из каморки — Стенька — тут как тут.

— Вася, дай попиликать.

— Опять ты. Пиликают поленом по сапогу, а на тальянке играют. И чего повадился?

— Тянет меня к твоей тальянке, Вася. Научил бы.

— Слух надо иметь, Стенька.

— А я что, глухой?

— Не разумеешь ты, паря. А ну спой про «ямщика».

— Зачем?

— А вот и испытаю твой слух. Да только во весь голос. Правда, песня для исполнения трудная, но ты уж постарайся.

Стенька спел.

— Ишь ты, молодцом паря… А ну, покажи свою пятерню.

Вася почему-то пощупал каждый палец, а затем произнес.

— Подходяще. Обычно у верзилы пальцы короткие, у тебя ж пятерня ухватливая, блохой будет скакать по однорядке… Но когда мне тебя учить? Я ведь, Стенька, почитай, дни и ночи в трактире провожу. Угодичи-то на бойком Суздальском тракте. Купцы туда-сюда шмыгают и заведение не забывают.

— Ну, хоть самые азы, Вася.

— На азы как-нибудь время могу найти. А проку? Тебе свою гармошку надо заиметь.

— Отец денег не даст, — вздохнул Стенька.

— Ну вот, и пропадай, моя телега. А ведь из тебя вышел бы толковый гармонист. И слух у тебя добрый, и песни изрядно поешь… М-да. Копи, паря, деньги… Мне пора купцов тешить.

Вася взял из рук Стеньки тальянку и вдруг хлопнул парня по плечу.

— Мыслишка осенила. Ты песню «Ухарь- купец» знаешь?

— Как он на ярмарку ехал?

— Ту самую. Один из купцов всегда ее у меня заказывает. Я подыграю, а ты споешь. Не забоишься?

— А чего бояться? Эка невидаль.

— Молодцом. Только под тальянку прилаживайся, пой бойко, с выражением, иногда и в ухаря превращайся. Тут, брат, артистом надо быть, тогда и деньгу немалую зашибем.

— Думаешь, раскошелятся?

— Эх, Стенька. Ты еще плохо купцов знаешь. В кураж войдут — тыщи не жалеют. Идем. Подойдешь ко мне, пока тебя не позову.

В этот день трактир как никогда был забит ямщиками, мужиками из деревенек, ехавшими с Ростовской ярмарки, рыбниками и мясниками, перекупщиками и всякого рода барышниками,

Стенька начал задыхаться от терпкого духа кирпичного чая, смешанного с кислым запахом овчины и человеческого пота. Он обвел снулым взглядом весь этот черный люд, обжигающийся горячим пойлом, и невольно подумал: «Какие к черту купцы! С них и алтына[28] не вышибешь. Час назад сидели три купца, а ныне их и в помине нет».

И вдруг, как снег на голову, ввалились с десяток купцов в дорогих меховых шапках и романовских полушубках. Хозяин заведения мигом отвел им наилучшие два стола, а к столам тотчас подлетел невысокий, но крепко сбитый половой[29] с белым полотенцем наперевес, но трактирщик сам решил принять заказ.

— Чем желаете закусить, почтенные господа?

— Во рту маковой росинки не было. На твое усмотрение, Абрам Андреич, и «смирновочки», «смирновочки» побольше!

Суздальские купцы, едучи с Ростова, видимо изрядно проголодались; они уже не в первый раз останавливались в трактире Мягкова.

— Сей момент!

Мягков быстро отошел к буфетной стойке, на которой стоял огромный пузастый двухведерный самовар, отдал приказание поварам.

— Быстро! И чтоб в наилучшем виде!

Хозяин заведения почуял немалую выгоду, которая сегодня ждет его от суздальских толстосумов.

— Васька!.. Ты тут? Будь наготове. Чую, дело до плясовой дойдет. Потешь почтенных господ!

Стенька же пока притулился к ямщикам и жевал калач с маком.

Через час купцы были навеселе. Зашумели, загорланили. Один из них, румяный, рыжебородый, окликнул гармониста.

— Васька! Давай «барыню!»

— «Барыня» — не диковинка. Вы ее, Василь Данилыч, каждый раз заказываете. А не желаете ли «Ухаря-купца», да еще с первостатейным певцом?

— А я говорю, барыню!

— А я желаю «Ухаря» с песней. Даю червонец! — поднялся из-за стола чернобородый, плечистый купец в бархатной жилетке, поверх которой висела золотая цепочка от часов.

— Отставить! — громогласно выкрикнул Василь Данилыч. — Давай «барыню». Два червонца!

— «Ухаря!» Три червонца!

И тут началось. Купец в бархатной жилетке и плисовых штанах, заправленных в скрипучие сапоги, подбежал к музыканту и взмахнул перед его носом пятью красненькими.

— «Ухаря»!

Посетители ресторана ахнули, а кто-то даже звучно хлопнул в ладоши.

— Ай да Кирьян Силыч!

Василь Данилыч неторопко поднялся, также неторопко подошел к купцу и снисходительно высказал:

— Мелочишься, Кирьян. Сотенную!

Ресторан ахнул в другой раз. Вот оно, купеческое ухарство: два толстосума в задор вошли. Теперь начнут сорить мошной, и никто не захочет отступать, ибо отступление перед всем честным народом — посрамлению подобно. Повезло гармонисту!!

— Две сотенных! — рявкнул Кирьян.

— Две с половиной!

— Три

— Полтыщи!

Василь Данилыч заглянул в бумажник и, отчаянно взмахнув рукой, ретировался. Вася под восторженный гул торгового люда принял фееричную для него сумму денег и лихо крикнул:

— «Ухаря» с песней! Стенька, выходи!

Довольный победитель вальяжно вернулся к столу.

— Сколь живу, но такого не видел. Ошарашил, Кирьян Силыч. Теперь про тебя вся губерния заговорит. Случай-то неслыханный. И не жаль таких деньжищ? — проговорил один из купцов.

— Мелочевка. Люблю про «Ухаря».

Вася пробежался по пуговкам тальянки звонким переливчатым проигрышем, а затем шепнул:

— Не робей, Стенька, я тебе подпою. Купчина доволен будет.

И впрямь знатно спели. Кирьян Силыч громко притопывал ногой и хлопал в ладоши, а затем так звучно рассмеялся, что (как показалось посетителям заведения) затряслись керосиновые лампы, горевшие над потолком.

Расстегнув широкий ворот чесучовой рубахи и расправив пятерней окладистую бороду, он подошел к «артистам», обоих крепко расцеловал и вновь расстегнул бумажник.

— Вот вам еще пять красненьких. А теперь «русского», Вася. Гулять буду!.. Абрам Андреич! Всему честному народу по чарке вина. Пусть выпьют за купца Кирьяна Легостова! Гуляй, народ!.. Васька — с выходом. Играй, черт!..

Надолго запомнят этот день многие жители Угодич. Останется он в памяти и Стеньки: заработал на тальянку. Но далась гармонь не просто. Когда опьяневшие купцы вывалились из трактира и разошлись по своим зимним экипажам, Абрам Андреевич тотчас позвал Васю и Стеньку в свой кабинет, заставленный штофами, шкаликами и косушками из толстого зеленого стекла.

— Вынимай, Вася.

Вася беспрекословно выложил трактирщику все деньги. Абрам Андреич старательно пересчитал ассигнации и отделил гармонисту всего три рубля. В другое бы время (был взаимный на оплату уговор) Вася не заартачился, но тут ему словно вожжа под хвост попала.

— Так дело не пойдет, Абрам Андреич. Ищи другого гармониста!

— Ты чего выкобениваешься, милок? Всё, как договаривались.

— Всё да не всё. Я обещал этому парню денег на гармонь заработать. Он песню пел!

— Та-ак, — потянул трактирщик. — А ты, милок, со мной о том сговаривался?.. Нет? На нет и суда нет, и разговор окончен.

Вася — парень горячий — швырнул три рубля хозяину заведения и махнул рукой Стеньке.

— Пошли, паря. В ростовской ресторации будем деньгу зарабатывать. Примут за милу душу. Прощай, сквалыга!

Вася и Стенька двинулись, было, к выходу, но их остановил примирительный голос трактирщика:

— Охолонь, Василь Иваныч! Вернись!

— Ну?

— Получай на гармонь, парень. И откуда ты только взялся?.. А тебе, Василь Иваныч, два рубля добавлю. И так будет завсегда. Играй на здоровье.

— Другой разговор.

Выйдя на улицу, Стенька сказал:

— И чего ты, Вася, за такие деньги перед трактирщиком стелешься? И впрямь, шел бы в Ростов. Такого гармониста с руками оторвут.

— Не могу я, Стенька, из Угодич уйти.

Сказал и почему-то вздохнул.

— Да кто тебя держит? Кажись, бобылем живешь.

— Живу бобылем, а по ночам к зазнобе хожу. Никак, навек присушила она меня.

— Да ну тебя! — рассмеялся Стенька. — В Ростове другую зазнобу найдешь. Город!

— Другой — не надо. Лучше моей милаши никого на свете нет. И кончим на этом балясы точить. Завтра поедем в уезд гармонь выбирать…

Отец к забаве сына отнесся не только с прохладцей, но и резко отрицательно.

— Где гармонь, там и вино. Пропадешь, Стенька. Отвези назад!

— Не сердись, батя. О тальянке я давно мечтал, а вином я не балуюсь. И на дух не надо!

— В кой раз говорю: дурак-дураком. Да тебя, коль играть наловчишься, по свадьбам затаскают, а там быстро к вину приучат. Шалый ты у меня. Все сыновья сердце радуют, а ты повесой растешь. Запомни, Стенька: гармонь тебя до беды доведет.

— Не доведет, батя. Вот весна придет, я за огород примусь.

— Примешься, когда рак на горе свистнет. И — эх! — отец с горечью махнул рукой.

Замечательный слух позволил Стеньке быстро освоить тальянку. Скоро его позвали на вечерние посиделки, проходившие в доме соседа Дмитрия Совкова, чья супруга Фекла прославилась своим кликушеством. Особенно старалась она в великую субботу Страстной недели, когда понесут плащаницу из пятиглавой каменной церкви Благовещения, или во время приобщения Святых Таинств. Уж так бесилась, так истошно выкликала всех тех сосельников, кто ее привел к порче, что все Феклы боялись.

Однажды она шла по селу к речке Сулости, коя исходила из Угодичских болот, и что-то кричала, а встречу ей попался Стенька с гармошкой, да как гаркнет:

— А ну давай, Фекла, «цыганочку!» У тебя ловко получится. Пляши!

Кликуша вздрогнула и на минуту закрыла щербатый рот, а затем пришла в себя, затопала ногами и понесла на все село:

— Дьявольское семя! Черт с рогами!..

Стенька, посмеиваясь, прошел мимо, а встречу попавшийся мужик сказал:

— Ну, теперь пропал Стенька. С Феклой-то лучше не связываться. Хозяин ее, вишь ли, в Питере огородничает, а она совсем бесноватой стала.

Вскоре Дмитрий Совков привез супругу в Питер и повел ее слушать обедню в церковь великомученицы Екатерины, что близ Калинкиного моста, но Фекла и здесь принялась кликушествовать. Но «Питер не Сулость: там ее взяли как больную в находящуюся тут Калинкинскую больницу, где съехался целый консилиум докторов для дознания причины такой болезни. Доктора так заинтересовались этой болезнью, что муж кликуши с немалым трудом и тратою денег выручил из больницы свою супругу, которая от такого переполоха исцелилась навсегда от своей болезни».

Вот в Феклином-то доме (ее черед пришел) и оказался Стенька на посиделках. Ничего нет увлекательнее сборища крестьянской молодежи по осенним и зимним ночам, под видом рукоделья, пряжи, а более — для россказней и забав, песен и игр гармониста.

В свой первый выход на «супрядки» Стенька лицом в грязь не ударил. Пропали девки! Сидит складный, чернокудрый и, знай, наяривает на своей тальянке. Длинные ловкие пальцы так и бегают по красным пуговкам.

А Настенка Балмасова глаз с гармониста не сводит. Она так же впервые участвует на посиделках. Родители уже отпускают: шестнадцать годков стукнуло, самая пора невеститься. Ночные посиделки многое решают. Другие девки уже годами ходят, а парни к ним на колени не садятся и не заводят шутливые разговоры; выходит, никому не нравятся. Стыд-то какой! А вдруг и к ней, Настенке, ни один парень не подсядет? На Стеньку нечего и уповать: только и умеет насмешничать. Занятно, к кому же он сядет? Наверное, к Ленке Мягковой, дочери трактирщика, самой пригожей девке Сулости. Конечно, к Ленке, на нее все парни заглядываются. Но Ленка держит себя на посиделках принцессой: отец-то у нее ныне в бурмистрах села ходит, вот она и нос кверху…

Стенька тальянку за плечо закинул и тронулся в сторону девок. У Настенки сердечко забилось: вразвалочку направляется в сторону Ленки, которая сидит за соседней прялкой, наверняка ждет Стеньку и в то же время голову отвернула. Гордячка!

А Стенька — диво дивное! — ступил мимо «принцессы» и сел на Настенкины колени.

— Не раздавлю, Настенка-миленка?

— Не-ет, — залившись румянцем, пролепетала девушка.

— Козью шерсть прядешь?

— Ага.

Стенька спутал у Настенки всю шерсть, но та не осерчала: она уже от подружек ведала, что на посиделках такие озорные выходки парней вполне дозволительны. Главное — не пряжа, а то, что «первый парень на деревне» сидит на ее коленях. Выходит, что она ему поглянулась. То ль не счастье? Она даже не замечает, как с полатей стреляют в них через трубочки сушеным горохом два хозяйкиных сынка.

А Ленка с независимым видом, но с трудом сдерживая возмущение, с такой силой принялась трепать пряжу, что она клочьями полетела на пол. Парни загоготали, а девки, не обращая внимания на Ленкино поражение, затянули старинную песню.

Настенка же была на седьмом небе…

Зима на селе всегда была веселей весны и лета, ибо зимой проходили основные праздники. Еще после Покрова во всех селах Ростовского уезда начинались всевозможные приготовления к торжествам: шили обновы для молодцов и девиц и по издревле заведенному обычаю готовилось «мирское пивоварение». Занятное это было дело!

Бурмистр собирал сход, на коем миряне избирали доверенное лицо по варке пива. Нет ничего почетнее для такой временной должности, ибо выбирался самый искусный пивовар, который ходил по селу с амбарной книгой и переписывал в нее всех желающих пивоваров — кому сколь понадобится любимого напитка — получетверик или целую кадь в два четверика.

«Потом миром наваживали дров, поряжали мастера на несколько вар и почем (они будут брать) с вари. Мастеров являлось тогда много; привезли потом инструменты, посуду: большие и малые чаны и котлы, потом доверенное лицо собирало муку или рожь на то количество пива, какое пожелал варить каждый домохозяин, а также и деньги на покупку солода и хмелю.

Пивоварение продолжается несколько дней, беспрерывно день и ночь. Народа всякого возраста около пивного стана толпилось точно на ярмарке, в особенности же когда начинались «сливки пива» в хозяйские посуды; тут кидали жребий очереди; это большею частию производилось ночью, и все участвующие к этому времени оповещались. Охотники пьют пиво вдоволь из пивоварова общего корца и смакуют его достоинство; как только первая варя закончится, так начинается по очереди другая и других домохозяев; пиво это заготавливается на всеобщий праздник села Угодич, — «Крещенье»…

Пивные станы бывали в трех местах: главный — у Чистого пруда, второй в Никольском конце близ дома Вьюшина или Панина, третий в овинном конце к деревне Уткиной…»[30]

В Рождество Андрей Гаврилыч с супругой и Стенькой были приглашены в гости к Якову Дмитриевичу. (Теперь уже как родня). Дом у Артынова был купеческий, каменный о двух этажах. Нижний был нежилой, в нем располагались некоторые вещи Якова Дмитриевича и завезенные для продажи товары. В верхнем, на пять окон, находились жилые комнаты, с кухней и непременной русской печью, снабженной широкими полатями, где любили полежать дети Артынова, да и сам он (крестьянская косточка) иногда сюда забирался, особенно в долгие зимние ночи.

На второй этаж вела крутая деревянная лестница. Неподалеку от дома Якова Дмитриевича находился Чистый пруд, гордость всего села, так как вода в пруду действительно была весьма чистой и отменной для питья.

Стенька захватил в Угодичи и тальянку, но за праздничным столом он посидел недолго и вышел с гармонью на улицу. Вот где настоящее веселье! Здесь — вся молодежь. Парни и девки ходили по улице попарно, причем одна пара за другой, и каждая везла за собой саночки. Получался довольно длинный поезд, подле которого, с обеих сторон, шли «добры-молод-цы», высматривая невест.

Стенька поглядывал на девиц с равнодушным видом: почему-то в глазах его стояла Настенка, которую он выбрал на посиделках. И сам не понимал, как это получилось: шел к Ленке, но в последний момент ноги, казалось, сами завернули к миловидной сероглазой девушке. И всего-то посидел на ее коленях с пяток минут, но теперь все парни и девки узнали о суженой гармониста. Ведь не зря же парни на посиделках не торопятся идти к девкам: мнутся, топчутся, забавляются играми, поют озорные частушки, но садиться на колени к девкам не спешат, чтобы не выказать своей симпатии…

А пока же Стенька шел за длинной вереницей саночников и явно скучал. Дойдя до Никольского конца, он развернул тальянку и заиграл частушки, нарушившие ритуальное шествие. Одна из девок тотчас подхватила:

Подхватила другая:

Третья:

И тут вступил насмешник Стенька:

Но Стеньку тотчас отбрили:

Ну, как такое Стенька мог стерпеть!

Хохот на все Угодичи!..

После гулянки Стеньку уложили спать на полатях: теплое, блаженное место в зимнюю пору. Он тотчас уснул чугунным сном, и проспал бы, наверное, долго, если бы утром в комнату, где уже чаевничали Яков Дмитриевич и Андрей Гаврилыч, не вбежал запыхавшийся вотчинный писарь Василий Павлович Горохов.

— Беда, Яков Дмитрич! Бывший бурмистр Тихонов Николай Григорьич выкрал отпускной акт покойного барина и решил передать его наследнику, Алексею Васильевичу Карру.

— Да то ж беда всем крестьянам! Были вольными хлебопашцами, а станем опять крепостными. Какой же мерзавец этот Тихонов!

— А может, только слухи? — спросил Андрей Гаврилыч.

— Истинная правда! — перекрестился писарь. — Он еще неделю назад мне намекал: «Давай-де выкрадем отпускную, а племянник нам тыщу рублей отвалит». Я, конечно же, отказался, а тот дурачком прикинулся. Пошутил-де. Однако ему не поверил. Черное дело вознамерился содеять Тихонов. Думаю, сегодня он вручит отпускной акт новому барину.

Яков Дмитрич побледнел. Сколь сил он приложил к освобождению крестьян и вдруг всё псу под хвост.

— Где вручит?

— Только что на санях к Ростову поехал. А на кой ляд ему в Ростов ехать, когда в Рождество все по домам сидят? Никак, с грамотой к наследнику нашего старого барина подался. Не зря, поди, третий день у купца Емельянова проживает. Скумекали?

Зажиточные угодичские крестьяне знали, что наследник бывшего их барина водил дружбу с именитым ростовским купцом.

Яков Дмитрич сорвал с колка[31]полушубок.

— Надо настичь мерзавца!.. Санька! (Санька спал в соседней горнице). Проснись, сынок… Беги за бурмистром Иваном Курмановым. Живо!

Санька Артынов, подросток лет шестнадцати, выбежал из избы, а Стенька пружинистым прыжком спрыгнул с полатей.

— На санях не догнать, дядя Яков. Надо верхом на добром коне мчать… Батя, у нас Гнедок проворный. Дозволь!

— Бери, Стенька, — тотчас согласился Андрей Гаврилыч. — Только коня не запали. Коль настигнешь, задержи подлеца, а писарь и Курманов на санях подъедут. С Богом![32]

Николай Григорьич Тихонов, бывший бурмистр Угодич, житель деревни Воробылово, ехал в Ростов напрямик, зимней дорогой через озеро Неро. Дорога была накатанная, благо две недели не было метелей, и на душе у путника было благостно. Уже подъезжая к городу, его сани обогнал какой-то верзила без шапки и в распахнутом овчинном полушубке, но всадник не помчался к Ростову, а развернул быстроногого коня и схватил лошадь Тихонова за уздцы.

— А ну стой!

— Да ты чего, милок? — ошалел Тихонов, высовывая из воротника тулупа испуганное лицо.

— Разговор к тебе есть, вражья душа.

— Кой разговор? Не знаю тебя. Коль татьбой[33] занимаешься, денег у меня и полушки нет.

Стенька явно тянул время: саней бурмистра Курманова и вотчинного писаря Горохова все еще не было видно.

— Врешь, вражья душа. Без денег в Ростов не ездят. А ну доставай кошель!

Углядев, что у могутного парня нет никакого оружия, бывший бурмистр заметно осмелел:

— Отпусти лошадь. Чего прицепился? Меня дела в городе ждут.

— Подождут!

Стенька развернул лошадь Тихонова и, по-прежнему держа ее за узду, повел в сторону Угодич.

— С ума спятил! Отпусти лошадь, сучий сын! Я кому сказал?!

— И не подумаю. А ну пошла, залетная!

А тут вскоре и сани бурмистра Курманова приспели. Увидев в санях волостного писаря Горохова, у Тихонова погано стало на душе, однако постарался и виду не подать, выдавив сальную улыбку, предназначенную бурмистру.

— Как вы кстати, Иван Степаныч! Посмотрите, что этот разбойник делает. Я уж, было, к городу подъезжал, а он сзади подкрался и развернул мои сани. Деньги от меня требовал. Прикажите арестовать лиходея.

Бурмистр глянул на ухмыляющегося Стеньку и принял решение:

— Нехорошо-с, молодой человек. Ваше дело попахивает уголовщиной. А ну-ка слезай с лошади и садись в сани Тихонова.

— Обижаете, господин бурмистр. А кто на Гнедка сядет?

— Попрошу писаря. А тебя, темную личность, отвезем в участок. Надеюсь, доволен, Николай Григорьич?

— Еще как доволен, — мотнул пегой бородой Тихонов. — Участок как раз мне будет по пути. Вот такие верзилы и грабят честной люд. Добро бы из участка его в каталажку[34].

— Там разберутся.

Стенька, оказавшись рядом с Тихоновым, крутанул непокрытой головой. Хитер новый бурмистр. В участок-то придется и вору зайти, чтобы дать свидетельские показания. Тут на него и насядет писарь. Только бы грамотка при Тихонове оказалось, а то за «разбойный» налет и сам в каталажку угодишь.

Не угодил. Как только все вошли в участок, находившийся в Ростове у Каменного моста, что вблизи от белокаменного кремля, Курманов обратился к младшему полицейскому чину с густыми обвислыми усами, сидевшему в одиночестве за широким столом, покрытым зеленым сукном.

— Бурмистр села Угодичи Иван Курманов. Желаю поговорить с господином квартальным надзирателем[35].

— Спешное дело, господин бурмистр? — лениво качнулся на стуле полицейский чин. От него попахивало винным перегаром.

— Дело большой важности, господин урядник. Доложите Григорию Васильевичу.

— Да бог с вами, господин бурмистр. Сами понимаете, Рождество-с. Господин Агалавцев возможно-с еще почивает.

— И все же прошу доложить. Дело-с серьезное.

— Какие же вы, бурмистры, настырные… Митька!

Из соседней комнаты вышел младший урядник с помятым, заспанным лицом.

— Дойди до квартального. Тут бурмистр по важному делу из Угодич приехал. Но коль господин Агалавцев не во здравии, пусть скажет, в котором часу может пожаловать в участок. Обождите в коридоре, господа.

В коридоре, тускло освещенном керосиновым фонарем, у Тихонова зародились нехорошие мысли. И чего это бурмистр с верзилой цацкается? Сдал бы в участок — и все дела. Звать же квартального по пустяковому делу — и вовсе нет никакой нужды. Чудно. И вотчинный писарь косо посматривает. Он-то чего в участок притащился? Снарядился в Ростов — так и шагай по своим делам… А верзила с ухмылочкой косяк двери подпирает. Шмыгнет на улицу — и ищи свищи. Странно. Бурмистр на него и внимания не обращает, значит у него другая цель… Неужели?

Тихонова охватил липкий пот. Снял лисью шапку и, вытирая лысину ситцевым платком с синей каемкой, глянул на бурмистра.

— Душно тут. Дойду до лавки кваску выпить.

Но бурмистр намерение Тихонова пресек:

— Сиди, Николай Григорьич. Ты ж у нас главный свидетель. Вдруг квартальный заявится. Сиди!

Добрый час сидели, пока в участке не появился ростовский надзиратель Григорий Васильевич Агалавцев: среднего роста, сухопарый, с пышными кучерявыми бакенбардами на тугих багрово-красных щеках. Лицо его не выражало довольства: черт те что! В самый праздник, ради какой-то пустяковины, надо являться в присутствие.

Хмуро глянул на бурмистра:

— Что-нибудь сверхъестественное, Иван Степаныч?

Квартальный знал всех волостных бурмистров в лицо.

— Совершенно точно-с, господин надзиратель. Доложу в вашем кабинете.

Мало погодя, в кабинет был вызван волостной писарь и бывший бурмистр.

— Скажите, гражданин Тихонов, какой документ вы везете с собой?

Тихонов вылупил на квартального невинные глаза.

— Да вы что, господин надзиратель? Какие могут быть у крестьянина документы?

Ореховые глаза квартального обратились к Василию Горохову.

— Проясните, волостной писарь, ситуацию гражданину Тихонову.

— И проясню! Мне с ним не детей крестить. Сей фрукт, — длинный указательный палец Горохова ткнулся о сюртук бывшего бурмистра (свой тулуп Тихонов оставил в прихожей) — похитил в волостном управлении, в коем я имею честь трудиться, оригинал вотчинного отпускного акта, писаного на листе сторублевого достоинства помещиком Филиппом Алексеевичем Карром, чтобы передать его за большую мзду наследнику Алексею Васильевичу, и тем самым лишить крестьян села Угодичи вольного хлебопашества.

— Врешь, Васька! — закричал Тихонов. — Не слушайте облыжника, господин надзиратель. Это он мне за поросенка мстит, кой, по недосмотру моего работника, проник в его огород и выжрал с гряды огурцы. Облыжник!

— Успокойтесь, любезный… Урядник, проверьте карманы гражданина Тихонова.

— Не имеете права! Городничему пожалуюсь!

Бывший бурмистр оттолкнул, было, урядника, но на Тихонова дружно насели Горохов и Курманов. Вскоре вотчинный отпускной акт, действительно сторублевого достоинства, оказался в руках надзирателя.

— Спасибо, господа. Непременно доложу о вашем усердии господину городничему Берсеневу, а сего мошенника тотчас отдаю под арест.

Слух о Стенькином подвиге прокатился по Угодичской и Сулостской волостям. Даже мужики стали приветливо здороваться с парнем.

— Ловок грачевский сынок. Не только на шалости горазд.

Настенка — на седьмом небе. Стенька-то — настоящий герой. Если б не он, ушла бы грамота новому барину, и тогда один Бог ведает, чтобы стало с вольными крестьянами. Как таким парнем не гордиться?!.. Одна беда: с последних посиделок Стенька так больше и не виделся с Настенкой, даже на улице не встречался. Уж не зазнался ли? Но он, кажется, не из зазнаек. Тогда почему? Надо ждать следующих посиделок.

Стеньку же все последние дни то вызывал к себе становой пристав Тараканов, то бурмистр Курманов, а то и квартальный надзиратель Агалавцев. Везде пришлось подписывать какие-то бумаги, ибо дело с похищением отпускной грамоты приняло нешуточный оборот, а все потому, что оно было связано с новым барином Алексеем Васильевичем Карром, который продолжал жить в каменном доме купца Емельянова, что близ Ивановской церкви.

Пожалуй, все крестьяне уезда всколыхнулись: неужели наследнику Карра все сойдет с рук? Аж из Москвы прикатил, чтобы тайком вернуть себе вольную, данную угодичским мужикам, а затем все так состряпать, что никакой грамоты и не было. Слава Богу, грамоту перехватили. А что же с их молодым барином? Отбоярился. Я — не я, и телега не моя.

Не ведали мужики, что еще заранее между Тихоновым и наследником произошел уговор: «Ты вот что, Николай Григорьевич, дело делай, но мое имя и на дыбе[36] забудь. Если промашка выйдет, прикинься простофилей. Мол, с барином никакого разговора не было. Зачем лежать отпускной грамоте в волостном правлении? Отнесу-ка я ее наследнику. Пусть фамильную честь и благородство Филиппа Алексеевича блюдет, детям и внукам рассказывает. Коль так скажешь, темницы не бойся. Может, простачком отделаешься, а если и угодишь в темницу, то много не просидишь. Если же на сговор укажешь, то за сговор грозит уголовная статья самая строгая, так и сгниешь в узилище. Ты это хорошо запомни, Николай Григорьевич.

«Мы, чай, с понятием, в темечко не колочены, барин. Имечко ваше и калеными клещами не вытянут».

Так и вышло. Тихонов получил небольшой срок, а молодой барин («ничего про сие дело и слыхом не слыхивал») лишь коротко побеседовал с квартальным и преспокойно отбыл восвояси в Москву.

С носом осталась и тетушка-генеральша, возмечтавшая о возвращении вольных хлебопашцев в крепостную зависимость.

Сулость же, в отличие от Угодич, жила более тяжелой жизнью. Основная часть мужиков отбывала на стороне, в надежде заработать оброк князю Голицыну. Полновластным хозяином крестьян полагал себя приказчик Корней Букан, коренастый, чернобородый мужик с властными, свинцовыми глазами.

Оставшиеся в волости мужики откровенно побаивались приказчика. Букан безжалостно сек крестьян на своем дворе за малейшую провинность. Прекословить ему (если мужик был и прав) было бесполезно.

Жесток был Букан и к тому же великий прелюбодей. Жены, оставшиеся без мужиков, что были поприглядней да поядреней, не раз оказывались на дворе приказчика. Позовет вроде бы на помощь кухарке, а сам затащит молодую бабу в свою спальню и заставит ее оголиться, да еще с улыбочкой:

— Хочу на твои телеса глянуть.

— Да вы что, Корней Африканыч? Я и перед мужем-то стыжусь оголяться.

— Ничего, мы образа завесим, чтобы не стыдилась. Бог не увидит, значит, и греха не будет, хе-хе. Чай, соскучилась по мужней ласке? Почитай, полгода не видела своего отходника? А похоть, никак, забирает? Давай-ка начнем с вишневой наливочки.

— Благодарствую, Корней Африканыч, но вы меня к кухарке отпустите. Помогу, чем смогу.

— Какая кухарка, дуреха?.. Ложись на постель, сам раздену. Да ты куда, дура набитая? У меня не убежишь!

Сильными цепкими руками хватал бабу у двери и тащил на постель. Если баба начинала сопротивляться, то неизменно говаривал:

— Коль упорствовать будешь, оброк твоему мужику вдвое накину. Все в моей воле. Нечем будет платить твоему благоверному. Последнюю коровенку со двора сведу. Оголяйся!

Оголялась баба. Приказчик слов на ветер не бросал: царь и бог в вотчине. Коль не ляжешь в постель — без кола и двора останешься.

Тот же, ублаженный очередной жертвой, говаривал:

— Язык-то прикуси. Кухарке помогала — и все дела. А коль проболтаешься — жди беды.

Однако вся волость знала, что такое сходить к «кухарке». Одна щедротелая баба не пошла на приказчиков двор и изрядно за то поплатилась: за одну неделю сгорел стог сена, а корова чем-то отравилась и сдохла. Все поняли — проделки приказчика, но не докажешь: в стогу-де меж двор скитальцы — «табашники» заночевали, а корова чем-то объелась. То ли пастухи недоглядели, то ли сама хозяйка. Вот попробуй и не сходи к приказчиковой кухарке.

Но вскоре Букан перешел на девок: бабы приелись, то ли дело юные девственницы. Но тут Букан действовал с оглядкой да осторожностью, звать в свой дом, разумеется, не стал, а норовил (если это было лето) выглядеть ту или иную девушку на сенокосе или когда девицы ходили по грибы, а там уже действовать по обстановке. В последнем случае он становился охотником: брал для отвода глаз ружье и патронташ, а в карман — золотые сережки или искусственные жемчужные бусы. Стоило одной из девиц подальше отойти от подружек, как Корней Африканыч — тут как тут. Девушка испугается, охнет, а приказчик ей слово ласковое.

— Никак, по грибочки снарядилась? Чьих будешь?

— Матвея Синюткина дочь. Манькой меня кличут.

— Ведаю твоего отца. Он, никак, в золотари в Ростове подрядился?

— Ага.

Матвей Синюткин, как уже знал приказчик, был темным, недалеким человеком, а потому и дочь его особым умом не блистала.

— Скажи, Маня, ты бы хотела носить на своей груди вот такое красивое ожерелье?

— Еще бы не хотеть. Надо дурой быть.

— Но такое ожерелье, Маня, подходит только к красивой груди.

— А у меня что, не красивая? Глянь!

Маня принялась, было, расстегивать пуговички кофты, но Букан предупредительно произнес:

— Не здесь, Маня. Давай поглубже в лесок отойдем, а то кто увидит и позарится на такое драгоценное украшение. Лучше бы уж тебе их носить.

— Никому не отдам!

— Умница. Отойдем подальше.

Манька стала первой девушкой, которая безропотно отдалась Букану. Однако Корней Африканыч и в этом случае наставлял:

— Про украшение ни отцу, ни матери не рассказывай. Бить будут. Подальше спрячь до поры-времени.

— И девкам не сказывать?

— Ни в коем случае! Они тотчас по всему селу разболтают.

— Так когда же мне бусы надевать? Чай, покрасоваться хочется.

— Еще покрасуешься, а коль забрюхатеешь, тотчас меня оповестишь.

— Аль забрюхатею? — всполошилась девка. — Чего ж тогда я тятеньке с маменькой скажу?

— Говорил же тебе: ко мне придешь. За доброго работника выдам. От него-де чрево выперло. Веселую свадебку сыграем, богатый подарок тебе поднесу. Шубу кунью!

— Шубу кунью? — ахнула Манька. — Девки от зависти лопнут. Какой же вы щедрый!

— Щедрый, Маня. Беги к девицам — и ни гу-гу.

Когда радостная Манька побежала к подружкам, Букан головой покачал. Дура-дурой. С такой глупендяйкой даже прелюбы[37] не увлекательны. Надо бы поинтересней птичку в сети заманить…

Настенка любила сенокосную пору. Сколь парней и девок собиралось на лугах. Работы, конечно, хватало: сушили деревянными рогулями травяные валки, собирали граблями в копешки, помогали метать стога. Смеху, прибауток, подковырок!

На сенокосном угодье частенько появлялся приказчик. Похотливыми глазами смотрел на девок и в то же время покрикивал:

— Не ленись! Как бы тучка не набежала.

В погожие дни на обед не ходили: приносили еду в узелках. В обеденные перерывы Настенка, быстро управившись с горбушкой хлеба и бутылкой молока, любила пройтись по угодью и попеть песни. А все отчего? Стенька был рядом, она видела его задорные глаза, порой устремленные на нее, и от этого ей становилось так радостно, что песня, казалось, сама исходила из ее груди.

Забывшись, она довольно далеко отошла от угодья и оказалась в приозерных тростниках, где незаметно очутился и Корней Букан.

К счастью, Стенька углядел, в каком направлении удалялась от сенокоса Настенка, и когда все принялись продолжать работу, парень хмыкнул. И зачем в тростники убежала? Разве что по девичьей потребе? Но Настенка не появилась ни через пять, ни через десять минут.

Решил поискать.

Стенька наткнулся на дикую сцену. Приказчик, разодрав Настенкину ситцевую кофточку и зажав одной рукой ее рот, другой — норовил раздвинуть оголенные ноги.

Настенка изо всех сил упиралась, но где уж хрупкой девушке сладить с силой Букана, удвоенной неистребимой похотью.

Рядом, потряхивая уздечкой, стоял, храпел и бил копытом мухортый[38] конь, кося фиолетовым глазом на борющихся людей.

— Ах ты, сволочь! — яростно воскликнул Стенька и, приподняв приказчика за воротник двубортного сюртука, с силой ударил его кулаком в лицо. Удар его был настолько дюжим, что изо рта Букана вылетели три зуба.

С трудом приподнявшись с земли и утирая рукавом суконного сюртука кровь, приказчик прошепелявил:

— На кушки порежу, шобака!

— Давай, давай. Может, добавить?

— Не жить тебе, шобака!

Букан, поняв, что с богатыристым Стенькой ему не управиться, взгромоздился на коня и умчал в свои хоромы.

— Ну, как ты? Цела, невредима?

— Цела, Стенечка. Спасибо, ты подоспел. Кофточку жалко, в клочья разодрал, на люди стыдно показаться.

— Глупенькая, нашла чего жалеть.

Стенька тотчас скинул с себя кумачовую рубаху и протянул девушке.

— А как же ты? — растерялась Настенка.

— Надевай! Я в сторонку отойду.

Когда Стенька и Настенка вышли к угодью, народ подивился: парень идет в одних портках, а на девушке вместо кофточки длинная, ниже колен кумачовая рубаха.

— Нет, ты глянь на них. Никак, в тростниках хороводились[39]!

Стенька сердитыми глазами посмотрел на крикнувшего парня, а Настенке тихо изронил:

— Идем в село, а то расспросов не оберешься.

— Хорошо, Стенечка…

Букан затаил на Стеньку непомерную злобу. Какой-то деревенский вахлак посмел поднять на него руку. Сын крепостного крестьянина. Быдло! Ну, погоди, сучий сын!

Корней Африканыч долго обдумывал, как отомстить бунтовщику, и, наконец, измыслил. Позвал к себе ближнего дворового человека, которому доверял и поручал самые темные дела.

— Вот что, Порфишка. Штеньку Грачева знаешь?

— Как не знать? На тальянке наяривает, а у бывшего бурмистра чуть ли коня не выкрал. Хулиганистый.

— Не то слово[40], Порфишка. Этот быдло посмел ударить кулаком приказчика, их сиятельства князя Голицына.

— Вона. Выходит, это тот самый бунтовщик, кой…

— Тот самый, Порфишка. Теперь надо ехать в губернию к дантисту, но, прежде всего, надо с бунтовщиком поквитаться.

Порфишка, человек слегка сутулый, рыжебородый, с колючими глазами; сложения крепкого; нравом жесток, ради денег мать родную не пожалеет. Букану бесконечно предан.

— Дубиной ночью перелобанить — и вся недолга, хозяин?

— Слишком легкая смерть, Порфишка. Надо его в подвал затянуть да помучить, иглы под ногти вбить да кости переломать, чтоб всю оставшуюся жизнь из избы не мог выползти.

— Добро, хозяин… Но как в подвал заманить?

— Сей вахлак коней любит. Ночью встретишь его и скажешь, что у приказчика цыган норовил коня угнать, но удалось сего цыгана поймать. Он-де повинился, что со Стенькой сладился. Вахлак заерепенится, а ты на сей крючок его и поймаешь. Коль сговору не было, докажи. Цыгана в сторожке заперли. Как Стенька в сторожку явится, тут его и охомутаем.

— Ловко придумал, хозяин.

— Самое главное, Порфишка, чтобы никто в селе не узнал, как ты шел с этим гаденышем в сторожку.

— И не узнают. По ночам он девку свою провожает, ее дом на околице. Тронется назад — я к нему. Втихаря приведу, хозяин.

Получилось всё, как по-писаному. Проводив Настенку, Стенька повернул было к дому, как к нему подскочил Порфишка и рассказал о попытке угона коня и цыгане.

— Какой сговор?! С ума спятил, Порфишка?

— Я за язык цыгана не тянул. Коль не боишься, пойдем к нему в сторожку.

— Пойдем! Я этому цыгану тумака дам.

В сторожке, конечно же, никакого цыгана не было, но на Стеньку какие-то неведомые люди (ночью никого не видать) накинули широкую рыбачью сеть, надежно связали веревками, отнесли в каменный подвал дома Букана и вдели на ноги колодки.

Неведомые люди тотчас удалились, и только после этого Порфишка засветил фонарь, висевший на стене.

— Попался, паря… Давай-ка я тебя еще и к цепи прикую. Ты ведь у нас больно прыткий.

Вокруг шеи Стеньки оказался железный ошейник.

— Ну, вот теперь ты никуда не денешься. Не зябко тут? Ничо, подогреем.

Порфишка снял со стены плеть и несколько раз ударил ею по телу Стеньки.

— Да ты что, пес, делаешь?! — взвился, дернувшись всем телом, Стенька, но железный ошейник еще больше стянул горло.

— А это тебе за пса!

И вновь последовало несколько хлестких ударов.

— Ну, как, согрелся? Это еще тебе цветочки. Утречком хозяин пожалует. Вот тогда держись, паря. Покудова.

Порфишка вышел. Нудно скрипнула железная дверь, звякнул засов.

Стенька, превозмогая боль, оглядел свое узилище. Так вот оно какое! В селе давно говорили, что приказчик приспособил свой каменный подклет не только для хранения овощей, товаров и разного домашнего скарба, но и для наказания в нем особо провинившихся людей, для чего в подклете отгорожен небольшой, но страшный застенок, какие до сих пор имелись в некоторых помещичьих владениях.

«И впрямь застенок, — подумалось Стеньке. — Оковы, колодки, на стенах висят плетки, кнуты, клещи, Ну и ну!».

Горькая усмешка скривила губы. Попался, как недоумок. Ведь мог бы предугадать, зачем его ведет к дому приказчика Порфишка. Букан, конечно же, не простит ему такого зубодробительного тычка. «На куски порежу, собака!» Этот злобный человек и впрямь может его искалечить, и ничего с этим не поделаешь. Заковали, как государственного преступника, и жди теперь палача. Хоть бы кому весточку подать, но в застенке даже щелочки на улицу нет.

Неужели пропал ты, Стенька? Приказчик может сделать самое жуткое — погубит и закопает, как собаку. Никто и не узнает, куда запропал Стенька, так как никто не видел, как он шел к сторожке дома Букана. В первую очередь хватятся отец с матерью. Но первые три дня они шибко горевать не станут, ибо знают, что «непутевый сынок» может податься на заработки в трактир Абрама Мягкова, что иногда уже и случалось. Стенька на пару с гармонистом Васей, порой, получали немалый куш, хотя большую часть заработка отдавали хозяину заведения. Стенька, надо отдать ему должное, деньгами не сорил: полностью отдавал отцу, на что тот говаривал:

— Все равно безголовый ты, Стенька. Неужели так всю жизнь и будешь дурака валять? Тальянкой не проживешь и дома не построишь. В сотый раз скажу тебе: огородом надо жить. Вон братья мои как хорошо в Питере размахнулись. И сын мой Дмитрий пишет, что огородные дела идут недурно. Слава Богу, жена его Настасья во всем помогает. Я ж один остался, яко перст.

— Ефимка недавно народился. Скоро первым помощником тебе будет.

— Тебе бы все шуточки. Ефимке — третий месяц. Когда еще он станет огородником, если в отцовский корень пойдет. А ты вот…

Отец махнул рукой, а затем щелкнул кошельком.

— Сколь тебе на леденцы да пряники? С Настенкой, никак, провожаешься?

— Денег не надо, батя.

— Это почему?

— Я на Настенку всегда три гривенника оставляю. Закормил пряниками.

— Ну-ну. Ты ее не обижай. Славная девушка…

На сердце Стеньки посветлело, даже застенок не показался ему таким мрачным и холодным. Настенка!.. С каждым месяцем она все больше и больше нравилась ему, а затем, после попытки изнасилования Буканом, он и вовсе привязался к девушке, сам не понимая, почему теперь так сладостно становится на душе при виде милых Настенкиных глаз. Неужели он больше их никогда не увидит?

И вновь на сердце Стеньки навалилась каменная глыба. Как вырваться из этого жуткого узилища? У него даже руки связаны, а то бы он, со своей могучей силой, сделал попытку избавиться от оков. Что-то будет утром?

Среди ночи Стенька, лежащий на куче жухлой соломы, услышал, как звякнула щеколда двери, а затем в застенок вошел молодой русобородый мужик в пестрядинной рубахе и кожаных сапогах. Стенька его признал — Гурьянка Марец, один из дворовых людей князя Голицына, теперь находящийся под началом Букана.

Гурьянка прикрыл за собой дверь и почему-то весело глянул на узника.

— Ну что, Стенька? Небось, костолома Букана ожидаешь?

— А тебе, никак, весело?

— Весело, Стенька. Никогда не видел, как под ногти иглы забивают и как клещами кости размалывают. Любо дорого поглядеть.

— Сволочь ты.

— А какой человек без червоточины? Ну, хватит, покалякали. Сейчас я тебя раскую.

Стенька глазам своим не поверил. Вскоре он свободно поднялся на ноги и удивленными глазами посмотрел на Гурьянку.

— В толк не возьму.

— Не все в этой жизни объяснимо, паря. Потом расскажу, а сейчас, дай нам Бог, тихо уйти из дома Букана. Следуй за мной.

Бог миловал. Вскоре оба оказались вне хором приказчика.

— А дальше куда, Гурьянка?

— Кони в ночном, знаешь, где пасутся?.. Вот туда и двинем.

Еще через несколько минут оказались на оседланных конях с торбами наперевес.

— Бежать надо, Стенька, иначе ни мне, ни тебе больше не жить.

— Тебе-то почему?

— Долгий сказ. А сейчас махнем к Суздальскому тракту. Скоро рассвет. Гони, паря!

Утром в избу Андрея Грачева ворвался Букан с бешеным лицом.

— Где твой сын? Сказывай!

Андрей Гаврилыч посмотрел на приказчика удивленными глазами.

— Не пойму, о чем речь, Корней Африканыч. Сын вечером ушел на гулянку и пока не вернулся.

— Буде врать! Сказывай, Грач, куда твой бунтовщик подался!

Букан едва плеткой не замахнулся.

Андрей Гаврилыч, человек невозмутимый и степенный, норовил урезонить приказчика.

— Вы бы, любезный, плеточкой не размахивали. Мало ли где мой сын загулял.

Букан исподлобья посмотрел на Грачева и слегка остыл. Сей огородник, никак, и в самом деле ничего не знает о своем сыне. Звучно сплюнул и, резко хлопнув дверью, вышел из избы.

Долго размышлял: куда же могли умчать на ворованных конях Стенька и Гурейка. Может, к Москве, может, к Ярославлю, а может, и в дремучих лесах укрылись. Попробуй, узнай. Погоня бессмысленна: дорог на Руси не перечесть.

Будь проклят этот Гурейка!

Еще два года назад, летом, в Сулость приехал князь Голицын, придирчиво осмотрел вотчину и остался приказчиком доволен:

— Кажись, все у тебя ладно. Мужикам потачки не давай. И побольше оброков!

— Буду стараться, ваше сиятельство.

На прощанье князь Сергей Михайлович Голицын произнес:

— Привез тебе в помощь своего дворового человека Гурейку.

— Премного благодарен, ваше сиятельство. Дворовые позарез нужны.

— Гурейка Марец — человек своенравный, держи его в ежовых рукавицах.

— Аль в чем провинился, ваше сиятель-ство?

Но князь почему-то отмолчался. После его отъезда в Москву этот же вопрос приказчик задал самому Гурейке:

— Отчего тебя, Марец, из первопрестольной вытурили?

— Это уж мое дело, приказчик.

— Нет, милок, ныне уже мое, коль под моей рукой ходить будешь. Сказывай!

— Не доставай, приказчик. Ничего любопытного. Не хочу рассказывать.

— Дерзишь, милок. Ну-ну, я из тебя дурь-то выбью. Бери вилы и ступай на конюшню. И чтоб все стойла выскреб и вычистил.

Посылал Гурейку на самые тяжелые и черные работы, но тот не только не роптал, а лишь весело посвистывал, чему немало удивлял приказчика. Иногда глянет на Гурейку, хмыкнет. И чем он их сиятельству не потрафил? На все руки от скуки, придраться не к чему…

И вдруг такой неожиданный выпад. Недаром говорят: в черном омуте черти водятся. Сучий сын! Что побудило Гурейку вызволить из подвала сына Грача? Что ему в голову втемяшилось? Теперь ищи-свищи.

Жаль, страшно жаль, что не удалось изувечить Стеньку. Уж так хотелось ему косточки пересчитать. Неужели Стенька останется не отомщенным? Сволочной сын. И отец ходит, как ни в чем не бывало. Но того не будет.

Позвал ближнего слугу и произнес:

— Огородника-то нашего в покое оставим, Порфишка?

— Нет резону, хозяин. Коль такого непутевого сына взрастил, значит, и его вина. Буде ему в почете ходить.

— Буде… Но что придумать?

— А и придумывать нечего. Чем славится Грач? Огородом. Вот его и окропим.

— Не понял, Порфишка.

— Ночью полить гряды карасином — и вся недолга.

— Дело придумал, но карасину целу бочку надо. Многонько, Порфишка.

— Не жалей, хозяин… Вон зубы-то…

— И не поминай. Аглицкий дантист такую цену заломил, что волосы дыбом.

— Тем паче, хозяин, надо Грачу ежа в штаны подложить. Да вон и дождь обложной зарядил. В глухую ноченьку и окропим огородец, хе.

— Будь осторожен, Порфишка.

— Комар носу не подточит, хозяин…

Через пару дней Андрей Гаврилыч не узнал своего огорода. Над чесноком, луком и огурцами будто моровая язва пробежала. Что за бесовщина? Ночью прошел благодатный дождь, порадовался, что поливать не надо, а что получилось? Взял с гряды горсть земли, размял в пальцах и удивился: земля припахивала керосином. Чудеса! Неужели небо выплеснуло из себя керосиновый дождь?! Но это же невероятно!

На всякий случай сходил к соседу. У того все овощи выглядели обычно, и земля не отдавала керосином.

— Странно, Андрей Гаврилыч. С чего бы это? — недоумевал сосед, а затем, почесав пятерней окладистую бороду, вдруг сказал:

— Ночью я по нужде на двор выходил. Тихо было, и вдруг мне показалось, что мимо моей избы подвода проехала и, кажись, бочкой звякнуло. Может, почудилось. Глухой-то ночью чего только не привидится.

Но «бочка» цепко врезалась в голову Андрея Гаврилыча. В тот же час он обошел снаружи весь свой огород и в одном месте заметил, что сосновые доски забора как будто были кем-то оторваны, а затем вновь приставлены на место. Да вот и след от подводы обнаружился.

Андрею Гаврилычу все стало ясно. Ночью кто-то полил его гряды керосином. Стал думать, кто бы мог оказаться недоброжелателем? Но среди сосельников таких не оказалось: со всеми жил дружно, никому пакостей не делал. Выходит, керосином его попотчевал приказчик Букан, затаивший злобу на сына.

Вначале о проделке Стеньки он ничего не знал. Сын помалкивал, но проговорилась Настенка Модулина. Она показала матери свою разодранную кофточку, не удержалась и все ей рассказала. Худая весть мигом облетела все село.

Отец поначалу даже погордился сыном. Удал, однако, его Стенька. Никогда бы не подумал, чтоб он так разукрасил лицо приказчика и не просто разукрасил, но даже зубы ему выбил. И поделом Букану, эк чего надумал — юную девушку обесславить. Вот сын и не сдержался, тем паче, что Букан накинулся на его Настенку, к которой, он, кажись, неравнодушен.

А затем мысли Андрея Гаврилыча потекли несколько иначе. Пожалуй, напрасно Стенька ударил приказчика, можно было только попугать, что-то крикнуть, и этого было бы достаточно, чтобы Букан отвязался от Настенки.

Теперь Андрей Гаврилыч очень переживал за Стеньку. Он хоть и растет балбесом, но в целом же он парень открытый, веселый и на любую работу спорый. Вот только не любит в земле копаться. Это не Дмитрий, коего, бывало, от гряд за уши не оторвешь. Ныне, чу, в Питере с женой Настасьей недурно огородное дело ведет.

Стенька же, став неплохим гармонистом, порой в трактире Абрама Мягкова по два-три дня пропадает: вместе с «тальянщиком» Васей деньгу зарабатывает, и главное — к чарке не прикладывается и деньгами не сорит: приносит их домой.

Тяжело вздохнул Андрей Гаврилыч. Где теперь сын, что с ним, куда умчал с Гурейкой? Мать слезами исходит, жутко страдает, то и дело приказчика Букана недобрым словом поминает.

— Теперь добра не жди, Андрей Гаврилыч. Зловредный человек. И дальше будет подкладывать свинью, вишь, чего с огородом-то натворил, изверг.

Жена права: огород — всего лишь ягодки, а цветочки впереди. Такой человек, как Букан, теперь не оставит Грачевых в покое. Идти к нему разбираться, искать правды — проку мало. Кто видел, где свидетели? Их нет, а раз нет, то и суда нет. Ничего-то приказчику не докажешь, тем более сейчас, когда он пребывает в самом дурном расположении духа. И дело не только в Стеньке, но и в его дворовом человеке Гурейке, который не только вызволил сына из темницы, но и увел двух господских лошадей, за что приказчика князь Голицын по головке не погладит, а коль так, то Букан станет еще злее и будет делать новые гадости.

Помышлял Андрей Гаврилыч в следующем году провести на грядах новые опыты, но им уже не сбыться. Надо уезжать в Питер к сыну и там продолжить огородное дело. Но, прежде всего, надо сходить к приказчику и заключить с ним договор на продолжение оброка, а уж потом и в Питер.

Через две недели Андрей Гаврилыч покинул родное село, на всякий случай сообщив соседу (а вдруг Стенька объявится) новое место своего пребывания.

Верст через тридцать свернули в лес.

— Надо коней напоить, да и самим подкормиться, — сказал Гурейка.

— Из калюжины?

— Дело знаешь, Стенька, и на коне сидишь, как бывалый наездник. Молодцом. Ты подержи коней, а я пойду калюжину искать.

Напоив лошадей, Гурейка выложил из переметной сумы ржаные лепешки, две бутылки молока, несколько баранок и даже добрый кусок сушеного мяса.

— Да ты, никак, в бега-то готовился, Марец?

— А как же, Стенька? Кто ж в бега без запасу уходит? И твоя сума снедью набита. Дорога наша дальняя.

— И куда же она ведет? — жуя румяную лепешку и запивая ее молоком, спросил Стенька.

— Куда, куда…Придет час, узнаешь.

— Да ты чего скрытничаешь, Гурейка? Из темницы меня вызволил, а куда путь держим и почему в бега подался, не сказываешь. Негоже.

— Ну ладно, не хмурься. Что и как — поведаю, приспела пора. Слушай, браток, и не удивляйся. Раньше я в дворовых у князя Сергея Голицына жил. Не худо, не богато. Господин-то наш из старинных родовитых князей. Их сиятельство — не хухры-мухры, одних дворовых людей у него до сотни человек. Любил наш князь пошиковать, в самых дорогих каретах на балы езживал и к тому же был заядлым картежником. Однажды едва ли не половину состояния профукал. Злой и жадный стал, дворовых кормил впроголодь. Дворовые возмутились, я больше всех глотку драл. Не знаю почему, меня выкликнули вожаком и направили на переговоры с Голицыным.

— Смело! Ну и как потолковал с их сиятельством?

— Отменно потолковал. Выволокли меня на двор и на скамье растянули. Тридцать ударов казачьей нагайкой. Князь иногда любил в казачий наряд облачиться, а нагаечка у него была такая, что до костей продирала. Водой отлили и в подклет умирать кинули. Я ж оказался живучим. Через две недели оклемался.

— Повезло, Гурейка. Мне довелось как-то увидеть на торгу нагаечку. Не всякий ее выдержит.

— Можно выдержать, коль знать заговор.

— Не подскажешь? Не дай Бог, и я попаду под нагаечку.

— Вестимо, попадешь. Такие разбитные парни всегда под лихо попадают. У тебя само имя бунтарское. Стенька Разин. Небось, слыхал про такого?

— Как не слыхать? Вот был человек. За самую голь боролся. Народ его до сей поры чтит… Так поведай о заговоре-то.

— Поведаю. Самая простая. Как начнут бить, сразу про себя говори: «И калено железо выдержу, и огонь, и тебя, дуру, выдержу».

— И все?

— Все, Стенька. Так до конца битья и говори.

— Ясно, Гурейка… Дальше что с тобой приключилось?

— Оклемался и опять на барина начал вкалывать. А куда денешься? Как-то господский повар меня на торг послал — закупить вязниковские огурцы и вишни, что особенно славятся на Москве. Их сиятельство их особенно почитает. Нашел Овощной ряд и вдруг слышу, как один из продавцов орет во все горло: «Всю выручку стянул! Вон убегает в синей рубахе! Держи вора!». Я и пустился за грабителем. Едва догнал у церкви Николая Угодника. Тот, было, вырваться, но меня силенкой Бог не обидел. Отобрал деньги, а вора помышлял к торговцу отвести, но почему-то передумал. Однако спросил: «Давно воруешь?». «Впервой. Хотел матери телогрею купить». «Бедствуете?». «Хуже некуда. А кто в Зарядье в толстосумах ходит?» Я-то Москву изрядно знаю. В Зарядье голи перекатной, хоть отбавляй. Поверил парню, спросил, как звать. «Нечайкой». Поглядел, поглядел я на него и сказал: «Воровать больше не будешь?.. Видишь храм? Сходи к батюшке, замоли свой грех и ступай на все четыре стороны». Нечайка руку мне пожал и к церкви подался, а я — к торговцу. Деньги ему отдал. Тот чуть ли в ноги не повалился, полтину мне совал, но я не взял. Тогда он мне сказал, что с целой подводой вишен и огурцов приехал из Вязников, вор рядом вертелся, иногда к моим огурцам для виду приценивался, а как я все распродал, он кошель-то мой и вырвал. Меня смех разобрал: без товара остался, господский повар нахлобучку даст. Мужик же: не горюй: тут еще торгуют два мужика из Вязников. За рукав меня схватил. «Нужда приведет, заходи в мою избу и живи, сколь захочешь. Изба же моя подле Благовещенского мужского монастыря. Любой укажет. Спроси Томилку Ушакова». «Бог приведет, зайду». Вот туда-то мы и направляемся, Стенька. Там нас ни одна собака искать не будет. Ишь, как судьба-то оборачивается.

— Значит, в Вязники? — на минуту призадумался Стенька. — Пожалуй, ты прав. Приглядимся, отсидимся, может, и работенку найдем. Жаль, тальянки нет, а то бы по ресторациям ударились. Петь умеешь?

— Медведь на ухо наступил, а вот свистеть, — Гурейка вложил два пальца в рот и оглушительно, по разбойному свистнул.

— Здорово… Когда в Вязниках будем?

— Коль ничего не приключится, через денек. Ночь в лесу переночуем.

— В город нам вступать на конях не следовало бы, Гурейка. — Лучше по дороге продать.

— А почему не в городе?

— А ты представь. Влетают в город два ухаря в крестьянской справе и начинают сбывать отменных коней. Подходит городовой, наводит справки — тут нам и каталажка.

— А ты молодец, Стенька. Разумно… А кому на дороге продать?

— Цыганам. Те за хороших коней добрую цену могут дать.

— Опять разумно. Но где цыган нам раздобыть, Стенька?

— Цыгане обычно перед каждым городом табор раскидывают. Лето, пора заработков. Они даже в Угодичах шатер разбили.

— В третий раз разумно, Стенька. А ты, оказывается, башковитый.

— В батю, наверное. Его у нас мужики умником называют, за советом иногда ходят. Вот маленько и мне его умишко передался, да только отец меня часто поругивает. Он ведь искусный огородник. Один лук чего стоит. За отцовским луком аж из губернии приезжают, а вот я к огороду — не пришей кобыле хвост, сердце не лежит. На любую работу с охотой — лишь бы не огород. И все же отец меня любит. Поглядывает, наверное, на мою тальянку, и тяжко вздыхает. Эх, так бы сейчас и поиграл на своей разлюбезной гармошке!

— Не горюй, Стенька. Коней продадим — опять с тальянкой будешь… Поехали!

Коней цыганам продали удачно и вскоре вошли в уездный город, принадлежащий Владимирской губернии.

Город обоим понравился: поменьше Ростова, но весь утопает в садах. Зелень, кругом зелень и веселое щебетанье птиц. Да и сам народ какой-то особенный: более простой и приветливый, чем в промысловом Ростове, где торговец на торговце сидит и торговцем погоняет и где на весь быт откладывает свой отпечаток многочисленная купеческая прослойка, свойственная не каждому уездному городу.

На окраине Вязников спросили мужичка, идущего куда-то с котомкой за плечами:

— Подскажи, дядя, как к Благовещенскому монастырю пройти?

— Охотно, люди добрые. Обитель мужская, игумен в ней архимандрит Сильвестр. Чудный человек. И подаяния убогим подает, и недужным людям помощь оказывает, и сиротские дома не забывает…

— Славный игумен, но как же к обители пройти? Тут у вас за деревьями и садами даже церквей не видно.

— Окраина, — развел руками мужичонка, а затем все так же словоохотливо продолжал, — а как к соборной площади подойдете, там и купола монастыря увидите. Собор же наш называется в честь Казанской Богородицы. Дивный, красоты несказанной…

— Охотно верим, мил человек. Непременно побываем в вашем диковинном соборе, но ты лучше скажи, как к нему пройти.

Мужичонка не спеша и с любовью рассказывал об улицах, и когда, наконец, беглецы поняли, как к собору пройти, Гурейка протянул горожанину пятак.

— Да ты что, добрый человек? Разве за такое деньги берут? Спрячь! И помогай вам Бог.

Мужичонка пошел своей дорогой, а Стенька и Гурейка переглянулись.

— Вот тебе и вязниковцы. Любопытный народец.

Наконец, с помощью еще одного мужика, добрались до избы Томилки Ушакова. Крепкая, ладная, просторная изба — с двором, банькой и большим садом, состоящим из вишен, яблонь и кустарников смороды.

— А где же огуречные гряды со знаменитыми вязниковскими огурцами?

— Не вижу, Гурейка. Может, за садом?

— Как-то непривычно. Гряды обычно сразу за двором… Ну да ладно, пойдем к хозяину.

Томилка Ушаков, увидев перед собой московского парня, спасшего его кошелек, удивленно захлопал желудевыми глазами.

— Батюшки светы! Да какими же судьбами? Я ж, глупый, даже имечко твое не спросил.

— Зови Гурейкой, а это — мой друг Стенька.

— Мать! Накрывай стол. Самые дорогие гости пришли.

За столом вели себя по стародавнему обычаю: напои, накорми, а затем уж и вестей расспроси. Стол был довольно хлебосольным — и с доброй чаркой, и с мясными щами, и с пышными ватрушками с топленым молоком. Не бедствовал мужик.

После того как встали из-за стола и, повернувшись к киоту, поблагодарили Господа за хлеб-соль, Томилка махнул рукой супруге и дочери, отослав их в горницу, и приступил к расспросам:

— И все же, какими судьбами, Гурейка?

— Как говорится, неисповедимы пути Господни, вот он и привел к тебе… Пожить бы с недельку у тебя, Томилка. Коль откажешь — не обидимся, приютишь — в долгу не останемся.

— Да какой долг, люди добрые? Я тебе, Гурейка, по гроб жизни обязан. Я ведь тогда полный воз товара продал, хороший прибыток получил за целый год, иначе бы ныне на редьке с квасом сидел. Живи со своим другом, сколь захочется. Изба у меня просторная.

— Семья большая?

— Когда-то была большая, а проку? — по лицу Томилки пробежала смешинка. — Пять девок настрогал и ни одного парня.

Оба гостя весело рассмеялись.

— И где ж твои барышни? — спросил Гурейка.

— Слава Богу, в девках не засиделись. Четверых замуж выдал. Осталась последняя. Вы ее видели. Ксюшкой кличут.

— Поди, и она скоро выпорхнет. Дочь твоя видная, щедротелая.

— А бес ее знает, Гурейка. Она бы давно выпорхнула, да всё женихи ей не по нраву. И тот нехорош, и этот. И чего роется?

— Убогие, что ли? — хмыкнул Стенька.

— Парни как парни, но на Ксюшку не угодишь. Все себе по сердцу ищет.

— По сердцу — это хорошо, — кивнул Гурейка. — А как же родительская воля?

— Так-то оно так, — вздохнул Томилка. — Другие-то дочки и слова поперек отцу не сказали, а эту хоть за веревку веди, да и то вырвется. А ведь родительское сердце не камень, так и отступишься. Да и то сказать — одна она у нас осталась. Без нее — докука.

— Тогда и горевать нечего, Томилка.

Было хозяину избы немногим за сорок. Крепкий, русобородый, с дымчатыми, слегка прищурыми глазами и с густой волнистой бородой, в кои мягко опускались широкие соломенные усы.

И Стеньку и Гурейку удивило то, что хозяин не стал их расспрашивать о причине приезда в город. А ведь люди явились к нему совсем неведомые.

— Изрядно понравился ваш город, Томилка, и народ какой-то необычный.

Хозяин с интересом глянул на Гурейку.

— Необычный?.. Люди как люди. В чем особинка, мил человек?

— Открытый, обходительный. Это тебе не Москва.

— Как говорится, Москва бьет с носка. У нас, конечно, народ попроще, иной готов последнюю рубаху снять, но есть и худой люд, жесткий и прижимистый. У нас, ить, не все огурцами промышляют. В Вязниках три фабрики: полотняно-ткацкие и бумажно-оберточные господ Демидовых, Елизаровых и Сеньковых и винокуренный завод Голубева. На всех этих фабриках и заводе до трех тысяч человек вкалывают. Обороты у денежных мешков миллионные.

— Коль миллионные, значит, работяг гнут в три погибели. Они-то, небось, злы на заводчиков. Вот где самая-то кипень, а не огурцы с пупырышком.

Гурейка глянул на приятеля с порицанием: так и хозяина можно обидеть. Вот дурень!

— Ты не слушай его, Томилка. Язык без костей, вот и ляпнул.

— Да я не в обиде, милόчки, — с простодушной улыбкой махнул рукой хозяин. — Про нас, огуречников, каких только баек не наслушаешься. «Где огурцы, там и пьяницы». Вы видели в Вязниках хоть одного пьяного? Конечно, от чарки никто не откажется, но пьют с умом, ибо огурец наш кормилец. Нам ведь он не с неба валится.

— А что-то мы так и не увидели твои гряды, Томилка. Обычно огород сразу за двором, а тут вишняк.

— Все так, Стенька. Коль посадить огурец меж двором и вишняком, урожай будет плевый, ибо огурец любит солнце, вот и разместил я гряды по ту сторону вишняка, где солнце, почитай, целый день гуляет.

— Далеко воду носить.

— У меня там родничок бьет, отменная водица, вкусная.

— Но у меня отец холодной водой никогда огурцы не поливает.

— Эва, — улыбнулся Томилка. — Выходит, твой отец тоже с огурцами возится. Доброе дело. Но я тоже холодной водой не поливаю. Утром в бочки наберу, а вечерком тепленькой водой полью. Дело каждому огороднику известное…

Потолковали о том, о сем, но Томилка так и не осведомился о причине приезда неожиданных гостей в Вязники. После застолья он предложил парням отдохнуть в повалуше[41], но Гурейка напросился на другое место.

— Нельзя ли на сеновал, Томилка?

— Да ради Бога. Место обжитое, даже с пологом от комара. У меня там Ксюшка иногда ночует. Отдыхайте.

На сеновале, да еще на девичьем — самая благодать провести ноченьку.

— Ксюха-то — ладная девка, — блаженно раскинувшись на мягком ложе, сказал Гурейка.

— Аль поглянулась?

— А чего? Девка что надо. Ядреная, лицом недурна. С такой бы не худо позабавиться.

— Ты об этом, Гурейка, и думать забудь. Не обижай Томилку.

— Ишь, какой праведник, — легонько шлепнул по голове Стеньки приятель. — Аль еще с девкой не спал?

— Эка невидаль, — как-то неопределенно для Гурейки отозвался Стенька.

Тот почему-то рассмеялся.

— С девкой поразвлечься — один смак. Э-эх, была у меня одна деваха. Такое с ней вытворяли! Жаль, князю Голицыну поглянулась, к себе в сенные девки перевел.

— Вот и тут он тебе дорожку перешел. Не зря, видать, он тебя в Сулость отправил.

— Не зря, Стенька. Никак, чуял, что я могу ему красного петуха под хоромы пустить.

— Так у него ж каменные палаты.

— Хватает у их сиятельства и деревянных строений. Одна конюшня чего стоит. Да черт с ним!.. А вот Ксюшку я непременно потискаю. Ты заметил, какая она грудастая?

— Опять ты за свое! Такого тумака дам, что не очухаешься.

— И не заробеешь? Я ведь тоже силенку имею.

— А мне твоя силенка, что соломинка.

— Ишь ты, какой Илья Муромец. Вымахал с оглоблю, так думаешь, на тебя и могутного детины не найдется?

— Пока таких не встречал.

— Хвастун!

Однако Гурейка давно понял, что Стенька и в самом деле обладает непомерной силой и что ему с ним не совладать.

Изрядно отдохнув после дальней дороги, парни снарядились, было, в город, но их остановил Томилка.

— Куда направились, милόчки?

— В трактир. Надо что-то перекусить, — отозвался Гурейка.

Хозяин избы недовольно покачал темно-русой головой.

— Вот те и гости! Обижаете, ребятушки. Я же сказал, живите, сколь душа пожелает, а стало быть, и харчуйтесь.

— Да как-то неудобно, Томилка. Мы ведь не какие-нибудь нищеброды, деньжонки имеем.

— Деньжонки еще вам сгодятся, чай, не велика казна. Меня ж — не объедите, да и в большом долгу я перед тобой, Гурейка. А ну давай в избу. Ксюшка уже стол накрыла.

— Прости, Томилка.

В избе Гурейка цепким взглядом окинул статную дочь хозяина; та заметила его прощупывающие глаза и отвесила поясной поклон.

— Кушайте на здоровье, люди добрые.

Высказала и тотчас удалилась в горницу.

— А что-то хозяйки не видим.

— Таисья на вечернюю службу ушла, чересчур богомольная, но Ксюшка не хуже матери умеет управляться.

Когда выпили по чарке, Гурейка все же не удержался и спросил:

— Все-таки любопытно мне, Томилка. Мы — люди для тебя неведомые. Почему такое доверие оказал? А вдруг мы из лихих?

— У меня на лихих людей глаз наметанный. Ты ж — человек честный.

— Это по каким приметам?

— И примечать не надо. Ты моего грабителя у церкви Николы Чудотворца изловил. Из торговых рядов тебя было не видно. Отобрал выручку — и шмыг в любой переулок. Легче иголку в стогу сена найти, чем тебя с кошелем. Москва! А ты, как на блюдечке, весь мой прибыток принес и даже вознаграждения не принял. Какой после этого может быть разговор? А коль ты человек честный, значит и приятель твой не из дурных людей.

— А вот и не угадал, Томилка. Мой приятель зубы приказчику высадил.

— Да ну?!. Ужель из бунтовщиков?.. Что-то не верится. Глаза у парня чистые.

— Гурейка правду говорит. Приказчик хотел мою девушку снасильничать. Прямо на моих глазах. Вот тут я не удержался и приложился кулаком.

— Слава тебе, Господи. За оное тебя можно только похвалить. А что приказчик? Ужель тебе простил?

— Какое там, — отмахнулся Стенька и глянул на приятеля. — Пожалуй, пора нам все рассказать.

— Пора, друже.

После рассказа Томилка озабоченно запустил пальцы в густую бороду.

— Да, ребятушки, невеселая ваша история… Выходит, в бегах. Худое дело.

Хозяин весь как-то сник, потемнел лицом.

— Да ты не расстраивайся, Томилка. Уйдем тихо-мирно, никто даже не догадается, что у тебя были за люди… Спасибо за хлеб-соль… Пойдем, Стенька. Котомку не забудь.

Но Томилка остановил парней.

— Ишь, засуетились, торопыги. А теперь меня послушайте. Вы хоть и в бегах, но дело ваше праведное. Ежели бы ты, Гурейка, не вызволил Стеньку, лютый приказчик забил бы его до смерти. А за что, сказать? За то, что девушку свою от срама спас. А то, что в Вязники бежали, пожалуй, правильно. Здесь вас искать не станут. Да и не такие вы преступники, чтобы сыск по всем городам велся. Чай, не Стенька Разин с Емелькой Пугачевым. Живите!

— Благодарствуем, Томилка, — тепло произнес Гурейка, а Стенька почему-то рассмеялся.

— Отец меня с детства Стенькой Разиным кличет. Озорничал.

— Не только озорничал. Он у нас, Томилка, тысячу крестьян от крепостной неволи спас.

— Шутишь, никак. Такое только во сне пригрезится.

— Не шучу, вот те крест! Расскажи, Стенька о своем подвиге.

— Никакого подвига, — отмахнулся Стенька, — подумаешь, бурмистра завернул.

— Тогда я расскажу. Диковинная история.

Выслушав Гурейку, хозяин избы с таким пиететом посмотрел на Стеньку, что даже с лавки привстал.

— Дела-а… Выходит, и среди князей есть добрые люди. Ай да Татищев! Действительно, диковина. А ты, Стенька, молодчина. Отчаянный парень. Опять скажу: молодца! Целую тысячу крестьян спас. Никак, натура у тебя не заячья. А я вот, по правде сказать, таким нравом не наделен. Всю жизнь живу потихоньку, на рожон никуда не лезу. Никак, в покойного отца уродился. Тихий был человек, но работу свою дотошно ведал. Тишком да молчком, а вязниковский огурец у него был не из последних, хорошие деньги давал, особенно в Питере. Правда, там есть и свои огуречники, но отцовские, почитай, шли нарасхват наравне с Грачевскими.

— Это с какими «грачевскими?» — встрепенулся Стенька.

— В Питере первый огородник — Дмитрий Андреич Грачев. Молод годами, но весьма башковитый.

— Так это же мой родной брат!

Томилка в который уже раз уставился на Стеньку изумленными глазами.

— Да быть того не может. Перекрестись!

Стенька сотворил крестное знамение.

— Мой старший брат. Когда-то у отца в Сулости опыта набирался, а затем в Питер уехал. Теперь приказчику князя Голицына оброчные деньги на Ростовский банк переводит.

— Ну, ребятушки, — вновь протянул Томилка. — Чем больше вас вижу, тем больше удивляюсь. А говорят, земля большая. Да тут каждый каждому брат или сват или добрый знакомец. Ну и ну! А ведь чуть было не убежали от меня. Вот так новость… А ты, Стенька, в огородном деле, никак, тоже изрядно петришь?[42]

Стенька развел руками.

— На сей раз огорчу я тебя, Томилка. Полный балбес, как отец говорит. На огород меня и арканом не затащишь. Отец, сколь не бился, но огородника из меня не вырастил. Знать, так на моем роду написано.

— Н-да, кесарю кесарево…У каждого своя судьба… Я вот с гряд не вылезал…Ксюшка! Принеси-ка из чулана корчагу с бражкой. Гости-то у нас редкостные.

Ксения, девушка лет восемнадцати, вышла из своей комнаты и, мельком глянув на гостей, молча пошла в чулан.

Гурейка проводил ее похотливым взглядом. И до чего ж хороша дочь Томилки. Что с переду, что с заду — загляденье. Послал же Бог щедротелые формы! Как-то надо ей поглянуться.

Ксения молча поставила на стол корчагу и, вновь мельком окинув глазами парней, удалилась в горницу.

Бражка оказалась довольно хмельная, но все пили по-разному. Стенька, как и всегда, лишь пригубил: к вину до сих пор был безразличен. Гурейка себя в оловянных чарках не ограничивал, а хозяин придерживался золотой середины.

— Мне, ребятушки, изба от отца осталась. Он ее и рубил, а до этого в деревеньке Уваихе страдничал и тоже сидел на оброке дворянина Михаила Ерегина. Но в новой избе ему, почитай, пожить так и не удалось: грудная жаба свалила. Оброк перешел на меня. Ранее Михаилу платил, а теперь его наследнику. Этот же больше отца с крестьян дерет. Теперь многие дворяне, согласно указу императрицы Екатерины, нигде не служат, а ведут себя, словно бояре. Оброк-то словно опара на дрожжах растет, да вам это и самим известно. Выкручиваюсь вязниковским огурцом да вишней, кой-какой навар остается. И все бы ничего, да вот недавно недобрый слушок пролетел, будто бы царь-император задумал на крестьянских землях картошку выращивать. Не приведи Господи!

— Картошку?! — живо откликнулся Стенька. — Сколь же можно дурью заниматься?

— Вот и мужики о том. Чу, царь послал строгую бумагу Владимирскому, Вятскому и Ярославскому губернаторам, чтобы весной все крестьяне начали посадку картофеля. Мужики в переполохе.

— Где ж мужикам картошки набраться?

— Один шибко грамотный человек сказывал, что в Питере, стараниями графа Киселева, члена секретного комитета по крестьянскому делу, учреждено особое Министерство государственных имуществ, а в губерниях — палаты государственных имуществ, а чтобы палаты работали как пчелки, губернатором назначены окружные начальники. Один из них недавно наведался на Соборную площадь и заявил при всем честном народе, что после зимы картошка будет завезена в каждый уезд по всему Поволжью на каждого мужика.

— Неужели на каждого?

— На каждого, Стенька. По пять пудов на брата. Мешок!

— Ого! Так это, почитай, на весь твой огород хватит. А где ж огурцу быть?

— Псу под хвост. У меня — огурцу, а в деревнях — могут и хлеба занять. Каково?

— Так это же не просто дурь, а немыслимый вред. Шибко сомневаюсь, что мужики за вилы и топоры не возьмутся.

— Все может быть, Стенька. Ох, не приведи Господь!

Гурейка молча слушал разговор, затем многозначительно произнес:

— Занятное дело затевается. Быть смуте.

— А мне, кажется, никакой смуты не будет. Отец мне не раз говаривал, что какой бы царь ни пытался ввести на Руси чертово яблоко, но каждый раз получал от мужиков отлуп. Так и ныне ничего у царя не получится.

— Хорошо бы так-то, — вздохнул Томилка. — И на кой ляд нам этот чужеземный овощ? Веками без него жили, и дальше нужды в нем не будет. Дай Бог, чтобы все миром закончилось.

— Закончится, Томилка. Продолжай покойно свое огуречное дело, получай прибытки, а мы с Гурейкой на какую-нибудь работенку примостимся. Может, что подскажешь?

— Да у нас выбор не столь велик. Ткацкие фабрики да винокуренный завод Филата Голубева. Но большую деньгу там не заработаешь, да и здоровье угробишь.

— Не подойдет, — почему-то решая за приятеля, постановил Стенька. — Нам бы работенку на чистом воздухе. Топоришком поиграть или на вашей Клязьме спину поразмять.

— Топоришком-то толково владеешь?

— Хвастать не стану, но всеми рубками обладаю. Два года господский дом ставил.

— Тогда сходи к владельцу винокуренного завода Филату Голубеву. Агромадный дом в два этажа начал возводить… Что же касается Клязьмы, то к причалам стали расшивы с хлебом приходить. Есть где спину поразмять. Такого богатыря с руками оторвут. Но купцы, как и везде, прижимистые. Они на твой хребет по три мешка будут наваливать, а цену на грош прибавят.

Стенька повернулся к приятелю.

— Что скажешь, Гурейка?

— А почему ты, друже, наперед батьки лезешь? Вначале бы со мной посоветовался.

«Батька» был старше Стеньки всего на три года.

— А чего советоваться, коль ты не знаешь, где в Вязниках на работу приткнуться. Если есть другие мнения, сказывай.

— Надо обмозговать. Утро вечера мудренее.

Пока между хозяином и парнями шел разговор, Ксения куда-то вышла из избы.

Гурейка сладко потянулся и поднялся со скамьи.

— Не пора ли нам не сеновал, Стенька? Засиделись, пора и честь знать.

Однако на сеновал Гурейка не полез.

— Ты поднимайся, друже, а я чуток по саду пройдусь.

В вишневом саду сгущались пахучие, дремотно-сладостные сумерки. В глубине вишняка мелькнул силуэт Ксении в светло-голубом сарафане.

«Была не была!» — решил Гурейка и потихоньку двинулся к девушке.

Ксения присела на лавочку, на которой обычно отдыхал отец и подле которой стояла порожняя плетушка. Вишен на густых и еще зеленых ветвях уже не было: урожай собран в середине июля, когда вязниковская вишня наиболее сочна, крупна и готова к продаже. Правда, на самых верхушках ветвей еще кое-где чернели перезрелые ягоды.

— Отдыхаешь, Ксюшка?

Девушка вздрогнула от неожиданного появления Гурейки и поднялась с лавочки. Миловидное лицо не выразило испуга, но ответ ее был холодным:

— У вас какое-нибудь дело? Папенька кличет?

— Успокойся, Ксюшка. Никто за тобой не посылал… Хорошо тут в саду. Может, посидим да поближе познакомимся?

— Чего ради, Гурейка? Не вижу надобности.

— Но зачем же так? Я парень бывалый, многое видел. В Москве когда-нибудь была?.. Нет. Так я тебе про диковинную Царь-пушку расскажу, про московский Кремль с Иваном Великим. Я Москву-то как облупленную знаю, всю жизнь в ней прожил. Посидим, Ксюшка?

Гурейка положил, было, свою руку на плечо девушки, но та резко отшатнулась.

— Не посидим! Мне домой пора.

Ксения проворно припустила к дому.

Гурейка недовольно крутанул головой. Вот и познакомился! Девка-то с норовом. Не зря отец сказывал, что ей ни один парень не может угодить. А чего бы ей надо? Он — не калека какой-нибудь, парень видный, в самом соку. Когда служил у Голицына в Москве, все дворовые девки на него заглядывались, отбою от них не было… А эта — и потрепаться не хочет, фуфырится, будто прынцесса заморская… Ну, ничего, не таких обхаживал. Не дура же она в недотрогах оставаться. Девичий век настолько короток, что не успеешь и глазом моргнуть, как в девках-перестарках окажешься. Кому тогда будешь нужна? Разве что в дом терпимости, а посему никуда-то ты от меня не денешься, Ксюшка.

Гурейка был уверен в своей неотразимости. Все девки казались ему пустыми и легкомысленными, коих без труда можно затащить в постель. Это воззрение еще больше укрепилось в нем, когда стал жить у приказчика, который не знал счету своим амурным победам. (Одного не знал Гурейка: почему деревенским бабам, оставшимся временно без мужиков, приходилось уступать приказчику).

А Стенька тем временем спал безмятежным сном.

Утром хозяин обоих позвал к столу.

— Хватит спать-почивать. Спускайтесь, ребятушки, откушать хлеба-соли.

— Ты как хочешь, Гурейка, но на дармовщинку я больше есть не буду. Томилка все же не купец и не граф. Давай отдадим ему вперед за месяц.

— Да я разве против?

Как ни упирался Томилка, но все же парни настояли на своем, а потом Гурейка произнес:

— Ты вчера, Стенька, о работе толковал. Пожалуй, сходим к заводчику Голубеву. Я ведь тоже топор в руках держать умею.

— Добро. Но вначале надо договориться, что будем отвечать заводчикам. Сей народ въедливый. Как бы в промашку не угодить.

— Дело говоришь, Стенька. Покумекаем…

О своем разговоре поведали Томилке. Тот в случае чего обещал подтвердить о «давно умершем двоюродном брате», который и в самом деле когда-то наличествовал.

Филат Егорыч Голубев, пожилой мужчина (далеко за пятьдесят), распахнув сюртук и поблескивая золотой цепью на бархатной жилетке, оценивающе посмотрел на парней и устроил им дотошный расспрос:

— Не здешние. По какой нужде, любезные, в Вязники притащились?

— Нужда у всех одна, господин Голубев. Безденежье. Не худо бы рублишко-другой заработать, — отозвался на правах старшего Гурейка.

— А ты что, детина, скажешь? — заводчик перевел острые пепельные глаза на Стеньку.

— Да то же самое, господин заводчик. Деньги только Иисусу Христу не нужны.

По сухощавому лицу Голубева пробежала ухмылка.

— Не дурно выразился… Из каких мест пожаловали?

— Из Вятской губернии. Помещик наш указал по весне вместо хлеба картошку сажать, но нам то в диковину. Заключили договор, что оброк будем зарабатывать на отхожем промысле. Ныне так многие делают, даже в Питер уходят.

— А почему в Вязники, любезные? Аль в других городах работы нет?

— Все дело в том, господин заводчик, — отвечал Гурейка, — что работа обиталища требует. А в гостинице жить нам не по карману. В Вязниках же у меня дальний родственник оказался. Двоюродный брат Томилки Ушакова, что огурцами промышляет. Родственник-то давно Богу душу отдал, но Томилка нас все равно к себе на жительство пустил. Мы ему и деньжонки наперед заплатили. Можете проверить.

— Надо будет, проверю… А годны ли вы, любезные, к плотничьей работе? На слово я никому не верю. Идите к Никитке, главе плотничьей артели. Даст он вам работенку позаковыристей. Коль через час-другой не выгонит, на другой день о заработке потолкуем. С Богом, любезные.

Как ни придирчив был Никитка, какие виды рубок парням не заказывал, предоставив для испытаний толстенное дубовое бревно, но огрехов так и не заметил. Понравились ему парни, особенно Стенька с его воловьей силой и искусными руками.

— Ну что, мужики, топором владеете… В паре будете работать?

— Не разлей вода, — сказал Стенька. — Друг без друга не можем.

— Вот и ладно, цыган, а то бы я за твоим дружком еще понаблюдал. Ну а коль в паре будете идти — все его небольшие промахи прикроешь. Чтоб комар носу не подточил. Хозяин, почитай, каждый день на стройку заглядывает. Глаз у него на промашки наметанный. А спрос с кого?

— Разумеется, с главы артели.

— Верно, цыган.

— Я не цыган, — нахмурился Стенька.

— Вижу. Но уж больно у тебя волос черен да кудряв. Девки таких любят.

— Да и тебе, большак, девки покоя не дают

— С какого припеку?

— Девки сами говорят, что лысые мужики на любовь самые прыткие.

Никита Тарасыч, как почтительно называли его работные люди, стоял без шапки, блестя на веселом благодатном солнце широкой розовой лысиной.

— Шутник… Когда работу начнете?

— Да хоть сейчас.

— Ну-ну.

На другой день Филат Голубев и в самом деле встретился с новыми работниками. Большак одобрительно кивнул лысой головой.

— Топор умеют держать, Филат Егорыч.

— О месячной оплате им говорил?

— Разумеется, но вот этот верзила с такой оплатой не согласен.

— Да ну!.. Никто, кажись, не в обиде, а этому особую плату выдавай. Как звать?

— Стенька Андреев, сын Грачев.

— Ну и сколь ты хочешь, Стенька, сын Грачев? — с усмешкой спросил заводчик.

— На два целковых больше.

— Уволить! — тотчас распорядился Голубев.

— Погодь чуток, хозяин.

Неподалеку от заводчика три мужика тащили большое сосновое бревно к свежему срубу. Стенька подбежал к мужикам, нырнул широченным плечом под середину древа и закричал:

— Отходи! Отходи, сказываю!

Мужикам поневоле пришлось отходить: парень-то высоченный, а посему их плечи перестали касаться бревна. Стенька слегка его выровнял, чтобы удобнее было идти, и легко, играючи понес его не только к срубу, а в самый конец стройки, где мужики ошкуривали распиленные деревья, однако бревно не бросил, а все так же легко вернулся к хозяину. Хрипло выдавил:

— На два целковых больше.

— Скидывай, дурья башка! Кишки выползут.

Стенька все так же спокойно отнес бревно к срубу.

Заводчик некоторое время пребывал в изумлении, а затем вытянул из внутреннего кармана сюртука пухлый бумажник.

— Подь сюда… Это тебе красненькую за цирк, а это тебе двухрублевая добавка за работу. Ты и впрямь за троих ломишь. Однако не переусердствуй.

— Благодарствуйте, хозяин… А красненькую заберите. Я ее еще не заработал.

Голубев лишь головой крутанул. Стенька же сунул ему ассигнацию за край плисовой жилетки и, посвистывая, зашагал к столпившимся мужикам, кои поглядывали на него ошарашенными глазами.

— Ну, паря!

— Ну и силач!

— Красненькую зря вернул…

Заводчик же обескураженно произнес:

— Каков молодец… И не без гордыни… «Красненькую не заработал». Запомнить надо сего парня

Как-то после работы Стенька предложил напарнику:

— Заглянем в ресторацию. Слушок прошел, что сегодня именины отмечает фабрикант Иван Сеньков.

— Он тебя, что, в гости звал? Придут братья Голубевы, Елизаровы и, конечно же, небезызвестный мильенщик Степан Андреич Грачев.

— Ага. В точку попал. Я теперь первый богатей артели. Ваше вам с кисточкой, Степан Андреич!

— Ну, хватит выкобениваться. Зачем тебе ресторация? Ты ж не пьешь.

— Дело не в этом… Хочется на гармониста глянуть.

— Вспомнила кукушка свое дитя. Я-то думал, что ты забыл про свой конек.

В ресторации, что на Покровской улице, было шумно: голоса подвыпивших купцов были слышны уже с первого этажа. Парней, поднимавшихся по ковровой лестнице в «верхние кабинеты», встретил долговязый, известный на весь город вышибала, Серега Медвежья Лапа. Он всегда был на подгуле, отличался большой силой, злым нравом и в любую минуту был готов приступить к своим прямым обязанностям.

— Куда прешь? — ощерив щербатый рот, заорал Серега.

Гурейка увидел перед собой необоримое препятствие, Сенька же был спокоен.

— Здорово, Серега. Давно хотел с тобой познакомиться. Хошь выпить?

Вышибала выпустил, было, вперед свою увесистую, растопыренную клешней пятерню, но тотчас ее опустил, снисходительно глянув на здоровенного парня в затрапезной сряде.

— На какие шиши? На твой поганый шкалик? Аль ты не знаешь, сколь надо Сереге Медвежьей Лапе?.. Пшел вон!

— Штоф ставлю!

— Ты кто такой?

— Стенька, что заводчику Филату Голубеву дом возводит.

— Стенька?.. Это тот обалдуй, что у заводчика красненькую не взял?

Серега, вероятно, удивился не тому, что Стенька один перетащил «стопудовое» бревно, (как уже пошли байки по городу), а тому, что работный человек отказался от дармовых десяти рублей.

— Тот самый. Ты нас, Серега, где-нибудь в уголочке посади, а мы тебе штоф поставим.

Стенька «ударил» вышибалу по самому слабому месту.

— Сойдет. Тебе зачем в ресторацию?

— Поглазеть хотим. Стол заказывать не будем.

— Идем.

Стенька и Гурейка притулились за какой-то перегородкой с узкой дверью, из которой проглядывалось всего лишь четверть главного зала, но это парней не смутило. Стенька подал Сереге деньги на штоф водки, тот повертел корявым пальцем у своего виска и высказал:

— Ты и впрямь обалдуй. Погляд — не более получаса. Если ненароком войдет хозяин — пулей из ресторации.

— Не подведем, Серега.

А Гурейка недовольно покачал головой.

— У тебя и впрямь мозги набекрень. Ради чего денег этому дылде дал?

— Тише… Дай гармониста послушать.

Гармонист выводил песню «По диким степям Забайкалья». Играл, казалось, старательно, но как-то монотонно, без души, а посему и подпевали ему нехотя и нестройно.

Стенька шагнул к проему двери, чтобы разглядеть гармониста, и увидел мужчину лет сорока в хромовых сапогах и коричневой суконной поддевке. Лица его не было видно, так как свою левую щеку он уложил на гармонь и всем своим видом показывал, как он страдает.

— Ну уж нет, такой игрой слезу не выбьешь… Да что же он переборами не пользуется? Эту песню надо играть совсем по-другому… «Мать» встречает… Да здесь совершенно не так надо играть! Не так!

Стенька, забыв обо всем на свете, вышел из-за перегородки и вскоре очутился перед гармонистом.

— Позволь мне сыграть, дядя.

— Кто позволил? Цыть из зала! — тотчас подскочил к Стеньке хозяин ресторации.

— Не тронь его, Лукич. Я знаю этого парня. Пусть сыграет. А вдруг? — остановил хозяина заводчик Голубев.

— Как вам будет угодно, Филат Егорыч. Но…такого гармониста я не знаю.

— И я не знаю. Дуй, Стенька!

Стенька, пробуя гармонь, легко пробежался по перламутровым пуговкам и сразу оценил: тальянка звонкая, певучая, сделана первоклассным мастером, грех на такой гармошке худо играть.

Глянул на подгулявшую застолицу, вежливо поклонился.

— Позвольте, господа, спеть и сыграть эту же песню.

И, не дожидаясь ответа, Стенька как-то особо непринужденно, изящно вновь пробежался по пуговкам, затем оборвал музыку, чуточку обождал и запел грудным, задумчивым голосом: «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах», и тотчас задушевным серебряным ручейком вплелась в голос певца тальянка, усиливая впечатление.

Заводчики, как и все посетители ресторации, даже переговариваться перестали. Какой сильный и приятный голос у этого парня и как созвучно вторит ему певунья-тальянка. Она: то тиха и задумчива, как река в благостную погоду, то вдруг слегка взорвется серебряными переливами, а то, вместе с голосом певца, станет страдающей и щемящей, выбивая у посетителей заведения горестную слезу.

Пожалуй, впервые Стенька всю душу свою вложил в эту песню и в ответ получил крики «Браво!». Филат Егорыч подошел к гармонисту и трижды расцеловал его по русскому обычаю.

— Надеюсь, Стенька Андреев, сын Грачев, от гонорара не откажешься. Получи от всего честного купечества и людей промысловых за прекрасное пение и игру сто рублей!

— Благодарствую.

Гонорар Стенька принял: он заработал его честным трудом. Ишь, как ресторация восхищенно гудит. Всего скорей щедростью заводчика поразилась, но где, как не в ресторации промысловому человеку себя показать! Тут, коль задор среди купцов выплеснет, и тысячи из бумажников полетят.

Стенька сунул обескураженному гармонисту тальянку и поспешил удалиться из ресторации.

— С шиком ушел. Тебя ж еще сыграть кричали. Ну, Стенька! Помяни мое слово: не задержишься больше на стройке.

— Завтра пойдем в магазин тальянку покупать. Пора!

У Стеньки на душе было приподнятое настроение. Эх, видела бы Настенка его сегодняшний успех!

Он часто вспоминал свою девушку из Сулости, но никогда — на сеновале: стоило ему приложить голову к духмяной подушке, как тотчас проваливался в необоримый сон. А вот когда видел девушек на улице — Настенка тут как тут. Так и стоит перед глазами. Кареглазая, улыбчивая, с тугой соломенной косой… Поди, убивается: сгинул, улетел ясный сокол, куда, в какие края? Но нет ему обратной дороги. Жаль Настенку. Когда теперь судьба сведет с ней? Одному Богу известно.

Зато стал примечать многозначительные взгляды другой девушки — дочки хозяина, Ксении, хотя всем своим видом она показывала равнодушие к молодому постояльцу. Кажись, и словом не обмолвится, но взгляд-то ее крупных зеленых глаз был красноречивее всякого разговора.

Стенька еще не был искушен в женских уловках и ухищрениях, ибо в таком деле у него не было никакого опыта, однако любопытные и все более продолжительные взгляды Ксении привели его к мысли, что девушка наслушалась о его подвигах, и теперь просто разглядывает его, как человека, о котором ходят по Вязникам всевозможные пересуды.

Но дело было совсем не в этом: Стенька и представить себе не мог, что он понравился Ксении с первого появления в избе Томилки. И если Гурейка проявлял к девушке ничем не прикрытый интерес, то Стенька такого внимания к Ксении не показывал. Придет вечером с работы, поздоровается, повечеряет[43], немного поговорит с Томилкой о тех или иных делах, поблагодарит хозяев за хлеб-соль — и на сеновал.

Гурейка же почивать не спешил: все искал случая поговорить с Ксенией наедине, но та, чувствуя его намерение, старалась уклониться от его встреч.

— Дикая… Совсем дикая, — ворчал Гурейка. — Вечор пошла к колодцу, а я за ней. «Давай, — говорю, — помогу». А та: «Без помощников обойдусь», и чуть меня из бадейки не окатила. Дикая! И что за странная девка…

— Молодцом, Ксения. Нечего приставать.

— Да ну тебя, — отмахнулся Гурейка. — Всем ты парень хорош, а вот по бабьей части — пентюх. Такой удалец, а на девок ноль внимания. Аль Настенку свою забыть не можешь?

— Не могу.

— Ну и дурак. Ты теперь ее, может, никогда не увидишь. Так и будешь одними воспоминаниями жить? Да и было бы что вспоминать? Девку свою ты даже не оприходовал, всего-то невинные поцелуйчики. Смех!

— Замолчи! — осерчал Стенька. — А то сейчас кубарем с сеновала полетишь.

Гурейка смолк, уже зная, что коль друг начинает злиться, лучше и в самом деле его больше не выводить из себя.

А вот насчет дальнейшей работы Стеньки, приятель угадал.

Буквально через два дня заводчик Голубев позвал Стеньку в свой кабинет. Начал разговор без излишних преамбул:

— Коней любишь?

— Коней? — переспросил Стенька и слегка растерялся. Почему это вдруг хозяин спросил о конях? Неужели разнюхал, как они с Гурейкой угнанных лошадей продали цыганам? Не дай Бог, ниточка потянется.

— Чего замялся?

— Кабинет ваш понравился.

— Чего в нем хорошего? Весь стол забит конторскими книгами.

— Картина красивая.

— Картина? — усмехнулся заводчик. — Разве что резная багетовая рамка. Отец же — лыс как колено. Уж такой красавец… Да ты на картину, кажись, и не смотрел… Коней, спрашиваю, любишь?

— Так кто ж коней не любит, господин Голубев? Конь на земле, что птица в небе. Коль конь в намет пойдет, он земли не чует.

— Аль приходилось быстро ездить?

— В деревне любой мальчишка с конем на «ты». Приходилось и в ночное лошадей гонять, да и ради баловства пробовал на сенокосных лугах.

— Может, прокатимся вдоль Клязьмы? Я хоть и в годах, но люблю на доброй лошади проехаться.

— С полным удовольствием, господин Голубев.

Филат Егорыч приказал вывести из конюшни двух поджарых оседланных коней. Стенька сразу определил: работой не замученные, беговые. На таких лошадях любо-дорого прокатиться… Но для чего Голубев все это затеял?

Все прояснилось после стремительных гонок лошадей, когда заводчик, к удивлению Стеньки, был с ним почти на равных. Вернулись к конюшне, и только тогда Голубев сказал:

— Я ведь смолоду к лошадям пристрастился. Лихим наездником был, и до сих пор не из последних гонщиков, хотя годы свое берут.

— Какие годы, господин Голубев? Я изо всех сил старался, а вы от меня на полголовы отстали. Здорово!

— Да ты, парень, нигде не промах. И жнец, и кузнец, и на дуде игрец. Пойдешь ко мне кучером?

Предложение Голубева оказалось неожиданным.

— Не знаю, что и сказать, господин заводчик.

— Не зови меня больше ни господином Голубевым, ни господином заводчиком. Называй Филатом Егорычем. Заслужил… Что тебя смущает, Стенька? Кучер у хозяина винокуренного завода — место завидное. Разве не так?

— Завидное, но рядом с плетью.

— Ты на что намекаешь?

— Кучер для хозяина, Филат Егорыч, что верный пес, на любое приказание горазд. Но я, честно скажу, что на задних лапах ходить перед хозяином не буду. Что мне не по сердцу — выполнять не стану, значит, могу и плеть получить.

Острые палевые глаза Голубева так устремились на Стеньку, будто хотели вывернуть из него изнанку.

Филату Егорычу нравился этот парень. Умен, находчив и ко всему — силы непомерной. С таким кучером в любой дороге не пропадешь. Одно смущает: не слишком ли смел? Уж чересчур держится независимо для деревенского человека.

— А если хорошие деньги дам? Может, кое-что и не по сердцу выполнишь?

— Хорошие деньги, если захочу, я и в другом месте заработаю. А коль что мне не по сердцу — увольте, Филат Егорыч. Не сойдемся.

Хмыкнул Голубев. Любопытный субъект. Долго молчал и, наконец, произнес:

— Давай так договоримся, Стенька. Коль что будет тебе не по нраву, скажешь хозяину. Без плети, миром разойдемся. Слово свое сдержу. По рукам?

— Если б коней не любил, ни за что бы в услужение не пошел. По рукам, Филат Егорыч!

— Станешь жить в моем доме. Когда к лошадям приступишь?

— Дай пару дней, Филат Егорыч. Надо с Томилкой распрощаться, да и с дружком моим потолковать. Жаль будет с ним расставаться. Ведь промыслового человека ноги кормят. Слышал я, что по дальним городам иногда разъезжаете.

— Не пропадет твой Гурейка. Надо головой пораскинуть. Может, и его у себя пристрою.

— А возьмите и его кучером. Вы, как я знаю, Филат Егорыч, человек состоятельный. Поди, имеете не менее трех экипажей. Парадный, дорожный, да и старший приказчик пешком не ходит.

— Все-то пронюхал.

— В малом городке ничего не утаишь. На одном конце чихнешь, на другом — слышно.

— А ты, оказывается, еще и говорун. Сие в людях недолюбливаю, Стенька.

— Таким мать родила, Филат Егорыч.

— Когда-нибудь твой язык тебя изрядно подведет. Учись больше молчать и больше слушать, тогда и вовсе цены тебе не будет.

— Буду стараться, Филат Егорыч… Так возьмете моего дружка? Он в лошадях не хуже меня разбирается.

— А коль в дороге колесо отвалится? За кузнецом бежать? А тот у черта на куличках. Кто будет чинить?

— Гурейка — мужик хваткий. Справится, я-то его как облупленного знаю.

— Пусть приходит, но под твою ответственность. В случае чего — говенной метлой вымету. Обоих!

Двадцать пять рублей Стенька отдал Томилке.

— Что за царь объявился? Ты чего мне суешь такие громадные деньжищи? Аль купца обокрал?

— В точку попал. Обобрал заводчика Голубева. Гуляй, Рассея. Сто целковых!.. Бери, бери, Томилка. Это деньги честные.

Но Томилка, человек скромный и недоверчивый, решительно отвел руку постояльца с пятью синенькими.

— Такие деньги с неба не валятся, милок.

— Объясни ему, Гурейка.

Но и после рассказа Гурейки хозяин избы от денег отказался:

— Вы мне уже за постой и еду вперед заплатили. Не возьму!

— Так дармовые же! Эко дело на тальянке в ресторации поиграл.

Тальянка, недавно приобретенная Стенькой, и вовсе лишила покоя Ксению. Как услышала недавним вечером игру парня, так и обмерла. Пресвятая Богородица, как он «страдания» выводит! Прямо-таки душу рвет, плакать хочется. Не удержалась, вышла из горницы и присела на лавочку рядом с гармонистом.

— Давно играешь?

— Года три наяриваю.

— Ловко у тебя получается. С душой играешь. Знать, у тебя сердце отзывчивое, Стенечка.

Гурейка, который тоже сидел на лавочке, досадливо поджал губы. «Стенечка». Ишь, как ласково назвала. На него же, Гурейку, даже никогда и не посмотрит. Вот тебе и «дикая». Как бы в Стеньку не втюрилась. Ишь, чего сказывает:

— Хорошо на улице, а вот в вишняке сейчас самая благодать. Так бы и прогулялась под твою тальянку, Стенечка.

— В чем же дело, Ксения? С полным удовольствием.

За ними увязался, было, и Гурейка, но девушка сказала, как отрезала:

— Я вас не звала.

Гурейка остался с носом, а Стенька с девушкой углубились в сад. Здесь и в самом деле была благодать. Сморода и вишня уже отдали свои ягоды, а вот яблони красовались крупными наливными плодами. Скоро придет и их черед, ибо август доживал свои последние дни.

— У вас очень навязчивый друг. Мне такие парни совсем не нравятся.

— А какие вам нравятся, Ксения?

— Вот видите, как вы меня называете? — присаживаясь на лавочку, сказала девушка. — А ваш друг только и знает Ксюха да Ксюшка. Прилипчивый он… А вот вы совсем другой.

Стенька пожал плечами и тихонько пробежался по пуговкам гармошки, нарушая покойную тишину сада.

— А можете сыграть мне «Разлуку»? Грустная песня, но я ее очень люблю. Вы играйте, а я вам подпою.

Стенька не успел доиграть до середины песни, как почувствовал на своей кудрявой голове нежную, теплую ладонь Ксении. В больших зеленых глазах ее застыли крупные слезы.

— Что случилось, Ксения?

— Песня растрогала… Простите, Стенечка… Отложите гармонь… Давайте пройдемтесь по саду. На сердце у меня действительно разлука. Худо мне.

— Да почему?

Ксения вдруг припала к груди Стеньки, обвила его шею своими легкими трепетными руками и поцеловала парня в губы.

— А теперь уходите.

— Что с вами, Ксения?

— Не зря говорят: сердце — вещун. Скоро вы уйдете из нашего дома… Простите меня, бесстыжую. Считайте это прощальным поцелуем.

Ксения норовила убежать из сада, но Стенька успел ухватить ее за плечи. Было еще не так сумеречно, чтобы не разглядеть на лице девушки слезы.

— Почему вы плачете, Ксения?.. Неужели вас так растревожила песня?

— Да неужели вы не понимаете, Стенечка? Господи, какой вы недогадливый… Да я же… да я же полюбила вас. Полюбила!

Страстные слова девушки повергли Стеньку в смятение. Он, конечно, догадывался о красноречивых взглядах Ксении, но полагал, что девушке, день и ночь находящейся дома, разумеется, скучно, а тут появился молодой постоялец, вот она и стала к нему приглядываться. И вдруг такое услышал. Вот тебе и «дикая», как скажет Гурейка. Да она полна чувств и любви, и не к кому-нибудь, а к нему, Стеньке. Вот уж не чаял. И как теперь поступить? Ведь такое неожиданное признание стоило девушке больших переживаний и усилий. Обычно первым слова любви произносит парень, да и то, когда уж очень полюбит свою суженую. Ксения же поступила неестественно для своей среды, тем, видно, она и отличается от других барышень.

Стенька смятенно застыл. Уж очень не хотелось обидеть Ксению каким-то опрометчивым словом, которое больно ранит девушку. Но чем же ей ответить?

Так и не дождавшись никаких слов от Стеньки, девушка совсем тихо произнесла:

— Я понимаю, почему вы молчите… У такого пригожего парня конечно же есть своя суженая. Я ведь ни на что не надеюсь, Стенечка, тем более, скоро вы покинете наш дом.

— Кто вам об этом сказал, Ксения?

— Никто. Но сердце не обманешь…Дай Бог вам счастья на чужой сторонушке.

— Вы очень славная девушка. Я тоже очень хочу, чтобы вы обрели счастье, и оно придет к вам. Беспременно придет!

Стенька поцеловал Ксению в щеку.

Уже находясь на сеновале, Стенька недоумевал: как могла девушка догадаться, что он покидает дом Томилки, если даже об этом он Гурейке не сказывал.

У того же начисто отлетел сон. Принялся бубнить:

— Никак, потискал девку. Смачная. Ишь как перси[44] из-под кофточки выпирают. Неуж не потискал?

— Отстань! У тебя одно на уме. Разговор есть, Гурейка. Заводчик Голубев к себе в кучера зовет. Пожалуй, надумаю.

— А что? — приподнялся Гурейка. — Место хлебное, веселое. В кучерах — не бревна рубить до седьмого поту. Ступай, а наше дело горбатиться.

В голосе приятеля прозвучали язвительные нотки.

— Аль обиделся? Не ехидничай. Голубев и тебя возьмет.

— На заводе за гроши вкалывать да штрафы платить? Ищи дурака. Мы уж лучше топоришком позабавимся.

— Будет ерничать. У Голубева бричек, пролеток да тарантасов не перечесть. И тебе место кучером найдется.

— Правда, что ли? — оживился Гурейка. — Другое дело.

Утром Стенька вновь повел разговор о четвертной.

— Я ведь тебе, Томилка, не зря вчера пять синеньких давал. В знак благодарности, от чистого сердца. Уходим мы с Гурейкой в кучера к заводчику Голубеву. Ты уж прими.

Ксения, как услышала, так и сердце ее сжалось. Выходит, не зря ретивое предсказывало, что улетит красный сокол из ее терема.

— Ты чего, дочка? Вроде как лицом побледнела, — спросила мать.

— Ничего, маменька… Душно здесь. Пойду по саду прогуляюсь.

Стенька проводил ее сочувственным взглядом. Переживает девушка.

— Вот оно как… Жаль, привык я к вам. Пытать об уходе не буду, дело хозяйское. Одно скажу: Голубев — человек жесткий. Работные люди, кои у него трудятся, хозяина не любят, последние соки из них выжимает.

— А мне он показался не таким уж и лютым, иначе бы к нему кучером не пошел.

— Не люблю спорить, милок. Жизнь покажет. Когда прощальный столик прикажете?

— Вечерком, но ты лишку не тормошись, Томилка. Посидим, чайку попьем, о жизни потолкуем. Мы ведь не на край света уходим, в одном городе будем обретаться. Иногда заглядывать к тебе станем, чтоб не забывал.

— Добрых людей, милок, до скончания веку не забывают.

Последние дни августа были еще теплыми, порой жаркими, ночами же довольно свежими и прохладными. Август — месяц обильных и длинных утренних рос, густых вечерних туманов. Лето на исходе, это чувствуется по всему. Пчела перестала носить медовый взяток, убывают дни, уставшее за трудовое лето солнце встает все позже, а на покой уходит раньше, да и днем на часок-другой норовит прикорнуть за облачной пеленой.

Не растут больше деревья и кустарники, отдавая все силы для урожая будущего года, закладывая цветочные и листовые почки, кои раскроются лишь следующей весной.

Русский народ издревле дал августу свои имена — как всегда точные, емкие, образные. На смену пышному разнотравью пришло изобилие овощей, фруктов, ягод, что и привело к народному названию «густырь». Август — месяц ста забот. «Настало время жатвы дорогое, никому не даст оно покоя. Жнивень, серпень! Уборка хлебов одна из самых главных забот земледельца, и потому напоминают месяцесловы: поубавилась жара — молотить хлеба пора; в августе рожь поспевает, пахаря в поле вызывает; колос к колосу соберется — и караваем гляди, обернется. В августе крестьянки расстилали на солнышке лен — отбеливали его. Август — месяц-ленорост, припасает зиме холст«…И не перечесть всевозможных пословиц, связанных с тем или иным крестьянским трудом. Старинные месяцесловы именуют август зорничком — либо от слова «зорить» (зреть), либо от ясных зорь и ярких зарниц, коим красно начало месяца. А еще август — малиновое лето, его венец и закат, пора семян и паутин, преддверие и предвестник золотой осени.

«Август — звезды…» Не успеют померкнуть полностью алые краски заката, как в густеющей небесной синеве начинают появляться звезды, они вспыхивают на небе одна за другой, и вот уже весь небосвод усеян ими, как дно реки песчинками… Особенно красив небосвод в полночь, когда через его зенит во всем великолепии перекинут, словно огромный мост, Млечный Путь, соединяющий один край неба с другим… Звездная ночь подходит к концу, забрезжил рассвет. Лениво плещется в озерах и реках рыба. Мирно покрякивают утки, невидимые в тумане, негромким посвистом отвечают им утята. Перелетные птицы собираются в большие стаи. Кажется, давно ли были слышны в гнездах крики молодых грачей, галок, скворцов, а теперь они вместе со взрослыми ведут самостоятельный образ жизни… В теплом воздухе резво носятся во всех направлениях быстрокрылые ласточки, а тетерева-косачи, глухари забиваются в самые глухие уголки леса и будут держаться там до конца линьки.

Август вплетает березам в листву золотые пряди, раскидывает по полянам белесые облака утренних и вечерних туманов, гонит по перелескам серебряные нити паутины, проливает первые, уже по-осеннему затяжные дожди.

Предвестник золотой осени…

А затем и она нагрянула, «багрецом и золотом» изукрасив изумрудную листву деревьев, кои сбросят свою красоту в конце октября-грязника или в начале ноября-полузимника. А вскоре и матушка-зима вступит в свои права — с морозами, колючими ветрами и метелями…(Весьма красочно сказание народного месяцеслова, составленного в книге Ю. Белякова).

В начале февраля Филат Егорыч сказал своему новому кучеру:

— Готовь, Стенька, крытую повозку. Денька через три в Ростов поедем.

— Тройку закладывать?

Заводчик утвердительно кивнул головой, а Стенька с тревожными думами подался к конюшне. Огорошил его Филат Егорыч! Ехать в Ростов — к черту на рога. Да там (в городе не раз бывал, примелькался) его мигом признают и отволокут в участок. Приказчик Корней Букан, поди все уши полицмейстеру прожужжал да немалую мзду сунул, чтобы изловить беглецов… Надо бы с Гурейкой посоветоваться, но он куда-то недавно выехал с Неклюдом Андроновым.

Голубев сдержал свое слово и приставил таки Гурейку к своему старшему приказчику Неклюду Андронову. Обоих приятелей поселили в одной из угловых комнатенок первого этажа каменного дома. Друзья были довольны: и кровати с ватными матрасами поставили, и керосиновую лампу дали, и маленький стол чистой скатеркой украсили; в комнатке, оклеенной коричневыми обоями, было всего одно окно, выходящее во двор, но свету все же было достаточно. Обедали приятели, если были не в разъездах, в людской, куда сходились все дворовые люди заводчика.

Разъезды же чаще всего приходились на Стеньку: заводчик, почитай, каждую неделю делал куда-нибудь выезд, но поездки были не столь уж и далекие. Приказчик же Неклюд Андронов выбирался по делам редко, ибо чаще всего пропадал на винокуренном заводе. Но Гурейка не бездельничал: все свободные от кучерской работы дни он, на пару со старым конюхом, занимался починкой упряжи и летних пролеток. Вечерами же Гурейка любил посидеть в трактире, заказывал легкий ужин и приглядывался к «веселым» женщинам, чтобы выбрать ту или иную на горячую ночку. Но к себе «дам» не водил и водкой не злоупотреблял, зная строгий нрав хозяина, а посему по утрам был «как стеклышко». Приказчик пока ничего худого за ним не замечал. Весело жил Гурейка.

Неплохо себя чувствовал с хозяином и Стенька. Ему нравились любые поездки — то в летней пролетке, то в бричке, то в зимней повозке, причем невзирая на любую погоду, но августовские ему почему-то особенно запомнились: то ли своей прощальной летней красой, то ли трогательными старинными песнями, кои он слышал, когда ехал полевыми дорогами, вдоль которых девки и бабы выбеливали лен. И такие были волнующие песни, что душа замирала, впитывая в себя напевные чарующие звуки, кои он потом норовил перевести на свою тальянку.

Зимой на дорогах была тишина, поля утопали в глубоких серебристых сугробах, лишь иногда черные вороны нарушали покой своими каркающими криками, перелетая в поисках хоть какой-нибудь добычи с места на место, что чаще всего это случалось дорогой через села и деревеньки. Стенька, сидя на облучке, гикал и взмахивал кнутом, и тогда все черное прожорливое племя снималось с заснеженного дерева и перелетало на другое, провожая повозку еще более громким карканьем.

«Вот и накаркали беду, — невольно подумалось Стеньке. — Через три дня он должен тронуться в Ростов… Прикинуться больным и отказаться от поездки? Филат Егорыч, конечно же, пересадит на повозку Гурейку, но едва ли он поверит в недуг своего основного кучера. Недоуменно хмыкнет и скажет: «С чего бы это вдруг тебя скрючило? Вон рожа-то — хоть сигару прикуривай».

Стенька во всяк день был румяный, цвел здоровьем. И вдруг? Большое сомненье зародится у Филат Егорыча. Да и неловко как-то на недуг кивать. Тогда что еще измыслить?

В конюшне сел на копешку сена и надолго задумался. Рядом хрумкала овсом из торбы пристяжная, косила на кучера фиолетовым глазом, потряхивала шелковистой гривой.

«Будь что будет! Судьбу даже на кривых оглоблях не объедешь. В Ростов так в Ростов!» — перестал ломать голову Стенька…

Заночевали на постоялом дворе. Хозяин отвел заводчику лучшую комнату, а кучера хотел расположить в другом месте, но Голубев распорядился по-своему:

— Будет ночевать со мной.

— Как угодно, ваше степенство. Лишний топчан с матрасом всегда найдется.

Зимняя ночь долгая, глухая, но на постоялом дворе шумная. Из нижних комнат доносились выкрики подгулявших путников, вдруг раздался и бабий визг.

— Черт те что, — хмуро обронил заводчик и, достав из красивой коробки «аглицкую» сигару, подошел к столу и прикурил от керосиновой лампы.

— Надолго в Ростов, Филат Егорыч? — сидя на топчане, спросил Стенька.

— Как Бог даст. На ярмарке надо побывать. Так что домой не скоро.

— Ярмарка — это хорошо, — думая о чем-то своем, сказал Стенька.

— Всего наглядишься. Ростов — город особенный, один кремль чего стоит. Люблю сей город.

Заводчику почему-то захотелось выговориться. Пуская ароматные сизые колечки к потолку, он долго, чего никак не ожидал Стенька, высказывался:

— Ростов — город промысловый. Еще в середине прошлого века на берегу реки Ишни, около Варницкого монастыря, купец Михаил Серебренников возвел полотняную мануфактуру. Считай, это было первое крупное промысловое предприятие. А второе, мало погодя, возвел купец Василий Менкин, кой основал в городе суриковую и белильную мануфактуры. Опричь того, в городе действовали тринадцать салотопенных заводов, один кожевенный, один мыловаренный, три кирпичных и четыре пивоварни.

Заводчик подошел к окну и приоткрыл форточку, выпуская дым.

— Большой любитель, братец, сигар, но спать в чаду не привык.

— Изрядно же старый Ростов знаете, Филат Егорыч.

— Прадед мой когда-то был хорошим знакомцем купца Василия Менкина, гостевали друг у друга, письмами обменивались. Вот я по этим письмам Ростов и познавал. И про огородников Менкин прописывал, они едва ли не всю Россию своими овощами снабжали. Не зря же царь Петр направил ростовских огородников учиться земельному делу. Сей государь вознамерился наладить возделывание лекарственных трав в приозерных землях озера Неро, кои в большом изобилии выращивались в Голландии, но дело провалилось. А вот ростовский лук был любимым товаром в Москве и Петербурге. Причем у ростовцев были особые сорта. Репчатый — продавали в Питере, кубастый — в Москве.

Стенька, конечно же, отменно знал о любых сортах лука, но как человек «вятский» спросил:

— В чем разница, Филат Егорыч?

— Большая, братец… Кубастый лук сладкий, а репчатый — более едкий и прочный к лежке. В Ростове того и другого попробуешь… Я частенько письма Менкина проглядывал, по коим можно судить, что Ростов в минувшем веке стал крупным торговым центром. Сто семьдесят купцов с гильдейским налогом в 110 тысяч рублей! Каково! В лавках чего только не продавалось: шелковые, бумажные и шерстяные ткани, масло и мясо, мед и воск, мыло и всякие мелочные товары. А когда в 1754 году были уничтожены внутренние таможни, торговля и вовсе расцвела. Ярмарка в Ростове стала все более оживленной. Из Ростова купцы отправлялись в Оренбург, Саратов, Астрахань. Скупали там рыбу свежую и копченую, икру, масло коровье и другие съестные продукты. Вернувшись назад, везли товары в Петербург и Москву. Многие ездили на Украину, где продавали холст. Изрядно разбогатели купцы. В конце минувшего века они имели более семисот каменных домов и лавок. Каково?

— Вы сказывали, Филат Егорыч, о двух самых крупных фабриках в Ростове. А появилась ли третья?

— Разумеется, братец, но это уже в наши дни. Совсем недавно открылась миткалево-ткацкая мануфактура купца второй гильдии Маракуева. Ростовская же ярмарка стала третьей после Нижегородской и Ирбитской. Ее обороты достигают до десяти миллионов рублей. Ныне в Ростове что ни купец, то имя: Хлебников, Щапов, Серебряников, Мальгин, Кайдалов, Кекин, Мясников…

Филат Егорыч перечислял богатых купцов, а Стенку интересовал вопрос, где же остановится в Ростове заводчик. Ясно же не в гостинице, коей в Ростове нет. Не дай Бог у какого-нибудь знакомого купца, который мог и узнать Стеньку, ибо тот не раз бывал в той или иной каменной лавке, и когда Голубев замолчал, он спросил:

— Небось, в гостинице остановитесь, Филат Егорыч?

— Какая тебе гостиница? Ее и в помине нет в Ростове.

— А, говорите, ярмарка, купцы наезжают знатные. Чего ж Ростов гостиницу не может построить? Собрались всем миром, тряхнули бумажниками — и делу конец.

— Легко сказать, братец, но тут целая история. Коль Ростов город ярмарочный, то ему положен и ярмарочный Гостиный двор, что громадных денег стоит. Об этом ростовцы кумекают уже едва ли не сорок лет. Еще в конце минувшего века городская дума чуть ли не пять лет вышибала деньги у губернии. Но деньги-то огромные, 300 тысяч. Губернатор так и не пошел навстречу ростовской думе, пока за дело не взялся крестьянин графа Орлова Сергей Кобелев.

— Крестьянин? Сказка какая-то, Филат Егорыч.

— Быль, Стенька. Бывают и среди мужиков башковитые зажиточные крестьяне. Он взял да и обратился к императору Александру Первому.

— Вот это мужик! И все же откуда у него такие деньги?

— А он обратился с просьбой к государю, чтобы тот дозволил ему выстроить Гостиный двор в Ростове, с обеспечением ярмарки на 25 лет в аренду, но Кобелеву было отказано. Затем за дело взялся городской голова Федор Борисович Мясников, предложив выстроить Гостиный двор по акциям, но ростовские купцы сие не потянули, ибо стоимость составила один миллион рублей. Затем кто только не выходил с предложением выстроить Гостиный двор — и московский купец Иванов, и городской голова Кекин, кой предлагал возведение одноэтажного каменного здания на 1000 лавок. Была даже открыта подписка на акции, но и сей прожект скоро разрушился. Затем замахнулся на Гостиный двор генерал-лейтенант Бетанкур, кой разработал двухмиллионный проект о сооружении Гостиного двора за счет казны. Но он допустил серьезную ошибку. Пугаясь злоупотреблений, Бетанкур в письме государю Александру высказывал: «И не нужно допускать, чтобы строение означенного гостиного Двора было отдано на волю ростовских жителей». Затея провалилась. За дело взялся сам Ярославский губернатор Александр Михайлович Безобразов. Он лично встретился с императором и вручил ему проект ярмарочного Гостиного двора на 800 лавок. Проект был одобрен. Началось строительство, но и оно сорвалось. Вот так и остался Ростов без Гостиного двора, хотя городская дума затевала новые попытки[45].

— Худо, Филат Егорыч. Где ж вы намерены остановиться? Неужели опять на Постоялом дворе?

— У нас с Мясниковым давнишняя дружба. На одном промысле завязаны.

— Винокуренный завод имеет?

— И не один. У него не только винные заводы, но и вологодские и херсонесские винные откупа, несколько имений, рыбные ловли, мебельные салоны в Петербурге.

— На широкую ногу живет.

— Интересный, скажу я тебе, человек, Стенька. А ведь из крестьян, мужик, живший в Юрьевской слободе, что близ самого Ростова. Кто бы мог подумать, что лапотный мужик в первостатейные купцы Ростова выбьется. И с чего начал? Скупал по деревням скот, забивал его на мясо и продавал в Ростове. Случалось, и худой скот закупал. Откармливал его и пускал в дело. На торгу простым рубщиком мяса был, мясником! Никто и подумать не мог, что Федька Мясников в большие купцы выбьется, а он выбился, ибо обладал хватким, недюжинным умом. Стал купцом второй гильдии, приличным капитальцем обзавелся и пошел на весьма рискованное дело.

— Уж не фальшивую ли монету чеканить? Слышал от стариков, что ростовские купцы во времена царя Алексея Михайловича этим прибыльным делом занимались.

— Не гони дурь, Стенька. Я знаю, что ты парень подковыристый, но у тех купцов государевы стрельцы правую руку отрубали и на их домах вешали. Федор же Борисович занялся самым прибыльным делом — винным откупом, кой давал ему огромный прибыток. Капитал Мясникова настолько вырос, что он записался в купцы первой гильдии, коих по пальцам можно перечесть. Вот у кого поучиться надо — и жизни и торговле.

— Скопидом аль по семишнику нищему на паперти подавал?

— Цыть! — осерчал на Стенькины подковырки Голубев. — Когда-нибудь я тебя плеткой отстегаю.

— Не отстегаете, Филат Егорыч. Без меня вам будет совершенная докука. Да и слово купеческое давали.

— На все найдет ответ, балабол… Запомни, такие купцы, как Мясников, редко на свет родятся. Он в родной Юрьевской слободе каменный пятиглавый храм во имя великомученика Георгия и Феодора Стратилата поставил[46]. А ты — «скопидом». Знал бы, как Федор Борисович Ростов украсил. Такой роскошный дом возвел, что его повеличали «путевым дворцом», ибо краше сего дома не было во всем городе. Не случайно в этом особняке останавливалась мать императора Александра Первого, Мария Федоровна, а затем и Николай Первый, кой принял в сем доме ростовских чиновников и именитое купечество.

— Никак, чересчур богатый дом, Филат Егорыч? — спросил Стенька, хотя он видел громадный особняк Мясникова[47].

— Таких домов у нас в Вязниках нет. Скоро своими глазами увидишь и рот разинешь.

Рот Стенька, конечно, не разинул, но для виду поахал:

— И впрямь дворец, Филат Егорыч. Нешто и мне повезет по следам царя-батюшки пройти? Ух ты!

— Ты здесь варежку — то не шибко раскрывай. Веди себя скромно, тихо, ибо станешь жить в одной из комнат особняка.

— Буду как мышь, Филат Егорыч.

— Не приведи Господи. Аль ты не знаешь, Стенька, что мышь по всему зданию шастает? Без моего разрешения никуда не высовываться.

— Ну, тогда я себя к лавке прикую.

— Беда мне с тобой… Правь к парадному подъезду!..

Первые два дня Стенька жил барином: сладко ел, сладко спал, но затем начал звереть. Не по нутру ему такая жизнь. Если два месяца он проживет в этой комнате, то не вылезет из дверей. Помощник повара приносил из кухни такие кушанья, что от них можно было лопнуть.

— Слышь, Гаврилыч, у вас всех дворовых так сытно кормят?

— Харчем не обижены, но тебя приказано кормить наособицу, как человека господина Голубева… Может, добавочки приносить? Вон ты, какой каланча.

— Какая, к чертям, добавочка?!. Слышь, Гаврилыч, ты моего хозяина не увидишь? Словечко бы ему замолвить.

— Не имею чести, любезный. Господа кушают вместе, их обслуживает сам Иван Потапыч.

— Это еще, что за зверь?

— Словечки у вас, любезный. Камердинер.

— Ясно. А спальню моего хозяина знаешь?

— Как не знать-с? Мимо прохожу.

— Вот и славно. Зайди и скажи, что Стенька видеть хозяина хочет.

— Как можно-с? Вы с ума сошли, любезный. До ужина!

— Да постой ты, Гаврилыч! Тогда передай камердинеру, что я хочу сбежать.

— Вы странный человек, любезный. До ужина.

Стенька кинул с досады в закрывшуюся дверь оловянную кружку и повалился на постель. Вот тебе и дворец, живи теперь, как в золотой клетке, а на улицу и носа не кажи.

На улицу? Ну, зачем ты туда рвешься, неразумная голова? Чего ты там не видел? Узкие кривые улочки с каменными домами купцов и лавками, деревянные избы посадского люда, белокаменный Кремль с его уникальной звонницей и прекрасными храмами. А может, ты хочешь глянуть на утопающее в голубых сугробах Тинное море, усеянное рыбаками. (Подледный лов в Ростове был так же любим, как и летний).

Ах, Стенька, Стенька! Тебя всегда тянуло на люди. Одиночество тебе и за два дня опостылело. И все же надо перетерпеть, ибо никак нельзя тебе появляться в городе: слишком обличье твое приметное. Другой бы напялил шапку на нос и затерялся в толпе, ты ж не затеряешься, коль с оглоблю вымахал. Хочется тебе вновь попасть в лапы приказчика Корнея Букана? Не хочется. Авось обойдется, авось и благополучно вернешься после прогулки в «путевой дворец». Бог не выдаст, свинья не съест.

Мечется Стенька, ибо ему непременно надо на Подозерку сходить, где живет его родня, от которой ему необходимо познать последние новости — о батюшке и матушке, о Настенке, своих дружках… О многом хочется изведать Стеньке. Хоть и вправду убегай из «красного терема», но тогда и с ямщичьей службой придется распрощаться. Вот незадача!

Не ожидал, не чаял Стенька, что перед ужином к нему спустится Филат Голубев.

— Ты все дуришь, парень. Чего тебя здесь не устраивает? Я ведь гляжу, гляжу, да и на ворота укажу. Ямщика сыскать — только свистни.

— Благодарю, Филат Егорыч, что соизволил снизойти до моей милости, человечишка никчемного.

— Тьфу!.. Наградил же Господь ямщиком. Ты простым языком можешь изъясняться?

— Сколь угодно, ваша милость. Тошно мне в клетке сидеть. Дозволь на город глянуть.

— И всего-то?.. Аль нужда какая?

— Никакой, Филат Егорыч. Докука замаяла. На город хочется поглазеть.

Острые пепельные глаза Голубева, казалось, насквозь прощупали Стеньку.

— Есть у тебя нужда, нутром чую, но она не столь уж и худая, чтоб тебя не отпустить. Погуляй завтра с утра, а к обеду чтоб здесь был. Возможно, ты мне понадобишься.

— Вернусь. Купеческое слово даю, Филат Егорыч!

— Хоть ты и не купец, но таким словом никогда не бросайся. До завтра!

— Нижайше благодарствую, Филат Егорыч.

Голубев поднялся наверх, а Стенька принялся облачаться. Шапка на лисьем меху, теплый бараний полушубок, туго подпоясанный темно-зеленым кушаком, валенки, собачьи мохнатки[48]. Никакой мороз не страшен.

Вышел на Покровскую. Улица людная, снуют мужики и бабы, иногда пролетит купчина в зимней повозке, а иногда и ямщичий возок. Извозчик— лихой, задорный, помахивает кнутом, громко покрикивает:

— Гись! Гись!

Улица прямая, но узкая, зевака может и под плеть угодить.

Другой же лихач (шел порожняком) остановил возок и гаркнул:

— Кому на Чудской конец или в Соколью слободку? Мигом довезу!

Но желающих не оказалось, ибо народ шел пока на торг порожняком. Вот там-то возницам покоя не будет.

Вскоре Стенька повернул с Покровской направо и сразу увидел озеро в серой морозной дымке. Но рыбакам мороз не мороз, сидят, как черные вороны, подле своих лунок и ждут добычи. Большинство же рыбаков смутно маячили ближе к селу Поречью, где лов с давних времен был наиболее удачным.

А вот и улица Подозерка (или Рыболовная слободка), раскинувшаяся вблизи самого озера, позади коей красовался ростовский Кремль.

К избе дальнего сродника (по материнской линии) Амоса Фомичева подошел с некоторой опаской: с хозяином встречался всего один раз, и он показался ему мужиком, про которых говорят «сам себе на уме». Стенька так до конца и не понял натуру Фомичева. Отец как-то сказывал: «Прапрадед Силантий был добрым человеком. Дочка его за Акинфия вышла, а вот потомок, Амос, никак, с гнильцой».

Изба же Амоса ничуть не состарилась, по-прежнему имела довольно приличный вид: на бревенчатом подклете, с резными оконцами и тесовой кровлей. Подле избы — баня-мыленка, колодезь с журавлем, сарай, в коем мелькнула чья-то приземистая фигура в крестьянском армяке. Обычно летом на заборе сушились сети, от коих за версту пахло рыбой, а ныне они бережно уложены в сухом подклете.

«Крепкий дом, основательный, весь в хозяина, — подумалось Стеньке. — А хозяин — староста Рыболовной слободы, с начальными людьми дружбу ведет, перед ними, никак, прогибается. Как бы в оплох не угодить». Но отступать было уже поздно, ибо на крыльцо избы вышел хозяин в заячьей шапке и в таком же, как у Стеньки, бараньем полушубке. Увидел перед собой детину в лисьем малахае, хмыкнул в черную лопатистую бороду.

— Никак, Стенька пожаловал? Вот уж не чаял… А я, мил человек, на торг собрался.

— Тогда и я с тобой прогуляюсь, Амос Никитич. Не возражаешь?

Фомичев в каком-то нерешительно-задум-чивом состоянии похлопал меховыми рукавицами, а затем определился:

— Чего уж теперь? Заходи в избу, сродничек.

Три года не бывал Стенька в избе Фомичева, поэтому тотчас заметил некоторые перемены. Радовали глаз новая изразцовая печь, обновленный иконостас с иконами Спасителя, Пресвятой Богородицы и Николая Чудотворца, облаченных в серебряные ризы, поставец красного дерева с различной посудой. Деревянный пол украшала медвежья шкура, а на одной из стен красовался длинный (один к одному) рыбацкий багор, окрашенный в золотистый цвет — знак рыбацкого старшинства.

— Никак, разбогател, Амос Никитич? Добрая изба, на купеческую похожа. Кажись и работника держишь. В сарае копошился.

Амос ничего не ответил на эти слова, лишь молча подошел к поставцу и взял с него графин с водкой и две оловянные чарки.

— Ты уж не обессудь, сродничек. Недавно завтракали. Мать у меня в лавку ушла, а с ухватами воевать я не любитель.

— Не стоит беспокоиться, Амос Никитич. По горло сыт.

Но хозяин, не обращая внимания на слова Стеньки, принес из кухни каравай пшеничного хлеба и кувшин квасу. Затем перекрестился на киот и все так же молча налил в чарки водки.

— Давай-ка за встречу, сродничек.

Хозяин чарку выпил, а Стенька лишь пригубил, не нарушая своего обычая.

— Чего это ты? Аль водка не понравилась? Анисовая, из лавки Мясникова.

— Извини, Амос Никитич, но водку пить не приучен, а вот квасок — с полным удовольствием.

— Такой-то детина и квасок? Впрочем, как мне известно, отец твой, Андрей Гаврилыч, водку вовсе не пил. Может, в Питере приобщится.

— Как в Питере? — встрепенулся Стенька.

— Эва… Да ты, никак, удивлен? А мы-то мекали, что ты где-то подле отца крутишься.

— Когда отец уехал?

— Да, почитай, по осени. С матерью твоей и братцем Ефимкой… Сам-то где пропадал?

— Долго рассказывать, Амос Никитич… Русь велика. Куда только меня не заносило.

— Чай, вдвоем-то в бегах веселей было? Гурейка ныне тоже в Ростове? — вопросил Амос с неподдельным интересом, что не укрылось от глаз Стеньки.

— Гурейка?.. Да я его последний раз видел в тот самый день, когда он меня из узилища приказчика вызволил.

— Странно. А приказчик болтал, что вы вместе с Гурейкой на лошадях князя Голицына удрали.

— Так и было, Амос Никитич. Выскочили мы на Суздальский тракт и в тот же день расстались. Гурейка уговаривал меня на сибирские прииски податься, там-де золото лопатой гребут, но мы с ним не столковались. Я ушел в Заволжье.

— Так-так, — теребя твердыми сильными пальцами бороду, протянул хозяин избы и скользнул по лицу Стеньки прощупывающими глазами.

— А чего вдруг в Ростов притащился? Аль запамятовал, что тебя полиция ищет? Коней-то вы увели, почитай, наилучших. Цены им нет.

— Кони и впрямь стоящие, но в том моей вины нет. Дело-то ночью было. Я сразу-то и не понял, к каким коням меня Гурейка привел. Лишь в седле уразумел, что подо мной добрый скакун… В Ростов же из-за Волги пришел, захотелось от тебя о родителях изведать, успокоить вестью, что жив, здоров.

— Уж куды как здоров. Матицу головой подпираешь. Да и одежа у тебя не бродяжья. Что-то не похож ты на беглого человека. Чем промышлял, сродничек?

— Старообрядцам скиты да избы рубил, — без раздумий ответил Стенька. — Их в Заволжье немало собралось. Среди них есть даже княжеского роду. Потомки тех бояр и князей, что еще при Петре Великом в леса ушли. Вот немного деньжонок и подзаработал… А что еще нового в селе, Амос Никитич?

— Ничего особливого. Старики мрут — нам дорогу трут, молодежь свадьбы играет. Всё своим чередом… Никак, о девахе своей норовишь меня спросить, из-за коей весь сыр-бор разгорелся?

И без того румяное лицо Стеньки вспыхнуло кумачом.

— Что с ней?

— Ишь как напрягся, хе… Покуда в девках ходит, а там, пока ты в бегах укрываешься, глядишь, и бабой станет. Парней на селе хватает.

— Ужель с кем захороводила?

— Ну, парень. Я, чай, не в Сулости живу. Своих дел невпроворот, чтобы еще за твоей девкой доглядывать. Коль не терпится, возьми да сам в село сбегай.

— Легко сказать. Зверю в пасть?

— Тут я тебе не судья… Ты лучше скажи мне, сродничек, надолго ли ты в Ростов и где норовишь остановиться?

Стенька налил из кувшина в кружку квасу, неторопко выпил, используя время для толкового ответа и проверки хозяина, и, наконец, сказал:

— Есть где притулиться, мир не без добрых людей. Поживу у него с недельку.

— Ну-ну… И кто ж твой знакомец?

— Да какая разница, — отмахнулся Стенька, а сам подумал: «К себе не позвал, значит, остерегается. И про «знакомца» не зря спросил».

— Спасибо, как говорится, за хлеб-соль, Амос Никитич. Поклон супруге твоей передай. Пойду я. Бог даст, свидимся.

— А то бы посидел, сродничек, — сдержанно проговорил Амос.

— И рад бы, но дела ждут.

Стенька снял с колка шапку и полушубок, быстренько облачился.

— Бывай, Амос Никитич.

Вышел из избы и зашагал вдоль озера к Окружной улице, тянувшейся до Покровской. На душе было снуло. Уж слишком подозрительно вел себя староста Рыболовной слободы. Все-то выспрашивал, вынюхивал, и глаза какие-то настороженные, словно пугается чего-то.

Ростов утонул в сугробах. Ветра не было, ибо из печных труб вздымались в небо прямые столбы дыма. Неширокая тропинка бежала вдоль берега. Ядреный морозец давал о себе знать, щипал нос и щеки. Под валенками хрустел снег, видимо, ночью над городом погуляла легкая поземка, слегка прикрыв людские следы.

Более громкий хруст Стенька услышал позади себя. Оглянулся — приземистый мужичок в лаптях и мужичьем армяке. Да это, кажись, работник Амоса, коего он заметил в сарае. По делу куда-то пошел или?.. Неужели хозяин приказал выследить — куда это направится сродничек, к какому незнакомцу? Надо проверить.

Свернул с Окружной на Покровскую — и мужичок туда же. Может, совпадение: на Покровской полно купеческих лавок, мало ли зачем послал Амос своего работника.

Стенька перешел на другую сторону улицы, но и мужичонка там же оказался. Это уже не совпадение. Ай да Амос, сродничка не пожалел. Выследит — и сдаст полиции.

Прошел еще чуток и быстрым шагом свернул в переулок, ведущий к Ильинской улице. Остановился у забора, за которым виднелась большая изба, крытая тесовой кровлей.

Мужичонка, увидев застывшего у забора Стеньку, замедлил шаги, а затем, растерявшись, и вовсе встал, не ведая, что делать ему дальше.

— Слышь, мужик, не знаешь ли, как мне на Никольскую выйти? Чего-то я заблудился. Подскажи, мил человек, — миролюбиво произнес Стенька.

Мужичонка, придя в себя и явно осмелев, подошел к Стеньке и весело проговорил:

— Никак, не городской, но тебе плутать не придется. Сейчас дойдем до Ильинской, а от нее и Никольская недалече. Пойдем, провожу.

— Хватит, напровожался, волчья сыть!

Стенька ухватил «провожатого» подмышки и перекинул через забор, да так, что мужичонка утонул с головой по пояс в глубоком сугробе и заболтал короткими ногами в лаптях. Со стороны избы громко и зло залаяли собаки.

Стенька усмехнулся и шустро повернул назад к Покровской.

Федор Борисович Мясников был уже в преклонном возрасте: ему шел восемьдесят второй год, но именитый ростовский миллионер не чувствовал своих лет. По-прежнему был подвижен, на второй этаж своего «путевого дворца» поднимался без остановки, не чувствуя в себе старческой одышки, чем немало удивлял не только дворовых людей, но и тех гостей, что останавливались в роскошном особняке Мясникова.

В убранстве комнат его дома всюду чувствовался дворянский быт, коему с начала девятнадцатого века стало подражать зажиточное купечество. Да и сами купцы отказывались от традиционной бороды, купчихи — от платка и повойника, пытаясь следовать дворянской моде. Европейский костюм, цилиндр, туфли — непременные атрибуты высшего ростовского общества.

В комнатах Мясникова — картины в тяжелых золотых рамках, зеркала, обрамленные рамками с золотым покрытием и дорогими самоцветами, массивные и небольших размеров часы, покрытые серебром, мебель красного дерева, обитая репсом[49], доставленная из Москвы и Петербурга, малахитовые вазы на мраморных столиках, иконы древнего письма в золотых и серебряных ризах, осыпанных жемчугом, алмазами, изумрудами и рубинами, бронзовые люстры, канделябры и статуэтки, хрусталь тончайшего венецианского стекла и саксонские сервизы, в залах рояль или фортепьяно, в гостиной трюмо, окна задрапированы легкими штофными портьерами разных цветов, на полах — яркие живописные ковры…

Все дышало роскошью, говорило о неслучайном выборе Ярославского губернатора, когда он определял в дом Мясникова на временное пребывание царственные особы.

Некоторое отличие ото всех комнат имел рабочий кабинет Федора Борисовича, в котором стояла конторка палисандрового дерева, массивный стол с львиными лапами вместо ножек; на столе — яшмовый[50] письменный прибор изумрудного цвета.

Хозяин кабинета любил здесь неторопливо выверять конторские книги, просматривать накладные расходы, сверять векселя с банковской наличностью, намечать новые торговые сделки…

Иногда Федор Борисович отвлекался от работы и переходил на диван, подле которого находился небольшой круглый стол, где лежали шведские спички, табак в серебряных шкатулках, украшенных затейливыми рисунками, и трубка с длинным чубуком. Несмотря на категорические запреты земского доктора, Федор Борисович продолжал ежедневно курить, особенно после обеда, который обычно проходил у Мясниковых в пятом часу. Но курил уже в своем рабочем кабинете, где обычно и беседовал с тем или иным посетителем.

На сей раз его собеседником был Филат Егорыч Голубев, с коим с давних пор велись дружеские отношения.

Одетый в синюю ситцевую рубаху, подпоясанную шелковым пояском, и плисовые штаны, старик, попыхивая чубуком, толковал:

— В письме я тебе намекал, Филат Егорыч, о канатном заводике, что находится у меня под Ярославлем. Выкупил четыре года назад у купца Светешникова, но теперь, чую, что не столь он мне и нужен. Сам я уже не тот ретивый рысак, чтоб по губерниям мотаться, а сыновьям моим не до заводика. Иван в Петербурге осел, а Никита из Сибири не вылезает, владелец сорока четырех золотых приисков. Вот и получилось, что канатный заводик и лавка у пристаней оказались сбоку припека.

Филат Егорыч понимающе кивнул, а затем высказал:

— А ведь для Никиты же Федоровича и старался. Он-то, чу, вознамерился стать основателем пароходного движения на Оби и Байкале. Экий громадный промысел вздумал осилить! Канатный заводик уж куда бы ему кстати. Бывал я в вашей лавке, Федор Борисович. Полнехонька и канатом, и веревкой, и пенькой с паклей. Чего ж сынок-то?

— Далеко, сказывает. Легче канатный завод у себя на месте поставить. И поставил уже, и два парохода заимел. Был бы капитал, а Никита у меня в миллионщиках ходит.

— Молодцом Никита Федорович. Как суда назвал?

«Император Николай Первый» и «Наследник Цесаревич». От царственной особы ему благодарность была.

— Похвально, Федор Борисович… Я так понимаю, что канатный заводик надумали на торги пустить? Желающие найдутся.

— С руками оторвут, Филат Егорыч, и цену хорошую положат. Волга! Дело ныне прибыльное… Все думал, кому в добрые руки заводик передать, вот посему тебе и намекнул.

— Благодарствую, Федор Борисович. Я бы с полным удовольствием. Вязники от Ярославля недалече. Лишняя недвижимость никогда не помешает.

— Тогда мешкать не будем и завтра состряпаем купчую. По старой дружбе обдирать тебя не буду. Ценой останешься доволен.

Голубев вновь поблагодарил Мясникова, а тот, отложив чубук на рядом стоявший столик, сказал:

— Теперь потолкуем о винокуренных заводах. Ты уже видел у меня новое оборудование. Советую и тебе не мешкать. Дорогое, но окупается за полгода. А вот если бы водочку на картофеле вырабатывать, тогда и вовсе можно ходить в больших барышах. В европейских странах вовсю уже картофель используют, ибо он содержит едва ли не треть крахмала, а промывают клубни для винокурения в особых вращающихся барабанах или подобных снарядах. Кажись, пора и нам за сей овощ браться.

— Пора, Федор Борисович. У нас в Вязниках только и разговоров о картошке. В апреле, чу, завезут большую партию, но мужики и слушать ничего о чертовом яблоке не хотят. Шумят.

— Шумят и в Ярославской, и Владимирской губерниях, но ничего страшного. Дело привычное, мужики всю жизнь чем-то недовольны, но на сей раз им придется смириться.

— Да ведь как сказать, Федор Борисович. Ни у Петра Первого, ни у Екатерины Великой картофельное вторжение не удалось. Как бы и ныне затея не провалилась.

— Ныне не провалится, Филат Егорыч. Петру помешали войны, а Екатерине — Пугачевский бунт. Ныне, слава Богу, в России спокойно, да и как мне известно от министра Киселева, что реформу о земле готовит, император Николай Павлович самым решительным образом намерен внедрить картофель во всем государстве. Человек он твердый и примет все возможные меры, чтобы крестьяне бесповоротно разместили на своих десятинах иноземный овощ. Нам же, промысловым людям, кои выделывают вино, прямая выгода от картофеля. Производство вина станет чуть ли не вдвое дешевле. Будем всячески поощрять намерения императора.

— Золотые слова, Федор Борисович…

— Ну и как, Пятуня? — спросил хозяин.

— Худо, хозяин. Чай, сам видишь.

Явился Пятуня в разодранном армяке и без треуха. Лицо жалкое, напуганное.

— Если бы не хозяин избы, живехоньким не остался.

Амос со зверским лицом стоял на нижней ступеньке крыльца.

— Не скули, шелудивый пес! Тебе ничего нельзя доверить!

И так пнул тяжелым сапогом работника, что тот отлетел от крыльца на добрых две сажени.

Амос питал большие надежды на поимку Стеньки Грачева. Минувшим летом князь Голицын объявил большую награду тому, кто укажет место пребывания беглецов, угнавших его породистых лошадей. Но не только награда прельщала Амоса: он рвался пробиться в городскую думу, а посему нередко посещал дом городничего Берсенева, принося ему наилучшую озерную рыбу. Тот благосклонно принимал «дар» от Рыболовной слободы и говаривал:

— Радение твое, староста, не забуду. Ты уж постарайся, голубчик, лавку открыть да в купеческое сословие выбиться, а там и Дума тебе будет открыта.

Амос человек был тщеславный и немало уже скопил деньжонок, чтобы приступить к началу претворения своей мечты.

Стеньку ему сам Бог послал. Если ему, Амосу, удастся шепнуть о беглеце самому полицмейстеру, то тот не преминет замолвить словечко городничему, кой с большим бы удовольствием доложил их сиятельству Голицыну о поимке воров.

Но дело застопорилось из-за растяпы Пятуни. Этот Стенька заметил слежку и теперь где-то скрылся. Но всего скорее, он спрятался в Ростове, и если обшарить весь город, то разыскать его будет не так уж и трудно. Слишком приметная фигура, а посему надо навестить полицмейстера, но упредить, чтобы никто не узнал осведомителя, иначе можно получить дубину в темном месте. В Ростове всякие людишки проживают.

Полицмейстер и впрямь заинтересовался сообщением старосты Рыболовной слободы.

— Если в Ростове где-то приютился, то всенепременно найдем. Инкогнито же вам будет обеспечено. Сегодня же дам распоряжение о розыске преступника. Опишите как следует словесный портрет негодяя.

Амос рассказал о лице и фигуре Стеньки Грачева до мельчайших подробностей, что было досконально записано одним из полицейских, находившимся в кабинете. Амос косил на него хмурым взглядом и сокрушенно думал: «Не проболтался бы. Не каждый может язык на замке держать».

Но полицмейстер его успокоил:

— Как и условились, инкогнито вам будет обеспечено. Не беспокойтесь, господин Фомичев. Ни одна живая душа не узнает о нашем разговоре.

На другой день все городовые были подняты на ноги, но первые два дня успеха не принесли. Но как это часто бывает — помогла случайность.

Помощник повара Гаврилыч пошел в мясную лавку, а ее хозяин, любитель поговорить, как бы мимоходом произнес, кивнув на городового, который неподалеку остановил извозчика.

— И ко мне подходил. Не видел ли я высокого молодца в лисьей шапке. И чего все выпытывают?

— Какого молодца? — безучастно, лишь бы поддержать разговор, спросил Гаврилыч.

— А бес его знает. Какого-то Стеньку, что в злодеянии уличен. Чу, здоровенный парень.

— Здоровенный?.. В лисьей шапке? — насторожился дворовый Мясникова.

— Аль видел такого, Гаврилыч?

— Не может быть… Пойду я, любезный, — как-то растерянно произнес Гаврилыч и поспешил к своему дому.

Хозяин лавки покачал головой, хмыкнул. Дело нечистое. Надо городового окликнуть.

Через час в комнатку Стеньки вошли четверо урядников с околоточным.

— Стенька Грачев?

— К сожалению, но другого здесь не вижу.

— Одеть наручники.

Стенька не сопротивлялся.

Околоточный выбежал во двор и подошел к повозке полицмейстера.

— Он самый, ваше высокоблагородие. Везти в участок?

— Успеешь.

Полицмейстер вышел из повозки и зашагал к парадному крыльцу дома Мясникова.

Федор Борисович был удивлен докладом камердинера:

— Господин полицмейстер просит принять, ваша милость.

— Что ему угодно? — холодно спросил Мясников. Он не любил, что чиновники, пусть даже высокого ранга, являются к нему без предупреждения. Самый богатый и самый знатный человек города с таким же холодком мог отнестись и к неожиданному визиту городничего, который всегда нуждался в деньгах на благоустройство города и докучал своими просьбами.

Камердинер, облаченный в темно-синюю ливрею, расшитую золотыми галунами, бесстрастно произнес:

— Их высокопревосходительство, господин Багров, изволил сказать, что явился по весьма срочному и важному делу, ваша милость.

Федор Борисович был в домашнем халате на розовой подкладке и легких сафьяновых тапках на босу ногу, но переодеваться не захотел: полицмейстер тоже, небось, пришел за субсидией.

— Проси.

Багров вошел в кабинет, извинился за внезапное посещение и пожелал Мясникову доброго здоровья.

— Пока Бог милует. И вам пластом не лежать, Аркадий Петрович. Прошу в кресло.

— Покорнейше благодарю, Борис Федорович.

Полицмейстер минуту выждал, а затем произнес:

— Привели меня к вам дела совершенно удивительные. Как это ни странно, но в вашем почтенном доме скрывается преступник.

У Мясникова дрогнула рука с только что раскуренным чубуком.

— Вы с ума сошли, милостивый государь!

— Я знал, что вы будете огорошены, Федор Борисович, но как говорится, неисповедимы пути Господни. Только что в вашем доме арестован ямщик господина Голубева, некий Стенька Грачев.

— Ямщик Филата Егорыча?.. Ничего не понимаю. Пожалуйста, изъяснитесь.

— Извольте выслушать, Федор Борисович.

После рассказа Багрова Мясников поднялся с дивана и нервически заходил по кабинету, слегка шаркая сафьяновыми тапками по бухарскому ковру: возраст все-таки давал о себе знать.

— Не могу поверить, Аркадий Петрович… Как мог Филат Егорыч, уважаемый человек, принять в ямщики сей преступный элемент?

— Об этом надо спросить самого господина Голубева.

Через несколько минут Филату Егорычу пришлось выслушать весьма нелицеприятную речь полицмейстера, после чего он настолько возбудился, что ударил кулаком по столу, да с такой силой, что затушенный чубук упал на ковер.

— Прошу прощения, господа, — поднимая курительный прибор, произнес Голубев, и повернулся к Мясникову.

— Я абсолютно ничего не знал о проступке моего кучера. Позвольте, Федор Борисович, доставить его сюда.

— Разумеется.

Стенька вошел в кабинет Мясникова уже без наручников, а городовые и околоточный остались за дверью.

— Хорош бугай, — процедил сквозь зубы Багров. — Такому только кистенек в руки — и на большую дорогу. Рассказывай, подлец, как ты до такой жизни докатился.

— Не знаю, как вас звать-величать, господин в мундире, но подлецом никогда не был.

— Нет, вы посмотрите на него, — всплеснул руками полицмейстер. — Каков нахал. Отвечай, когда тебя спрашивают!

Стенька страсть не любил, когда на него кричат, поэтому продолжал молчать.

— Погодите, господин полицмейстер, — вмешался Голубев, подошел к Стеньке и, не повышая голоса, спросил:

— Почему ты и Гурейка украли коней у их сиятельства Голицына?

— Я не крал, все получилось случайно.

— Случайно?

— Если бы не приказчик Голицына, я бы никогда к его коням не подошел.

— Приказчик?.. Давай-ка, братец, все по порядку.

— Долго рассказывать, Филат Егорыч.

— Ничего. Надеюсь, Федор Борисович позволит моему кучеру высказать все подробности. И как он коней увел, и как меня обманул, сказав, что явился в Вязники из Вятской губернии.

— Пусть говорит.

— Благодарю, господин Мясников.

Стенька переступил с ноги на ногу и, глядя в лицо Голубева, начал свое повествование:

— Всему виной приказчик Корней Букан, кой не только баб насильно заставлял быть его прелюбами, но и девок портил. О том все село может подтвердить, а на сенокосе мою девушку Настенку норовил изнасиловать. Мерзкий человек…

Ничего не утаил Стенька, лишь не рассказал о продаже лошадей цыганам.

— Куда ж лошади девались?

— А Бог их знает, Филат Егорыч. Выбрались мы на Суздальский тракт, а затем лошадей бросили. Шли до Вязников лесами.

— А почему в Вязники?

— Там нас искать не стали бы, тем более у Гурейки дружок в этом городе проживает. У него мы и остановились. А дальше вы все знаете, Филат Егорыч.

— М-да, — крутанул головой Голубев, а затем посмотрел на Мясникова.

— Мне кажется, что Стенька не врет. Если бы не Гурейка, приказчик Корней Букан забил бы парня насмерть. И что это за застенки в девятнадцатом веке?

— Бывают, господин Голубев. И Буканы, и Салтычихи у нас еще не перевелись.

— Хорошо бы проверить этого селадона[51], да и на застенок его глянуть. Черт знает что! Живем в просвещенном веке, а некоторые подданные ведут себя, как Малюта Скуратов[52], — хмуро, не без доли раздражения, сказал Мясников.

— Непременно проверим, Федор Борисович, — кивнул полицмейстер. — Но за лошадей князя Голицына все равно придется отвечать. Их сиятельство не оставит это дело без наказания виновных. Мне все равно надлежит взять Стеньку Грачева под арест, а с Гурейкой в Вязниках разберемся. Не так ли, господин Голубев?

Филат Егорыч пожевал сухими губами и что-то прикинул про себя:

— Ты вот что, Аркадий Петрович, позволь пока Стеньке остаться в своей комнате. Мыслишка есть.

Полицмейстер развел руками, а затем позвал околоточного, приказав ему отвести Стеньку в его комнату.

— Что за мыслишка, извольте спросить?

— Стеньку я знаю около полугода. Он и впрямь честный парень, и то, что он за девушку свою заступился, говорит о многом. Не каждый приказчику сдачи даст. Что же касается коней, я готов выплатить деньги князю Голицыну. После ярмарки я собираюсь в Москву и надеюсь обо всем с князем договориться. Могу дать за Стеньку поручительство, освободите парня, Аркадий Петрович.

Полицмейстер почему-то посмотрел на Мясникова.

— Неслыханное дело, Федор Борисович. Хотелось бы выслушать ваше мнение.

Мясников вновь раскурил чубук, затянулся несколько раз и, пуская клубы сизого ароматного дыма меж собеседников, высказал:

— Почитай, век прожил, но никогда не слышал, чтобы так жарко купец за какого-то никчемного ямщика заступался. Чем же тебе так дорога эта пожарная каланча, Филат Егорыч?

— Да я и сам не знаю. Есть в нем какая-то изюминка. Задорен, склада озорного, смел. С таким в дороге не заскучаешь и не пропадешь. И ко всему тому — на деньгу не жаден. Как-то дал ему пять синеньких, а он и рубля не взял. Эко, говорит, дело, от волков отбились. На то я к хозяину и приставлен, чтобы его охранять. Одного волка он из ружья пристрелил, а другие убежали. Вот таков этот Стенька.

— Пожалуй, не зря ты за него так стараешься, Филат Егорыч. Лихой у тебя ямщик… Отпусти парня, Аркадий Петрович.

— Ну что ж, господа. Всегда готов прислушаться к советам именитых людей. Однако под ваше поручительство, господин Голубев.

— Не беспокойтесь, господин полицмейстер. Слов на ветер не бросаю. Будет вам поручительство.

Стенька долго не мог прийти в себя. Куда девалось его обычное хладнокровие? Особенно он был возмущен своим сродником Амосом Фомичевым. И какой резон ему выслеживать, куда он, Стенька, направился? Для какой надобности? Неужели для того, чтобы сдать его полиции? Так, наверное, и получилось. Без участия Амоса городовые не могли бы так скоропалительно нагрянуть в его комнату. Каков же мерзавец этот Фомичев!

А затем мысли Стеньки перекинулись на Филата Егорыча. Вот уж чего не ожидал, того не ожидал. Поручительство вознамерился написать! Выходит, поверил в его, Стенькину, непричастность к злодеянию. Ай да Филат Егорыч! Поверил, что он, Стенька, честный малый. Да не совсем так, Филат Егорыч: о лошадях-то, чтобы прикрыть Гурейку, пришлось приврать. На тракте-де бросили. Негоже, конечно, поступил, но зато приятеля своего выгородил: он ведь, почитай, спас его, Стеньку, от увечья или погибели. Теперь самое главное, когда возвратятся в Вязники, друга обо всем упредить, а то Филат Егорыч непременно Гурейке спрос учинит.

Через два дня в комнату Стеньки вошел околоточный и, отряхнув с шапки снег, сказал:

— Повезло тебе, парень. Приказчика твоего взяли под арест.

— Аль прямо на бабе поймали? — усмехнулся Стенька.

Околоточный, поправив кокарду, чуть съехавшую набок, на прямой вопрос не ответил, но проговорил то, что порадовало Стеньку:

— Бабы всем селом на Корнея Букана поперли, едва их уняли. Целый бабий бунт учинили, и чуть ли не каждая вторая крестик в бумаге поставила, что приказчик принуждал их к совокуплению. Селадон, скажу я вам. И узилище у Корнея обнаружили. Такие орудия пытки нашли, что, бывало, в Губной избе не увидишь. Бумага о беззакониях приказчика и поручительство твоего господина Голубева направлены их сиятельству, князю Голицыну. Так что, парень, кланяйся своему хозяину в ноги и можешь выходить в город. Но чтоб больше никаких происшествий.

— А село мне можно посетить?

— Многого захотел. Из города — ни шагу! Таково предписание господина полицмейстера. И моли Бога, что у тебя такой заступник нашелся. Бывай, милок.

Околоточный вышел, а у Стеньки посветлело на душе. Теперь он не беглый и может (конечно, с дозволения Филата Егорыча) вольно гулять по улицам Ростова. Жаль, что в Сулости нельзя показаться, но, возможно, и эта задача может как-то разрешиться. В крайнем случае, он подаст весточку Настенке Балмасовой, что жив, здоров, пусть не волнуется и ждет…

Еще до ярмарки Голубев и Мясников съездили в повозке Федора Борисовича на канатную фабрику, что находилась в Ярославле. Тройкой правил кучер хозяина дома. Стеньке же Голубев сухо сказал:

— В город можешь выходить. И никуда больше! — даже кулаком погрозил.

— Благодарствую, Филат Егорыч. Ваше слово — закон.

Ничего больше не сказал заводчик, лишь окинул Стеньку строгими глазами и, круто повернувшись, зашагал к повозке Мясникова.

В Ярославле оба заводчика задержались на два дня: побывали на бирже, оформили меж собой сделку, заключили новые договора и, довольные друг другом, возвратились в Ростов. Особенно удовлетворен был Филат Егорыч: канатный завод обошелся ему, как и обещал Мясников, не в столь уж и внушительную сумму.

За ужином заводчики разговорились о предстоящей ярмарке.

— Николай Кекин, никак, всё за порядок на ярмарке воюет?

— Человек зело неугомонный, Филат Егорыч. Да и как не воевать, коль на ярмарке торгуют свыше тысячи частных лавок и триста балаганов, кои построены за счет городской Думы. Хлопот у головы полон рот. Дело доходило до больших скандалов. Никогда не забуду, как городской голова Кекин взял да и потребовал, чтобы при найме частных лавок заключались письменные контракты и утверждались у маклера.

— Но это же действительно скандал. С какой это колокольни придумал Николай Алексеевич?

— В соответствии с торговым Уставом о благочинии. Но какое там благочиние? Возмутилось не только все ростовское купечество, но и полиция. Полицмейстер Симановский настрочил бумагу губернатору, что «писанное думою есть одна затейливость и беззаконие», так как по Указу Сената «всем сословиям в ярмарках позволено торговать без прав на то имеющихся», а по письменному предписанию губернатора торговцы располагаются в лавках «по добровольному договору о торговле». Опричь того, могла произойти «великая во всем затруднительность», ведь заверять маклеру пришлось бы восемь тысяч договоров. Разумеется, губернатор не утвердил предложение Кекина, но городской голова на этом не успокоился и добивался, чтобы частники являлись в Думу, объявляли цены на лавки и получали билеты на торговые места. Но и это новшество не было принято. И все же по инициативе Николая Алексеевича частные торговцы стали платить акциз городу с каменных лавок по 10 рублей, с деревянных — по 5 рублей.

— Все-таки немалый прибыток для городской казны, Федор Борисович.

— Надо прямо сказать, что Кекин, как городской голова, весьма много сделал для упорядочения ярмарочной торговли в Ростове. В общественных лавках по примеру частных стали строить галереи. Были четко определены и оборудованы места для торговли калачами, льном, тряпкой, для скупки пряжи. Снесены ветхие деревянные дома вблизи торговых мест в центре города и на ярмарочных площадях, что облагораживало город и спасало его от пожаров. Дума пыталась утрясти сдачу жилых помещений во время ярмарок, перевести всю мелочную торговлю из лавок частников в городские балаганы, учредить обозный постой на Подозерье, чтобы и проезд был свободен, и от навоза, нечистот берег озера и озерная вода не загрязнялись. Разумеется, имелись и тайные злоупотребления, кои легко было предвидеть, но трудно предупредить. Говорю тебе об этом потому, Филат Егорыч, чтобы ты вник в суть ростовской ярмарки, ее особенности, коль надумал заключить ряд сделок. На ярмарке надо держать ухо востро [53].

— Я с немалым удовольствием выслушал ваш рассказ и всенепременно постараюсь не оказаться в дураках, Федор Борисович.

Ноги, казалось, сами понесли Стеньку к Подозерке. Шел вдоль восточной стены Кремля. Дорога круто спускалась вниз к озеру. Миновав храм Бориса и Глеба, Стенька скоро вышел к низкому, болотистому берегу, кое, как он знал, нередко оказывалось затопляемым весенним половодьем, отчего раскинувшиеся здесь избы мещан серьезно страдали от глыбистого, напористого ледохода, кой не только выдавливал стекла и резные рамы оконцев, но и «разрушал ворота, заборы, сносил хозяйственные постройки».

«Достается здесь обитателям Подозерки, — невольно подумалось Стеньке. — Место красивейшее, но купцы сюда не лезут, почитай, выперли бедноту к самому берегу… Но Амос Фомичев оказался пройдошливым. Избу-то свою выстроил на самом подножии Борисоглебского спуска. Правда, пришлось поднатужиться — землю под участок выровнять, зато теперь от половодья не страдает. Ушлый мужик… Сволочь!

В избу идти страсть не хотелось, и все же не в характере Стеньки прощать предательство.

Но, слава Богу, в избу идти не довелось: хозяин двора отгребал снег от бани, прокладывая широкую дорожку к крыльцу своего дома. По широкой спине топорщился овчинный полушубок, от деревянной лопаты отлетали влево и вправо увесистые глыбы зернистого снега.

— Наше вам с кисточкой, дядька Амос! — насмешливо поздоровался Стенька.

Амос круто обернулся и замер, словно увидел привидение.

— Ты-ы! — наконец выдохнул он.

— А кто же еще, дядька Амос? Не черт же с рогами?

— Чего ж дядькой-то величаешь? Ране Амосом Никитичем звал.

— Ране и земля не круглая была, а на трех китах в синем окияне стояла. Чуешь перемену? Вот и ты в чужого дядьку обернулся.

— Отчего это в чужого? — выдавил из себя усмешку Амос, однако глаза его предательски вильнули, чем окончательно убедили Стеньку в подлом поступке.

— Могу и крепче сказать. Ныне тебя и дядькой не хочется называть. Упырь ты! Продажная душонка! Взял бы лопату да по шее, чтоб башку снести.

Колючие глаза Амоса сузились в щелочку.

— Ты чего несешь? Белены объелся?!

— Не прикидывайся, упырь, и глазами не сверкай. Дело — ясней ясного. Был у меня сродник и весь вышел. Ныне я бы его с головой в нужнике утопил. Там тебе и твоя полиция не подсобит. Гнусный человек! Тьфу!

Стенька плюнул в сторону Фомичева и пошел прочь. В душе его все кипело. Встретился бы с Амосом в темном месте, едва бы удержался, чтобы не накостылять сему «сроднику». Паршивец.

А Фомичев провожал его злющими глазами. Ты еще поплатишься за свои слова, Стенька, ох, как поплатишься!.. Но диво дивное, как удалось ему выкрутиться?

То, что Стеньку взяли под арест, он знал и тому немало порадовался, ибо полицмейстер, влиятельнейший человек города, посулил поспособствовать его делам. И что в итоге? Стенька свободно разгуливает по Ростову и чешет на него кулаки. Выходит, его выпустили. Грабителя! Чудо из чудес… И другое беспокоит. Неужели господин полицмейстер назвал его, Фомичева, имя? Это уж ни в какие ворота. Полицмейстеру нужны такие люди, как Амос, и не должен он проговориться. Тогда, напрашивается вопрос: от кого же Стенька пронюхал? Разберись тут!

Амос с досадой воткнул лопату в сугроб и пошел к дому.

Стенька же до сумерек бродил по улицам и переулкам города. Безусловно, побывал он и в Кремле, где не только любовался храмами, но и потолкался на площади у каменной церкви Спаса на Торгу, где мелкие торговцы продавали мед, воск, овощи и бакалею. По рассказам своего отца, Андрея Гаврилыча, он запомнил, что церковь была посвящена Преображению Спаса. Храм был ружным — то есть не имел прихода. Наименование же «На Торгу» означало ее местоположение — на торговой площади города[54]. Эта церковь всегда привлекала и торговцев, и покупателей, в том числе и на знаменитых Ростовских ярмарках — ибо многие полагали своим долгом перед открытием торговли помолиться в храме.

Неподалеку от храма плотничья артель возводила временный легкий дощатый балаган, где чей-то купец будет торговать своими товарами. Работали споро, сноровисто, ибо ярмарка на носу.

Кстати, плотники стучали топорами по всему центру города, где и развернется основная ярмарочная торговля. Триста балаганов и тысяча частных лавок заполонят нутро земляной крепости. Остальная же торговля разместится на обширной площади, коя окружает крепость.

В Ростове есть что купить: сало топленое говяжье, мед, воск, сальные свечи, мыло льняное, масло коровье, рыба свежая, сахар, чай, солонина, краска кубовая, льняная пряжа, бумажная пряжа, деготь… На ярмарочных же «толкучках» — сдобы всякой всячины: калачи, сбитни, пряники, баранки, пироги…

А уж про ростовских огородников и говорить не приходится: славятся на всю Россию. Их приглашали везде, где нужно было развертывать огородничество.

Даже граф Аракчеев при устройстве военных поселений вознамерился организовать обучение 12 кантонистов выращиванию овощей. С такими же просьбами обращались к ростовским огородникам и другие губернии. Об их искусстве выращивания овощей заговорили даже за рубежом. Ростовские огородники содействовали развитию и распространению овощеводства, поселяясь в больших городах или их предместьях. Ежегодно с ростовской ярмарки увозили большое количество семян лука, чеснока, цикория, зеленого горошка, огурцов, свеклы, капусты, моркови…

Но больше всего Стеньке, в первый свой приезд, запомнились «столбы» — народные гуляния парней и девок, съехавшихся со всех окрестных селений, и в первую очередь молодожены. Отведав лакомств, молодые люди, взявшись за руки, парами степенно гуляли по центральным улицам города друг за другом, двумя встречными потоками — «столбились». Были среди них и те, кто уже были помолвлены.

Приближение ярмарки чувствовалось во всем: Ростов едва ли не удвоился. Всюду сновали заранее прибывшие на торги купцы, перекупщики, мелкие торговцы из близлежащих сел и деревенек… А уж нищих да убогих людей, жаждущих хоть чем-то поживиться на одной из крупнейших ярмарок России — не перечесть.

Ярмарка, как это было и раньше, должна начаться за две недели до Великого поста, и две недели она будет продолжаться, превращая Ростов в суматошный город — с непременной шумной купеческой гульбой (в трактирах и ресторациях гвалт несусветный), с лихими выездами на тройках, с цыганскими пениями и плясками, медведями, каруселями…

Чинный, степенный Ростов Великий, с его еще многими старозаветными устоями не узнать. В ярмарочные дни он как бы сбрасывает с себя патриархальную чешую, становясь бойким и расторопным, ибо становится центром российской торговли, принимая именитых купцов не только с Ирбита и Нижнего Новгорода (где также проходят знаменитые ежегодные ярмарки), но и богатых торговых людей с многих городов Руси-матушки. Всего свыше семи тысяч купцов! А с ними приказчики, торговые сидельцы, удалые ямщики. Честь-то какая! Вот уж воистину один из самых древнейших городов отечества в эти дни оправдывает свое название — Ростов Великий.

Ростовцы же рады-радешеньки: в городе гостиницы нет, поэтому громадный наплыв торговых людей осядет в их домах. На целых две недели, кои принесут хозяину избы такой бешеный доход, что ему и за год не заработать, а посему домовладельцы ждут не дождутся дорогих гостей.

У некоторых хозяев купцы уже заранее застолбили свое временное обиталище, особенно те, кто ездит на ярмарку каждый год. Таким был ирбитский купец, заводчик Пахомий Дурандин, кой девятый год приезжал на Ростовскую ярмарку и постоянно останавливался у Амоса Фомичева. Купец был настолько богат, что, отбывая домой, всегда давал Амосу солидный задаток, приговаривая:

— Нравен мне твой дом, Амос Никитич. И товар в подклете можно уложить, и сам дом просторен, есть, где с друзьями и арфистками отдохнуть. Никого не пускай!

— А если цену вдвое больше предложат, Пахомий Семеныч?

— А я дам втрое!

— А коль не прибудете? Все-таки Урал.

— Прибуду. Разве что недуг свалит, тогда заранее стафет[55] пошлю, но того быть не может.

Разные останавливались торговые люди в домах ростовцев, но никто из них внакладе не был…

Дважды побывал с отцом на ярмарке Стенька и каждый раз ему особенно запомнились перекупщики и Конская площадка. Перекупщики — своими назойливыми зазывными голосами, ибо за несколько дней, на специально выделенной площади, им надо было распродать десятки пудов свежей рыбы и мяса. Хватали за полы кафтанов, полушубков и армяков и настойчиво предлагали свой товар:

— Покупай, пока не поздно, самое лучшее мясо!

— Рыба-свежец! Сама в рот просится. За полцены!

Но «за полцены» — лишь для круглого словца. Ростовца не проведешь: у озера живет, озером кормится.

Тут как тут весовщики от городской казны. Принимаются взвешивать товар, потом выносят строгий вердикт:

— Тридцать пудов рыбы и двадцать пять пудов мяса. С рыбы за «местовое» — три рубля, семьдесят пять копеек за пять дней, с мяса — тридцать копеек в сутки.

Перекупщики норовили «умаслить» весовщиков, совали мзду, но за ходом «операции» зорко наблюдал один из городовых.

А Стеньке в тот час подумалось: «Чай, и городовые не святые. Каждый на своем деле прибыток имеет».

Наверное, так и было.

Отец обычно уходил в овощные ряды, но туда Стеньку и арканом не затащишь. Другое дело — Конская площадь!

Стенька шел к лошадям, а вокруг шумела ярмарка — крикливая, ухарская. Гремят баяны и гармошки, щелкают ружья в тире, зазывно кричат коробейники и торговые сидельцы из лавок, палаток и ларьков…

Шум, гам, веселье!

А вот показался на площади высоченный среброкудрый цыган с бурым лохматым медведем. Скаля крепкие сахарные зубы и размахивая широкополой войлочной шляпой, цыган задорно выкрикивал:

— Не жалей медяки, православные! Потеху покажу

Православные (особенно много ребятни) тесно огрудили косолапого. Медведь огромен, у него подпилены зубы, сквозь ноздри продето железное кольцо с цепью.

— А ну, Михайла Иваныч, поклонись честному люду да покажи, каким Господь Бог тебя умишком наградил, — вновь громко выкрикнул цыган и потрепал косолапого за мохнатую шею.

Медведь поднялся на задние лапы, замотал мордой.

— А теперь покажи, Михайла Иваныч, как ростовские девицы-молодицы белятся, румянятся, в зеркальца смотрятся, прихорашиваются.

Медведь неуклюже сел на землю, одной лапой потер себе морду, а другой — перед ней завертел. В толпе засмеялись.

— Добро, Михайла Иваныч, — цыган сунул медведю кусок сахара и подмигнул толпе. — Теперь покажи нам, друже, как купцам-толстосумам по ночам не спится, как они за мошну свою трясутся.

Медведь заходил по кругу, завертел мордой в разные стороны, словно чего-то опасался. Позвякивали кольцо и цепь-змейка. Зверь повалился на землю, прижался ухом к выбитой земле и задрыгал задними лапами.

— Ловко! — крикнул Стенька. — Не спится по ночам сквалыгам!

— Ловко! — поддержала детину толпа. — Ай да цыган!

В шляпу цыгана посыпались медяки.

Потеха кончилась. Толпа повалила к торговым рядам, а Стенька направился к барышникам, разместившимся на Конской площади с коновязью, коя была устроена в два ряда. Он уже знал, за каждую продаваемую лошадь, привязанную во втором ряду, брали по три копейки в сутки, а за лошадь, привязанную в первом ряду (они были наиболее дорогие), в два раза больше

Здесь, пожалуй, куда интересней, чем медвежья потеха. Каких только коней не увидишь! Каурые, гнедые, буланые, вороные… А породы! Донские, орловские и даже арабские. Вот он — арабский конь!

Стенька, забыв обо всем на свете, впился в него восторженными глазами. Вот это конь! Какая горделивая осанка, грудь, грива, какие легкие, стройные, сильные ноги. На таком коне можно нестись как по воздуху. Ишь, как облепили «арабчука» купцы, но лица их замкнуты: на конных торгах покупатель на доброе слово не расщедрится, знай, брюзжит да изъяны ищет.

Стеньку же зло взяло: какого еще коня им надо?! Царь-конь! Да за такого скакуна Стенька, кажись, жизни бы не пожалел.

— Красавец… Сказочный конь. Цены ему нет, — завороженно произнес Стенька.

— Цыть! — прикрикнул ростовский купец Кайдалов, — приглядывающийся к коню. — Тоже мне знаток. Ступай отсель!

— А что, и поглядеть нельзя? — обиделся Стенька — За погляд денег не берут.

За Стеньку заступился Яков Дмитриевич Артынов, оказавшийся на продажах.

— Зря вы на парня ополчились, ваше степенство. Коней он весьма любит.

Купец хмуро глянул на Артынова.

— Тогда пусть свой длинный язык не высовывает.

Стенька махнул рукой и зашагал к одному из балаганов. Здесь из пяти ружей стреляли в «прусака» и в «турка», в игрушечных волков, лисиц и зайцев. Копейка — три выстрела. За семь попаданий — приз: фунт пряников и полфунта семечек.

Стенька никогда из ружей не стрелял, но ему захотелось проверить свой глаз. Вначале приглядывался к стрелкам, кои перед выстрелом прищуривали левый глаз и стремились сравнять нарез ствола с мушкой, а затем стреляли по выбранной мишени. Некоторые мазали, другие попадали.

— Тут главное, паря, хорошо прицелиться, и чтоб ружье в руках не плясало. Курок же спускай плавно, — посоветовал один из недурно отстрелявшихся стрелков.

— Спасибо, друже.

Стенька протянул хозяину балагана гривенник.

— На весь, борода!

Первый выстрел оказался неудачным, однако со второго Стенька угодил в зайца, с третьего в волка, с четвертого в лису.

Хозяин балагана занервничал: он и так уже проиграл два фунта пряников, а у этого стрелка еще в запасе много пулек.

Городские девчата, оказавшиеся в балагане и откровенно любовавшиеся красивым парнем, подбадривали:

— Какой же молодец! Может и «турка» собьете?

«Турка» и «прусака» сбить было всех труднее, ибо они были чересчур маленькими, и крайне редкий стрелок в них попадал. Но удача сегодня была на стороне Стеньки.

Хозяин балагана хоть с сожалением и расстался с призом, но все же похвалил:

— Из тебя, парень, неплохой солдат получится. И глаз меток, и рука крепка.

Фунт же пряников и полуфунт семечек Стенька подарил девчатам.

— Угощайтесь, красавицы.

— Сам — красавец писаный. Что-то мы вас не знаем.

— Еще узнаете!

Стенька выбрал глазами самую пригожую девушку, поцеловал ее в рдяную щеку и выбежал из балагана.

Федор Борисович Мясников на ярмарку собирался без особого тщания.

— Ничего диковинного не увижу. Это по молодости брал задор, все балаганы и лавки обойду, а ныне стар я для того, да и особой надобности нет. Жизнь-то к концу клонится. Много ли старику надо?

Миллионщик говорил правду. Ему и в самом деле уже ничего не надо. Нажито много, все торговые дела идут с немалым прибытком и о детях заботиться не надо. Сыновья — Иван, Никита и Николай — встали на широкую ногу. Владельцы винных заводов, винных откупов, золотопромышленники стали одними из крупнейших купцов Сибири. Ныне Иван Федорович жительствует в Санкт-Петербурге. В столице — именитый человек, купец первой гильдии, почетный гражданин и коммерции советник. В тех же званиях ходит Никита Федорович, кой из Сибири почти не вылезает, обладает шикарными домами в Красноярске и Ялуторовске и сорока четырьмя золотыми приисками. Слава его гремит по всей Сибири, ибо он не только крупнейший винной откупщик и один из самых везучих золотопромышленников, но и родоначальник пароходного движения не только по Оби и ее притокам, но и на озере Байкал.

Не отстает от старших братьев и младший, Никита Федорович. Тоже первогильдейный купец и золотопромышленник. Постоянно проживает в Красноярске, поставив лучший в городе двухэтажный каменный особняк, кой поражает своим убранством всякого промышленного человека.

Про Никиту Федоровича ходили по Ростову целые легенды. Он-де по воскресеньям ходил в Воскресенский собор по мосткам, устланным красным сукном, а супруге Енисейского губернатора, известного своей неподкупностью, сумел подарить огромные лапти из чистого золота. Чего только не рассказывали о Никите Федоровиче!

Федор Борисович был доволен своими наследниками. Дымя своим неизменным чубуком, говорил Голубеву:

— Умишко у них Бог не отнял. Каждый — с большим капиталом. Одно жаль — раскидала их жизнь по разным городам. Редко вижу. Ныне даже на Рождество не удосужились пожаловать. Дела-с. М-да. А какие могут быть дела в Рождество? Святое дело — детям у родителя быть. Вот ужо письма им напишу, поругаю.

— Что поделаешь, Федор Борисович? Как выпустишь из гнезда — назад трудно вернуть. Слава Богу, родительскую славу приумножили.

— Что есть, то есть, — крякнул старик… Ты-то, Филат Егорыч, что от ярмарки ждешь?

— Коль ирбитские купцы заявятся, заключу торговую сделку на поставку листового и кровельного железа. Завод у них отменный, до ста тысяч пудов железа выделывает, и цена на него подходящая.

— Одобряю, Филат Егорыч, ибо знаком с заводчиком Пахомием Дурандиным. Человек с солидным капиталом, но дам тебе совет. Постарайся заключить сделку в первые же дни, иначе потом сей Пахомий в разгул уходит. Тогда к нему и не подступишься. Содом и Гоморра. Так куролесит, что дым столбом. Он, таким образом, с себя сибирскую усталь скидывает.

— Благодарствую, Борис Федорович. Постараюсь не оплошать.

Пахомий Дурандин вернулся с ярмарки в самом добром расположении духа. Еще с порога, не скинув с себя кунью шапку и полушубок на собольем меху, крикнул:

— Амос! Ставь графин водки. Гулять будем!

— Выходит, с удачей, Пахомий Семеныч?

— А ты как думал? Мой товар не залежится. Глянь!

Вытянул из пухлого бумажника пачку векселей, тряхнул ими в воздухе.

— Вот они — красненькие и синенькие. Большие тыщи в векселя вложены! Как и помышлял — в два дня управился. И-эх, гуляй, изба, пляши, горница!

Пахомий Семеныч, взмахивая тяжелой рукой и притопывая белыми бурками, аж в плясовую пошел. Большой, осанистый, пышнобородый.

— Весьма рад вашему успеху, — выдавил льстивую улыбку Фомичев, а затем сторожко кашлянул:

— Векселя-то надежные, ваша милость?

— Глупый вопрос. Ты что своей безмозглой башкой думаешь, что меня щелкоперы вокруг пальца обвели? Не на того напали. С солидными людьми сделки заключал, и не только на железо, но и на чай. С солидными, у коих капиталы к миллиону скачут. Один заводчик Голубев десять тысяч пудов кровельного и листового железа пожелал заиметь. А чай ныне всяк купец брал. Мода-с.

— Разрешите полюбопытствовать. И дорог ли нынче пуд?

— Это, Амос, кто какой чай любит. У меня ж не один сорт: байховый, кирпичный, черный кантонский и даже цейлонский.

— Ишь ты. Мы-то все российский, кирпичный[58]. Пятнадцать рубликов пуд.

— То — помои. Угощу тебя цейлонским. Дороговат, пять красненьких пуд, но весь разобрали.

— И впрямь, мода-с. Никаких денег не жалеют.

Амос оглядел стол, собранный заботливой рукой хозяйки.

— Кажись, все ладно, Серафима. Ступай в горницу, а мы с их степенством потолкуем… С добрым почином, Пахомий Семеныч.

— С добрым, Амос.

Выпили по чарке, закусили белыми груздями и боровыми рыжиками (хозяин уже знал, что заводчик является большим любителем соленых грибов), а затем их разговор завертелся вокруг ярмарки. Он, перемежаясь рюмками, тянулся бы долго, если бы вдруг Дурандин (уже в изрядном подпитии) не произнес:

— На тот год завалюсь к тебе с одним из самых крупных уральских промышленников. Так что, готовься принимать гостей, Амос Никитич.

— Всегда с полным удовольствием, Пахомий Семеныч, да только как бы мне в ящик не сыграть.

Дурандин даже очередную рюмку задержал подле рта.

— Ты чего мелешь, Никитич? Кажись, на здоровье не жаловался.

— И ныне не жалуюсь… Лихой человек завелся. Убить меня грозится.

— А ну-ка рассказывай, — и вовсе отложил рюмку заводчик.

У Амоса же давно созрела мысль, как рас-

правиться с неугодным ему Стенькой Грачом. И поможет ему в этом хитроумном деле Дурандин.

— Тут вот какое дело, — озабоченно крякнув, начал Фомичев. — Сей Стенька, человек, хоть и молодой, но воровской, так и зырит, где бы чего свистнуть. Ему коня украсть — что плюнуть. Ворует и перепродает. Как-то в сумерках у своей конюшни его застал, а то бы свел моего Гнедка. Сказал ему крепкое словечко, а тот — не только отпираться, но на меня с лопатой накинулся, едва голову мне не срезал, хорошо увернулся. Ему же человека загубить, что комара придавить, ибо сам-то он такой громадный верзила, коих и в губернии, поди, не сыщешь. Теперь и носу из дома не выкажешь. Убить, говорю, меня грозился. А может и красного петуха на дом пустить, бандюга!

Пока Амос складно повествовал о Стеньке, лицо Дурандина наливалось багровой краской, а серые выпуклые глаза становились все колючей и злее.

— Да я этого паршивца, как клопа раздавлю!

Дурандин с такой силой бухнул по столу увесистым кулаком, что миска с солониной полетела на пол.

На шум выплыла из горницы дородная супруга в кубовом сарафане.

— Серафима, принеси свежих грибов из погреба да шматок копченого сала прихвати. Живо!

— Слышь, Амос, — качнулся в кресле Дурандин. — А ты чего в полицию не заявишь на сего прохиндея?

— Сказывал, а проку? Руками разводят. Не пойманный — не вор. А я так мекаю, что Стенька своим барышом с самим исправником делится, но не докажешь. Вот и ходит сей головорез гоголем.

— Больше не походит, не походит! — вновь пристукнул кулаком заводчик. — Как его сыскать?

— Ничего мудреного, Пахомий Семеныч. Ныне он по ярмарке шатается. Приметная личность. На голову выше всех, в бараньем полушубке, лисьей шапке, волосом черен, кучеряв.

— Найду. Своих людишек с приказчиком подключу. Чекмез у меня ушлый. Тройкой раздавлю, паршивца! — опрокинув очередную рюмку, — произнес Дурандин.

— Надо бы тишком, Пахомий Семеныч, чтоб комар носу…

— Ты кого учишь, дурья башка? Аль я своей головы не имею? Да я не такие дела проворачивал!

Амос уже изучил натуру уральского промышленника. В крепком подпитии тот мог и в буйство впасть. Постарался умаслить Дурандина.

— Верю, ваша милость. Умом вас Бог не обделил, ишь, какими капиталами ворочаете. Нам бы вашу голову. Давайте-ка еще по рюмочке за вашу смекалку.

— Наливай, дьявольская душа!..

Вечером Амос вышел на крыльцо и окликнул дворового; тот вышел из сторожки, что была выстроена подле ворот.

— Ты вот что, Пятуня, гляди, не засни. Слышь, какая во всех домах гульба? А по улицам всякий пьяный сброд шастает. Бди, почаще из сторожки выглядывай.

— Тулуп бы мне, ваша милость. Армячишко у меня плевый, околеть можно. Вон как мороз-то завернул.

— Без тулупа обойдешься, иначе храпака дашь. Бди.

Амос ушел в дом, из которого доносился хохот Дурандина и визг Лукреции, а Пятуня горестно вздохнул: без тулупа и впрямь замерзнуть можно, а ведь он висит недалече, в сенях избы. Зимняя ночь долгая. Сходить потихоньку?

Пятуня покряхтел, покряхтел, глянул на небо, усыпанное крупными дрожащими звездами, кои указывали, что к утру мороз будет еще крепче, и решился. Вскоре он вошел в сени и направился вдоль бревенчатой стены к колку, на коем близ дверей висел тулуп, и вдруг замер: дверь была почему-то открыта, пропуская через себя на стену сумрачный свет от керосиновой лампы. (Не знал дворовый, что Дурандину стало жарко в чересчур натопленной избе Фомичева: хозяин переусердствовал).

Из дальней комнаты доносились веселые голоса заводчика и его барышни, но они не заглушали разговора приказчика Чекмеза и Фомичева, которые сидели на лавке, стоявшей почти рядом с дверью вдоль простенка.

… - А цыганка не подведет?

— Это за сотенную-то? Целую кружку зелья выпил. На моих глазах, почитай, захрапел.

— Значит, на дворе? И ворота для морозца приоткрыли? А Сундуков?

— Иннокентию своих дел по горло. Ему не до какого-то Стеньки Грача. Утром скажут: замерз человек с перепою. Не удивятся. Каждую ярмарку десяток человек от мороза гибнут. Нажрутся — и море им по колено. Так и со Стенькой. Целую кружку можжевеловой водки вылакал, вот его и сморило. На таком-то морозе любой сдохнет.

— Туда ему и дорога…

Пятуня тихонько снял с колка тулуп и на цыпочках пошел к выходу. Придя в сторожку, крутанул головой. Вот те и Амос Никитич! Решил-таки доконать Стеньку. Ишь, как ловко придумал. Каким-то зельем отравил — и на мороз. Погибнет Стенька. И за какие такие грехи? Эко дело — с хозяином поругался. Разве можно за такой пустяк человека губить? Зол же Амос. Вот и его, Пятуню, намедни крепко зашиб. С такой силой пнул в живот сапогом, что едва отдышался. Зол!..

А Стеньку жаль. Молодой, пышущий здоровьем парень. Он хоть и кинул его в сугроб, но сердца на него Пятуня не держит… Замерзнет Стенька. Чу, во дворе Иннокентия Сундукова пьяного кинули. Чудно как-то. Стенька, кажись, на водку не охоч, а тут целую кружку можжевеловой опрокинул, да еще сдобренной зельем. Ну и Амос. Худой человек. Такого пригожего парня загубил… А может, еще жив Стенька? До утра еще далеко.

И сам не ведая, что он может решиться на смелый шаг, Пятуня вдруг вышел из ворот и кинулся к Покровской улице.

Ростов не спал: напротив, из каждого дома доносились веселые песни и пьяные выкрики. Обычай! Каждая покупка или выгодная сделка обмывалась зеленым змием, и обмывалась так обильно, особенно в ярмарочные дни, что порой упивались до чертиков.

Все балаганы и лавки были закрыты; на площадях и улицах (от скопившихся возов и купеческих фур), казалось, не найдешь свободного местечка, однако середины улиц оставались незанятыми для экипажей и снующих во все стороны города извозчиков. Пятуня встал перед одним и замахал руками.

— Погодь, милок! Ты, кажись, порожняком? Довези до Юрьевской слободы.

— Уж не к Сундукову ли? К нему ныне многие наезжают.

— К нему, к нему, милок.

— Залезай!

Деньгу извозчик не спросил: коль едет к Сундукову, то сей человек с мошной, с такого тройную цену отхватишь.

Через две версты подкатили к самым воротам Иннокентия, где уже стояло с десяток экипажей. Пятуня сошел на укатанную полозьями дорогу и тяжко вздохнул.

— Ты меня прости, милок. Впопыхах о деньгах забыл.

— Как это забыл? — осерчал ямщик. — Кто же к Иннокентию без мошны ездит? Тут, брат, тыщи просаживают.

— Какие тыщи, какая мошна? Дворник я, но тут у меня дело спешное. Прости, Христа ради, и Бог тебе сторицей подаст, — жалостливо произнес Пятуня.

— Сейчас и подаст.

Ямщик сошел с облучка и двинул кулаком в меховой рукавице по лицу незатейливого мужичка, кой отлетел от саней на добрую сажень. Извозчик с руганью повернул вспять, а Пятуня, едва очухавшись, поднялся и, утирая кровь с лица (хорошо, зубы целы остались), покачал головой.

— И-эх, Рассея-матушка.

Во дворе громко, надрывно лаяли собаки. Пятуня испуганно застыл у распахнутых ворот, а затем понял, что собаки привязаны на цепи, иначе ни один бы человек не вошел в дом Сундукова. Все окна были ярко освещены, в коих мелькали какие-то неясные фигуры; ночная гульба была в полном разгаре.

Пятуня тихонько зашагал к крыльцу; поднялся на самую верхнюю ступеньку, а дальше идти не хватило духу. В дом-то не так просто войти: Иннокентий Сундуков, никак, с ведома Амоса решил Стеньку Грача погубить. Изведает, что он, Пятуня, человек Фомичева — и взашей из дома вытолкает. И как тогда быть, как во двор проникнуть?

Озаботился Пятуня. Постоял минуту-другую — и надумал рискнуть. Во двор можно пройти через сени. Правда, в темноте сделать это будет мудрено, но попытка не пытка.

На счастье Пятуни сени были освещены двумя керосиновыми фонарями, висящими на стенах. Дворовый снял один из них, и в тот же миг из избы вышел Василий в лакейской форме.

— Ты чего тут?

Пятуня замялся, а затем скумекал:

— Мне бы во двор, милок… По нужде.

— Из ямщиков, что ли?

— Ага… Прихватило, мочи нет.

— У нас тут не городской нужник, — строго высказал Василий, но, глянув на страдальческое лицо мужичка в тулупе, махнул рукой. — Ну да леший с тобой. Пойдем, провожу.

Отобрав у Пятуни фонарь, Василий спустился по невысокой лесенке во двор и показал мужичку отхожее место.

— Тулуп-то сними, дурень.

— Сейчас, милок, я быстро.

Выйдя из нужника, Пятуня несвязно проговорил:

— Прости, милок… Тут где-то человек на холоду помирает.

— Что за чушь? Держи тулуп.

— Не чушь… А ты посвети по всем углам… Человек, баю, опился. Не окочурился ли?

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво вопросил Василий.

— Да уж знаю. Посвети, ради Христа.

Василий прошелся с фонарем по широкому двору, а затем озадаченно возгласил:

— И впрямь, ямщик. Подле стойла дрыхнет. Ну и ну!.. Да это же гармонист Стенька. Эко наклюкался. А ну вставай!

Василий пнул Стеньку сапогом, но тот и не пошелохнулся.

— И впрямь, не окочурился ли? Вон и ворота приоткрыты. В такой-то мороз!

Оба принялись тормошить Стеньку, шлепать его по лицу. Парень издал едва уловимый стон.

— Слава тебе, Господи. Жив! — возрадовался Пятуня.

— Надо его в избу волочь. Тянем за руки… Тяжеленный, дьявол. Это он можжевеловой водки набрался.

С превеликим трудом втянули Стеньку в комнату и оставили возле печи.

— Да он холоднущий весь и чуть дышит, — забеспокоился Пятуня. — Как быть-то, милок?

— От чего чуть не помер, тем и лечить будем. Водки с перцем влить — очухается…

В комнату вошел Сундуков.

— Это еще что за представление?

— На дворе обнаружили, Иннокентий Сидорыч. Никак, вышел по нужде, да так и рухнул на дворе. Он, ить, можжевеловой наклюкался. Сам видел.

— Слабак. Такой-то верзила.

Иннокентий ничего не знал о кознях заводчика Пахомия Дурандина и его приказчика Чекмеза: оба опасались огласки, грозящей большими неприятностями.

— Слабак, — повторил Сундуков и приказал:

— Вы тут его приведите в чувство, а мне к гостям пора…

Утром Стеньку привезли в дом Федора Мясникова. Гаврилыч, войдя в комнатку, отведенную для кучера, осуждающе покачал головой.

— Ну, ты даешь, парень. Где всю ночь шлялся?

— Отвяжись! И без тебя башка трещит.

— Вот-вот. То он святой трезвенник, а то — несусветный пропойца. За версту разит. Тьфу!

— Отвяжись, сказываю!

— Не отвяжусь. Вечор тебя Филат Егорыч обыскался. Сердит был, жди расправы.

— Чего искал-то?

— Восвояси собирается, вот и искал.

Прихода Филата Голубева долго ждать не пришлось. Ему не захотелось распекать кучера на глазах Мясникова и его слуг, а посему предпочел спуститься вниз. Его острые пепельные глаза были и впрямь злы.

— Не слишком ли много я тебе воли дал, стервец? — сразу же взял в оборот кучера Филат Егорыч. — И как ты мое доверие оправдываешь? Возмутительным разгулом! Хозяин ему не указ, можно и по ночам бражничать. Стервец! На сей раз ты от плетки не уйдешь!

Заводчик и впрямь занес над Стенькой плетку, но тот перехватил его руку.

— Охолонь, хозяин. Ударишь — уйду, как и ране упреждал.

— Ты еще учить меня смеешь?! — вконец разошелся заводчик, но Стенька с такой силой стиснул кисть его руки, что плетка упала на пол.

Раздраженный Голубев сел на стул и, с неутихающей злостью, произнес:

— Уходи! Видеть тебя не хочу, забулдыгу.

Стенька накинул на себя полушубок и уже от дверей сказал:

— Прощай, хозяин. Плетку для другого кучера прибереги. Моей же вины нет.

— А ну стой!.. Как это нет?

— Очень просто. Опоили меня, хозяин. Мне водки и на дух не надо, а тут…

— Рассказывай, но если на толику соврешь, пощады не жди.

Стеньке и утаивать нечего: рассказал все, как было, после чего Филат Егорыч, распахнув сюртук и теребя золотую цепочку от часов, неопределенно хмыкнул:

— Вечно ты попадаешь в какие-то смутные истории, не поддающиеся здравому смыслу. То, что Пахомий Дурандин мог силком тебя заставить пить водку, и доказывать не надо. А вот то, что тебя сразила кружка квасу, никогда не поверю.

— Да я и сам не пойму, что со мной произошло, Филат Егорыч, но ощущение такое, что меня сонным зельем опоили, отчего я едва Богу душу не отдал. А потом и впрямь пришлось водку пить, чтобы в себя прийти.

— Весьма странное происшествие. Какой смысл тебя зельем опаивать и кому это на руку? Да и спаситель твой появился в доме Сундукова самым диковинным образом. Целый клубок загадок. Надо бы его распутать, да, жаль, времени нет. Готовь тройку, господин кучер.

Последние слова Голубев произнес жестко и не без доли сарказма.

В начале мая в Вязниковском уезде загуляла смута уездных крестьян.

Гурейка вечером рассказывал:

— Ну и дела, Стенька. Мужики мекали, что все обойдется, не впервой-де картошкой пугают, но такое началось, что волосы дыбом. Ехали мы с приказчиком через село Никольское, а там мужики бурмистра и вязниковских чинов кольями шибают. Лупят и горланят: «Не желаем на лучших землях чертовы яблоки сажать! Убирайтесь!» Так и турнули нежеланных гостей, а бурмистр с разбитой башкой в свою избу убрался.

— Молодцы! — одобрил действия мужиков Стенька. — Так и надо. Нечего чужеземным овощем землю мордовать.

— Молодцы-то молодцы, но миром сия затея не закончится. Думаю, что городской голова не потерпит бунта мужиков.

— Пожалуй, не потерпит, — согласился Стенька. — Ныне царь, чу, крепко за дело взялся. Боюсь, как бы и жителей Вязников, что из крестьян, не принудил… Давно у Томилки Ушакова не был?

— У Томилки?.. Да как тебе сказать? Был, — как-то расплывчато высказал Гурейка и отвел глаза.

— Ясно, — усмехнулся Стенька. — Никак, Ксения опять дала от ворот поворот. Угадал?

— Да ну тебя! Пойду Буланке овса задам.

— Давай, давай. Самая пора лошадь кормить, — посмеивался Стенька, хотя он хорошо знал, что дело не в Буланке: Гурейка никак не мог подладиться к Ксении. Как-то сердито бросил:

— Чертова девка! И какого еще парня ей надо? Нос воротит.

Чудной. Его Ксения с первых же дней постаралась отвадить, а ему все неймется. Уж коль не по сердцу, ничего не поделаешь.

Ксения!.. Своеобычная, занимательная девушка. Казалось бы, всем недурна — и статью, и лицом, и умением гладко говорить. А хозяйка? В ее руках все спорится. Такая девушка всем на загляденье. Недаром от женихов отбоя нет, но Ксении почему-то никто не поглянулся. Даже Гурейка. И впрямь — чем плох парень? Другие-то девки ему проходу не дают, а вот для Ксении он пустое место. То ли сердцем почуяла, что Гурейка чересчур к женскому полу неравнодушен, то ли по какой-то другой причине. Девичье сердце нелегко распознать, уж слишком загадочное оно. Вот так и с ним, Стенькой, получилось. Не гадал, не ведал, что Ксения вдруг ему в любви признается. И всего-то один раз посидел с ней в саду на лавочке, сыграл на тальянке грустную песню, а взамен получил не только неожиданный поцелуй, но и чувственное признание в любви, чему был необычайно удивлен. И произнесла Ксения свои слова так, как никто ему никогда не говорил… Настенка? «Люб ты мне, Стенечка». Он нередко слышал эти слова, но звучали они, хотя и ласково, но как-то уж по-детски, не воспламеняя душу. Слова же Ксении прозвучали совсем по-другому: страстно, выстраданно, с каким-то непонятным для Стеньки надломом.

Когда он вернулся на сеновал, то долго раздумывал над неожиданным поведением Ксении, но так и не смог прочувствовать столь внезапный порыв девушки.

После возвращения в Вязники Стенька, конечно же, предупредил Гурейку о предстоящем разговоре с Голубевым о конях князя Голицына (весьма вовремя предупредил, ибо Филат Егорыч действительно расспросил второго кучера, но все обошлось), а затем Стенька навестил Томилку Ушакова, а когда столкнулся с Ксенией, то увидел ее вспыхнувшее лицо и радостный блеск в крупных зеленых глазах, но затем девушка выпорхнула из избы в сад и больше не показалась гостю, хотя ее и окликала домой мать.

С той поры Стенька больше Ксению не видел, да и, честно признаться, ему больше не хотелось идти в дом Томилки Ушакова, чтобы не смущать своим появлением Ксению. Зачем бередить ее душу, если его сердце принадлежит Настенке? Она добрая, славная, с легким веселым нравом. Он часто думал о ней, но в его думах не было той затяжной грусти и щемящей тоски, которые он должен был чувствовать в дни долговременной разлуки. Его воспоминания носили приятный характер, но не уныние, чего он терпеть не мог.

Раздумья Стеньки прервал вернувшийся с конюшни Гурейка.

— Ты вот зубы скалишь, а у Томилки беда.

— Что случилось?

— А то и случилось, что приказано ему чертовы яблоки вместо огурцов сажать. Горюет мужик.

— Худо. Томилка огурцом живет. Шибко наседают?

— Приезжал какой-то большой чин от городского головы, важную бумагу о земляных яблоках зачитал и строго-настрого заявил: «Коль не посадишь картошкой треть огорода, плетьми будешь бит, а затем в кутузке насидишься».

— Лихо. Вот и в нашей Сулости бурмистр важную бумагу мужикам зачитывал. Любопытно, как так посев прошел[60]… Надо бы навестить Томилку.

— К хозяину пойдешь?

— Придется, но теперь меня Филат Егорыч никуда без позволения не отпускает.

— После Ростова в ежовых рукавицах держит, — насмешливо высказал Гурейка.

— К Томилке-то, авось, отпустит.

Отпустил, но увещательно предупредил:

— Чтоб без приключений. А то ты у меня вечно в передряги попадаешь.

— Без вины виноватый, Филат Егорыч, — развел руками Стенька.

— Не оправдывайся. Вечером быть у меня.

— Как ясный сокол прилечу, Филат Егорыч.

— Ступай, балабол!

Томилку обнаружил на огороде. Тот елозил граблями по вскопанной гряде.

— Бог в помощь! — воскликнул Стенька.

Томилка обернулся, и Стенька не узнал лица мужика. Было оно настолько понурым и блеклым, словно в семье кто-то преставился.

— Здорово, Стенька. Давненько не видел тебя.

— Служба, Томилка. А ты, никак, гряды под огурцы готовишь?

— Кабы под огурцы, — тяжело вздохнул мужик. — Седни велено чертово яблоко сажать, а у меня? Вишь сырую тряпицу? Огуречные семена проклюнулись. Вот и не знаю, как быть.

— И знать нечего. Коль семена проклюнулись — в землю их.

— А коль квартальный надзиратель[61] нагрянет, да еще городовых прихватит?

— Так не нагрянул же и едва ли пожалует. Вязники — не деревня. Высаживай свои огурцы.

— Авось и впрямь пронесет.

Томилка перекрестился и принялся втыкать в гряду проклюнувшиеся семена.

Стенька заметил в вишняке Ксению, чем-то занимавшуюся среди деревцев.

— Пойду с дочкой поздороваюсь.

Томилка глянул на парня озабоченными дымчатыми глазами и почему-то опять тяжело вздохнул. Что-то хотел сказать, но махнул рукой.

Девушка, увлеченная работой (вырубала молодую поросль вишен), не заметила прихода Стеньки, а когда услышала его жизнерадостное приветствие, вздрогнула и даже выронила из рук топорик.

— Господи!.. Никак, вы, Степан Андреевич?

— Степан Андреич? — рассмеялся Стенька. — Знать я важным чином стал.

— Еще каким. Самого Голубева возишь. Старший кучер. Конечно же, Степан Андреевич. Да вон и усы отрастил, — на полном серьезе произнесла девушка, а вот большие зеленые глаза ее излучали радость.

Была Ксения в темно-синем сарафане; густые русые волосы, заплетенные в тугую косу, накрывала поверх головы голубая повязка.

— Зачем молодняк губишь, Ксения?

— От любой поросли проку мало. Аль вы не знаете, Степан Андреевич?

— Где уж нам, коль огород с малых лет меня не интересует… Как живется, Ксения?

— Честно сказать?

Девушка в упор посмотрела на Стеньку, отчего он слегка смутился, чувствуя, что Ксения сейчас произнесет слова, от которых он придет в еще большее смятение, ибо слишком нежными были глаза девушки.

— Ничего не говори.

— Хорошо… Пойдем посидим на лавочке. Это вас не повергнет в ужас, Степан Андреевич?

Стенька в ответ лишь непринужденно улыбнулся. Еще не успев сесть на лавочку, он увидел возле нее маленький дубочек.

— Раньше я его почему-то не примечал.

— В минувшую осень посадила. Ишь, какой славный поднимается.

— Странно, Ксения. Посреди вишняка?

— Удивляетесь, Степан Андреевич?.. В честь знаменательного события.

— Петух курицей разродился?

— Вам бы все шуточки… Не хотела говорить, но сердце подсказывает: надо. Может, больше и не увидимся.

— Да куда я денусь, Ксения? Разве что хозяин выгонит, но в Вязниках без работы не останусь. В ресторации стану почтенную публику тешить. Большие деньги зашибу и буду боярином расхаживать в шубе собольей. А затем и самого городничего смещу. То-то мне купцы будут в пояс кланяться.

— Хватило бы вам, Степан Андреевич, насмешничать… Присядьте и послушайте… Дубочек-то в честь восемнадцатого сентября я посадила. Помните тот день?

Стенька пожал плечами.

— Разрази меня гром, не помню.

Ксения печально вздохнула, глаза ее разом увяли, а затем наполнились грустью.

— Какой же вы беспамятный, Степан Андреевич… В этот день… В этот день я призналась вам в любви и вот теперь этот дубочек будет всю жизнь напоминать о вас… Вы, наверное, будете смеяться над моими словами?

В глазах Ксении застыли слезы, а Стеньку охватило волнение. Он неотрывно смотрел в лицо девушки и чувствовал, как в его сердце пробуждается какое-то необычное, новое для него чувство, которого он никогда не ощущал. Руки, казалось, сами легли на трепетные плечи девушки, и Ксения невольно прижалась к его груди, ощущая, как громко бьется его сердце.

— Зачем же слезы?.. Ты и впрямь меня любишь?

— Очень! Только и думы о тебе, Степушка. Ведаю, что ты любишь другую девушку, но ничего не могу с собой поделать. Даже во сне мне видишься. Уж очень ты мне в сердце запал. А ты… ты сильно любишь свою девушку?

— Не знаю, Ксения, не знаю. Настенка мне нравится, но я не понимаю, что такое любовь. Не понимаю! Мне с ней хорошо, весело, иногда мы с ней дурачимся, но я воспринимаю ее, как девчонку. А чтобы душа болела, сохла, была без памяти — такого нет.

— Правда?

— Истинная правда, Ксения.

Ксения подняла на Стеньку свое лицо и очень долго смотрела в его глаза.

— Это не любовь, Степушка, не любовь, — наконец, с каким-то полустоном выдохнула она. — Ты ее не познал… Господи, неужели мои грезы станут явью?

Глаза Ксении вновь наполнились радостным блеском, она что-то хотела еще сказать, но тут послышался голос матери:

— Дочка! Покличь отца. Обедать пора.

Они вышли к избе Томилки вместе. Тот зорко глянул на обоих, и лицо его заметно посветлело. Кажись, Ксюшка в добром расположении духа, коего давно не замечал. Слава тебе, Господи!

— Мать обедать кличет. Зайдешь, Стенька?

— С удовольствием!

Но радужное настроение тотчас исчезло: в воротах показался квартальный надзиратель с городовым. У Томилки сердце оборвалось: вот тебе и не нагрянут.

Квартальный зорко оглядел огород. Все вскопано, земля ухожена и хозяин на месте.

— Посадил, Томилка?

Томилка понурился, казалось, с перепугу у него язык отнялся.

— Посадил, спрашиваю? — рявкнул квартальный.

— Дык, ваше благородие… Оно, вишь ли…

— Буде лепетать!.. Городовой! Проверь.

Городовой принялся разгребать жесткими пятернями пухлую землю гряды, но ни единой картофелины не обнаружил, зато увидел маленькие белые семена.

— Огурец, ваше благородие.

Надзиратель ступил к Томилке и притянул его к себе за ворот рубахи.

— И в других грядах огурец?

— Дык… духу не хватило. Всю жизнь огурцом кормимся. Помилуй, ваше благородие.

— Помилую!

Квартальный со всего размаху ударил Томилку увесистым кулаком по лицу.

— Скотина! Будешь знать, как государево повеленье не исполнять! Усмерть забью!

По лежавшему на изуродованной гряде Томилке прошелся тяжелый сапог.

— Не троньте моего тятеньку! — клещом вцепилась в надзирателя Ксения.

Но и она отлетела на гряду от грузного кулака.

— Да ты что людей калечишь! — вскипел Стенька и так врезал по голове квартальному, что тот замертво растянулся в борозде.

К Стеньке, вытягивая из ножен шашку, сунулся, было, городовой, но его ждала та же участь. Никогда еще Стенька с такой силой не прикладывал к недругам свой могучий кулак.

— Каторга тебя ждет, милок. Беда-то какая, Господи, — поднявшись с земли, угрюмо произнес Томилка.

Ксения, быстро придя в себя, метнулась ко двору и вскоре вывела из него оседланную лошадь.

— Ко мне, Степушка. Живей! Надо бежать из города.

— Куда?

— Я укажу тебе. Прощай, тятенька.

Семнадцать вязниковцев, не выполнивших указ государя Николая Первого, были жестоко биты плетьми. Среди них оказался и Томилка Ушаков. Но больше всего частного пристава, кой начальствовал над всей городской полицией, беспокоил укрывшийся от наказания Стенька Грачев.

Пристав докладывал городничему:

— Сей Стенька достоин смертной казни. Он едва не убил полицейских чинов при исполнении служебного долга. Он — бунтовщик, Стенька Разин! Надо поднять на ноги весь уезд, ваше высокоблагородие.

По лицу городничего пробежала язвительная усмешка.

— Курьезно вас слушать, господин пристав. Как это вы, находясь при оружии, не только не смогли арестовать бунтовщика, но и сами оказались рожей в землю. Позор!

— Этот Стенька, осмелюсь доложить, чертовски силен. Его кулаком и быка свалить — раз плюнуть.

— Не смейте оправдываться. Если через трое суток вы не найдете бунтовщика, то я вынужден буду доложить о вашем бездействии в губернию. Надеюсь, господин полицмейстер вправит вам мозги. В уезде черт знает что творится. Ступайте! Я весьма недоволен вами, господин пристав.

Городничий был зол: высочайшее повеление императора не выполняется. Крестьяне ни в какую не желают высаживать на своих землях картофель. Дело доходит до мятежа. Так можно и кресло городничего потерять. Черт бы побрал этих невежественных мужиков!

Частный пристав на всякий случай побывал и у заводчика Голубева, но тот с сарказмом высказал:

— Вы что, голубчик, полагаете, что я знаю, где скрывается мой бывший кучер?

— Может статься, какие-то доходят слухи, господин Голубев? В нашем деле любая мелочь может вывести на след преступника.

— Не говорите ерунды и не мешайте мне работать, господин пристав.

— Жаль. Позвольте откланяться.

— Скатертью дорога.

Пристав с недовольным лицом вышел из кабинета заводчика.

«Хам!» — хотелось крикнуть ему. Стоит выбиться в миллионщики — ему и частный пристав — козявка. Хам!

Голубев же, после ухода пристава, невольно задержался в мыслях о Стеньке.

«Достукался же, башка неразумная. Полицейских чинов изрядно избил. Опять заявил бы: «без вины виноватые». Пристав хозяина дома ударил, а затем к дочке его приложился. Вот и не утерпел, дуралей. В который раз попадает в какие-то несуразные истории, но теперь в самую скверную. Стеньку, если попадется, ждет тюрьма… И все-таки жаль этого задорного парня. Кучер из него был отменный. Жаль, но ничего не поделаешь: Стенька превратился в государственного преступника. Его уже никакие деньги не спасут»…

А в дому Ушакова убивалась горем супруга Томилки, Таисья. Хозяин-то ныне пластом на постели лежит. Настоль шибко плетьми исстегали, что теперь шевельнуться не может. И за что? За какое-то чертово яблоко, которое Русь веки-веков не ведало. Кому нужен этот поганый плод, против коего даже церковь негодует? Прости, грешную, Пресвятая Богородица, но царь-батюшка не дело измыслил. Разве можно на лучшей землице бесовские семена сажать? Бог-то, небось, прогневается и беду на весь православный люд нашлет.

Сидя подле недужного супруга, Таисья, утирая концом платка слезы, перекинулась снулыми мыслями к дочери. Вот, оглашенная! Ну, зачем со Стенькой на лошади умчала? И куда? Одному Богу известно. Ныне и ее городовые ищут. Намедни двое заявились. Все пытали, плеткой размахивали, а ей и молвить нечего. Как увидела, что мужа пристав бьет, так с перепугу и осела на крыльце. В голове все помутилось, даже не углядела, что и дальше приключилось. А супруг чуть жив, но одно долбит: «Хоть убейте, но знать ничего не знаю». Пока отступились, но упредили: как дочь заявится, немедля сказать квартальному. Вот горе-то!.. Со Стенькой убежала, неразумная. Отдала бы ему лошадь, а сама осталась. Так нет! Вместе с ним куда-то унеслась. Хоть бы словечко родителям замолвила. Знать, городовых остерегалась, вот и смолчала.

Стенечку своего поспешила увести от греха подальше. Уж так к нему воспылала любовью, что и не сказать. Как отбыл парень в Ростов вместе со своим заводчиком, так и в лице переменилась. Ходила, как горем убитая. Не спит, не ест, замкнулась, слово клещами не вытянешь. Норовила разговорить доченьку, сказать, что для нее женихов — только свистни, но Ксения сказала, как ножом отрезала:

«Другой мне не нужен. И больше не заводи о том разговор, маменька».

«Так Стенька твой, кажись, о тебе и не вздыхает. Зачем тогда маяться?»

«Значит, такая моя судьба, маменька».

Судьба… Не приведи, Господи. И дался ей этот Стенька… Коль и возвратится домой — радости не жди. Тотчас городовые навалятся, в кутузку сведут да спрос учинят: где бунташного человека упрятала? Ксения, конечно же, не скажет, никакой плетки не напугается. И что? Сидеть ей в темнице. Беда-то какая, Пресвятая Богородица!

В непролазном глухом лесу обосновалась деревенька Старица. Семь изб, но каждая срублена на долгие времена — из толстенной кондовой[62] сосны, выросшей на холмах, на сухом месте, могут стоять столетиями.

Посреди Старицы — одноглавая часовня, позади нее — погост, тянувшийся к лесу, усеянный могильными холмиками с высокими деревянными, потемневшими от старости крестами.

Агафьюшка встретила Ксению и незнакомого парня, казалось, без всякого удивления.

— Не зря мне сон привиделся, что придут в дом молодые гости. Сон-то в руку.

А вот хозяин избы, седобородый, но крепкий еще старик, глянул на вошедших настороженно.

— Что за люди и почему в мой дом пришли?

— Прости, дедушка Корней, но ваш дом нам мальчонка указал.

Корней с недоумением посмотрел на Агафьюшку.

— Откуда эти люди имена наши ведают?

— Да ты не тревожься, государь мой[63]. Я тебе как-то уже о красной девице сказывала. Добрая она, а добрый человек худого с собой не приведет…

Год назад мать послала Ксению в булочную, что находилась вблизи собора Казанской Божьей Матери. На паперти храма она заметила незнакомую старушку, которая, как показалось ей, была чуть живехонька.

— Вам плохо, бабушка? — участливо спросила Ксения. — Чем-нибудь помочь?

— Спасибо, голубушка. Заморилась я с дальней дороженьки. Бывало, двадцать верст без устали ходила, а ныне в ногах ослабла. Чуток переведу дух — и дале пойду.

— Далече идти, бабушка?

— К Убогому дому, а там на скудельницу[64].

— То — еще версты две, бабушка. Ты пока отдохни, а я до лавки сбегаю. Дождись меня.

Когда Ксения вернулась, бабушка была уже на ногах.

— Пойду я, голубушка.

— Вначале подкрепилась бы, бабушка. Я тебе скляницу малинового сиропу да калача купила. Откушай, а потом я тебя до Убогого дома провожу.

Старушка посмотрела на девушку мягкими вопрошающими глазами и молвила:

— Душа у тебя добрая, голубушка. Как имечко твое?

— Ксения.

— Славное имечко. А меня Агафьюшкой звать. Пойдем, Ксюшенька.

— А перекусить?

— В Убогом доме потрапезничаю.

Была Агафьюшка в темном убрусе и в косоклинном кубовом сарафане, какой обычно носят старообрядки.

— Как хотите, бабушка Агафья. И я с вами схожу.

Ксения и сама не понимала, что ее заставило проникнуться сердцем к этой маленькой, сухонькой старушке с выцветшими, некогда голубыми глазами.

— Кажись, совсем недавно птицей летала, — шагая к Убогому дому, рассказывала Агафья. — Двадцать верст отмахаю — и никакой устали, ныне же будто крылья обрезали. И всего-то год миновало.

— Кто у вас на погосте лежит, бабушка?

— Сестрицу Бог прибрал, младшенькую. Мы тогда совсем махонькие были, на отцовский челн забрались, стали дурачиться, а челн вдруг от брега отошел и угодил на быстрину. Суденышко верткое, а тут еще ветер набежал. Сестрица перепугалась, заплакала, шагнула, было, ко мне, и из челна выпала. Вот такая с ней приключилась судьбинушка.

— А сама-то как спаслась?

— Повезло мне, голубушка. Когда сестрица стала ко мне пробираться, суденышко так накренилось, что и я в воду угодила. Чаяла, с белым светом распрощалась, но воспротивилась Заступница. Из самой глуби вдруг вытащил меня какой-то человек, на самый брег вынес и тотчас исчез, как его и не было. Вот чудо-то.

— Выходит, Пресвятая Богородица спасла?

— Вестимо, голубушка. Послала ко мне доброго человека… А младшенькая отыскалась на другой день — в рыбачий невод попала. На скудельнице ее и схоронили. Тятенька с маменькой шибко горевали. Раньше-то мы в Вязниках жительствовали, часто на могилку к Марьюшке хаживали, а когда родители мои преставились, очутилась я в Старице, что отсель двадцать верст.

— В Старице? — невольно остановилась Ксения. — Это там, где староверы с давних лет живут?

— Там, голубушка.

— Какими же судьбами?

— Опосля поведаю… А вот и Убогий дом, пойду к Марьюшке.

Могилка затерялась среди погоста и так заросла бурьяном, что только по скособоченному деревянному кресту да по рябиновому дереву Агафья безошибочно установила место упокоения Марьюшки.

— Экой чертополох, кабы не рябина, и вовсе мудрено сыскать.

— Так здесь рябин немало разрослось, бабушка.

— Моя — особенная, в три ствола вытянулась..

Старушка низехонько поклонилась могилке, истово осенила себя крестным знамением, а затем молвила:

— Надо Марьюшку от всякой травы-скверны очистить.

— Ты посиди, бабушка, а я могилку в порядок приведу.

— Бог тебя послал, голубушка, но сидеть мне не можно. Великий грех, коль своими руками могилку родного человека не обиходишь.

— А если чужие руки в помощь?

— И тому Богом зачтется.

Когда могилка была приведена в порядок, Агафья упала на нее, обвила руками, запричитала, а потом стала с Марьюшкой беседовать: рассказывать о своей жизни, супруга, близких людей, и даже с сестрицей советоваться.

В Убогом же доме старушка малость перекусила и продолжила свое повествование:

— В Старице брат моего отца жил, вот он меня к себе и забрал. Там меня и замуж выдали, почитай, уже сорок годков с Корнеем Захарычем прожила. Строг и взыскателен он нравом, как и все в деревне, старой веры держится.

— Не обижает?

— Повезло мне, милая девонька, хоть и строг, но за всю жизнь не только пальцем меня не тронул, но и худым словом не попрекнул… А вот на этот раз он меня почему-то к Марьюшке неохотно отпускал, словно беду какую-то чуял. И сама не пойму.

— Может, проводить тебя до Старицы, бабушка? Далече, дойдешь ли вспять? Мне только дома надо сказаться.

— Спасет тебя Христос, добрая душа. Сама доберусь, не так уж и далече. До села Конюхова пятнадцать верст, а там и вовсе рукой подать. Тропиночкой да леском — и дома.

— Не страшно лесом-то, бабушка?

— Ничуть, добрая душа. Коль с крестом да с молитвой, никакая нечистая сила тебя не тронет.

За разговорами вышли на большак. Ксения остановила проходящую мимо подводу, попросила возницу.

— Не подвезешь бабушку до Конюхова?

— Гривенник! — явно завысив цену, мотнул бородой возница.

— Мы согласны. Садись, бабушка.

Агафья поцеловала девушку в щеку, тепло изронила:

— Да хранит тебя Пресвятая Богородица, добрая душа.

Корней отчитывал Агафью:

— Зачем чужаков в дом пустила? Аль не ведаешь, что никонианам[65] ходу в Старицу нет?

— Ты уж не гневайся на меня, батюшка. Девонька-то славная в избу постучалась.

— Откуда ведаешь?

Агафья обо всем рассказала, на что супруг все так же хмуро отозвался:

— Девка, может, и неплохая, а вот что за молодец с ней приехал?

— Того, батюшка, не ведаю, но, думаю, и он не худой человек.

— Индюк думал, думал да и сдох. Деревня обеспокоена. Надо потолковать с парнем.

Потолковал, когда пришлые люди, согласно старозаветному обычаю, были накормлены и напоены. Стенька на прямой вопрос: что тебе в Старице понадобилось, — ответил без утайки.

— Наведался к родителям Ксении, а тут частный пристав с городовым в огород нагрянул. Приказал чертово яблоко сажать, а хозяин избы того не захотел, он уже огурцы посадил. Пристав вошел в ярь и принялся хозяина избивать, а затем и девушке досталось. Вот тут я не утерпел. Кулаком к обоим обидчикам приложился, да, знать, переусердствовал, едва насмерть не зашиб. Ксения смекнула, что мне тюрьма грозит, и лошадь со двора вывела. Вот так мы с ней в Старице и оказались.

Рассказ Стеньки Корней воспринял с тем же снулым лицом.

— Бунтовщик ты, паря. Зело худо. Старица тебя не спасет. Мы живем своим побытом и лиходеев у себя не держим.

Разговор шел при Ксении. Вначале она напряженно молчала, но при последних словах старика порывисто поднялась с лавки.

— Да какой же он лиходей, если за моих родителей заступился?! Тятеньку и вовсе могли до смерти забить. Степушка — честный и смелый человек! Зачем же вы так?

Агафья испуганно охнула, а в дегтярных глазах Корнея заиграли злые огоньки.

— Умолкни, дщерь нечестивая! Тебе ли в мужичий разговор встревать? Вон из избы!

Ксения была поражена гневными словами старика: дома таких речей не могло случиться. Она, вспыхнув всем лицом, хотела еще что-то сказать, но ее вовремя дернула за рукав Агафья.

— Пойдем, пойдем, голубушка.

На крыльце мягко выговорила:

— Ты уж прости супруга моего. Не можно ему перечить, по «Домострою»[66] живем.

— Господи, да тому ж, почитай, три века, бабушка.

— На то мы и староверы, милая душа. Даже жена должна быть всегда в полном смирении, а ты вон как вскинулась. Не можно у нас так. Голубок-то твой не буйный, не станет дерзить?

— Не думаю, бабушка. Кажись, всегда видела его степенным.

— Дай-то Бог.

После ухода женщин из избы, Корней некоторое время молча сидел на конике[67], то ли унимая гнев, то ли о чем-то раздумывая, положив сухие длиннопалые руки на колени.

Стенька же, пощипывая густые темно-русые усы, решал для себя задачу: куда идти дальше? Идти, конечно же, одному: Ксения должна вернуться домой, хотя ничего хорошего ее дома не ждет. Разговора с полицией не избежать, но в тюрьму ее не заключат. Скажет, что перепугалась избиения пристава, потому и к лошади кинулась. Стенька же за ней увязался, но с полдороги она вернулась в город. А куда бунтовщик подевался, заявит, что тот ушел в глухие заволжские леса… Так, пожалуй, с Ксенией и сладится.

— Ты, хозяин, в заботу не впадай, — прервал тишь Стенька. — Сегодня же уйду из Стариц.

— И далече собрался?

— Туда, где сыскные люди не ходят.

— Ныне сыскные люди не рыщут токмо в дремучих лесах, но там тебе не жить.

— Почему?

— Молод ты. Свыкся в миру жить, а в отшельники, как я чую, ты не годишься.

— Может, ты и прав, хозяин, но, как говорится, неисповедимы пути Господни.

— Неисповедимы, — кивнул седой бородой Корней. — Раньше чем занимался?

— У заводчика Голубева кучером служил.

— Даже так, — хмыкнул старик, и строгие глаза его под хохлатыми бровями несколько умягчились. Он был наслышан о Голубеве: толковый заводчик, не скупится вкладывать деньги на храмы, рабочих людей держит в крепкой узде, но зазря никого не обидит. Кучер же для любого купца или заводчика — не из последних людей: лодыря и болвана к себе не возьмет, да и человека с бунтарским нравом не подпустит.

— Тебя, выходит, Степаном кличут? А скажи-ка мне, паря, чертово яблоко по всему уезду приказано сажать?

— Не только по уезду, но и по всей губернии, хозяин.

— Не люблю этого слова. Зови меня Корнеем Захарычем, или Захарычем, как принято у нас стариков величать.

Примирительный тон хозяина избы озадачил Стеньку.

— Добро, Захарыч. Выходит, и здесь о чертовом яблоке прознали.

— Не в тайге живем. Старица в Вязниковский уезд входит, а царь не слишком людей старой веры жалует, как бы и до нас не добрался.

— Тоже землей кормитесь, Захарыч?

— Лишний вопрос, паря. Как же без землицы? И хлебушко сеем, и всякий овощ. В уезд не ездим.

— Зато из уезда могут пожаловать да еще с указанием царя-батюшки, — неосторожно брякнул Стенька, чем вновь навлек на себя суровый разговор старика.

— Типун тебе на язык! Да мы этот чертов плод никогда к себе не пустим!

— Бунтовать?

— По себе равняешь. Выйдем с иконами и хоругвями — и проклянем бесовщину.

— Боюсь, этого будет мало. За топоры и вилы надо браться.

— Ты вот что, паря, — сурово произнес старик. — Буйство в тебе бродит. Уходи из Старицы.

— Уйду, вот те крест.

Стенька и в самом деле перекрестился на темную древнюю икону без оклада, но тотчас раздался резкий возглас:

— Не погань Спасителя! Не погань!

— Ты чего, Захарыч? — опешил Стенька.

— Да ты разве не ведаешь, святотатец, что ты Господу своими тремя перстами кукиш показываешь? Никонианец!

— Да какой я никонианец, коль ни бельмеса не понимаю его деяния.

— Во-от! — вскинул палец над головой Захарыч. — Вот плоды вдалбливания нового церковного учения. Ничего темный народ не ведает.

— Не поленись да расскажи, коль ты такой обидчивый, Захарыч. А я, глядишь, другим твое слово понесу.

— Понесешь? Ну тогда выслушай, голова бестолковая… Все началось с патриарха Никона, что жил во времена царя Алексея Михайловича. Сей Никон указал креститься Господу не двумя, а тремя перстами, это он с ног на голову поменял крестные ходы у церкви, повелев вести их «по-солонь», то есть по солнцу, от левой руки к правой, обратившись лицом к алтарю. Слово «аллилуйя» петь не два, а три раза; поклоны класть не земные, а поясные; служить литургию не на пяти, а на семи просфорах; писать и произносить не Исус, а Иисус. Это ж до чего надо дойти! А что Никон сотворил с древними евангелиями, псалтырями и другими славянскими служебниками. Он повелел их свести из всех церквей и монастырей на Патриарший двор — отбирал силой — и приказал сжечь! В древних книгах-де много путаницы. Правщиком книг назначил греческого монаха Арсения. Вовсю заработал Печатный двор. Не пришлись по нраву Никону и многие иконы. Патриарх учинил на Москве повсеместный сыск: идти по домам и забирать иконы нового письма. Таких икон набралось многое множество. Им выкалывали глаза и носили по московским улицам, выкрикивая строжайший указ, кой грозил беспощадным наказанием тем, кто будет иметь такие образы.

— Ну и патриарх! А что же народ?

— Русские люди, заглянув в новоисправленные книги, ужаснулись. Вот те на! Выходит, на Руси доселе не умели ни молиться, ни писать икон, ни всякие церковные службы справлять. Неужели божественное писание неправо?! Да быть того не может. Никон — антихрист, книги его — еретические, будь они прокляты! Начался раскол. Многие пастыри противились новинам патриарха. Никон же беспощадно карал раскольников: ссылал в дальние скиты, отлучал от церкви, многих наказывал не духовно, не кротостью за преступления, а мучил мирскими казнями, кнутом, палицами, иных на пытке жег. Даже не пощадил обоготворяемых народом пастырей. Протопоп Аввакум, любимец приверженцев старины, вначале был бит батогами, а затем взят под стражу и сослан в Пустозерск, где пятнадцать лет провел в земляной тюрьме, а затем сожжен на костре.

— Жутко слушать, Захарыч, — крутанул головой Стенька.

— Жутко слушать? А каково было терпеть приверженцам старины? Раскол охватил всю Русь. Тысячи истинно православных людей бежали в леса и необитаемые пустоши. Некоторых находили, но они сжигали себя вместе с детьми, не желая служить Антихристу. При Петре же Первом раскол еще более умножился. Сколь церковных колоколов он сбросил со звонниц! Все его новины направлены супротив народа, ибо они и вовсе разрушали старозаветные устои, поелику вся неметчина хлынула на Русь. Не зря Петра нарекли новым Антихристом, а коль царь — Антихрист, то, значит, и все исходящие от царской власти законы, суды и прочее носит на себе печать Антихриста. Двуглавый же орел — происхождения демонского, поелику все люди, звери и птицы имеют по одной голове, а две главы у одного дьявола. А на кой ляд царь Петр перенес Новый год на 1 января? Для бесовщины. Где это видано, чтобы в самый пост устраивали празднества? То же чертово яблоко с именем царя Антихриста связано. Святотатство вложили в голову царя поганые латиняне, ибо каждый здравый поп ведает, что картофель происходит из двух немецких слов, кои в нашем языке означают «дьявольскую силу». Народ заставляют сажать дьявольские яблоки — нечистый плод подземного ада. Не быть тому!

— Просветил ты меня, Захарыч. А я-то, дуралей, и в голову того никогда не брал. В храмах бывал, молебны слушал, но о старой вере не задумывался. А вот о чертовом яблоке я еще от отца своего наслушался. Слава Богу, пока Господь милует мужиков от нечистого плода, но ныне, кажись, царь Николай бесповоротно за нечистый плод взялся.

— И не токмо. Был у нас зимой человек старой веры, сказывал, что сей самодержец указал повсюду разрушать молельни и уничтожать скиты. Худой царь. Не будет при нем доброго жития народу.

— А когда оно было, Захарыч? При каком таком царе-косаре? — глубокомысленно вопросил Стенька.

— Твоя правда, паря. Наши прадеды и при старой вере в шелках-бархатах не ходили, ломтю черного хлеба были рады, а случалось, и вовсе голодом сидели. Всё веруем в сказку про доброго царя, но никогда того не будет. Народ как был нищим, таким и в грядущие века останется.

Захарыч вновь замолчал, но теперь уже не надолго, ибо вскоре спросил:

— Значит, в глухие леса надумал уйти?

— Я уже говорил, Захарыч. Надо от сыскных людей схорониться.

— Так, так… А хочешь, я тебе дам добрый совет?

— Разумеется, Захарыч.

— Мы иногда лесной тропкой на Клязьму выбираемся. Кто с бредешком, а кто и с неводом в заливчики, ибо рыба для нас — подспорье. Как-то нас один мужик выручил, что в трех верстах в селе Никулине живет. Упредил, сказав о том, что рыбные ловы, на кои мы выходим, принадлежат Благовещенскому монастырю, и что монастырские служки отлавливают нарушителей, кои незаконный лов затеяли. Седни-де, как раз припожалуют. Пришлось нам уйти восвояси. Но мужик нам и потребные дни указал, когда служки ловы не проверяют. Нередко разговаривал я с этим мужиком, ибо он сам тишком ловил рыбу в тех заливчиках. Зовут его Егоршей, живет в Никулине, на десятки верст знает дремучие леса и даже самые отдаленные глухие деревеньки, где беглый люд укрывается. Сыщи его, думаю, он тебе весьма сгодится. Правда, не всякого человека он в скрытни проводит, но ты скажись, что от меня заявился.

— Спасибо, Захарыч. Непременно разыщу сего мужика, но поверит ли?

— Поверит, ежели скажешь: «Два фунта орехов».

— ?

— Надо было как-то Егоршу отблагодарить, вот я ему отборных орехов на лов и принес. У нас тут замечательный орешник разросся в полуверсте.

— Тогда точно поверит… Ну, что, Захарыч, спасибо тебе за хлеб-соль, за рассказ о старой вере и за добрый совет. Надо нам с Ксенией попрощаться. Она поедет домой, а я — в село Никулино. Может, тропинку к реке покажешь?

— Покажу. А как с деньгами у тебя?

— Не поверишь, Захарыч, но в деньгах я пока не стеснен.

— Кучером-то? Вот уж не чаял, что заводчик Голубев такой щедрый.

— Не обижает, но у меня случается и прибыток, Захарыч. Иногда в ресторациях на гармошке наяриваю. Купцы, когда в раж войдут, не скупятся.

— Бесовщина все это, скоморошество. Сии деньги не от трудов праведных, — вновь нахмурился Корней.

— Тяга у меня к гармошке. Ее не только купцы, но и народ любит.

Захарыч махнул рукой.

— Ступай к своей девице да старуху ко мне позови. Пусть тебе, скомороху, котомку соберет.

В Клязьме-реке напоили коня, а затем отлогим пустынным берегом тронулись к селу. Оба молчали. Стенька до сих пор мысленно продолжал спорить с девушкой, полагая, что ее поступок, который стал для него совершенно неожиданным, гораздо усложнит его жизнь. Вот характер! Еще в Старице, глядя ему прямо в глаза, заявила:

— Не гони, Степушка. Хоть убей меня, но домой я не вернусь. С тобой пойду.

— Но я ж в самую глухомань решил податься.

— Это меня не страшит. Я все перетерплю. Неужели ты не понимаешь, что я жить без тебя не могу. Не могу, Степушка!

В распахнутых, зеленых глазах было столь любви и отчаяния, что Стенька сдался, поняв, что все его попытки уговорить Ксению вернуться к родителям бесплодны. Но честно признаться, он не ожидал от девушки такой необоримости. Вначале его охватила досада (и до чего ж упрямая!), но затем — очень теплое и даже нежное чувство к Ксении, которого он еще никогда не испытывал в своей душе. «Наверное, это и есть любовь», — невольно подумалось ему.

А затем Стенькой овладели грядущие заботы: одно дело — одному в лесах укрываться, другое — вместе с девушкой, которая привыкла к семейному очагу, размеренному быту, и не видела в своей жизни тяжелых невзгод и лишений. Каково-то ей будет, когда он и сам не знает, какие испытания ждут его впереди.

На околице села спросили одного мальчонку, где находится изба мужика Егорши, и тот, с любопытством разглядывая пришлых людей, показал ручонкой в сторону храма.

— Как церковь минуете — пятая изба.

— Спасибо, малец, а ну держи семишник.

Мальчонка крепко зажал монетку в кулачке и резво припустил к своему дому.

Стенька, ведя лошадь за уздцы, с интересом приглядывался к селу. Никак, изб шестьдесят, село большое, но какое-то странное: улица обрывалась хилой избенкой под соломенной крышей, но саженей через пятьдесят вновь тянулась своим продолжением вдоль Клязьмы. Почему такой разрыв среди села? Выгорело, но следов пожарищ не видно.

Изба Егорши ничем особым не выделялась: небольшая, приземистая, в два оконца по лицу; незначительный был и дворишко для скотины, да и положенная для каждого крестьянина банька выглядела махонькой.

По двору разгуливали три курчонки во главе с огненно-рыжим петухом. А вот собака была привязана цепью к своей конуре, но почему-то не лаяла на чужих людей.

В избу стучать не довелось, ибо ее хозяин, лет пятидесяти, маленький, конопатый, с куцей пегой бороденкой, словно из-под земли вырос. (Вынырнул из-за поленницы).

— Аль ко мне, православные?

— К тебе, Егорша. Здрав будь.

— И вам пластом не лежать. Аль нужда какая?

— Может, пустишь на денек?

И тут дымчатые глаза Егорши насторожились, похолодели..

— Никак, обмишурились, православные. Моя избенка малая, сами едва ютимся. У нас же постоялый двор есть, вот туда и проворьте.

— Постоялый двор нам не подходит… Мы от Корнея Захарыча, что в Старице живет.

— Не ведаю такого.

— Ужель память отшибло, Егорша? А кто два фунта орехов его перещелкал?

Глаза мужика разом оттаяли.

— Орехи?.. Вот теперь припомнил. Заводи лошадь во двор.

В избе хозяйка перебирала в лубяном коробе прошлогодний лук, шурша золотистой шелухой.

— Принимай, Лукерья, гостей.

Лукерья вопрошающе глянула на супруга.

— Принимай, принимай. То — люди от доброго человека. Да и вечерять самая пора.

— Как скажешь, Егорша.

Хозяйка пытливо посмотрела на молодых людей, спросила:

— Никак, муж с женой?

Стенька хотел, было, что-то сказать, но Ксения его упредила:

— Вестимо, тетя Лукерья.

Стенька хмыкнул, но разубеждать свою попутчицу не стал, ибо тотчас смекнул, что так будет для хозяев удобней, иначе расспросов не оберешься.

Лукерья — под стать супругу: хотя и полная, но такая же маленькая, проворная; загремела ухватом в печи.

— Снедь у нас, сами знаете, не ахти. Пареная репа да каша овсяная, а щи завтра похлебаете. Правда, без мяса.

— Да вы не беспокойтесь, тетя Лукерья. Мы не голодны. В дороге подкрепились, — сказала Ксения.

— Голодны, не голодны, а вечерять сам Бог велел.

Нутро избы и в самом деле было невелико: русская печь с полатями, две спальные лавки да щербатый стол занимали почти все внутреннее пространство. В красном углу — иконы Христа и Николая Угодника в закоптелых медных ризах; на стене, ближе к печи, висела на железной цепочке глиняная лохань с тупым носиком, а на колках — повседневная одёжа хозяев дома; праздничная — вероятно, была сложена в лубяные коробья, кои наверняка хранились в чулане.

«Бедноватая изба», — подумалось Стеньке, который с удовольствием поедал пареную репу. — Здесь и впрямь спать негде».

Завершив трапезу, «молодые» поднялись со скамьи и перекрестились на киот, после чего можно было приступать к беседе.

— Никак, вдвоем обитаете?

— Сын — на отхожем промысле, а дочка давно замужем. В Сарафаниху отдали, в чужую губернию.

— Далече, Егорша?

— Почитай, рядом с селом. И всего-то на перелет стрелы.

— Не понимаю, Егорша.

— И понимать нечего, — рассмеялся мужичок. — Чай, видели, прямо за нашим селом обретается.

— Так это Сарафаниха? То-то я подумал про странное село.

— Сарафаниха, милок, но уже Ярославской губернии. Но мы, можно сказать, одним побытом живем, ибо все перероднились. У них праздник — мы к ним идем, у нас — они к нам валом валят. Так же и похороны, и другие напасти.

— Словно большая семья, — сказала Ксения.

— Почитай, так, девонька, — кивнула Лукерья.

— А ярославские чины в Сарафанихе бывают? — спросил Стенька.

— Куда от них денешься? Две недели назад были. Приказали мужикам чертово яблоко на лучших землях высаживать.

— И что мужики?

— Сарафаниха с нас пример взяла. Как только чины восвояси убрались, мешки с картошкой в подполья кинули, а на землях хлебушек, репу с огурцами и прочий овощ посеяли. Авось обойдется, не впервой чертовым яблоком пугают. Старики, бают, чуть ли не третий век.

— На сей раз, Егорша, может и не обойтись. В вязниковских селах дело до кольев дошло.

— Да ну? Нешто посевы порушили?

— Порушили, Егорша. Вот мужики и взялись за колья.

— Худо, милок, — покачал головой хозяин избы. — У нас народ дерзкий. Такая буча начнется, что не приведи, Господи. Мужики нашего села когда-то к Емельяну Пугачеву подались.

— Барщиной и оброками задавили?

— Истину толкуешь, милок. Такой был князек-вотчинник, что три шкуры драл.

— А ныне полегче живется?

— Ныне лишь на оброке сидим, но мало что изменилось… Ну да ладно о том толковать. Пора и на покой. Утречком о делах потолкуем. Не зря, поди, ко мне заявились. Заночевать у меня можно, конечно, и на полатях, но есть лучшее местечко — сеновал. Сгодится, молодые? Я и сам иногда там ночь коротаю.

Стенька с улыбкой посмотрел на девушку.

— Думаю, не плохое местечко, Ксения?

Ксения в ответ лишь кивнула головой.

Сено было хоть и минувшего лета, но духмяный его запах еще сохранился. Вначале они молча лежали на лоскутном одеяле, не касаясь друг друга, и каждый размышлял о чем-то своем.

Стеньку не покидала мысль о неожиданных словах Ксении, которая сказалась его женой, причем сказалась с такой уверенностью, что хозяева избы приняли ее слова, как должное, иначе бы не спать им вместе на сеновале. Находясь в избе, он, Стенька, мысленно похвалил девушку за ее твердые слова, кои сняли у Егорши и Лукерьи много ненужных вопросов, теперь же он пребывал в некоторой растерянности. Если Ксения и дальше не откажется от своих слов, то ему ничего не остается, как стать ее мужем, стать по-настоящему, о чем он никогда раньше не задумывался. Любовь — любовью, но здесь уже другой случай: муж и жена должны не только забыть о добрачном целомудрии, но и окончательно порвать с ним, то есть воссоединиться плотски. Иначе какие они супруги? Да, он, Стенька, действительно влюбился в эту своеобразную девушку, да, она сумела покорить его сердце и заставила забыть о Настенке, соседской юной девчушке, к которой он питал скорее теплые дружеские чувства, чем любовь.

В Ксении, несмотря на ее восемнадцать лет, он увидел взрослую женщину, чувственную, смелую и решительную, способную, ради него, на самый отчаянный поступок, что она уже и доказала. Далеко не каждая девушка, ради любви, оставит родителей и решится стать женой без их благословения. То — редчайший случай. Да и он, Стенька, если станет мужем Ксении, совершит то же прегрешение, не получив благословения отца и матери, кои теперь совсем далеко, в Питере, на отхожем промысле, и они, разумеется, ничего не ведают о своем заблудшем сыне, который ныне бегает от властей, стараясь забиться в медвежий угол…

— Степушка, ты чего молчишь? — прервала мысли Стеньки девушка.

— Да так… Всякие думки в голову лезут. На душе как-то смятенно. Тебя грядущее не страшит?

— Ничуть, Степушка. Главное, что я с тобой. Мы все преодолеем. Иди ко мне, милый Степушка. Чего ты, как чужой? Ты ж мой муж.

— Твердо решила? Я ж в бегах.

— Да Господи! Опять за свое. Какой же ты зануда.

— Это я зануда?

Стенька тесно придвинулся к девушке и горячо поцеловал ее в губы, затем другой, третий раз, чувствуя, как его охватывает сладостное упоение.

А Ксения, прижавшись всем трепетным телом к Стеньке, счастливо выдыхала:

— Любимый, любимый мой… Услада моя…

Через минуту другую обоих охватила необоримая страсть, та самая всепоглощающая страсть, при которой забываешь обо всем на свете.

— Сладенький мой… сладенький, — отдаваясь любимому, шептала Ксения, впервые испытывая ни с чем не сравнимое блаженство.

Ночь хмельная без вина. Ночь безоглядной, пылкой любви…

Не успели потрапезовать, как в избу заполошно забежал растрепанный мужик из Сарафанихи.

— Беда, Егорша!.. Конные городовые! Мужиков нагайками лупцуют. Беги к Гришке-звонарю. Надо в сполох ударить. Проворь!

Егорша кинул ложку в деревянную чашку со щами и выбежал из избы.

Стенька и Ксения переглянулись, а Лукерья, побледнев, охнула:

— Батюшки-светы! Никак, за чертово яблоко мужиков избивают. Теперь и за нас примутся.

— Вот и поговорили, — нахмурился Стенька.

Он только что намеревался приступить к разговору с Егоршей о своем деле, а тут такая напасть.

Вскоре над селом раздались сполошные удары колокола. С кольями и вилами понеслись к Сарафанихе мужики.

— Ох, беда, ох, беда, — раскачивала головой Лукерья.

— Уходить надо, Степушка. Опасно нам здесь оставаться.

Стенька молча посмотрел на Ксению и пошел к распахнутой двери.

— Ты куда?

— Успеем уйти. Я чуток гляну.

— Нельзя тебе, Степушка! Прошу тебя!

Но умоляющий возглас Ксении не задержал Стеньку. Он быстро вышел из избы и направился в сторону Сарафанихи, откуда раздавался гул настоящей битвы.

Невесть, откуда появилась баба с колом, издающая злые крики:

— Будь они прокляты, эти яблоки дьявола! Будь прокляты!.. А ты чего, верзила, без кола? Держи! Беги в Сарафаниху!

— Степушка-а-а! — послышался отчаянный крик Ксении, но Стеньку было уже не остановить: его порывистая душа не выдержала. Он чуть ли не с детства (еще с отцовских рассказов) возненавидел бесовские плоды, кои долгие годы будоражили мужичью Русь, и вот теперь, захваченный всеобщим мятежным чувством, он ринулся с колом в Сарафаниху.

— Круши слуг сатаны, сынок! — воскликнул с завалинки сидевший в убогой заячьей шапке и валяных опорках древний старик, ходивший когда-то под Самару к Пугачеву.

Прибывший в Сарафаниху частный пристав приказал собрать сход, на котором, сердито топорща палевыми закрученными усами, заявил с вороной лошади:

— Вы, крестьяне подведомственной государю губернии, не выполнили царское повеление и, тем самым, грубо нарушили указ императора. За оное преступление мне поручено подвергнуть вас порке, а затем наглядно проследить за посадкой картофеля.

— А как же, ваше благородие, мы будем после порки оные плоды сажать? Нагаечки-то ваши известные. Надо после них недельку отлежаться, — высказал староста с огненно-рыжей бородой.

— Ты дурь-то не вякай, черт рыжий! — погрозил тугим кулаком пристав, однако призадумался. Староста в какой-то мере прав: изрядная порка затянет исполнение государева указа, а сие нежелательно, ибо сроки посадки нарушатся. Пожалуй, надо сделать по-другому. Пусть вначале мужики выполнят работу, а затем и нагаечки изведают.

— Некогда отлеживаться, мужики. Ступайте по домам и тотчас сажайте картофель. А я пригляну.

Но крестьяне и с места не сдвинулись. Переминались с ноги на ногу, выжидая ответа старосты. Тот был мужик не робкого десятка, но и поспешных решений не любил, а посему задался целью урезонить пристава.

— Скажу от всего мира, ваше благородие. Как Господь человека сотворил, с той поры, почитай, и хлебушек стали сеять. Никому и в голову не приходило, чтоб хлебушек каким-то неведомым плодом заменить. Никакого резону нет. Вы бы, ваше благородие, потолковали с губернскими чинами, дабы нас от сего овоща избавить. А мы уж, ради благого дела, за ценой не постоим. Так, мужики?

— Не постоим! Последни деньжонки соберем! — дружно отозвались мужики.

— Молча-ать! — рявкнул пристав. — Разойдись! Мигом за посадку!

Вот тут-то мужики и не выдержали:

— Не желаем сажать чертово яблоко!

— Не быть бесовскому овощу!..

Крики были настолько разъяренными, что пристав понял: пора принимать крутые меры. Послышалась отрывистая команда:

— Бить нещадно!

Два десятка конных наехали на мужиков и замахали нагайками. Гул, визг и вой огласили Сарафаниху. Конные били жестоко — по головам, плечам, спинам. Не щадили и лица; одному из «бунтовщиков» выбили глаз, тот закорчился на земле, но нагайка продолжала стегать и лежачего.

Те мужики, которым удалось добежать до своих дворов, выскакивали из них с топорами, вилами и орясинами.

— Не робей, православные! Не робе-ей! — подставляя под нагайку кол, воинственно кричал кряжистый староста.

Побоище разгорелось с новой силой, когда на помощь мужикам Сарафанихи прибежали мужики из соседнего села. Стенька оказался в гуще восставших. И тут он увидел, как тучный всадник насмерть затоптал конем прибежавшего на свою погибель худенького вихрастого мальчонку лет десяти с бабушкиным батогом.

— Да ты что делаешь, ублюдок?! — взорвался Стенька.

Немедля его спину обожгла нагайка, затем другая. И тогда Стенька со страшной силой взмахнул своей убийственной орясиной…