Всё началось, когда в мой офис вошла Элизабет Блейк.

Если допустить, что всё это вообще с чего-то начиналось…

Я только что вернулся с дачи показаний в деле о поджоге.

Мой клиент, низенький жирный хорёк по имени Джимми Флепс, завсегдатай бильярдных и клубов, нанял меня, чтобы узнать, с кем ему изменяет жена.

Оказалось, что с его братом.

Джимми решил сыграть по-умному: вместо того, чтобы высказывать всё в лицо, он поджёг свой собственный дом, пока его жена с братом кувыркались в кровати.

Они выбрались живыми и невредимыми, а вот Джимми предстояло провести ближайшее время на никелированной койке с трёхразовым горячим питанием, пока его жена будет распоряжаться его тяжким трудом добытыми деньгами и дальше трахаться с его братом.

В общем, я вернулся в офис, налил себе чашку кофе и закурил сигарету, и в этот момент раздался стук в дверь.

В тот момент я не хотел открывать.

Но я был на работе — открыл частное агентство по расследованию — а работа есть работа.

Нужно что-то есть, но это сложно устроить, если вы оказались на мели. А никогда не знаешь, что может принести подобный стук.

Может, сбежавшая жена. Может, мошенничества со страховкой. А может, какой-то барыга хотел помощи, но желал сам остаться в тени.

Обычно подобные дела были грязными, но парни вроде меня любят грязь. Мы любим залазить в неё и рассматривать, кто в этой грязи копошится.

Потому что для таких парней, как я, грязные делишки всегда отлично оплачивались зеленью.

Поэтому я открыл дверь.

Я открыл дверь, и в комнату вошла высокая брюнетка с такими длинными и красивыми ногами, что просто невозможно было не проследить по ним взглядом до самой задницы.

Да уж, милашка.

Тёмные глаза цвета растопленного швейцарского шоколада и фигура, где изгибов больше, чем на горной дороге.

Одно слово — вкусняшка. Сладкая вкусняшка.

С такой хочется забыть о манерах за столом и наброситься на еду голыми руками, а потом долго-долго облизывать с наслаждением пальцы.

— Мистер Спэрроу? — спросила она. — Лу Спэрроу?

Я вспомнил о манерах.

«Хватит слюни пускать!» — приказал я себе.

— Именно так. Чем могу помочь?

— У меня… Думаю, у меня есть для вас дело.

— Что ж, тогда заходите и присаживайтесь.

Я сел за стол, а она расположилась в кресле передо мной, закинув ногу на ногу так, что у меня дыхание перехватило.

Вот это поворот: частный детектив, вроде меня, и красивая женщина, которой нужна моя помощь… Чёрт, да это точь-в-точь одна из тех историй, что я читал в «Чёрной маске» или «Поразительных детективных рассказах»!

Но, посмотрев в её глаза, печальные и испуганные, я понял: с фантазиями пора заканчивать.

Эта девушка здесь не ради моего общения и сексуальной привлекательности: ей нужна помощь.

Если проведёте в моём бизнесе определённое время, то тоже научитесь читать людей. Я читал свою посетительницу, как открытую книгу: она хотела рассказать историю, и история эта была довольно плохой.

— Я здесь ради ответов, мистер Спэрроу, а мне сказали, что вы из тех людей, кто не останавливается ни перед чем, пока их не получит, — произнесла она. — Я приехала из Милуоки и не планирую уезжать, пока не получу того, зачем приехала.

— Справедливо… А теперь расскажите, в чём дело.

— Это касается моего брата, Роберта Блейка[1]. Он умер здесь, в Провиденсе, и нам сказали, что причина смерти — случайное поражение электрическим током во время грозы.

— Но вы на это не купились?

Она покачала головой.

— Ни на секунду. Я считаю, его убили.

И она рассказала мне свою историю во всех подробностях… Насколько она их знала.

Её брат снимал комнату на Колледж-стрит.

Он был писателем, который придумывал ужастики, любил мистику и был любознательным книжным червём. Роберт без конца искал определённые тома книг по колдовству и чёрной магии — легендарные и чрезвычайно редкие.

И он нашёл одну из них в книжном магазинчике в Милуоки. Она называлась «De Vermis Mysteriis», что в переводе значило «Тайны Червя».

Эта книга в тяжёлом переплёте была старше, чем моя прапрабабушка. Её написал некий чудак по фамилии Принн в 1542 году… Как раз незадолго до того, как его сожгли на костре за занятия колдовством в часы Святой Инквизиции.

В общем, книга была написана на каком-то устаревшем и зашифрованном латинском.

Поэтому Блейк привёз её сюда, в Провиденс, своему коллеге, который должен был помочь с переводом.

— Разгорелся пожар, и друг моего брата погиб, — рассказывала Элизабет. — Роберт вернулся домой… Но он уже больше не был прежним.

Он утверждала, что её брат всегда был нервным, сторонился других людей, тяжело заводил друзей, был очень раздражительным и капризным, склонным к приступам меланхолии и депрессии, как и большинство творческих личностей.

Похоже, этот парень был натянут в отношениях с другими туже, чем фортепианная струна.

Нет, не хочу сказать, что это делало его плохим; нет, скорее раздражительным неврастеником на гране срыва.

Ну да, творческая личность. Как я и говорил.

— Друг вашего брата… Кто он? — спросил я.

— А, мистер Уиппл, ныне покойный, — ответила она.

— Ясно. А теперь переходите к самой сути, — сказал я.

Элизабет рассказала немного.

После того, как Роберт вернулся в Провиденс, он был постоянно напуган и встревожен чем-то, о чём отказывался говорить.

Он больше не был прежним.

Он вернулся в Провиденс зимой 1935-го года, написал домой несколько писем, а в следующем августе погиб от удара током, предположительно из-за грозы.

— Во-первых, мисс Блейк, не стану вас обманывать: вы хотите, чтобы я занялся делом двухлетней давности, а след-то давным-давно уже остыл, надо полагать.

Я откинулся на спинку стула и затянулся сигаретой.

— Но я возьмусь за ваше дело. Если это произошло в Провиденсе, то вам нужен именно я. Я прожил здесь всю свою жизнь и не бывал дальше Уорика на юге и Вунсокета на севере. Этот городок по площади всего сорок-сорок пять квадратных километров, и я знаю всех его жителей, как мать знает своих собственных детей.

Она вздохнула с облегчением.

— С чего начнём?

Я выдохнул дым через ноздри.

— Во-первых, вы должны знать, что день моей работы стоит пятьдесят баксов плюс расходы.

— Без проблем. Что дальше?

— А дальше вы будете отвечать на мои вопросы, — усмехнулся я. — И возможно, мы сможем найти ответы.

Пару часов спустя я был на окраине города.

Я припарковался у притона с названием «Гостиная чародея», увешанного горящими синим неоном вывесками. На них были изображены девушки с длинными ногами и поднимающиеся со дна бокала с мартини пузырьки.

Здесь можно было неплохо отдохнуть.

Какой-то вышибала на входе окинул меня тяжёлым взглядом, но я вернул ему взгляд сторицей.

Внутри «Гостиная» была притоном среднего пошиба. Девчонки на сцене трясли грудью, а парни с усталым видом потягивали разбавленный алкоголь.

Местечко принадлежало итальяшке по имени Малыш Кармин Френченза — жёсткому малому, выросшему на Спрус-стрит, сделавшему себе имя в мафиозном клане Новой Англии, а ныне отбывающему срок в Уолполе за рэкет.

Парень, которого я искал, был его шурином. Джонни Шейкс.

Мы выросли в трёх домах друг от друга в Смит-Хилл.

Пока Малыш Кармин сидел за решёткой в Уолполе, всем заправлял Джонни.

Я увидел его в баре со стаканом виски с содовой, подсчитывающего ставки.

Всё тот же старик Джонни — нервный, с широко распахнутыми покрасневшими глазами.

Снова выглядел так, словно не спал неделю, либо только что соскочил с иглы.

Но для Джонни такой вид был в порядке вещей — он был любителем крепкого алкоголя и амфетамина.

Я присел рядом с ним и заказал виски с содовой, а получил в основном содовую с небольшим добавлением виски.

— Какого хрена тебе надо, поганая ищейка? — спросил Джонни. — Каждый раз, стоит мне обернуться, как ты уже чего-то от меня хочешь. Господи, да что на этот раз?!

— Надо глянуть на одно местечко. Колледж-стрит, 66. Рядом с Брауновским университетом. Знаешь, где это?

Джонни только хмыкнул.

В этом городе он был, как паук в своей паутине: не было практически ничего, чего бы он ни знал.

А ещё большинство многоквартирных домов по всему городу, сдаваемых в аренду, принадлежали именно ему.

— Ну, так вали туда и постучи в двери.

— Думал, ты меня представишь хозяевам.

— Вот растёшь с парнем в соседних дворах, а он потом из тебя всю жизнь соки тянет, — проворчал Джонни. — Что случилось на этот раз?

Я сделал глоток виски.

— Работаю на одну дамочку из Милуоки. Её брат там жил, Роберт Блейк. Он сейчас мёртв, удар электрическим током.

— Да ну на хрен? Ток? С моим стариком в 1928 году случилось то же самое. Посадили на электрический стул в Синг-Синг в Нью-Йорке.

— Да нет, идиот. Не электрический стул. Он поджарился из-за какой-то странной молнии, которая попала в окно во время грозы.

Джонни на мгновение задумался.

— Кажется, я его помню. На Федерал-Хилл, да? Все итальяшки тогда были взвинчены: все эти сглазы, горящие свечи, молитвы и заклинания, и прочее… Думали, что в церкви вызвали дьявола… Да? Ты об этом говоришь?

— Об этом.

— Точно, тот парень, Блейк, постоянно ошивался вокруг церкви. По крайней мере, так говорили местные.

Может, Джонни и сидел на колёсах и бурбоне, но ум у него был по-прежнему острым, как лезвие бритвы.

Он сразу же вспомнил о деле Блейка, как и я, когда Элизабет только начала о нём говорить.

Подобное было трудно забыть.

Живущие на Федерал-Хилл итальянцы были страшно суеверными, и всё произошедшее их здорово напугало.

Оно напоминало какое-то постановочное полуночное жуткое шоу ужасов.

Они были напуганы, хотя случившееся зацепило их лишь по касательной. Они не читали дневник Блейка. А я читал. И у меня ладони были мокрыми от ужаса.

— Можешь сходить туда, Лу. Чёрт, конечно, можешь! Я представлю тебя, но… Полегче там, ладно? Не надо снова нервировать этих старых макаронников. Понимаешь, у Малыша Кармина там родственники есть…

Я пообещал ему не наседать.

Но тогда я и понятия не имел, какое осиное гнездо я готов потревожить.

И к чему это приведёт.

На следующий день мы с Элизабет стояли в 66-ом доме по Колледж-стрит и слушали старика — владельца этого места.

Джонни Шейкс замолвил за нас словечко, и вот мы стояли на лужайке во внутреннем дворике и смотрели на высокий дом в колониальном стиле, увенчанный островерхой крышей.

Как и от большинства домов в Провиденсе, от этого пахло вековой старостью. Глядя на него сразу представляешь, как много столетий тому назад из его маленьких застеклённых окон были видны лишь редкие фермы и сельская местность.

Старика звали Гиббонс, и он любил поговорить.

— Помню ли я? Чёрт, конечно, помню! Я в то время жил на Федерал-Хилл. Был жуткий скандал. Все те старые итальянцы переполошились. Палили свечи и перебирали чётки… Чёрт, да это напоминало какой-то карнавал! Безумие какое-то…

Он покачал головой и поднял на меня свои водянистые глаза.

Все говорили о призраках, приведениях и прочей жути. Естественно, это всё чушь собачья! Но те итальянцы такие смешные: верили во все эти суеверия. Они говорили, что какой-то парень, Блейк, пробрался внутрь старой Церкви Звёздной Мудрости на Федерал-Хилл и вызвал из ада самого дьявола… Что-то вроде того.

— А потом начались странные вещи. В июле разразилась гроза с молниями, везде вырубилось электричество, и весь город погрузился во тьму. Итальяшки чуть не посходили с ума, собрались у церкви с зажжёнными свечами, утверждая, что этот жуткий монстр боится света. А спустя некоторое время этого парнишку, Блейка, ударило электрическим током. Чушь, конечно. Вот и всё, что я знаю.

Я не поверил последней фразе Гиббонса.

Да, его память была кристально чиста, и он прекрасно помнил события тех дней, но я по глазам видел, что он верит в намного большие вещи, чем готов мне рассказать.

Пока он пытался уверить нас, что не такой сумасшедший, как все остальные, и не верит в эту чепуху, я окинул взглядом дом.

Он выглядел ухоженным, по большей части, но от одного взгляда на здание у меня мурашки забегали по телу.

Он мне не нравился.

Я ни в малейшей степени не купился на жуткие истории, но вот этот дом был странным.

Окна на верхнем этаже были заколочены досками. Возможно, чтобы кто-то или что-то не выбралось наружу.

— А что с окнами на верхнем этаже? — спросил я.

Гиббонс стёр со лба пот.

— Ну, когда я сюда въехал, они уже были заколочены. Я снимаю оставшуюся часть. Владелец хотел, чтобы они были заколочены, а кто я такой, чтобы спорить? Нам больше никто не живёт. Это были комнаты Блейка.

— Именно их мы и пришли осмотреть, — произнесла Элизабет.

Гиббонс покачал головой.

— Там пыльно и грязно, мисс, и возможно, бегают крысы.

— И никто после Блейка там не жил? — уточнил я.

Гиббонс вытер губы тыльной стороной кисти.

— Никто. И вряд ли кто-то будет. Я иногда слышу кое-что. Знаете, эти звуки старых домов…

— Какие звуки?

— Ну… Удары, стук, что-то такое… Царапание. Нет, это всё, конечно, чепуха. Просто байки про призраков.

— Что ж, пойдёмте, взглянем.

Гиббонсу эта идея не понравилась, но он не посмел возразить, после того, как за нас попросил Джонни. Возможно, он ходит у того в должниках.

Внутри это был типичный для эпохи короля Георга дом с резными деревянным деталями и классическими шестипанельными дверями.

Мы почти могли ощутить запах веков внутри дома; жизни, которыми пропитались его стены.

Гиббонс подвёл нас к винтовой лестнице.

Он вытянул ладонь, как швейцар, ожидающий доллар на чай.

— Джонни сказал, у вас для меня кое-что есть.

Я вскинул брови и посмотрел на старика.

— Ну же, я это не ради «спасибо» делаю.

— Ладно, ладно, — кивнул я.

Элизабет положила ему в ладонь монетку, и старик усмехнулся.

— Если вы не против, я останусь внизу, — произнёс он.

Тусклые, водянистые глаза старика внезапно разгорелись и смотрели перед собой со страхом, как у девственницы, приносимой в жертву.

Я достал фонарь с длинной рукоятью, и мы с Элизабет начали подниматься.

Мы ещё даже не успели подняться до верхней ступени, как у меня внутри всё скрутило.

Может, это случилось из-за историй, а может, из-за чего-то другого. Чего-то химического, что проникало в меня, как яд.

Я почти ощущал поджидавшую нас там тьму; тьму, затаившую дыхание, подобравшуюся для прыжка.

— Вот дверь, — судя по голосу, Элизабет было даже жаль, что она её нашла.

Мы вошли внутрь. Обстановка в комнате была тяжёлой, отталкивающей, угрожающей.

Я практически чувствовал, как атмосфера комнаты проникает в меня, заполняя до краёв чёрной дрожащей субстанцией.

Мне было страшно. Очень страшно.

А я не из тех, кого легко напугать.

Оно тянуло ко мне свои руки, как мерзкий прокажённый, и я чувствовал сырое, промозглое дыхание разрытой могилы. Я повёл фонариком, и на стенах заплясали тени.

Я чувствовал себя напуганным ребёнком в доме с приведениями, который только и ждёт, когда эти приведения выскочат из-за угла.

На своём веку я побывал в разных заброшенных домах и на свалках, и у каждой был свой запах.

Ну, знаете: запах старости, сырости и голубиного помёта… Но запах в бывших комнатах Блейка не был похож на что-то подобное.

Тут стоял резкий, едкий запах гнили и разложения: словно здесь что-то умерло, сгнило во мраке до костей, а помещение с тех пор ни разу не проветривали.

Если не считать того факта, что запах казался недавним, живым…

Элизабет прикрыла нос платком.

— Вы чувствуете запах? — спросила она.

— Да уж, его сложно не почувствовать.

— И кажется… Кажется, он становится всё сильнее.

Вы не представляете, как мне хотело ответить, чтобы она не вела себя, как сумасшедшая идиотка… Но проблема была в том, что я думал точно так же.

Я снова обвёл помещение фонариком.

Комната была пустой, не считая нескольких предметов мебели.

Пыль настолько густо покрывала все поверхности, что из неё можно было связать свитер, да ещё хватило бы на шапку и варежки.

И, конечно, вонь никуда не делась.

Это напомнило мне о квартирке, которую мы с другом снимали после окончания школы.

Когда-то там было похоронное бюро, и теперь никто не хотел там селиться, поэтому мы сняли комнаты по дешёвке.

Но летом во время дождя от влажных, раскалённых стен исходил запах старости и смерти.

Как и здесь… Запах немытых трупов и формалина.

Я продолжал осматривать комнату, пытаясь справиться с поднимающейся к горлу тошнотой.

Пылинки размером со снежные хлопья плавали в лучах света.

— Что это? Вы видели? — произнесла Элизабет.

Да, я видел. Стены были измазаны какой-то вязкой жидкостью, которая засыхала в прозрачную плёнку.

Она напоминала слизь из носа, но было такое чувство, что сочилась она прямо из стен.

И это ещё не всё.

Обои и деревянные панели были изрезаны, словно кто-то исцарапал их ножом… И большим.

Эти отметины были повсюду.

Неровные царапины, проникавшие до самой штукатурки.

— Что это такое? — спросила Элизабет.

— Я… Я не знаю, — признался я. — Может, сюда на спор забирались дети. Вот и…

Это было слабое объяснение, и я это прекрасно понимал.

Но я должен был что-то ответить, и возможно, мне даже удалось бы убедить в этой брехне Элизабет, но тут мой фонарик начал гаснуть.

Словно батарейки разрядились, только вот я поставил новые перед тем, как сюда отправиться.

Я ударил фонариком по бедру, и свет заморгал и снова загорелся, но оставался теперь тусклым, неярким.

И теперь у меня не просто тошнота к горлу подкатила; сейчас все мои внутренности хотели выплеснуться от ужаса наружу.

Я схватил Элизабет за руку и дернул её обратно к двери.

Я схватился за ручку… Дверь была заперта.

Я дёрнул её, повернул несколько раз, но дверь была заперта крепче, чем пояс целомудрия на моей незамужней тётушке. Без шансов.

— Лу…, - начала Элизабет.

Да, я тоже это почувствовал.

Мы здесь были не одни. Клянусь, не одни.

Здесь было что-то ещё, и я чувствовал, как из темноты к моему горлу тянутся бесплотные руки.

Я крикнул Гиббонсу, но тот либо не слышал нас, либо не хотел слышать.

В этот момент латунная дверная ручка раскалилась, причём настолько сильно, словно кто-то поднёс к обратной стороне двери паяльную лампу.

Я бросил фонарик в соткавшуюся напротив нас тьму, и он во что-то попал.

Не знаю, во что.

Но что-то густое.

Фонарик ударился во что-то с глухим звуком, словно угодил в тыкву.

Мы оба услышали сухой шорох, будто по полу тянули изъеденную молью паутину.

А затем скользящий звук, словно из стен вылазило с десяток питонов.

И запах… Боже, мерзкий, тяжёлый, как хранящееся в сарае органическое удобрение.

Сам мрак был неправильным, и я это знал.

Он был слишком густым, слишком плотным; он клубился вокруг нас, тёк и сочился, кружил и поднимался.

— Скиталец Тьмы, — произнесла Элизабет, намекая на бредовые записи в дневниках её брата, на существо, притаившееся в полной темноте.

Но вот в тот момент мне не нужно было много доказательств.

Я выхватил свой калибр.38 и выпустил несколько пуль в направлении звука.

Выстрелы прозвучали в комнате, как раскаты грома, а во вспышках выстрелов мы увидели нечто большое, выползающее из стены; что-то вроде нитей и веревок из серой ткани, образующих громадную, безымянную фигуру.

Я чуть не обмочился.

Я схватил Элизабет за руку и бросился к заколоченным окнам.

Это существо извивалось, увеличивалось в размере, и мы слышали, как оно ползёт и колышется.

— Свет! — закричала Элизабет. — Оно боится света!

Умная девочка.

Я как раз подумал о том же.

Я засунул пистолет в карман пальто и начал изо всех сил дёргать за приколоченные доски.

А за нашими спинами из темноты поднималась живая громада теней.

Было слышно, как она касается стен и потолка, поднимая перед собой большую волну горячего зловония, как вырывающийся из литейной печи воздух.

И тут у меня получилось оторвать одну из досок, и в комнату проникли несколько лучей полуденного солнца, вспоровшие окружающую нас темноту, как острые клинки.

Раздался оглушительный визг, словно кто-то наступил на крысу.

Очень большую крысу.

И вместе с воем тени отпрянули, а я только этого и добивался.

Я отшвырнул оторванную доску и принялся за другие, пока всю комнату не залил дневной свет.

Существо исчезло.

На стенах и на полу осталась розоватая слизь, запахом напоминающая свежеразделанного борова. Но на этом всё.

Элизабет помогла мне оторвать все доски. Из окна открывался вид на одно- и двухэтажные домики Провиденса.

Мы смотрели на здания, узкие дымоходы на крышах, поднимающиеся ввысь деревья и петляющую между ними дорогу.

А вдалеке виднелся Федерал-Хилл — множество многоквартирных, собранных вместе домов, словно собранный ребёнком конструктор из кубиков.

А на вершине холма тянулась шпилем к небу разваливающаяся Церковь Звёздной Мудрости.

Да, мы смотрели именно на то, что повергло Роберта Блейка в пучину безумия.

— Давайте выбираться отсюда к чёртовой матери, — произнёс я.

Следующий шаг я решил сделать в одиночестве.

Я высадил Элизабет у отеля «Корона» на Вейбоссет-Хилл и отправился на Федерал-Хилл.

Нужно было осмотреть эту церковь собственными глазами. Конечно, мне хотелось этого так же, как и собственноручно обрубить пальцы тесаком, но… Деваться некуда.

Это моя работа.

Конечно, я мог солгать и поводить Элизабет за нос, но я был не таким парнем.

Может, я и не самая яркая звезда на небосклоне, но если мне платят деньги, я продолжаю честно гореть изо всех сил.

Кое-что до сих пор не давало мне покоя ещё с тех комнат на Колледж-стрит, и теперь пришло время со всем разобраться.

Я неплохо знал Федерал-Хилл.

Улочки там были старыми, узкими и запутанными, как клубок змей.

Я подъехал как можно ближе, а потом отправился пешком.

Я видел множество людей на улицах, слышал голоса, говорящие на итальянском и португальском.

У подъездов толпились старики, а женщины присматривали за копошащимися в грязи детьми.

Над головами хлопало и трепыхалось развешанное на верёвках стираное бельё.

В деревянных клетях сидели цыплята и кролики, а торговцы с ручными тележками продавали всё: от столового серебра до жареных сосисок.

Но, чем ближе я подходил к церкви, тем меньше мне встречалось народа, и, в конце концов, я остался один-одинёшенек на большой булыжной мостовой перед зданием.

Чуть дальше раскинулась небольшая площадка.

За ней стояла церковь, отгороженная покосившейся железной и уже ржавой оградой.

Сделав глубокий вдох, я поднялся на насыпь и протиснулся сквозь щель в заборе.

Я оглянулся, но не увидел за собой ничего, кроме грязных зданий, обветшалых домов и нескольких любопытных лиц, выглядывавших из окон.

Я был сам по себе, и я это прекрасно осознавал.

Я пересёк внутренний двор — жёлтый, мертвый и бесплодный; земля под ногами потрескалась, словно я находился в пустыне.

Церковь походила на какой-то гигантский кладбищенский саркофаг или усыпальницу, которая поднималась прямо из мёртвой земли.

Стены были грязными, заросшими мхом и лишайником, а крыша зияла дырами от бесчисленных бурь.

Окна были высокие, стрельчатые и закопченные.

Чуть выше располагалась колокольня, увенчанная длинным сужающимся шпилем, который склонился в сторону и грозился с минуты на минуту обвалиться на землю.

Это было действительно жуткое место, и от одного взгляда на церковь кровь в моих жилах похолодела, словно под воздействием хладагентов.

Интересно, о чём думал Блейк, когда стоял на том же месте, что и я?

Я решил, что двери церкви будут заперты, как упоминал в своих дневниках Блейк, поэтому обошёл нагнетающее тоску здание с другой стороны, пробираясь через сорняки и торчащие из-под земли обломки старых памятников.

Я нашёл открытое окно подвала и влез внутрь.

Внутри включил фонарик и в его свете рассмотрел ящики, бочки и свисающую со стропил густую паутину.

Я слышал, как кто-то бегал и скрёбся в темноте, но это было не удивительно.

В старой заброшенной дыре, подобно этой, должно быть полно крыс.

Поднявшись наверх, не терял времени.

Я прошёл по проходу, вздымая клубы пыли.

Скамьи были грязными, изъеденными червями и затянутыми белым кружевом паутины.

Я двинулся через неф в холл и обнаружил винтовую лестницу, которая поднималась в башню.

Она была узкой, крутой и тоже заросшей паутиной.

От стоящей в воздухе пыли я чихнул.

Лестница доходила до комнаты, которая в обычной церкви была бы колокольней. Но это место нельзя было назвать «обычным».

Ничего удивительного.

Когда-то это место называлось Церковью Свободной Воли, прежде чем в 1840-х годах её не передали Церкви Звёздной Мудрости.

Руководил им профессор Боуэн — о нём в своих дневниках упоминал Блейк.

Предположительно, последователи Звёздной Мудрости были одержимы неким странным древнеегипетским камнем, с помощью которого они могли призывать в наш мир Скитальца Тьмы, так же известного под именем Ньярлатотеп.

Не думайте, что я верю во весь этот бред, просто придерживаюсь фактов.

Как только вошел в помещение, то почувствовал, что задыхаюсь.

Стены располагались близко друг к другу, а створки окон прогнили.

Воздух был странным: сухим, с непонятным мускусным запахом, напоминающим секрет желез рептилий.

Я стоял на пороге, судорожно втягивая воздух и понимая, что могу потерять сознание. Голова кружилась, как шарик на колесе рулетки.

Но спустя пару секунд, в голове прояснилось, и я мог соображать.

Я тяжело сглотнул и обвёл фонариком помещение.

И видел то же, что видел Блейк… Ту же комнату, те же стулья с высокими спинками, стоящие перед каменным постаментом. А на том постаменте — жёлтая металлическая коробка.

А в коробке…

Матерь Божья! Сверкающий Трапециоэдр.

Этого не могло быть. Но вот он — лежит прямо передо мной.

Судя по информации, которую узнала Элизабет и её семья, сразу после смерти Блейка сюда пришёл доктор по имени Декстер, знакомый с ситуацией, забрал камень и бросил его в самый глубокий залив Наррагансетт.

Похоже, он полагал, что этот артефакт способен изгнать Скитальца.

Но если это так, то зачем, во имя всего святого, он решил выбросить камень в самые тёмные бездны, которые можно только отыскать?!

Когда Элизабет рассказывала мне об этом, я решил, что всё это чушь собачья, и, похоже, так оно и было, ведь вот он, Сверкающий Трапециоэдр, прямо передо мной.

Он выглядел как чёрный кристалл размером с кулак.

Он мерцал и блестел; по его поверхности пробегали красные прожилки, напоминающие кровеносную сеть.

Это был камень, в который смотрел Блейк, и с помощью которого призвал Скитальца Тьмы.

Чтобы показать самому себе, насколько я крут, я достал сигарету, прикурил её и в свете тлеющей сигареты осмотрел камень.

Сначала ничего не произошло.

А затем мой взгляд оказался прикован к Трапециоэдру, и я не мог его отвести.

У меня начались галлюцинации, словно я накурился опия.

Бредовые картинки сменялись у меня в голове одна другой: высокие горы, словно из битого стекла; каменные башни; невероятные города на скалах…

А затем я увидел кое-что ещё. То, что заставило меня похолодеть внутри.

Тьма, что была за гранью тьмы.

Живой вихрь пульсирующей черноты, которая, как говорил мне разум, находилась за пределами самых дальних уголков космоса; примитивное, безумное место; и именно там, в центре вихря, я ощутил волю, сознание и непристойные мысли Скитальца Тьмы.

Мне повезло, что я тогда закурил, иначе сейчас я бы это не писал.

Окурок догорел и обжёг мне пальцы, и именно эта боль привела меня в чувство.

Иначе… Иначе это первобытное дыхание тьмы высосало бы из меня всю сущность до самых костей.

Я вскрикнул и уронил сигарету.

Мой фонарик начал затухать, как в комнатах Блейка.

Атмосфера здесь и так была не самая праздничная и больше напоминала фамильный склеп в полночь, но теперь стала вообще гнетущей и мрачной.

Аж вены хочется вскрыть…

Нездоровая, тягостная, непонятная.

Начал подниматься очень старый и неприятный животный запах.

Он напомнил мне запах, исходящий от клеток мартышек в зоопарке летним жарким днём: запах гниющей соломы и кишащего мухами дерьма.

Отвратительный.

Запах появления Скитальца Тьмы…

Этой ползущей чумы, имеющей десятки имен в десятке культур.

Я призвал его, уставившись на это чёртов камень, и теперь он идёт.

Ньярлатотеп постучал в дверь, и я открыл её ему.

Мой фонарик давно потух, и я бросил его на пол.

Я слышал, как оно растёт над моей головой под сводом колокольни без окон, ширится, увеличивается, как отодвигающая здоровые ткани опухолевая ткань.

Оно росло само по себе, достигая необъятных размеров.

Я стоял в темноте и ждал, когда оно приблизится.

Я пришел в эту разрушенную церковь, чтобы встретиться с существом лицом к лицу, и не сбегу до того момента.

Не передать словами, насколько я был напуган.

Мои внутренности переплетались в узлы.

Моё сердце колотилось, в висках ломило.

Моя кожа натянулось настолько туго, что вот-вот грозила лопнуть.

Камень светился, словно наэлектризованный; балки над головой скрипели, и я услышал скользящий звук, словно существо протекло через люк.

Я задержал дыхание и напрягся.

Он пришёл сюда за мной, только его ждал сюрприз.

Я закричал, ощущая близость этого кошмара, вдохнул его маслянистый запах и засунул руку в карман пальто, вытаскивая принесённую с собой сигнальную шашку.

Скиталец был близко.

Он дохнул на меня из вонючей темноты.

Я не сомневался, что это он.

Набежавшая волна тепла обрушилась на меня; огненный шторм, который опалил мне брови и обжёг лицо.

Его дыхание напоминало пламя горнила; тёмный, безымянный жар, зародившийся где-то в беспросветных кипящих подвалах Вселенной.

Я отвернул колпачок на шашке, и она зашипела, освещая комнату красными всполохами.

Я видел Скитальца две или три секунды, пока он не отпрянул и не растворился в тени.

Но когда свет нашёл его, я увидел тягучую плоть, которая таяла сейчас, как мокрая глина.

Огромное, чёрное, блестящее от слизи существо с длинными дрожащими щупальцами, торчащими из живота, как кишки сбитой на дороге собаки.

Они извивались, раскручивались, а на конце каждого щупальца располагался рот с множеством острых, как спицы, зубов.

У меня больше не хватает слов, чтобы описать его.

Огромный. Злобный. Полный ненависти.

Казалось, вот его тело шевелится от перекатывающихся мышц, а в следующую секунду оно уже расползается, как желе, и сочится чёрной дымкой.

Я увидел гигантский красный глаз размером с колёсный диск. Он посмотрел на меня, а потом моргнул, как потухающая звезда, и исчез так быстро, что я не мог сказать, а точно ли я его видел.

Скиталец был соткан из теней и мрака, и меня не покидало ужасное чувство, что я видел только часть его.

А затем он исчез.

Именно это мне и показали мои глаза… и в то же время, я увидел в голове нечто совсем иное — искаженные, фрагментированные изображения, как отражение в засвеченной поверхности зеркала.

Это был какой-то пульсирующий стеклянный шар, из которого торчали паучьи конечности и колышущиеся отростки, ползущие, напоминающие паутину нити всевозможных цветов и оттенков, которые я прежде никогда не видел.

И точно посреди этого хаоса, как яйцо в гнезде, расположился огромный безжизненный глаз, который, как я прекрасно понимал, мог в любую секунду высосать мой разум.

Он наблюдал за мной.

Он разделился на два глаза, затем на четыре, на восемь, на шестнадцать — и так дальше, в геометрической прогрессии, как мыльные пузыри.

Его образ заполнял мой разум и сознание, заполнял пространство и время и…

В следующую секунду я бежал вниз по винтовой лестнице, хныкая, пуская слюни и почти сойдя с ума.

Я пулей вылетел из колокольни.

Я плохо помню происходящее.

От вида того существа что-то в моей голове щёлкнуло, и я не мог прийти в себя, пока не оказался на улице, ползущим среди обломков памятников с горящим лицом, бормоча себе под нос какую-то несуразицу.

Наконец, я смог подняться на ноги и бросился вниз по улице.

Старухи злобно зыркали на меня, а женщины кричали вслед на итальянском и быстро уводили своих детей по домам.

Несколько мужчин швырнули в меня камни.

Не знаю, возможно, они ощущали на мне запах этого чудовища.

Когда я добрался до своей машины, рядом с ней, облокотившись на капот, стояли двое патрульных.

Они заметили меня и выхватили пистолеты.

— Отдышись, сыщик, — произнёс коп помоложе.

Я поднял руки, готовясь пройти через заведённый порядок.

— Так, так, так, — произнёс второй сиплым голосом, — а не Лу Спэрроу ли это, известный частный детектив?

Я понятия не имел, кем был младший коп, но второй был Аль Бреннан, старожил Центрального полицейского участка.

Он был тёртым калачом. Мы давно были знакомы.

Мы не просто не нравились друг другу; мы друг друга не переносили.

Всё началось с тех пор, как я увёл у него девушку. После этого я никогда не мог смолчать, когда он начинал выпендриваться, а он несколько раз по различным причинам пытался отобрать у меня лицензию, а один раз даже подстрелил.

Да, мы были близки, как ложки в ящике.

Каждый раз, когда мы сталкивались, у меня всё тело болело от его объятий, и с лица приходилось стирать слюну от его поцелуев.

— Какого хрена тебе надо? — спросил я. — Что случилось? Не нашёл алкашей или детей, которых можно прижать за переход дороги в неположенном месте, а, ирландский кусок дерьма?

Может, будь я в лучшем состоянии, а не выжатый, как лимон, я бы заметил, как он замахивается дубинкой. Но я не заметил.

Он ударил меня по затылку, и я тотчас свалился на землю; перед глазами заплясали звёздочки.

Я сморгнул пелену с глаз. Он стоял прямо надо мной, такой же милый, как жующая собственное дерьмо мартышка.

— По-прежнему не умеешь держать язык за зубами, Спэрроу?

— Слушай, расслабься, ладно? — произнёс я. — Если это насчёт твоей матери, так это была её идея, я просто сделал снимки…

Он начал бить меня ногами по лицу, пока я не потерял сознание.

Спокойной ночи, милый принц…[2]

Позже, придя в себя, я почувствовал себя не лучше валяющегося на полу бревна.

Я открыл глаза и понял, что нахожусь в полицейском участке.

Но не в камере, а в офисе, который прекрасно знал.

Всё тело болело, словно Бейб Рут[3] отрабатывал на мне удары.

Во рту был привкус крови.

Голова раскалывалась.

И всё это — за какие-то паршивые пятьдесят баксов в день.

Должен быть лучший способ зарабатывать деньги.

— Господи, Лу, — услышал я голос. — Ты в порядке?

— Ага, только дай шалтай-болтаю время прийти в себя.

Я лежал на диванчике, и когда попытался сесть, голова закружилась.

— Мне нужен глоток чего-нибудь крепкого.

Много лет назад, до того как стать частным детективом, я был копом.

И десять лет работал в этом самом участке.

Я сносил не одну пару ботинок, прочёсывая кварталы Бенефит-стрит и Мейн-стрит.

И однажды схватил одного мудака, которого мы выслеживали уже почти месяц.

Этот парень изнасиловал маленькую девочку, а затем так сильно избил, что она умерла на операционном столе.

Можете представить, как мы, копы, чувствовали себя.

Наша работа — защищать людей от подобных животных, а мы облажались.

Когда я поймал этого урода на Черч-стрит, а не стал сдерживаться.

Я из бил его так, что он шесть недель провёл в больнице, а потом ещё восемь мог питаться только кашками и бульончиками.

Меня отстранили от работы на неопределённый срок, но я не стал дожидаться решения начальства.

Я сдал значок и ушёл.

С того случая прошло почти двенадцать лет, но копы до сих пор знали меня, уважали за то, что я сделал, и сияли, если я заходил в участок.

Коп, который налил мне виски, был Бобби Уокер — лучший сыщик, которого я когда-либо встречал.

— Снова ты и Бреннан, — протянул Бобби. — Когда вы, парни, уже научитесь хорошо себя вести? Господи, Лу! Только скажи, каким образом ты хочешь всё уладить. Тут ты командуешь. Хочешь его значок — получишь. Если шеф узнает о случившемся, он точно заберёт его у Бреннана.

Мне не нужен был значок Бреннана.

Он был, честно говоря, мелкой сошкой.

После встречи с той милашкой на колокольне парни, вроде Бреннана, мне казались смехотворными.

Я был зол и расстроен, но единственное, что пострадало в стычке с копом, это моя гордость.

Я сел, помассировал тяжёлую голову, закурил сигарету и начал думать о том, что произошло, и том, что ещё только грядёт.

Как и Блейк, я потревожил Скитальца Тьмы.

А я знал из дневника Блейка, что каждый раз, когда Скитальца тревожат, начинают исчезать люди.

Не будите спящую собаку?

Нет, это не про меня! Если Лу Спэрроу видит спящую собаку, он обязательно пнёт её прямо в голое пузо!

Господи. Когда Элизабет пришла ко мне с этой дикой историей, я не поверил ни единому её слову.

Я пошёл на дело неподготовленным и теперь разворошил осиное гнездо, а это неизбежно будет стоить невинных жизней.

— Это наше с Бреннаном дело, — сказал я Бобби.

— Ну, как хочешь, Лу.

Я видел, что Бобби хотел того же.

Я знал, что он мечтал об увольнении Бреннана из органов, но не таким способом.

Дело об избиении бросит тень на весь участок, и потребуются годы, чтобы от этого пятна избавиться.

— Но я попрошу тебя об одолжении, Бобби, и немаленьком, — я вкратце рассказал Бобби о деле Роберта Блейка, о котором он, не сомневаюсь, прекрасно помнил.

— О, Господи, Лу… Это хреново. Очень хреново.

Бобби покачал головой.

— Мы рассматривали это дело под разными углами, но никогда не получали новой информации. Если ты, конечно, не станешь верить в эти бредовые истории. Это был странный случай. Расследование длилось месяцы. И знаешь, что мы, в конце концов, сделали?

— Что? — спросил я, выдыхая дым.

— Мы засунули папку с делом в ящик и заперли его. Если честно, я был рад этому. Видишь эту седину на моих висках? Знаешь, откуда она? Из-за этого дела Блейка у меня половина волос стала седыми, а по ночам кошмары снились!

Я вздохнул и рассказал Бобби о посещении комнат Блейка и старой Церкви Звёздной Мудрости.

Его лицо превратилось в серую безжизненную маску, когда я рассказал ему подробности.

Если бы кто-то поведал мне такую историю, я рассмеялся бы ему в лицо.

Но Бобби не рассмеялся.

А вот выпить ему, похоже, было надо.

Он налил себе стакан виски. Выпил залпом.

— Твою мать, — прошептал он. — Это снова начнётся… Снова начнётся.

— Если мы это не остановим, — заметил я.

— Каким образом?

— Отдай мне папку с делом Блейка, и я тебе потом расскажу.

— Господи, Лу, да она в хранилище под замком! Мне нужно разрешение капитана.

— Да ладно, Бобби, ты же знаешь: через капитана будет слишком долго.

Бобби выпил ещё виски.

— Ну, ты, мать твою, и скотина. Всегда толкаешь меня на неприятности. А мне, между прочим, всего пять лет до пенсии.

И Бобби принёс мне папку.

И сделал для меня кое-что ещё.

Сказал, где находится Бреннан.

Сейчас он был переведён на нижний этаж и стал обычным бумажным клерком.

Я спустился вниз и нашёл его в хранилище. Стол был завален бумагами.

Сам Бреннан рылся в шкафу спиной ко мне.

— Эй, Бреннан, — окликнул его я. — Ты мне должен, я спас свой значок. Можешь не благодарить.

— Иди на хрен! — огрызнулся тот.

Я захлопнул дверь, и он повернул ко мне свою мерзкую ирландскую рожу как раз вовремя: мой правый кулак врезался ему в челюсть, отбрасывая назад. Бумаги разлетелись в стороны.

Бреннан был уже большим мальчиком. И крепким.

Он быстро пришёл в себя, и я добавил ему в челюсть с левой, а затем снова правой.

Он зашатался, и я врезал ему коленом в живот, а затем локтем по затылку, и Бреннан кучей свалился мне под ноги.

И только после этого я повернулся к выходу.

Когда он попытался подняться, я рывком распахнул дверь, со всей силы ударяя его по голове, и он отключился.

Я закрыл дверь и пошёл своей дорогой.

Остановился в вестибюле и осмотрел себя.

Над бровью наливались лиловым несколько синяков, а лицо выглядело так, словно я слишком долго пролежал в июле на пляже.

Краснота напоминало простой солнечный ожог.

Вот что с моей кожей сотворил жар от той твари.

Если бы она подышала на меня чуть дольше, то можно было бы меня уже потыкать вилкой и посмотреть, не потечёт ли уже прозрачный сок, как из хорошо пропеченного мяса.

Наша первая настоящая встреча оказалась патовой.

Но следующая будет не такой.

Когда я разберусь со Скитальцем Тьмы, я буду в его чёрном списке идти прямо за палящим солнцем.

Дело Блейка.

Оно было размером с телефонный справочник Манхэттена и не намного легче.

В нём были не только бумаги, но и картинки.

По большей части — обычная хрень с описанием места преступления.

А вот отчёт коронера был довольно интересен.

Дело в том, что коронер так и не пришёл к окончательному мнению, что послужило причиной смерти Блейка.

Предположительно, его сердце остановилось, но это случилось из-за какой-то органической патологии или из-за того, что он увидел перед смертью?

И, в конце концов, указали наиболее вероятную по патологоанатомическим изменениям причину: удар электрическим током.

Удобная, безопасная.

Но ещё у него были ожоги.

Это не было отражено в заключении, и этого было не услышать в сплетнях на лавочках.

Да, его не поджарили до хрустящей корочки, но ожоги определённо были.

Все волосы были опалены, а на лице, руках и других незащищённых участках тела появились ожоги второй-третьей степени.

Коронер решил, что это вполне вписывается в теорию с ударом электротоком.

Но я смотрел в зеркало на свою рожу и понимал: Блейк столкнулся с чем-то неприятным — и была это далеко не молния.

Бобби был прав насчёт глубокого расследования.

Его парни показали себя с хорошей стороны, опросив десятки людей на Федерал-Хилл и получив несколько довольно диких историй.

Истории о древнем культе Звёздной Мудрости были широко известны, и их ещё не забыли. Рассказывали, что приверженцы этого культа призывали демона с помощью какого-то чудного камня, и тот глубокими ночами крал людей.

А Блейк, говорили итальянцы, растревожил это существо.

В этом его вина.

Также к делу были подшиты некоторые исторические факты, касающиеся прошлого старой церкви.

В 1869 году, когда Федерал-Хилл был ещё преимущественно ирландским кварталом, исчез парень по имени Патрик Риган, и в церковь ворвалась местная шпана.

В 1876 году произошла новая череда исчезновений, а в 1877 городские власти разогнали собрания Звёздной Мудрости.

Большинство последователей убрались из города.

Поговаривали о похищениях людей и тому подобном.

Но на этом всё не прекратилось: каждое десятилетие или около того исчезали люди. И всегда — глубокой ночью.

Вероятно, для части исчезновений существовали вполне обычные объяснения. Но не для всех.

Один из детективов был умным малым.

Он взялся за дело с удвоенной силой.

Он просмотрел все дела о пропавших людях, навёл кое-какие справки и пришёл к выводу: все люди исчезали в окрестностях Федерал-Хилл самыми тёмными, безлунными ночами.

А поскольку по всему Провиденсу было проведено электричество, люди исчезали именно тогда, когда его отключали. И выясняли это, когда свет включался.

А в ночь, когда умер Блейк, произошли сбои в работе электросети.

И теперь, когда я расшевелил это чудовище, похоже, грядут новые неполадки в электроснабжении.

Бобби не понравилось то, что я ему рассказал.

Но он слушал, и, в конце концов, мы сделали всё по-моему.

Не думаю, что проживи я хоть сто пятьдесят лет, я смог бы забыть тот ужас, с которым мы столкнулись в церкви.

Даже когда я просто пишу об этом, волосы у меня на загривке встают дыбом.

Надо отдать Бобби должное.

Может, я и составил весь план, но в жизнь его воплотил именно он.

Спустя три дня после моего визита в церковь, мы стояли на широкой, мощёной булыжником площади у ограды.

С нами было восемь патрульных машин. Они выстроились у забора таким образом, чтобы по приказу Бобби свет всех фар попадал прямо на церковь.

Также у нас было два мощных прожектора на бортовом прицепе, вроде тех, что используются на местных ярмарках.

С их помощью мы могли ночь превратить в день.

Улица позади нас была перекрыта заградительными барьерами и несколькими копами, а рядом с заграждением стояло порядка сотни итальянцев со свечами.

Старухи молились и кричали, падали на колени и рыдали.

Все окна, выходящие на церковь, были либо плотно занавешены шторами, либо закрыты ставнями.

И в каждом из этих домов горели либо электрические лампочки, либо газовые лампы, либо свечи.

Мы были готовы.

От нас требовалось только выманить Скитальца Тьмы наружу.

Может, нам стоило ожидать, пока чудовище вылезет само из церкви, как унюхавший кусок сырого мяса дикий пёс, но мы не хотели ждать. К тому же, Бобби не мог удерживать силы полиции на долгое время.

С нами пришли двадцать полицейских.

Похоже, мне всё же придётся идти внутрь.

Но Бобби моментально отмёл эту идею.

— Нет, Лу, ты не пойдёшь. Ты гражданский, а это полицейская операция.

Я ещё никогда не был рад остаться в стороне.

Бобби нашел нескольких добровольцев среди копов, а мой старый приятель Бреннан был чрезмерно счастлив их возглавить.

Никто из них толком не понимал, на что идёт.

Они знали лишь то, что внутри укрывается группа вооружённых сектантов.

Это было единственным правдоподобным прикрытием, которое мы с Бобби смогли придумать.

Возможно, итальянцы с Федерал-Хилл знали, в чём дело, но Бобби нужна была история, которую можно доложить капитану.

В общем, Бреннан повёл ребят в церковь.

Надо было выманить это чудовище, а потом в дело вступят прожекторы.

Я предчувствовал беду. Большую беду.

Я дважды видел, как Скиталец заставляет мой фонарик гаснуть. Похоже, каждый раз, когда в Провиденсе проблемы с электричеством, происходит то же самое.

Я не сомневался, что Скиталец сможет воздействовать на наши электрические фонари и фары, поэтому заранее позаботился о страховке.

Прямо перед входом в церковь я установил шесть столитровых бочек с бензином, связанных друг с другом и подсоединённых к общему центральному детонатору.

Бобби эта идея не понравилась, да и несколько копов при виде такой бомбы удивлённо вскинули брови, но я уговорил Бобби.

Парень взялся за громкоговоритель.

— Поосторожней там! — крикнул он вслед удаляющейся фигуре Бреннана. — Не стрелять! И аккуратно с горючим!

Бобби сильно потел и переживал.

Если всё провалится, ему придётся подать в отставку.

Он сильно рисковал, соглашаясь на мои сумасшедшие авантюры.

Но в глубине души он понимал, что я прав. Он чертовски устал от дела Блейка и от этой церкви.

Эта проблема, как опухоль, росла и отравляла организм Бобби, и он осознавал, что её пора вырезать.

Мы сидели перед церковью в темноте спустя почти два после смерти Блейка.

Ночь была холодной и сырой. Огромную, нависшую над нами готическую церковь обвивали тени.

Её острый шпиль, казалось, пронизывал похожие на островки сливок облака.

Ещё одна ночь ожидания.

Иногда мне казалось, что только этим я и занимаюсь.

Из-за своей работы я был, как и Скиталец, преимущественно ночным существом.

Такова была моя жизнь: ночь сменяла ночь, пока я практически не забывал, как выглядит и чем пахнет день.

— Сколько у них времени? — спросил Бобби.

Я вытащил сигарету.

— Немного… Совсем немного.

Но всё оказалось не так.

Ожидание было невыносимым, и я почти жалел, что не отправился внутрь.

Может, те парни и отлично задерживали преступников и выбивали из них признания, но сейчас они должны были столкнуться с чем-то совсем для них новым.

Новым для всех нас.

Скиталец тьмы. Не человек.

— Что-то… Что-то происходит, — услышал я, как прошептал один из патрульных.

Так и было.

Я сначала не мог понять, что случилось, но чувствовал, как меня прошиб пот.

Было такое же ощущение, как перед грозой, когда падает столбик атмосферного давления.

До сих пор дул холодный ветерок; несильный, но заметный.

И вдруг он прекратился.

Наступила полнейшая тишина, как на кладбище.

Воздух стал тяжёлым.

Нас окутала горячая волна воздуха, которого ещё пять секунд назад не было.

Я чувствовал, будто этот жар просачивается через землю.

А за этим последовал внезапный кисловатый запах, напоминавший плавленую проводку.

В толпе за заградительными барьерами пронёсся ропот.

Я слышал, как несколько причитавших женщин начали молиться дрожащими голосами.

— Какого хрена…, - произнёс Бобби.

В церкви что-то происходило.

Полагаю, именно оттуда и начались все эти атмосферные возмущения и аномалии.

Изнутри до нас донеслось рычание, треск, скрип, словно ломались старые потолочные балки либо сама церковь грозилась вот-вот вырвать себя из земли.

Мы услышали гул, словно здание поднялось кверху, а затем вновь опустилось наземь.

Земля сотряслась от удара.

Шпиль содрогнулся.

Послышался звон осколков и треск.

Церковь начала раскачиваться из стороны в сторону, обломки кирпича падали на поросшую сорняками землю.

Словно началось землетрясение, и здание может развалиться в любой момент.

Стёкла в окнах начали трескаться, опоры подкосились и сломались, а причудливая лепнина под крышей откололась и обвалилась.

Я услышал выстрелы. И затем — тишина.

На нас налетел порыв горячего, сладковатого, неприятного воздуха, напоминавшего по запаху подгнившее и разлагающееся мясо. Несколько человек упали на колени.

Бобби по громкоговорителю призывал своих людей вернуться.

Но это было бесполезно, потому что в этот момент, поднялся оглушительный, громовой вопль, низкий и раскатистый, как пароходная сирена, отдававшийся эхом в ночи.

Все заткнули уши.

Звук шёл от церкви. Это было сочетание сирены воздушного налета и гортанного рёва чудовища, от которого начинали кровоточить разрывающиеся барабанные перепонки и трескались окна в патрульных машинах.

— Включайте освещение! — прокричал Бобби.

Патрульные включили фары и прожекторы, превращая мрачную ночь в яркий полдень.

Свет прожекторов охватил церковь, и мы все увидели, как ходил ходуном шпиль, и как бежали трещины по старой каменной кладке.

Люди в толпе кричали, и я слышал, что некоторые из копов начали молиться.

Не прошло и пяти секунд с тех пор, как мы включили прожекторы, как снова послушался вопль, но на этот раз — усиленный десятикратно.

Лобовые стёкла трескались, люди кричали и плакали; какофония звуков волной прокатилась над крышами Провиденса.

Мы увидели фигуру, бегущую через двор церкви. Коп. Один.

Он спотыкался, как пьяный, и прикрывал лицо рукой от бьющего в глаза света; наверно, у него было чувство, словно он смотрит на солнце.

И пока он бежал, двойные дубовые двери церкви распахнулись, и из них вырвался поток воздуха, пахнувшего поджаренной плотью.

Это было похоже на ураган из пепла, обломков и пыли.

Раскалённый и тошнотворный.

Порыв ветра опрокинул копа на землю, и мы слышали, как он заорал.

— Там в темноте что-то есть! — прокричал он. — В темноте… Что-то вышло оттуда… Что-то вышло из темноты и схватило их, просто всех их схватило…

Он пытался подняться на ноги, но ветер сбивал его, а форма трепыхалась и хлопала по телу.

Мы едва могли что-либо разглядеть, когда в лицо ударил горячий, зловонный воздух с мелким песком.

Все свечи и факелы в толпе были задуты.

Запах был невероятно мерзкий… Запах разложения, рвотных масс, опаленной плоти и ещё десяток других, который мой мозг даже не мог описать.

Но больше всего мне запомнилась сухая, пыльная вонь старости, азота и песка, запах сгнившего савана и вещей, похороненных в гробницах на бессчётные века.

Словно сейчас перед нами открылся склеп, запечатанный столетия назад.

Ветер ударился в нас и затих.

Но не умер.

Он словно повернул обратно.

Будто до этого церковь выдохнула, а теперь снова делала вдох.

Образовавшийся вакуум чуть не засосал нас всех внутрь.

Единственного выбежавшего из церкви копа подняло в воздух и затянуло обратно.

Мы все ощутили, как над головами пронёсся чистый, непередаваемый ужас.

А когда этот грёбаный ветер затих, воздух вокруг нас стал не просто горячим; он стал пахнуть озоном и потрескивать от статического электричества.

И все осветительные приборы в Провиденсе вышли из строя.

Лишь в нескольких домах остались гореть масляные лампы и газовые фонари, но их света едва ли хватало, чтобы рассеять опустившийся на город мрак.

Я был так напуган, что не находил себе места.

Церковь содрогнулась, черепица с её крыши взметнулась к небу, словно её затягивал в себя смерч.

Колокольня рухнула. Несколько пролётов стены обвалились.

И тут дрожащий шпиль раскололся.

Я видел, как это произошло.

Он раскололся, как бревно от удара топора.

И из этой трещины, как и изо всех дыр и щелей в здании фонтаном выплеснулось какое-то маслянистое вещество.

Оно было тёмное, мутное, как паучья кровь, и чёрное, как нефть.

Но это была не жидкость, а всё те же живые, наделённые сознанием тени, которые я видел раньше.

Они окружили церковь ледяным, тягучим, колеблющимся потоком.

Всё это истекало из Скитальца… Постоянно движущаяся, иссиня-чёрная сеть, как чернила кальмара.

Оно изливалось из церкви, и фары патрульных машин начали тускнеть одна за другой.

Но прежде, чем они все потухли, я рассмотрел, как нечто гигантское и слизкое вылазит из расколовшегося шпиля, как отвратительный эмбрион из зародышевых оболочек.

А затем наступила тьма.

Бобби схватил детонатор, но ничего не произошло.

— Грёбаные провода перерезаны! — прокричал он.

Тьма наполнилась криками людей, топотом ног убегающих, воем вылезающего из крыши церкви монстра и удушливым гнилостным запахом.

Я знал, что провода не были перерезаны.

Детонатор срабатывал от электричества, а оно было отключено, как и любая батарея и генератор в Провиденсе.

Я слышал, как разваливалась церковь, когда из неё этой ночью рождался Скиталец Тьмы.

И сегодня он окончательно насытится…

Это хищное, безумное создание пожрёт весь город.

Оставался последний шанс.

Я пробрался через ряды полицейских к стоящему в конце парню, который сжимал в руках мощную винтовку.

Я выхватил оружие, вскарабкался к ограде и вцепился в прутья.

От монстра исходил такой жар, словно я подставил лицо к зеву доменной печи.

Я всунул винтовку между прутьями ограждения и выстрелил туда, где, в моём представлении, стояли бочки с бензином.

Первая пуля прошла мимо, но во вспышке выстрела я смог скорректировать траекторию и выстрелил второй раз.

Пуля угодила в бочки, и они взорвались с оглушительным грохотом. Взрывной волной меня отбросило от забора на капот патрульной машины.

Прямо перед церковью в небо поднялся огромный столб огня.

Тогда мы в первый раз действительно смогли рассмотреть Скитальца Тьмы.

Сначала он представлял собой бесформенную массу с колышущимися лентами и отростками живой, извивающейся черноты.

А когда колокольня развалилась окончательно, он развернулся, окрашенный мерцающим рыжим пламенем.

Он не был чёрным, как мне представлялось — так казалось из-за теней, которые его составляли.

На самом деле он был бледным, даже почти прозрачным, как личинка.

Абсолютно лишенный цвета, как и всё остальное, рождённое в полной тьме.

Я видел пульсирующую, извивающуюся сеть просвечивающихся зелёных и фиолетовых артерий.

Когда монстр, состоящий из развевающейся плоти и бурлящих теней, выпрямился, я увидел, что он имеет овальное, вытянутое туловище.

По обе стороны тела у него имелись гигантские, перепончатые, грубые крылья на костных остовах размеров с корабельную мачту.

Я увидел одинокий, горящий красным, разделённый на три части глаз, исходящий паром, как брошенный в воду раскалённый уголёк.

Когда Скиталец вытянул свою тушу из церкви, я заметил, что нижняя часть его тела состоит из тысяч извивающихся щупалец, каждое из которых заканчивалось зазубренными присосками размеров с крышку канализационного люка.

Они тянулись на сотни метров вниз, цепляясь за фундамент церкви, подобно корням дерева.

Но когда Скиталец потянулся вверх, щупальца освободились, и церковь рухнула.

Это был Ньярлатотеп.

— Господи Иисусе, чтоб я сдох, — выдохнул Бобби.

Аминь.

Скиталец резко, пронзительно зажужжал; крылья захлопали, поднимая вокруг него смерч.

А затем он начал растворяться.

Только так я могу описать происходящее.

Его плоть превратилась из бесцветной в кроваво-красную, яркий цвет которой очертил сморщенное тело, а затем стала полностью чёрной.

Из клубов дыма вылетали языки пламени.

Это напомнило мне кадры хроники крушения дирижабля «Гиндебург», когда падавший цепеллин начал гореть в воздухе, извергая клубы дыма и огня.

Только Скиталец, в отличие от «Гиндебурга», не упал на землю, сгорая дотла, а поднялся ввысь… Искрясь, дымясь, пылая, хлопая огромными крыльями.

Мы наблюдали за этим секунд десять-пятнадцать, а затем он растворился во мраке.

Я рассмотрел, как он мелькнул среди тёмных туч, но уже в следующее мгновение Скиталец Тьмы исчез.

Поднялся до мерцающих звёзд.

Я слышал, как кто-то всхлипнул:

— О Господи…

Больше никто не выдавил ни слова.

«Что же произошло дальше?» — спросите вы.

Тело Бреннана нашли в километре от церкви на крыше дома, обгоревшее и обуглившееся.

Свидетели рассказывали, что оно ещё тлело, когда упало на здание.

Его личность определили по зубам.

Остальных так и не нашли, за исключением скелета одного парня в подвале.

Его кости практически расплавились.

Заметьте: не обуглились, а расплавились.

Я поговорил со знакомым парнем, который работал в крематории.

Он сказал, что подобное невозможно.

Даже при воздействии экстремальных температур потребуется не один час, чтобы превратить человеческие кости в пепел.

А уж чтобы превратить костную ткань в жидкость, нужна настолько сильная температура, которой не существует на нашей планете; возможно, лишь на поверхности солнца.

Я с ним целиком и полностью согласен.

Единственными, кто видел Скитальца Тьмы, были копы, стоявшие в оцеплении перед церковью.

Остальные просто разбежались.

Хотя, конечно, ходят слухи о неком демоне, появившемся из сердца церкви, так что я полагаю, несколько очевидцев всё же было.

Бобби и его парни написали в рапортах, что в церкви произошёл взрыв.

Ну, вроде как, у сектантов был динамит, и они им воспользовались.

Да, репортёры ещё долго будут задавать вопросы, но так было всегда.

Городские власти запланировали снести церковь в ближайшие несколько недель.

Хотя теперь уже было всё равно: от неё остались лишь обуглившиеся развалины.

Элизабет жутко рассердилась, когда узнала, что всё пропустила.

Но я пригласил её на ужин, и мы долго-долго обсуждали всё произошедшее.

Она собиралась вернуться в Милуоки, и я почти готов был отправиться с ней.

Я больше не мог нормально спать.

Меня преследовали кошмары, в которые вряд ли кто поверит.

Элизабет подарила мне экземпляр книги, написанной её братом. «Гурман со Звезды». Не думаю, что смогу её прочитать.

Ни сейчас.

Ни потом.

Элизабет позвонила своей матери, и какой-то друг её брата по имени Фиск задавал кучу вопросов.

Но в остальном всё было кончено.

В скором времени церковь сровняют с землёй, и я надеюсь, мы навсегда изгнали Скитальца Тьмы.

Конечно, это существо всегда будет жить в моих воспоминаниях, но мне придётся с этим смириться.

За годы своей работы я сталкивался со многими вещами, от которых можно было поседеть раньше времени, но я справлялся с этим.

Потому что всегда найдётся следующая работа, и всегда наступит следующая ночь.

И вы должны быть к ней готовы.

Никогда не знаешь, когда в твою дверь постучат, и что этот стук вам принесёт.

Но пока за дверью меня будет ждать обычный человек, я ничего не боюсь.

прямая отсылка к главному герою «Скитальца тьмы» Говарда Лавкрафта ( прим. пер.)

цитата из «Гамлета» Шекспира, в оригинале обращенная собственно к убитому принцу датскому (прим. пер.)

профессиональный американский бейсболист (прим. пер.)