Рано, но на станции подземки уже невыносимо жарко. Рубашка липнет к телу, накрахмаленный льняной костюм начинает обвисать. Платформа вспучивается волнами туристов и пригородных пассажиров, все толпятся, спешат занять удобное место, толкаются… Ловить нечего. Когда-то давно ты мог бы пробиться и встать в голове очереди. Но борьба, соперничество больше тебя уже не интересуют. Даже работа – с ее азартом, когда наблюдаешь взлеты и падения рынков, пытаясь поймать момент для лучшей сделки. Трудно поверить, что ты стоишь здесь, плечом к плечу с ними, с этой чернью. Но шофер снова сказался больным, и это значит, что его придется уволить, пусть даже он и проработал у тебя двадцать лет. Шелковым платком ты вытираешь пот со лба. Молодая женщина трещит без умолку, обращаясь к своему дружку, ее рот – жуткое пятно алой помады. Второй раз на такую смотреть не станешь, но ее голос царапает слух, как гвоздем по доске. Давят со всех сторон, жмут так, что и дышать трудно. Потом вдруг неожиданная передышка. Толпа смещается, расширяется, как легкое на вдохе, и тебя выносит в конец платформы. Идеальное место. Впервые за сегодня есть возможность расслабиться. Еще немного – и пойдешь по финансовому кварталу, поглядывая на спешащих к своим столам людишек в одинаковых костюмах в мелкую полоску.

Вот и поезд наконец. Приближается. Ты не столько слышишь его, сколько ощущаешь – воздушный поток ускоряется, от рельсов идет чуть слышный звон. И вот тут ты чувствуешь чье-то прикосновение, кто-то тянет тебя за портфель. Ты шепчешь беззвучное проклятие и крепче сжимаешь ручку. Ну и наглец! Запускает пальцы тебе в карман! Ты пытаешься что-то сделать, но пространства для маневра нет. Невозможно даже повернуться и посмотреть на вора. Слава богу, поезд ближе и ближе. Из туннеля уже мигают два белых глаза. Платформу накрывает волна шума и горячего воздуха. Ты снова в безопасности. Воришка переместился к кому-то другому, а бумажник, пухлый, увесистый, остался на месте и уютно жмется к твоей грудной клетке. Поезд совсем близко – несколько ярдов. Колеса воют, замедляя ход. И вот тут-то оно и случается. Кто-то с силой толкает тебя между лопаток. Шок. Ты даже вскрикиваешь. Ты силишься не упасть, хватаешься за воздух.

Никто не пытается втащить тебя на платформу. Может, они даже и не видят, как ты падаешь лицом на рельсы, будто ныряешь в бассейн. Портфель летит через плечо, над головами пассажиров. Тебе везет меньше. Локомотив пожирает тебя заживо. Несколько секунд невообразимой боли, все твое тело – проводник, нервные окончания визжат, выстреливая в мозг один и тот же сигнал. А потом – покой. Ты не теряешь сознание ни на секунду. Скрипят тормоза, металл трется о металл, жернова колес проходят мимо. Твое лицо вжато в холодный гравий, запах моторного масла забивает рот. Должно быть, ты как-то выжил, благополучно приземлившись между рельсами. К горлу поднимается смех. Ты поворачиваешь голову, но не можешь шевельнуться – тебя давит черное подбрюшье поезда. В нескольких ярдах от тебя бледный блеск металла – в первую секунду ты ничего не понимаешь. Ты снова мигаешь и теперь видишь, что это твой «Ролекс» на руке, аккуратно отрезанной у плеча. Пальцы конвульсивно подрагивают, но им больше ничего не ухватить.

Фойе больницы Гая дышало зноем. Встретив шумную стайку практикантов, я от души пожалела бедняжек. Их карьера начиналась в самую сильную за последние пятьдесят лет жару, причем температура обещала подняться еще выше. Впереди чертовски трудный год – смены по шестнадцать часов, волнения из-за каждого диагноза, раздраженные регистраторши, так и норовящие шугнуть при каждом случае. Я заставила себя вызвать лифт. Вроде бы и пользовалась им каждый день, но взять клаустрофобию под контроль не получалось. Пробежать двадцать четыре лестничных пролета до отделения до сих пор представлялось мне испытанием намного меньшим.

Едва я нажала кнопку, как кто-то тронул меня за плечо. Я повернулась – какой-то парень, подойдя едва ли не вплотную, смотрел в упор. На щеках яркий румянец, голова выбрита. Я уже открыла рот, чтобы поздороваться, но в тот момент его имя выскочило у меня из памяти.

– Вы меня даже не помните. – От него пахло сигаретами и вчерашним пивом. – Я для вас только номер, да?

– Конечно, помню, Даррен. – Инспектор по надзору привел его в одну из моих групп по управлению гневом, и он начал постепенно втягиваться и даже высказывался, когда не спрашивали.

– Вы закрыли мою группу, раз – и нет. – Он хлопнул ладонями – будто книгу захлопнул – чуть ли не в дюйме[1] от моего лица. – А мне даже не сказали.

– Извини, ты должен был получить письмо.

– Кому оно нужно, письмо? У меня и адреса-то ни хрена нет.

На лбу у него блестели капельки пота, а глаза смотрели так, будто это я была виновата во всем плохом, что он видел. И вот тут я допустила ошибку: отступила – чтобы он немного поостыл.

– Давай, – бросил он. – Вали, сука выпендрежная!

А потом все переключилось в замедленный режим. Его рука ушла назад, и кулак полетел мне в лицо. Я успела уклониться, и первый удар пришелся в плечо, но второй – в грудную клетку – свалил меня с ног. Когда я подняла голову, два интерна держали его за руки, но боевой запал в нем уже иссяк. Бледный от шока, он напоминал напроказничавшего и ждущего наказания ребенка.

– Вызовите полицию! – крикнул регистраторше один из интернов.

– Не надо. Это просто недоразумение, так, Даррен? – Я не без труда поднялась на ноги.

– Что я наделал?! – Он зажмурился и все повторял и повторял эти слова, словно заучивал новую мантру.

– Можете отпустить, – сказала я интернам. – Ты ведь будешь хорошо себя вести, да, Даррен?

Он кивнул с несчастным видом, и я усадила его на пластиковый стул у входа. Регистраторша листала журнал. Нападения на сотрудников, должно быть, стали настолько привычным делом, что она и бровью не повела. Даррен, положив руки на колени, уперся взглядом в пол.

– Я еще никогда не бил женщину. – Он утерся рукавом. – Лучше бы меня взяли.

– Тебе ведь это не поможет, да? Но ты должен остановиться, – сказала я. – Больше ничего подобного.

На выстеленный плитками пол брызнули слезы, и я положила руку ему на плечо.

– Ладно, ладно. Знаю, ты не хотел.

– Все бесполезно, – прошептал он.

В боку пульсировала боль, но чувства паники не было. По сравнению с тем, что мне уже пришлось пережить, это был пустяк.

– Мы тебе поможем. Дела пойдут на лад.

Он замотал головой:

– Меня выставили. И я уже никогда не найду новую работу.

– Чем ты занимался?

– Убирал в банке. Повезло устроиться. Бывших зэков нигде не ждут.

– Надо стараться, и работа найдется.

Через несколько минут он вроде бы успокоился и уже молча ждал, пока я договаривалась с боссом о срочном приеме на следующее утро – Хари умеет справляться даже с худшими проявлениями гнева. Даррен взял карточку, но взгляд у него был рассеянный, как будто он плохо меня видел. Когда я, входя в лифт, оглянулась, он все еще смотрел мне вслед.

Я хотела задрать рубашку, посмотреть, что там, но в кабину, весело галдя, впорхнула стайка медсестер. Больше всего болели ребра – каждый вдох отдавался жарким уколом боли, – а о том, чтобы пойти домой, не приходилось и думать. Пациенты были расписаны на весь день с интервалом в сорок пять минут, и большинство ожидали приема месяцами.

В кабинете стоял запах несвежего воздуха, пыли и какого-то моющего средства. Кондиционер отказал ровно в разгар лета, но бригада техобслуживания еще продолжала бастовать. Я открыла окно и постаралась отдышаться. В двустах футах подо мной сиял Лондон. С севера на юг вытянулась бурой ниткой Темза. Город терялся в дымке солнечного света и отраженного блеска – издалека как-то не верилось, что у него вдруг кончились деньги. Я огляделась. Почти все здесь требовало замены, и у моего компьютера появилась привычка придерживать информацию. Нормальный человек на моем месте уже выплакался бы, избавившись разом от шока. Вот кому можно позавидовать. Мои реакции оставались такими же непредсказуемыми, как компьютер, – связи нарушились, в цепи появились разрывы. Я стиснула зубы и приготовилась к первому приему.

Хари пришел в одиннадцать. Как всегда, спокойный, бородка аккуратно подстрижена, на голове безупречно повязанный тюрбан, в глазах озабоченность.

– Ты почему здесь? Тебе надо домой.

– Я в порядке, правда.

– Ты же знаешь, у каждого есть предел.

Я знала, Хари имеет в виду дело кладбища Кроссбоунз[2], и хотела сказать, чтобы он перестал беспокоиться, но спорить с воплощенной добротой невозможно.

– Что я могу для тебя сделать, Элис? – спросил он.

– Профинансируй, пожалуйста, мои терапевтические группы. Иначе пострадавших будет намного больше.

Хари заметно смутился:

– Попечители меня не слушают. Я уже жаловался в БПО.

Я иронически улыбнулась. Британское психологическое общество действительно не могло ничего сделать, поскольку финансовыми ресурсами распоряжалось не оно. Коллега похлопал меня по руке и вернулся в свой кабинет.

Последнюю пациентку я принимала под воздействием обезболивающего и острой кислородной недостаточности. Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы диагностировать у нее социофобию. Ее пугало всё и все вокруг – вечеринки, незнакомые люди, толпы. Она хотела только одного: забаррикадироваться в пустой комнате, где ее никто не смог бы найти, и оставаться там до конца дней своих. Будучи высказанными, ее проблемы уже не казались такими большими, и к концу сеанса ей заметно полегчало. Я поняла, что пациентка реагирует на рационально-эмоциональную терапию, потому что она стремилась освоить рекомендуемые приемы и методы. Сказала, что ей нужен курс из десяти-двенадцати сеансов, и посоветовала попробовать упражнения – йогу или тай-чи. Уходя, она все еще выглядела взволнованной: за дверью ее ожидал мир неконтролируемого шума и возникающих из-за угла незнакомцев.

Термометр в кабинете показывал тридцать два градуса, и боль была такая, словно кто-то приводил мои ребра в порядок, обрабатывая их невидимым молотком. Я уже собирала кейс, когда в дверь постучали.

– Войдите, – откликнулась я.

Посетитель показался мне смутно знакомым – высокий и громадный, как опустившийся регбист. Костюм свисал с его широких плеч, словно мой гость позаимствовал его на вечер у кого-то, кто обладал еще большими размерами. Выдали его глаза – ясные и цепкие, внимательные и ничего не упускающие.

– У тебя здесь, Элис, как в доменной печи, – заявил он.

– Всегда не тот, кого ждешь, – удивилась я. Лицо его изменилось полностью: окружность стала овалом. – Вы ходите в спортзал, старший инспектор Бернс.

– Ох, не говори! – Он оттянул полу висящего мешком пиджака. – Это мой третий новый костюм.

Прошло больше года с тех пор, как я работала консультантом в деле Кроссбоунз и помогала Бернсу выследить серийного убийцу, нападавшего на женщин в Саутварке. За это время он превратился из толстяка, объекта насмешек мальчишек на улице, в человека с парой стоунов[3] лишнего веса и сменил ужасные, с толстыми стеклами очки на современные, в тонкой оправе, какие обычно носят журналисты. Другой стала даже его улыбка. Смущенный моим пристальным вниманием, он пригладил ладонью темные волосы.

– Сколько сбросил, Дон? – поинтересовалась я.

Он неловко пожал плечами:

– Где-то пять стоунов.

Я изумленно ахнула, и ребра тут же отозвались на неожиданное движение. И еще одно изменение мне удалось подметить: куда-то подевалась его прежняя уверенность в себе.

– Чем занимаешься? – спросил он.

– В основном исследованиями. – Я указала на свою новую книжку, и Бернс снял ее с полки.

– «Варианты лечения при тяжелых случаях изменения личности». Доктор Элис Квентин. Самое то почитать на ночь.

Акцент у него остался прежним и колебался от Бермондси до шотландской низменности, как стрелка сломанного компаса.

– Ты же не за книжкой пришел, так? – сказала я.

Он повернулся ко мне:

– Мне нужна помощь. Ты – единственный психиатр, с кем я могу работать. Понимаю, в последний раз получилось жестко.

Жестко – это мягко сказано. Получив трещину в черепе, я провела в больнице две недели и с тех пор не работала со столичной полицией, если не считать с полдюжины случаев оценки психического состояния непосредственно в полицейских участках и нескольких посещений мест лишения свободы для диагностирования рисков суицида.

– Что случилось на этот раз? – спросила я.

– В пятницу на Кингс-Кросс попал под поезд один парень. Лео Грешэм, большой гуру по части инвестиций. Можно показать запись камеры наблюдения?

Дон вставил флэшку в мой компьютер, и по экрану в замедленном режиме пошли зернистые черно-белые картинки. Камера смотрела вниз, и я видела забитую людьми платформу, на которую через каждые несколько секунд выкатывалась к прибывающему поезду волна пассажиров. А потом я увидела падающего на рельсы лицом вниз мужчину. Последний кадр – светлая подошва туфли.

– Господи… – Я непроизвольно вскинула руку ко рту.

Понять, кто его столкнул, было невозможно, но позади Грешэма стоял какой-то мужчина в темной толстовке с опущенным на глаза капюшоном. Когда я снова посмотрела на экран, его там уже не было.

– Больше всего машиниста жаль, – заметил, посматривая на меня, Бернс. – Представляю, какие ему сейчас кошмары снятся.

Пусть и против воли, но меня уже зацепило. Невозможно видеть, как человек погибает таким вот образом, и не сопереживать, не испытать желания втащить его на платформу.

– Грешэм потерял руку и обе ноги и все время повторял, что его кто-то столкнул, – продолжил мой посетитель. – Умер в реанимации через несколько часов.

– И при чем тут я?

– Я хочу, чтобы ты поработала со мной. Все данные пропустят через «ХОЛМС-2»[4] – на тот случай, если он сделает то же самое еще раз.

– А ты не слишком торопишься? Ведь с ним, может быть, просто за что-то посчитались, за какую-то сомнительную сделку. Разве нет?

– Не хочу рисковать. Грешэм работал на банк «Энджел груп». Вот это нашли у него в кармане.

Бернс протянул почтовую открытку в прозрачном пластиковом пакетике. На открытке крупным планом был изображен лик ангела. Черты его были идеальны, если не принимать во внимание кровавое пятно на лбу. Бледные глаза смотрели на меня спокойно, как будто ангел знал, что я еще не совсем пропащая и могу спастись. Из пояснительной надписи на обратной стороне следовало, что это «Ангел в зеленом», работа одного из учеников Леонардо да Винчи, и что картина выставлена в Национальной галерее. Дело затягивало все сильнее – убийца уже виделся мне потенциально интересным объектом исследования. Я даже представляла, как он прохаживается по сувенирной лавке при музее, высматривая подходящий образец.

– На основании одной визитной карточки нельзя делать вывод, что мы имеем дело с серийным убийцей. – Я вернула открытку Бернсу.

– В кармане было кое-что еще. Белые перья. Их исследуют сейчас в лаборатории.

Инспектор смотрел на меня, и его взгляд не давал мне покоя. Не давал забыть, сколько раз он навещал меня в больнице. Сколько раз, очнувшись в панике, я видела его в полутьме палаты, молчаливого, ждущего терпеливо, словно сторожевой пес. Он часами просиживал там, у окна, замерев в одной позе, абсолютно неподвижный. О том, что случилось с ним с тех пор, можно было только гадать. Лицо его застыло в таком напряжении, словно он висел на собственном нерве, одном-единственнном.

– А теперь скажи, почему ты на самом деле пришел сюда, – потребовала я.

Бернс поерзал на стуле.

– После того дела меня понизили в должности – начальство сказало, что я не справился с расследованием. Два месяца назад перевели в Кингс-Кросс. Команда мне не доверяет, босс, женщина, следит за мной, как ястреб. – Молитвенно сложив ладони, Бернс наклонился ко мне: – Элис, без тебя мне не справиться.

Эмоциональный шантаж. И раз уж Дон обратился к нему, значит, других шансов у него не осталось – чтобы понять это, вовсе не нужно было быть ясновидящим. Дотронься – и зазвучит, как натянутая струна.

– У меня будет доступ ко всем данным? – уточнила я.

Полицейский с готовностью кивнул. Теперешний Бернс резко отличался от Бернса тогдашнего, не жалевшего себя на работе, но настолько неорганизованного, что он просто забывал передавать важную информацию. Инспектор отчаянно хотел начать с чистого листа, и его навязчивый взгляд уже не оставлял меня. Такой же взгляд был у Даррена перед самым ударом.

– Ответ дам завтра. – Я посмотрела на лежавшие на столе бумаги. – Надо поговорить с боссом.

Бернс вышел в коридор, и жара сделалась вдруг невыносимой. Даже при открытой двери дышать стало трудно.

В холле, у зеркала, я внимательно рассмотрела синяк. Цвет его за ночь сменился на ярко-пурпурный, диаметр достиг шести дюймов, и каждое движение отдавалось болью. Я осторожно ощупала поврежденный участок. Ребро вроде бы не пострадало – в крайнем случае трещина, но не перелом, – и это означало, что все заживет за дни, а не за недели. Отметина на плече выглядела скромнее – обычное темно-синее пятно. Я насыпала в пакетик кубиков льда из морозилки и легла на диван. Холод мгновенно заглушил боль, и я постаралась убедить себя в том, что легко отделалась – при желании Даррен мог легко сделать из меня фарш. А так я вполне могла, если ничего не случится, продержаться день на болеутоляющих.

Я еще лежала со льдом, когда пришло сообщение от Хари. Он советовал оставаться дома. Сообщение я тут же удалила и заставила себя сесть. Хари – мой давний, многолетний друг, но он так и не понял до сих пор, что больничные – не мой репертуар. Уж лучше проползти по раскаленным углям, чем чахнуть на диване перед телевизором. Пройдя в кухню, я вывернула содержимое пакета в раковину. За стеной, в соседней комнате, слышались неловкие шаги брата. Уилл – еще одна причина убраться на работу. Видеть, как он в угрюмом молчании смотрит в окно, выше моих сил. Хотя брат и не упрекнул меня ни разу, в его травмах виновата я. Была бы сообразительнее, не дала бы ему выпасть из окна третьего этажа, в результате чего он, ударившись о бетон, повредил кости обеих ног. Неудивительно, что при таких травмах контролировать наркоманию намного труднее.

Возле кабинета терапии, когда я добралась до работы, уже толпились пациенты. Кого-то направила сюда служба пробации, кого-то врач, но причина у всех была одна и та же. Все они старались удержать в узде собственный гнев. Их реакции на мое объявление, что сеансов больше не будет, варьировались от возмущения до смиренной покорности. Но куда больше меня беспокоили остальные группы – новость им уже сообщили, а я не смогла даже попрощаться.

Я прогулялась немного по двору. Физическая активность – мой излюбленный метод контроля над гневом. Я надеялась, что прогулка позволит прояснить мысли, но жара оказалась сущим наказанием. Больничные садовники, похоже, получили запрет на использование шлангов – розы силились и никак не могли расцвести, трава на лужайке иссохла, изнемогая в ожидании дождя.

Вернувшись в больницу, я справилась в приемной, приходил ли Даррен.

– Боюсь, так и не появился, – извиняющимся тоном, словно сама была причиной его неявки, ответила регистраторша.

Изнывая от жары и боли – ребра протестовали против каждого шага, – я поднялась в свой кабинет. Даррен прийти не соизволил, и я уже сожалела о своем вчерашнем решении. Надо было, наверное, заявить в полицию о нападении. Мне стоило немалых трудов успокоиться к приходу следующего пациента.

К шести часам жара могла бы соперничать с тропической, и моя монстера увядала на глазах. Вентилятор не помогал: он только гонял спертый воздух из одного угла комнаты в другой. В другое время я надела бы кроссовки и слетела по пожарной лестнице, но сегодня могла в лучшем случае надеяться на неторопливый спуск. В вестибюле было почти пусто, не считая нескольких посетителей с цветами и журналами, и последняя дневная смена медсестер уже торопилась к метро. Приезжие из пригородов растекались из станции «Лондонский мост», снимая на ходу пиджаки, галстуки и кардиганы – все то, без чего они могли прекрасно обойтись. Мне ничего не оставалось, как тащиться за ними, кривясь от боли, пронизывавшей грудь всякий раз, когда подошва касалась земли. У реки мне пришлось сесть. Дорожку перегородила группка туристов, щелкавших друг друга на фоне Тауэрского моста. Последняя четверть мили – по эстакаде у Нью-Конкордия-Уорф – растянулась в вечность. Добравшись до Провиденс-сквер, я была уже готова свалиться в темной комнате.

Из прихожей моей квартиры доносился знакомый, включенный на полный звук голос. Этот голос ничуть не изменился со школы, оставшись таким хрипловатым и восторженным, как будто обладательница его всю вторую половину дня полоскала горло бурбоном.

– Эл! – Лола обняла меня и тут же скривилась. – Господи, ты ужасно выглядишь! Все в порядке?

Я поцеловала ее и начала объяснять, что со мной, но Лола, как обычно, слушала вполуха. Она вихрем носилась по кухне со сгустком сырного соуса в длинных темно-рыжих кудряшках и, как обычно, творила чудеса с моим братом. Уилл по такому случаю – в кои-то веки – надел чистую одежду: голубую льняную рубашку и новые, купленные мною джинсы. Ради гостьи он даже вымыл голову. Наблюдая за ним исподтишка, я сделала себе пометку: купить Лоле букет цветов. Она всегда дарила ему что-нибудь интересное: DVD с «Дневниками мотоциклиста», ингредиенты для пиццы, старенький комплект «Монополии», найденный в магазине «Оксфам»[5]… Оставив их развлекаться, я налила себе ванну и с наслаждением опустилась в теплую воду – смыть последние несколько дней. Минут через двадцать образ Даррена с занесенным кулаком почти растворился. Я натерла синяки кремом «Арника» и вернулась в кухню.

Лола как раз вытирала бумажным полотенцем испачканные сырным соусом волосы.

– Черт, Уилл. Мы забыли про чесночный хлеб. Отправляй-ка его в микроволновку!

Кухня выглядела так, словно в нее угодила бомба, пол был усыпан тертым сыром, но злиться на Лолу было невозможно. Ее joie de vivre[6] была непробиваема.

– Вуаля! – Она с триумфом извлекла из духовки пасту.

Уилл только что не сиял от удовольствия. Обычно он сидел у себя в комнате и ничего, кроме сэндвича, не принимал, но сегодня напоминал себя прежнего, такого, каким был до того, как пристрастился к наркотикам. Лола стала накладывать пасту, и он с готовностью подался к ней.

– Как идет шоу? – спросил брат.

– Эти шпильки меня убивают! – Гостья закатила свои зеленые глаза. – В хоре я самая старшая! – Она укоризненно, словно они подвели ее в чем-то, взглянула на свои длиннющие ноги.

– У тебя есть запасной план? – поинтересовалась я.

– Вроде того. Работаю с несколькими детьми-инвалидами в Хаммерсмите, помогаю в конкурсе талантов. Обязательно приходи к нам в воскресенье. Тебе понравится. – Лола наклонилась и прихватила кусочек хлеба с тарелки моего брата. – А ты, Уилл, чем занимаешься?

– Вообще-то, ничем. Записался в Общество любителей облаков. Это такой веб-сайт о различных типах облаков. – Его бледные глаза вспыхнули. – А главное, их надо изучать и изучать – из-за посланий.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась Лола.

– Каждое облако содержит в себе послание. Если смотреть достаточно долго, его можно расшифровать. – Брат говорил искренне и серьезно, как ученый, докладывающий о решающем прорыве в своей области.

– Надо будет попробовать. – Лола мило улыбнулась ему и прихватила остатки чесночного хлеба.

После обеда Уилл вернулся на диван, предоставив нам помыть посуду.

– Господи, – шепнула Лола. – Идеи у него те еще, да?

– Сейчас уже лучше, чем несколько месяцев назад. По крайней мере, предложениями начал изъясняться, – ответила я.

– Наверное, да. – Гостья вытерла салатник.

– Ты молодец, Ло. Он оживает, когда ты приходишь. А сегодня впервые за несколько недель нормально разговаривал.

– Ты сама как? – Лола посмотрела на меня. – Работа с утра до ночи, трагическое одиночество и марафон в свободное время?

– Перестань. Скоро у меня будут такие же ноги, как у тебя.

– А что с парнями? Выстроились в очередь?

– Я же тебе сказала, взяла годичный отпуск. Моя дверь закрыта.

Моя собеседница хлопнула в ладоши:

– Да боже мой, сейчас же лето! Отдыхай, веселись!

После дела Кроссбоунз мы выбрали разные дороги. Лола пострадала не меньше меня, но жалеть себя не стала. И когда я попыталась извиниться за случившееся, она только сжала мою руку и посоветовала больше думать о будущем. Выйдя из больницы, Лола пустилась во все тяжкие. Вовсю встречалась с мужчинами, твердо веря, что любовь побеждает все, хотя сколько раз дело заканчивалось для нее разбитым сердцем – и не сосчитать. Иногда у меня даже появлялось опасение, что если она остановится или хотя бы притормозит, вся эта лавина просто накроет ее. Она принимала сотни приглашений на вечеринки, тогда как я сидела дома и писала книги. Говорить ей, что я хочу равновесия, было бесполезно. Кошмары посещали меня все реже, но о том, чтобы довериться кому-то, не могло быть и речи.

– Не уходи в сторону, Ло. Ты ведь кого-то встретила, да? – спросила я.

Приятельница хитро улыбнулась:

– Может, да, а может, нет.

Следующие пятнадцать минут Лола только тем и занималась, что подталкивала меня на поиски идеального мужчины, но я была так благодарна ей за помощь, что не возражала и даже кивала согласно с подходящими интервалами. Потом, пристроившись к Уиллу на диване, вместе с ним прыскала со смеху от шуточек героев сериала.

Собираясь спать, я заметила мигающий огонек автоответчика. Первое сообщение было от матери. Судя по прохладному тону, она весь день дышала сухим льдом. Я нажала кнопку еще раз. Бернс с беспокойством напоминал – еще раньше он уже прислал имейл на этот счет, – что завтра мне нужно прийти в полицейский участок на Панкрас-уэй. За сообщением последовала долгая пауза, как будто он ждал от меня каких-то неприятных новостей. Я тут же стерла оба сообщения, но легче мне не стало, и я еще долго смотрела в потолок, прежде чем смогла наконец уснуть.

Молодая женщина, встретившая меня в приемной на следующее утро, сказала, что придется подождать в коридоре перед комнатой для совещаний, поскольку расследование по делу Лео Грешэма стоит в повестке дня последним пунктом. Сама она осталась снаружи с явным облегчением, и, когда дверь распахнулась, причина этого обнаружилась сама собой. Атмосфера в комнате для совещаний царила такая, что из нее можно было бы свить канат и натянуть, как в цирке, между двумя небоскребами. Во главе стола сидела женщина лет за пятьдесят с прорезанным глубокими морщинами лбом. Лицо без малейшего намека на макияж обрамляли завитые в тугие колечки седые волосы до плеч. Здороваясь со мной, она не попыталась изобразить даже подобие улыбки.

– Спасибо, что пришли, доктор Квентин. Я – суперинтендант Лоррейн Бразертон. – Голос у нее был низким и монотонным, как будто она знала, что не скажет ничего достопамятного.

Некоторое время ушло на то, чтобы представить остальных, поскольку всего в комнате было человек десять-двенадцать. Пит Хэнкок, старший эксперт-криминалист, запомнился густыми черными бровями, сросшимися на переносице и добавлявшими ему угрюмости. Офицер по связям с семьей удостоила меня короткой улыбки, а мужчина, сидевший рядом с Бернсом, оказался его помощником, детективом-сержантом Стивом Тейлором. Благодаря широкой обворожительной ухмылке он походил больше не на полицейского, а на бывшего футболиста, который пытается поддерживать себя в форме, хотя его золотые деньки уже в прошлом. Бритая голова, наметившиеся залысины и крепкий загар… Бразертон он слушал едва ли не с открытым ртом.

– Детектив-инспектор Бернс считает, что смерть на станции Кингс-Кросс может быть первой в серии. Я не люблю полагаться на так называемое чутье, но инспектор прав в том, что относится к делу серьезно. Он и возглавит оперативную сторону расследования. – Губы суперинтенданта дрогнули, как будто она сдерживалась, чтобы не рассмеяться. – Поделитесь с нами последней информацией, Дон.

Я начала понимать, почему Бернс обратился ко мне за помощью. Язык тела его заместителя – сложенные на груди руки, стеклянные глаза – говорил яснее всяких слов. Всеми возможными способами Стив Тейлор показывал – ему наплевать, что там скажет шеф, и остальные присутствующие следовали его примеру.

– Первый час дает нам немного, – заговорил Бернс. – Выход со станции перекрыли через пять минут после падения Грешэма, но было уже поздно – интересующий нас субъект вышел на улицу. Записи с камер наружного наблюдения показывают, что он сел в автобус и вышел в Патни. Там след теряется.

На розданных Доном размытых снимках был выходящий из автобуса мужчина среднего телосложения. Голова втянута в плечи, капюшон надвинут так глубоко, что лицо тонет в непроницаемой тени, как у Смерти в пантомиме. Пока я рассматривала снимки, Бернс рассказывал о проделанной полицией работе – десятки опрошенных свидетелей, лабораторные анализы одежды Грешэма, связь с семьей. Эксперт-криминалист поставил на середину стола серый пластиковый поднос с разложенным на нем, как артефакты в музее, содержимым карманов Грешэма: два белых пера, почтовая открытка с ангелом, небольшой кожаный бумажник и несколько забрызганных кровью банкнот – пятна на них высохли, приобретя буровато-коричневый земляной цвет. Часы «Ролекс» вышли из передряги без единой царапины и показывали точное время.

Доклад Бернса подтвердил мои подозрения насчет того, что за последний год детектив превратился в другого человека. Раньше он просто сделал бы несколько пометок на обратной стороне конверта, полагаясь на поддержку заместителя. Теперь же все было систематизировано, каждая улика снабжена ярлычком. Дон поднял открытку и повернул ее так, чтобы все видели лик ангела.

– Отпечатки прогнали через ящик, совпадений не обнаружено, – сообщил он.

Я не сразу сообразила, что «ящиком» в столичной полиции называют Национальную компьютерную систему. В ее базе данных хранилась информация обо всех, кому когда-либо предъявлялось обвинение.

– Вопросы есть? – спросил Бернс.

– Я все-таки не понимаю, почему ты думаешь, что он сделает это снова. – Голос Тейлора напоминал монотонное жужжание трутня. – Банкиры сейчас – народ не самый популярный, так? Может, Грешэм просто потерял чьи-то деньги. На мой взгляд, обычное заказное убийство.

Бразертон подняла руку, совсем как учительница, вмешивающаяся в назревающую ссору.

– Что думаете, доктор Квентин?

Я посмотрела на свои заметки.

– Полной ясности насчет того, был ли объектом нападения именно Грешэм, у меня пока нет. Но если да, мне потребуется больше информации по этому человеку, чтобы понять, почему целью стал он. – Я запнулась, видя пустые лица сидящих за столом. – В такого рода случаях убийца, прежде чем столкнуть жертву, часто фантазирует, представляя, как он сам бросается под поезд. Весьма вероятно, что он лечится от какого-то психического расстройства, поэтому будет не лишним проверить больничные карты. Высокий уровень планирования указывает на вероятность повторения. И конечно, он неспроста выбрал жертвой хорошо одетого мужчину средних лет. Возможно, у него проблемы с отцом или со всеми старшими.

Тейлор ухмыльнулся, как будто я отпустила неудачную шутку, остальные смотрели на меня молча, с каменными лицами. Такая агрессивная атмосфера стала для меня сюрпризом. Обычно, когда я работала на столичную полицию, ко мне относились, как к новичку в школе, давали время освоиться, привыкнуть к шуточкам и к принятым сокращениям. Эта же команда была другой – враждебность как будто вплелась в их ДНК.

Совещание закончилось, и я облегченно выдохнула. У выхода Стив задержался, пропуская остальных, а когда все вышли, наклонился ко мне и, кивнув в сторону Бразертон, прошептал:

– Ну, теперь понимаешь, почему ее зовут Невидимкой?

Сержант отошел, оставив неприятный запах лосьона после бритья, но я поняла, что он имел в виду. Когда мы здоровались, я даже не почувствовала ее руки, словно пожала туман, а одежда Лоррейн не поддавалась ни описанию, ни классификации. Как ей удалось подняться столь высоко? Может, все дело именно в этой незаметности? Женщины, достигающие в полиции высоких чинов, либо блестяще делают свою работу, либо отличаются полнейшей непреклонностью и беспощадностью.

– Вы ведь занимались делом Кроссбоунз, не так ли? – Серые брови Бразертон сдвинулись на миллиметр вверх.

– Но мне повезло остаться в живых, – ответила я.

– Да, по общим отзывам, вам действительно повезло. – Суперинтендант развела свою седую челку и посмотрела на меня внимательнее. – Сколько раз вы консультировали полицию?

– Я сотрудничала в расследовании трех больших дел и на протяжении нескольких лет привлекалась к составлению психологических профилей заключенных.

– Какую форму примет ваше сотрудничество?

– Бернс попросил меня работать вместе с ним. Начну с посещения семьи и знакомых Грешэма.

Бразертон нахмурилась. Мое присутствие явно воспринималось ею как нежелательная помеха.

– К концу дня, пожалуйста, представьте мне копию вашей лицензии – для отчета.

С этими словами Лоррейн растворилась в серых стенах коридора, и я поняла, почему совещание проходило в такой напряженной обстановке. Бразертон гордилась своей непредсказуемостью. Никто из подчиненных не знал, на кого падет карающая длань, потому что невозможно было угадать, что она думает. Может быть, это из-за нее Бернс так сильно похудел. Да, такая у кого угодно аппетит отобьет!

Дон Бернс с хмурым видом постукивал по компьютерной распечатке, но жертва упорно сохраняла куда более позитивный взгляд на жизнь. Огромное фото Лео Грешэма усмехалось мне со стены оперативного штаба – лысый, добродушный, с морщинками в уголках глаз. Прямо под снимком кто-то поставил кофе-машину, как будто детективы избрали его своим божеством и задабривали подношениями кофеина. Бернс собирался навестить жену Грешэма и согласился взять меня с собой. Я настояла на этом, потому что, несмотря на одержимость Дона серийными убийцами, большинство убийств совершают близкие к дому люди. Через пару минут инспектор швырнул отчет на поднос и схватил ключи от машины.

– Идем. Поедем в Уэст, навестим веселую вдову.

Он решительно направился к выходу, а я смотрела ему вслед, стараясь убедить себя, что это тот самый человек, который когда-то с таким трудом поспевал за мной. Салон «Мондео» едва ли не блистал чистотой, и на заднем сиденье не валялось ни пакетов из-под чипсов, ни оберток от шоколадных батончиков.

Я принюхалась.

– Бросил курить?

– Нет, – простонал Дон. – Но стараюсь.

Был час пик, но поток машин заметно поредел к западу. Мэрилебон выглядел еще более убогим, чем обычно. Улицы как будто морили себя голодом: на каждом углу виднелись забранные щитами кафетерии, булочные, овощные лавки…

– Должен предупредить: Марджори Грешэм – не самый приятный цветок в этом букете, – сказал Бернс.

– Люди по-разному ведут себя в горе.

– К ней это не относится. Вот приедем – и поймешь, что я имею в виду.

Проехав по Керзон-стрит, мы оказались в самом центре Мейфэра. Банкиры приобретали здесь собственность на протяжении сотни лет, и было нетрудно представить, как проводит дни жена миллионера: прогулка по Сент-Джеймсскому парку, посещение салона красоты, приобщение к культуре в Королевской академии искусств…

Машина остановилась возле виллы в георгианском стиле, в конце мощеного переулка.

– Приготовьтесь к встрече с драконшей, – прошептал Бернс, нажимая кнопку звонка.

Встретившая нас женщина поразительно напоминала Маргарет Тэтчер в ее лучшие годы. Безукоризненно уложенные волнистые волосы свидетельствовали о том, что миссис Грешэм потратила на них немало времени, терпения и лака. Появившийся невесть откуда терьер тявкнул у наших ног.

– Успокойся, Ролло! – прошипела хозяйка. – Последнее предупреждение.

Пес испуганно ретировался.

В одной из ниш гостиной застыла мраморная скульптура. Камень, из которого была сделана эта фигура, был настолько тщательно отполирован, что мне захотелось провести ладонью по ее обнаженной спине. Миссис Грешэм осторожно опустилась на диванчик. Правильно садиться ее научили, наверное, в старших классах школы – ноги вместе, платье разглажено, чтобы ни единой складки.

– Спасибо, что согласились принять нас, – начал Бернс. – Мы изучаем обстоятельства смерти вашего мужа.

– Надеюсь, что так. – Дама кивнула, но ее прическа сохранила приданную ей форму. – У моего мужа не было никаких причин для того, чтобы кончать жизнь самоубийством. Лео никогда не падал духом и терпеть не мог жалеть себя.

– Ужасная, должно быть, трагедия для вас и вашей семьи, – негромко заметила я.

Женщина смягчилась на секунду и передала мне стоявшую на кофейном столике фотографию в изысканной серебряной рамке.

– Наш сын Джеймс и наши внучки.

– Милые девочки, – сказала я. – Чем занимается ваш сын?

– Он врач, работает в Манчестере.

Я присмотрелась к Джеймсу Грешэму. Судя по выражению лица, он изо всех сил старался выглядеть непринужденно, но три его девочки показались мне зажатыми и подавленными. Похоже, визиты к бабушке были для них нелегким испытанием – ни шага в сторону от строгих правил поведения и никакой возможности посмотреть телевизор или как-то выпустить пар. Я заметила и еще одну фотографию на каминной полке – темноволосого молодого человека с натянутой до предела улыбкой.

– Еще один сын? – поинтересовалась я.

– Это Стивен Рейнер, заместитель Лео в банке. – Лицо хозяйки дома прояснилось. – Работает с Лео уже несколько лет. Мы очень ему симпатизируем. – Она запнулась, поймав себя на том, что говорит о муже в настоящем времени.

Возле фотографии Рейнера стояла пригласительная карточка с тисненными золотом буквами. Приглашение касалось назначенного на пятницу приема для финансистов.

– Это ежегодный прием, и мы ходим на него… я уж и не помню, сколько лет. – Наша собеседница сидела все в той же неудобной позе с прямой спиной, словно рассчитывала получить приз за лучшие манеры.

– Еще пара вопросов, миссис Грешэм, – сказал Дон. – Известно ли вам о каких-либо серьезных разногласиях вашего мужа с кем-то в последнее время?

Вдова бросила на него испепеляющий взгляд:

– Разумеется, никаких разногласий ни с кем у него не было. Мой муж консультировал многие банки по вопросам инвестиционной политики. По уик-эндам он работал в саду, а по воскресеньям ходил в церковь. У него не было врагов, ни одного.

Бернс принял покаянное выражение.

– И он никогда ни с кем не ругался?

– Зависть. Моего мужа, инспектор, убила зависть. – Вдова решительно вскинула подбородок и посмотрела на Дона. – В наше время молодые люди хотят, чтобы им все преподносили на тарелочке. Работать не желают, но всех жизненных благ требуют.

– Боюсь, не совсем вас понимаю…

– Все просто. Кто-то увидел моего мужа – в хорошем костюме, в пошитых на заказ туфлях… – Миссис Грешэм говорила медленно, с расстановкой, как будто разговаривала с непонятливым ребенком. – Они терпеть не могут тех, кто обеспечен лучше.

Бернс вежливо кивнул и поднялся. Усвоивший урок Ролло молча наблюдал за нами с лестницы и только скалил клыки. Мы уже выходили, когда инспектор достал что-то из кармана.

– Это изображение могло означать что-то для вашего мужа? – спросил он, протягивая хозяйке карточку с ликом ангела.

Женщина вернула ее с кислым видом.

– Муж работал в банке «Энджел», и это единственная возможная связь. Он был человеком верующим, но не сентиментальным. Ангелов лучше оставить воскресным школам, не так ли?

Дверной замок щелкнул, едва мы отвернулись от дома.

– Не самый теплый прием, – пробормотал Бернс, направляясь к машине. – А вот художественная коллекция у нее стоящая. В холле – Бранкузи, возле окна – Генри Мур[7].

– Вот уж не думала, что ты – любитель искусства! – удивилась я.

– У нас в Шотландии, знаете ли, тоже есть галереи. – Полицейский искоса взглянул на меня. – Эти вещицы стоят хороших денег.

Мы ехали на восток, в район куда менее богатый. «Прада» и «Гуччи» уступали место «Оазису» и «Мисс Селфридж». Стрэнд заполнили толпы гуляющих. Девушки липли к витринам «Топ-шоп», разглядывая выставленные там бикини, но сорить деньгами никто особенно не спешил – люди с пакетами и сумками попадались нечасто.

– Надо сходить на тот обед в клубе «Альбион», – сказала я. – Хочу посмотреть, как Грешэм проводил свободное время – я с этим миром знакома не очень хорошо.

Бернс кивнул:

– Займусь.

– Что поделывал наш терапевт, когда его отец попал под поезд?

– А ты становишься полицейским, Элис. – Дон коротко хохотнул. – Был у себя в кабинете, коллеги его видели.

– Грешэм точно расслаблялся не дома. Ты проверил его электронную почту и телефон?

– С ними работают ребята из техотдела.

Когда Бернс подвез меня к больнице, на часах было около одиннадцати. Кабинет, как обычно, дохнул в лицо спертым воздухом. Не успела я стащить куртку, как ко мне один за другим пожаловали три жертвы депрессии. У двоих состояние быстро улучшалось, но третий пациент упорно отказывался принимать медикаменты, считая, что лекарства не лучшим образом воздействуют на его мозг. Минут двадцать я слушала его излияния, после чего тревожные звоночки зазвенели уже в моей голове. В конце сеанса я еще раз попросила посетителя пересмотреть свое решение, но он в ответ вытаращился на меня с таким ужасом, словно получил совет пойти и купить дозу кокаина.

Выйдя из кабинета, я решила, что вариант с лифтом не подходит. Действие болеутоляющих уже заканчивалось, и меня никак не прельщало стоять в кабине, где со всех сторон давят люди. Кондиционер поддерживал в здании относительную прохладу, так что я легко спустилась по лестнице, преодолев все двадцать четыре пролета, но снаружи температура подбиралась, должно быть, к сорока. Над парковочной площадкой висело, подрагивая, дымчатое марево, здания на противоположной стороне улицы колыхались, словно мираж.

Квартира ожидала меня с распахнутой настежь дверью. Я остановилась на пороге и позвала Уилла – никто не ответил. Присмотревшись, я обнаружила, что дверь в целости и сохранности – по крайней мере, замок воры открыли без взлома. Я заставила себя пройти по комнатам – все было на месте, никто ничего не вынес. Пульс почти успокоился. Войдя в кухню, я вспомнила: Уилл говорил, что собирается пойти на встречу «Анонимных наркоманов». Ушел, а дверь закрыть позабыл – заходи кто хочет, уноси что нравится! Я закрыла глаза и попыталась представить, как брат сидит в группе, повторяя незамысловатое заклинание: «Меня зовут Уилл, и я – наркоман». Картина почему-то не складывалась, и когда я открыла глаза, то увидела его «Фольксваген» на моем парковочном месте. Старенький микроавтобус только что не рассыпа́лся, но брат по-прежнему считал его своим убежищем и упрямо отказывался продавать. Оставалось только ждать, пока развалюху увезут городские власти.

Уилл вернулся домой, когда я уже пообедала и настраивалась прочитать ему лекцию о домашней безопасности. Но слушать нотации он был, похоже, не готов. В руке брат держал какой-то листок, и рот его растянулся в широкой улыбке. Не обращая на меня внимания, он проковылял мимо, прямиком в свою комнату, и я подумала, что с выговором можно и подождать. Часом позже он уже мурлыкал что-то под нос, довольный, как ребенок, нашедший новую игрушку. Оранжевый листок валялся на столике в прихожей, вместе с ключами. Бумажка оказалась пропуском на музыкальный фестиваль «Грейт эскейп». На обратной стороне – нацарапанный второпях номер телефона. Неведомо чей. Я почему-то представила хиппи, млеющих в наркотической дреме на брайтонском пляже – все труды последних недель уходят в сладкий дымок за один только уик-энд. Моим первым порывом было порвать билетик на клочки, но я заставила себя положить его на место.

Вернувшись в гостиную, я увидела на столе стопку отчетов и только тогда вспомнила, что забыла отправить Лоррейн Бразертон копию лицензии. Не знаю почему, но это открытие меня взбодрило. Интересно, какой бывает ее реакция, когда кто-то выходит за определенные ему рамки? Может быть, шокированная дерзостью, она даже предстанет передо мной без своей мантии невидимости.

К утру вторника о таком понятии, как «конфиденциальность», пришлось забыть. Кондиционер по-прежнему не работал, и закрыть дверь я не могла из опасения, что кто-то из пациентов может потерять сознание из-за нехватки кислорода. Я попыталась сосредоточиться на своих заметках, но тут в дверь постучали – на пороге стоял Даррен. По спине у меня побежали мурашки. Не знаю, почему этот человек так сильно меня нервировал. Дело было даже не в том, что Даррен ударил меня, во всем его поведении, в каждом жесте ощущалась непредсказуемость – казалось, он может взорваться в любую секунду. Переминаясь с ноги на ногу, гость, однако, избегал смотреть мне в глаза. Волосы у него начали отрастать, и короткая, в несколько миллиметров, черная щетина уже размывала контуры черепа. Моя рука сползла к тревожной кнопке под столом.

– Ты опоздал на два дня. Доктор Чадха ждал тебя во вторник.

– Мне вас надо повидать, – проворчал Даррен. – Поблагодарить за то, что не донесли. Я ваш должник.

– Долг за тобой один – перестань махать кулаками.

Парень посмотрел на меня каким-то странным, пристальным взглядом.

– А вы ведь не такая, как другие.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы мне доброе дело сделали. Я за такими приглядываю.

Даррен больше не улыбался. Он снова разволновался, стал беззвучно открывать и закрывать рот, как будто потерял вдруг дар речи. Мой палец уже лег на кнопку, но тут пациент пересек комнату. Я поднялась, готовясь держать оборону, и время снова переключилось в замедленный режим. Я успела в деталях рассмотреть растянувшуюся у Даррена на шее паутину-татуировку. Меня едва не обожгло, когда его пальцы коснулись моей руки. Наши лица оказались так близко, что я видела резкую грань между его зрачками и темными радужками.

– Тебя больше никто не обидит, – прошептал Даррен. – Обещаю.

Он исчез так же быстро, как и появился. Поджилки у меня еще тряслись, но от него самого остались только запах паники и нестираной одежды. По-моему, он хотел помощи в чем-то, но не сумел о ней попросить. Следующий шаг – получить от него согласие на диагностический сеанс. Я впечатала его имя в поисковую строку и пробежала глазами карту: Даррен Кэмпбелл, двадцать лет, безработный. В возрасте девяти лет, после смерти матери, отправлен в католический приют. Личность отца не установлена. Провел год в Фелтеме[8] – за нападение на кого-то возле паба. Жертва пролежала несколько недель в коме, но Даррен не выказал ни капли сочувствия и утверждал, что пострадавший изнасиловал какую-то девушку и получил по заслугам. Взгляд скользнул ниже. Домашний адрес был указан такой: ИМКА-сити[9]. То есть никакого постоянного места жительства. Я знала это здание на Фэнн-стрит, возле станции метро «Барбикан». Невыразительная бетонная коробка с маленькими окнами, и ни одного деревца вокруг. Представить там что-то цветущее было невозможно. Я выключила компьютер и посмотрела в окно. Неудивительно, что парень такой возбужденный. Прошлое убедило его в том, что наилучший способ разобраться с несправедливостью – пустить в ход кулаки. И в этом я его понимала. Глядя на страдания Уилла, мне тоже часто хотелось в отчаянии колотить в стену.

В перерыве на ланч я выползла из здания и дотащилась до турецкого кафе на Боро-Хай-стрит. Лола уже сидела за столиком перед тарелкой с фалафелем[10], и вид у нее был довольный, как у избалованной кошки. Я порадовалась, что не отменила ланч, хотя дел было по горло. Даррен омрачил мне утро, но не весь день.

– Что-то новенькое, да? – поинтересовалась я.

– Он – само совершенство, но немного юн. – Лола отпила апельсинового сока. – Ему девятнадцать.

– Черт, Ло. Он же еще тинейджер!

Моя приятельница на секунду смутилась, а потом расхохоталась так звонко, что ее смех запрыгал между стенами.

– Его зовут Нил, и он – милый. Зная, какая я везучая, думаю, бросит меня ради какой-нибудь грудастой шестнадцатилетки.

Поворковав немного о своем юном любовнике, она переключилась на причины моего одиночества.

– Проблема в том, что ты разучилась флиртовать – или я не права?

– Честно, Ло, я даже не смотрю ни на кого.

– Одна улыбка – и парни на коленях перед тобой. Давай, попробуй хотя бы на том официанте, пока навыки не растеряла.

Я посмотрела на собеседницу умоляюще, но она не унималась.

– А как насчет того, высокого, у двери? – Лола кивнула на другого официанта. – Испытай на нем всю силу своей магии.

Стоило лишь установить с этим парнем зрительный контакт, и все пошло как по маслу – он улыбнулся первый, разбив улыбкой лед. Все мои боли на мгновение исчезли.

Лола потрепала меня по руке:

– И совсем не трудно, да? Держу пари, ты осчастливила его сегодня.

– Чепуха. Небось лыбится с утра до вечера, чтобы получить чаевые побольше.

Пока я попивала горький турецкий кофе, она развлекала меня подробностями своей сексуальной жизни. Все могло, конечно, обернуться еще одним трагическим романом, но, по крайней мере, подруга была счастлива. Она прямо-таки лучилась довольством, и омрачать ей праздник было бы неучтиво. Через полчаса я схватила сумочку – пора было возвращаться на работу.

– Ты ведь не забыла про субботу? – Лола выжидающе посмотрела на меня.

Я уже и не помнила, о чем мы договаривались.

– Конечно нет.

Официант, на котором я испытывала свои чары, проводил меня лучезарной улыбкой. Может, Лола права. Когда я в последний раз флиртовала с кем-то? Тысячу лет назад? Не пора ли отбросить осторожность и…

Остаток дня я провела на автопилоте, чувствуя, как стекают между лопаток ручейки пота. Последним пациентом был средних лет мужчина, страдающий болями после автомобильной аварии, случившейся два года назад. Бледное, как у мертвеца, лицо, худой, кожа да кости, и вдобавок ко всему развившееся в пагубную привычку пристрастие к болеутоляющим. Проникшись сочувствием к несчастному, я провела с ним лишних пятнадцать минут.

Уже опаздывая, я взяла такси до полицейского участка. Две вещи не давали мне покоя после просмотра записей с камер видеонаблюдения станции Кингс-Кросс: руки Грешэма, хватавшиеся за воздух, когда он падал на рельсы, и странная обособленность Бернса. Я чувствовала, что должна не подвести его. В окно такси все еще било жаркое солнце. Дождя не было больше недели, и каждый раз, когда я включала радио, фермеры жаловались на потери урожая и понижение уровня воды в водоемах. Проезжая по Лондонскому мосту, я смотрела вниз, на реку. Засуха никак ее не изменила – мутная, бурая, как всегда, вода по-прежнему хранила свои тайны.

Суперинтендант Бразертон ждала меня в своем кабинете. Она была в черном брючном костюме – такой есть у каждой деловой женщины западного мира, – и даже ее акцент не поддавался точной идентификации.

– Я так и не получила вашу лицензию, доктор Квентин. – Суперинтендант отложила ручку.

Я протянула ей конверт, и она жестом предложила мне сесть. Вдоль стены стояли окрашенные в разные цвета картотечные шкафы – привет из далеких восьмидесятых. Надежная и удобная система, позволяющая найти нужное в считаные секунды. Отправив мой конверт в соответствующий ящик, Лоррейн Бразертон мгновенно смягчилась. Должно быть, поместив меня между другими психологами, к услугам которых ей приходилось обращаться на протяжении десятилетий, она испытала некоторое облегчение.

– Вы ведь довольно хорошо знаете Дона Бернса? – Лоррейн испытующе посмотрела на меня сквозь завесу седых прядей.

– Вообще-то не очень, – возразила я. – Я работала с ним только однажды.

– Тем не менее он полагается на ваше мнение. И настаивал на привлечении именно вас, а не специалиста из Скотланд-Ярда. – Морщинки на лбу Бразертон прорезались глубже. – Вы же понимаете, что за Бернсом в Саутварке закрепилась определенная репутация?

Я покачала головой.

– Он нарушал установленный порядок, не соблюдал действующие процедуры. Я не могу подрывать его авторитет, но не потерплю такого отношения к делу здесь. Надеюсь, вы поможете мне довести это до его сведения.

– Конечно. Но не лучше ли вам предупредить его самой? – Я тоже посмотрела на собеседницу в упор.

– Я уже сделала это. Но полицейские по своей природе – нарушители закона, и Бернс не исключение. Я для него – невидимка. – Губы Лоррейн дрогнули в едва заметной усмешке. Она определенно знала про свою кличку, и, может быть, даже сама запустила ее в оборот, чтобы придать веса своей репутации.

Закончив разговор, суперинтендант нажала кнопку на стене. Прибывший через несколько секунд молодой человек проводил меня по коридору, как какую-нибудь опасную правонарушительницу. В оперативном штабе я увидела Стива Тейлора, расхаживавшего с самодовольным видом хозяина, что подчеркивал его свободно болтающийся галстук. Я села к ближайшему компьютеру, подключилась и стала просматривать файлы из папки «Свидетельские показания и улики». За прошедшие сутки число их удвоилось: в систему загрузили десятки показаний, взятых у коллег Грешэма и знакомых по церкви и по гольф-клубу. Я прочитала пару-тройку, но не нашла никаких упоминаний о том, что его поведение как-то изменилось в последнее время. Через какое-то время рядом сел Тейлор, и противный запах лосьона тут же застрял у меня в горле.

– Ищешь Бернса? – поинтересовался Стив.

Я покачала головой:

– Нет. Дополняю свой отчет.

– Извини, конечно, но, по-моему, ты не очень-то похожа на психолога. – Полицейский смотрел мне в глаза, полагая, наверное, что это сексуально.

– Знаю. Мне трудновато отпустить бороду.

Шутка прошла мимо – Тейлор продолжал пялиться на меня.

– Если что, можешь всегда рассчитывать на мою помощь. А если кто будет досаждать, только скажи – я разберусь.

– Буду иметь в виду. У вас есть для меня новая информация, детектив-сержант?

Стив ухмыльнулся и откинулся на спинку стула:

– Вообще-то, есть. Помощник Грешэма, Стивен Рейнер, в день смерти босса отсутствовал на работе. Тебе стоит поговорить с ним.

– Почему?

– Потому что он лжец. Сказал в банке, что у него есть невеста, но это чушь. Никакой невесты нет.

– Это еще не означает, что он убийца. Многие не любят признаваться, что они одиноки.

– Несколько лет назад его уже предупреждали, когда он ударил коллегу. Парень не умеет себя контролировать. – Тейлор перешел на серьезный тон: – Держу пари, он знает больше, чем говорит.

Поскольку неуверенность в его эмоциональном репертуаре отсутствовала, отвечать я не стала. У меня сложилось впечатление, что пытаться как-то повлиять на мнение Стива Тейлора может быть опасно для здоровья. Все равно что совать пальцы в пасть питбулю.

Вернувшись домой, я застала Уилла спящим на диване в потоках льющегося через окно солнечного света. Я остановилась у двери и с минуту смотрела на него. Теперь он, по крайней мере, напоминал моего брата, а не наркомана, которому все равно что принимать, кетамин или крэк. С полузакрытыми глазами Уилл выглядел почти тем же золотым мальчиком, каким был в шестнадцать, с теми же густыми и непослушными волосами цвета мокрой соломы. Но вот черты его лица изменились почти до неузнаваемости. Глаза еще глубже опустились в глазницы, скулы обозначились резче, добавив лицу угловатости. Я напомнила себе, что за последнее время он, как бы там ни было, добился большого прогресса. Шесть месяцев назад врачи вполне допускали, что ему уже не подняться, однако же он ходил и мог при желании поддерживать разговор от начала и до конца. Теперь уже с трудом верилось, что когда-то ему открывалась блестящая карьера в финансах. Едва узнав о биполярном расстройстве[11], банк мгновенно списал Уилла со счетов, и никто из его так называемых друзей не потрудился поддержать хотя бы минимальный контакт с ним. Столкнувшись с такой реакцией, и я изменила свое мнение о финансистах: у большинства из них камень вместо сердца.

Сообщений на автоответчике в прихожей не было, что всегда меня настораживает. Уилл частенько стирает их, ничего мне не говоря. Слушать нашептывающих свои тайны незнакомцев выше его сил. Повернув в кухню, я услышала тихое «кап-кап-кап». Обнаружить источник звука не составило труда – загруженная оставшейся после ужина посудой, раковина просто-напросто переполнилась. Вообще-то, мы собирались все помыть и убрать, но потом забыли. К счастью, основная часть воды ушла в трубу через перелив, но возле холодильника все же собралась небольшая лужица. Я громко выругалась и отправилась на поиски тряпки, а когда завершила спасательную операцию, Уилл все еще преспокойно дрых. Мои старания не прошли даром – ребра снова разболелись.

Я подошла к зеркалу в спальне и задрала топ. Половина грудной клетки напоминала радугу с черным пятном в центре и концентрическими кругами, от синего до пятнисто-красного по краям. Но воспаление шло на убыль, и дышалось уже заметно легче. Я легла на кровать, положив на грудину пакетик со льдом, и когда зазвонил телефон, очнулась, дрожа от холода.

– Ты ведь не забыла про банкирскую вечеринку? – беспокойно спросил Бернс. – Заскочу через полчасика. Да, и принарядись по случаю, Элис. Все будут при параде.

В поисках чего-нибудь подходящего пришлось лезть в шкаф. Мир Грешэма оставался неизведанной территорией, и меня разбирало любопытство. Я еще никогда не бывала в компании миллионеров. Такое событие – мечта психолога, и, конечно, оно представлялось куда соблазнительнее скучного вечера с паршивым фастфудом и посапывающим на диване братом. Я подкрасила губы и втиснулась в свое единственное, оставшееся со времен летней свадьбы коктейльное платье из бледно-зеленого шелка, достаточно тесное, чтобы подчеркнуть роскошные формы.

– Чтоб мне провалиться. – Бернс уставился на меня с порога. – Ишь, начистила перышки!

– Привет, Дон. Умеешь ты найти подходящее словцо, – усмехнулась я.

Инспектор раскопал где-то смокинг и бабочку, хотя она и съехала слегка набок. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не подойти и не поправить. С потерей лишнего веса профиль Дона обозначился яснее, линия его подбородка обрела новые, более четкие очертания – то-то, наверное, миссис Бернс не нарадуется!

– Кстати, а где этот клуб «Альбион»? – спросила я.

– В районе Сент-Джеймсского парка. – Полицейский поджал губу. – Старейший в городе клуб для джентльменов. С серьезным вступительным взносом, если, конечно, ты не принц Чарльз. Место, где парни отдыхают от благоверных. Женщин туда обычно не пускают.

– Шутишь!

Бернс как будто не слышал – он стоял, уставившись прямо перед собой, как будто из-за угла мог в любой момент выскочить убийца.

– А почему тебя туда так тянет? – поинтересовалась я.

– Там соберется весь банковский мир. Многие наверняка знали Грешэма.

– Они ничего нам не скажут. Подумают, что мы журналисты, вынюхиваем жареное.

Едва взглянув на Бернса и увидев его скованное беспокойством лицо, я моментально поставила диагноз. Ребенком он наверняка страдал от застенчивости, и, хотя теперь неплохо ее скрывал, перспектива оказаться в незнакомом обществе все еще его страшила.

День клонился к вечеру, и на Пикадилли-Серкас мы попали в пробку. На ступеньках возле статуи Эроса, не обращая внимания на выхлопные газы, кучковались тинейджеры. Когда наша машина остановилась наконец на Джеймс-сквер, расторопный швейцар в расшитой ливрее поспешил забрать у Бернса ключи. Построенное в неоклассическом стиле огромное здание клуба «Альбион» выглядело бельмом на глазу. На застеленных красной дорожкой верхних ступеньках я заметила Ричарда Брэнсона в окружении богатеньких оболтусов в смокингах. Нескольких я сразу узнала: члены парламента от консервативной партии, финансовые гуру и управляющий Банка Англии. На их месте я бы чувствовала себя не очень уютно. Учитывая нынешнее состояние экономики, у некоторых психически неуравновешенных членов общества вполне могло появиться желание расстрелять их из пулемета.

– Не в моем вкусе, – пробормотал Бернс.

– Расслабься, Дон. Присматривайся, наблюдай – большего от тебя не требуется, – отозвалась я.

Интерьер оказался даже грандиознее фасада, стены холла украшали портреты бывших членов клуба, выполненные в парадной военной форме. Собравшиеся группками представительницы прекрасного пола демонстрировали фамильные драгоценности. Внимание Бернса привлекла стоявшая рядом со мной девушка, до такой степени инкрустированная изумрудами, что оставалось только удивляться, как она еще умудряется двигаться.

– Пялиться – неприлично, – шепнула я. – Давай разделимся, тогда и увидеть сможем больше.

Мой спутник растворился в толпе, оставив меня одну посреди зала ровно в тот момент, когда мимо с заставленным шампанским подносом проплывал официант. Робость Бернса передалась, должно быть, и мне, потому что я собиралась взять апельсинового сока, но тут неожиданно для себя схватила бокал и залпом его осушила.

– Полегче, юная леди, а то уснете, не дослушав речей.

У смотревшего на меня мужчины было тонкое, выразительное лицо. Высоковат, волосы каштановые, волнистые, кожа на скулах усыпана веснушками. В единый ансамбль это все объединяла улыбка, открытая и искренняя. Голос у него был тоже интересный – веселый и раскатистый, каждое слово выкатывалось медленно, словно за щеками у него лежали шарики.

– Бывали в «Альби» раньше? – спросил незнакомец.

– Никогда.

– Эндрю Пирнан. – Он протянул руку с хрупкой ладонью и длинными, ломкими на вид пальцами. – Рад познакомиться. – Наклонившись, он добавил шепотом: – Они безобидные. И не волнуйтесь – вы здесь самая симпатичная девушка.

Пирнан оказался бесценным источником информации, или, если угодно, сплетником. Едва ли не о каждом из гостей он мог рассказать что-то интересное.

– Вон тот парень – торговый магнат. – Он кивнул в сторону пожилого, заметно горбящегося мужчины. – Богат, как Крез, и, как говорят, фут-фетишист[12]. Если спросит про размер обуви, считайте, вам крупно повезло.

Я невольно хихикнула. Следующие минут двадцать мой новый знакомый рассыпал свои блестящие комментарии, словно считал своим долгом развлекать меня. Взгляд его светло-карих глаз то и дело останавливался на моем лице, проверяя, на месте ли улыбка. Вьющиеся волосы придавали ему немного детский вид, но его рот взяли в скобки глубокие складки. Ему могло быть и тридцать, и сорок пять.

На другой стороне зала мое внимание привлек человек, переходивший от гостя к гостю и флиртовавший едва ли не с каждой женщиной. Пожалуй, он принадлежал к тем мужчинам вроде Джорджа Клуни и Клинта Иствуда, что не следуют общепринятым правилам. Сочетание приятной внешности и дерзкой самоуверенности действовало безотказно: женщины с любопытством поворачивались, хотя ему и было за шестьдесят. Его седые волосы сияли здоровьем, а глубокий загар на обветренном лице могло оставить только многолетнее знакомство с тропическим солнцем.

– Кто это? – спросила я.

– Макс Кингсмит, глава банка «Энджел», вечно молодой. Хотите верьте, хотите нет, у него новая малышка. – Пирнан стоял так близко, что я могла бы сосчитать веснушки у него на лице.

– Как может банк называться «ангельским»?

– Основатели – семья квакеров[13]. Прибыль шла на поддержку бедных.

– А теперь такие, как вы, спускают деньги на «Ламборгини».

– Такая юная и такая циничная. – Эндрю широко улыбнулся. – Но не вините меня. Я – мошенник, но не ростовщик.

– И кого облапошиваете?

Мужчина сделал жест рукой, включив в него едва ли не всех собравшихся.

– В основном вот этих. За все годы я надул их на миллионы.

– Вы – молодец. Так им, наверное, и надо.

Пирнан посмотрел на меня сверху:

– А вы очень откровенны.

– Хотите сказать, груба.

Взгляд Эндрю приклеился к моим губам, словно в ожидании очередного оскорбительного выпада, но тут я вспомнила совет Лолы насчет отработки навыков обольщения. Собеседник представлялся идеальным объектом: самоуверенный – подошел к незнакомке без всяких рекомендаций, если не считать улыбки в стиле Бастера Китона. Но в другом конце зала хмурился Бернс, и я ощутила укол вины. Инспектор поднял руку и многозначительно постучал по часам, напоминая, что мы здесь по делу.

– Вы знали Лео Грешэма? – спросила я.

Вопрос застал Пирнана врасплох.

– Да, и довольно-таки хорошо. Наши пути частенько пересекались на таких вот мероприятиях. Мне приходится иметь дело со многими сборщиками средств. Скучный народ. А вы?

Я покачала головой.

– Каким он был?

– Скажу так: он определенно знал, как хорошо провести время. – Эндрю помолчал, наблюдая, как я выпиваю второй бокал. – Еще?

– Пожалуй, нет. Не хочу рухнуть до прибытия закусок.

– Расскажите о себе. – Мой собеседник прошелся по мне оценивающим взглядом. Может быть, он впервые видел женщину в дешевом платье и с сумочкой, не попадающей в тон к туфлям.

– Меня зовут Элис, любимый цвет – бирюзовый, я – психолог, – ответила я.

– Мозгоправ среди банкиров?

– Долгая история, не хочу вас утомлять.

– Не получится. – От Эндрю шел запах лосьона, странное сочетание корицы и сандала. – Держу пари, ваш муж где-то рядом, в баре, пробивает сделку.

– Ошибаетесь, – улыбнулась я. – Сказать по правде, я – шпион.

Шампанское начало брать свое, и внимание Пирнана после шести месяцев полного воздержания от общения с мужчинами вполне могло тоже ударить мне в голову. Он уже приготовился спросить о чем-то еще, но тут звук гонга пригласил гостей к столу, и какая-то пожилая женщина схватила меня за руку и потащила в обеденный зал, треща без умолку, будто мы старые подруги. Я оглянулась – новый знакомый смотрел мне вслед. Его уже обступила кучка бизнесменов, и он, несомненно, очаровывал и их тоже. Похоже, его миссия состояла в том, чтобы собирать секреты всех сюда пришедших.

Все гостьи следовали в одном направлении, соблюдая клубную традицию – леди садятся первыми. Словно попав в Хогвартс, я смотрела на висящие над обеденными столами пятирожковые люстры. Моя компаньонка расписывала свои хвори и немочи, перечень которых оказался настолько велик, что лишал меня, к счастью, необходимости отвечать: диабет, ревматизм, подагра… На этом фоне мои синяки выглядели мелочью, так что я имела возможность изучить фрески, украшавшие обеденный зал. По стенам скакали охотники, из-за деревьев выглядывал лисий хвост.

Бернс куда-то пропал, и меня посадили за стол с престарелыми аристократами. Разговор касался самых увлекательных тем: увеличение налога на наследство, упадок консерватизма, положение на Ближнем Востоке. Меню взяли прямо из поваренной книги позапрошлого века: сначала тушеные креветки под густым слоем масла, потом чуть суховатый палтус. Обратившись к сидевшему справа мужчине, я спросила, не приходилось ли ему работать с Лео Грешэмом, но он посмотрел сквозь меня.

– Пренеприятное дело. Не передадите вино?

Схватив бутылку, сосед тут же повернулся ко мне спиной, но остальные, по крайней мере, пытались проявить радушие, хотя и были как минимум вдвое старше меня. Женщина напротив, узнав, что я психолог, рассказала о своем сумасшедшем дяде, любившем разгуливать нагишом по саду, пока его не увезли в больницу. Блюда менялись одно за другим: тушеная баранина, говядина на серебряных подносах, три разных вида вин… Предметы стали терять четкость, хотя я и старалась сдерживаться, и в какой-то момент стало ясно, что вечер прошел впустую. Клуб «Альбион» сомкнул ряды, не желая делиться своими секретами с парочкой чужаков. К тому моменту, когда подали клубничный десерт, я умирала от желания выпить крепкого черного кофе. Может, выйти из-за стола, выскользнуть на улицу, поймать такси и вернуться домой? Я уже спланировала побег, когда рядом материализовался Эндрю Пирнан.

– Как насчет небольшой экскурсии?

Я ответила улыбкой и поднялась. Голова шла кругом от вина. Пирнан протянул руку, чтобы я смогла опереться, а потом поинтересовался моими планами на уик-энд. Пришлось рассказать о данном Лоле обещании сходить к ней в «Риверсайд тиэтр». Эндрю привычно улыбнулся, показав неровные зубы, и повел меня через толпу. Но не успели мы уйти, как я увидела спешащего навстречу Бернса с прижатым к уху мобильным телефоном.

– Элис, нам нужно уехать, – безапелляционно объявил он.

Я повернулась к Пирнану:

– Ничего не поделаешь, работа есть работа. Боюсь, с экскурсией ничего не получится.

– Что ж, надеюсь, получится в другой раз. – Эндрю посмотрел на меня сверху вниз, повернулся и неторопливо удалился.

Дон схватил меня за локоть и потащил к выходу, как какую-нибудь хулиганку. На улице было еще тепло, и дышать легче не стало – кислород в воздухе здесь замещали выхлопные газы. Едва мы отъехали, как в машине громко запищала рация. Хриплые, царапающие слух голоса отдавали какие-то указания. Мне было не по себе, но от перебора ли с алкоголем или из-за разыгравшихся нервов – сказать трудно. Пытаясь удержать в себе поднимающуюся тошноту, я ухватилась за края сиденья.

– Что случилось?

– Все пошло по наихудшему сценарию, – процедил Бернс. – Как я и говорил, он сделал это еще раз. Отвезу тебя домой и поеду на место.

Я покачала головой:

– Поедем вместе.

Инспектор не стал спорить, чтобы не отвлекаться от дороги. Мы мчались по набережной Виктории, мимо вставшего на вечную стоянку «Веллингтона» со сверкающими на солнце орудийными башнями. К тому времени, когда мы достигли Чипсайда, вокруг не было ни души. После шести, когда закрываются банки, Квадратная миля[14] быстро пустеет, и все кафе тушат свет и запирают двери.

Бернс припарковался возле Гаттер-лейн. Перевел дыхание. Сдвинул на переносицу очки. На место уже прибыли две патрульных машины, фургончик экспертов-криминалистов и «Скорая помощь». Двое полицейских натягивали оградительную ленту через въезд в переулок. К нам с важным видом подошел Стив Тейлор. Оглядев меня с ног до головы, он коротко кивнул Дону и лишь затем посмотрел на него.

– Развлекаешься… босс? – Последнее слово сержант добавил после демонстративной паузы, словно по некотором размышлении.

– Мы работаем, – оборвал его Бернс. – Что у вас здесь?

– Убийство. Больной ублюдок, это уж точно.

Пит Хэнкок подпустил нас ближе только после того, как мы надели защитные костюмы. Я эти костюмы терпеть не могла. Материал, из которого они пошиты, тайвек, такой тонкий и шершавый, что чувствуешь себя будто завернутым в жиронепроницаемую бумагу. Температура тела в нем постепенно повышается. В каком настроении пребывает Хэнкок, угадать было невозможно – сросшиеся брови придавали ему вечно злобный вид. Наблюдая за тем, как я меняю туфельки на белые пластиковые боты, он даже не попытался завести разговор.

Потом я проследовала за Бернсом по переулку, мимо огромных мусорных контейнеров со сдвинутыми крышками. В нос била жуткая вонь, в которой смешались прокисшее пиво, моча и тухлые объедки. За внутренним ограждением, блокируя вид, стояла на коленях женщина-парамедик.

– Что случилось? – театральным шепотом, словно боясь разбудить жертву, спросил Бернс.

Женщина повернулась. Лицо ее было цвета известняка, и я поняла, что раны, наверное, ужасны, поскольку смертельных случаев на долю таких специалистов выпадает по нескольку десятков в год.

– Все произошло быстро. Крови много – значит, нож прошел через сердце. – Парамедик выпрямилась и поспешила к «Скорой помощи», а мне наконец открылось тело. Мужчина лежал в широком круге крови, на голове у него был черный пластиковый пакет, а возле головы – открытка с ангелом. Тут же, на мостовой, белели разбросанные перья. Мужчина был в темных брюках и рубашке с длинными рукавами. К горлу вскинулась тошнота. Интересно, где он провел последний день жизни? Может быть, в офисе, в предвкушении уик-энда?

Тело заслонили двое в форме. Фотограф начал снимать жертву со всех возможных ракурсов, а когда ушел, Бернс опустился на корточки возле жертвы. Со стороны улицы долетели голоса – прибыла пресса, и журналисты требовали информации. Разбираться с ними поспешил Тейлор.

– Чертовы стервятники! Только и дел, что за «Скорыми» гоняться, – проворчал Дон. – Он, похоже, смеется над нами.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Оставил визитную карточку еще большего, чем тогда, размера – чтобы мы уж точно не пропустили.

Инспектор натянул перчатки и поднял карточку. Она действительно была больше той, которую нашли в кармане Лео Грешэма, а прекрасный лик ангела перечеркивали, как будто разрезая на доли, толстые линии. Я присмотрелась к телу жертвы. Рана находилась в середине живота: неровный разрез длиной шесть, а то и больше дюймов. Я зажала рот тыльной стороной ладони.

– Ты как, Элис? – забеспокоился Дон.

– Бывало и лучше.

– Тебе не обязательно здесь находиться. Я скажу, чтобы кто-нибудь отвез тебя домой.

Я покачала головой. Побывать самой на месте преступления всегда лучше, чем работать потом с фотографиями. Иногда с момента убийства проходит не больше часа, улики еще свежи, и ты едва ли не дышишь одним с убийцей воздухом и даже можешь вдохнуть то, что не даст ни одна фотография. Здесь я обратила внимание на элемент инсценировки: убийца попытался положить руки жертвы вдоль тела, чтобы все выглядело так, будто погибший не сопротивлялся.

Через несколько минут прибыла судмедэксперт, плотная, средних лет женщина, бодрая и энергичная, твердо настроенная не принимать близко к сердцу сопутствующие работе ужасы. Чтобы не мешать, мы с Бернсом вышли за ограждение, а когда вернулись к телу, эксперт снимала с головы жертвы пакет. Рядом стоял фотограф. Женщина стягивала пакет осторожно и медленно, словно не хотела причинять мертвецу боль. Я заставила себя не отводить глаза. Все лицо убитого было изрезано в клочья. Щеку рассекли с такой жестокостью, что в дыре под ухом виднелись зубы. Полоска кожи свисала почти до ключицы, а глубокие порезы на лбу открывали белую кость. Горячая волна тошноты ударила мне в горло. Я метнулась за оградительную ленту, сделала несколько шагов за мусорный контейнер, и меня вырвало. Когда я, еще не оправившись от шока, неверной походкой вернулась к месту преступления, Бернсу, по крайней мере, хватило такта воздержаться от комментариев.

Можно было бы поискать такси, но я так устала, что не нашла сил отказать Тейлору, когда он предложил подбросить меня до дому. Ноги сделались ватными. Трупы всегда действовали на меня не лучшим образом, выделяя среди однокурсников в медицинском колледже. Тем нравилось проводить вскрытие, и они довольно мурлыкали себе под нос, разрезая человеческие кожу и кости с такой легкостью, словно это индейка. Хотя обстоятельства и не располагали, Стив Тейлор решил проявить галантность и широким жестом распахнул передо мной пассажирскую дверцу. Мы уже отъезжали, когда зазвонил телефон, и он, остановившись, вышел на тротуар. Разговор затянулся – сержанту пришлось убеждать кого-то, что он скоро будет дома.

– Третий раз за вечер, – проворчал Тейлор, снова забираясь в машину. – Не выпускает из виду. – Мы проехали ярдов сто, и он искоса взглянул на меня. – А ты? Тебя дома кто-то ждет?

– Только брат.

Занятая в тот момент другими мыслями, я не подумала, что ответ стоит подредактировать, и только позже поняла свою ошибку – надо было изобрести бойфренда. Стив многозначительно улыбнулся и до конца поездки говорил только о себе: расписывал свои спортивные подвиги, объяснял, какие призы получил за успехи в дзюдо, футболе и дайвинге. Послушать его, так получалось, что он выиграл все, что только можно. То же и с женщинами – он мог позволить себе быть разборчивым. И лишь карьера приносила ему разочарования.

– Меня обошли уже в третий раз, – пожаловался сержант. – Обещали твердо, но тут Бернса выперли из Саутварка, и мне опять не повезло. Что-то невероятное. Парень некомпетентен – нате его вам.

Я не стала поправлять Тейлора – он все равно бы не услышал. Лицо его выражало глубокую обиду и горечь, и мне казалось странным, что человек может быть настолько одержим собой, когда неподалеку лежит на земле другой человек, безжалостно убитый и изуродованный. Почему его так волнует несостоявшееся продвижение по службе? Дело определенно не только в деньгах. За всем этим хвастовством скрывалось микроскопическое эго. Может, предложить ему пройти курс когнитивно-поведенческой терапии?

К дому мы подъехали лишь в начале третьего.

– Не хочешь продолжить? Ты могла бы угостить меня кофе. – Стив уже положил руку на спинку моего сиденья.

– Нет, спасибо. – Мне хотелось напомнить, что дома, нетерпеливо поглядывая на часы, его ждет подружка.

Полицейский посмотрел на меня осуждающе и с некоторым даже сочувствием, как будто я сама не понимала, от чего отказывалась.

Дома мое отражение в зеркале только подтвердило, сколь низки стандарты, установленные Тейлором для себя. Волосы у меня растрепались, тушь растеклась по щекам. Я умылась с мылом и отправилась в спальню, но впечатления от увиденного были еще слишком свежи. Я старалась не думать о теле на Гаттер-лейн, брошенном между мусорными контейнерами, как приманка для крыс. Не давали покоя и ангелы: может, убийца – атеист, уверенный, что никакого воздаяния за эти убийства не будет? Уже засыпая, я увидела лицо моего нового знакомого: блеклые, с золотыми крапинками глаза Эндрю Пирнана следили за мной с неотступным вниманием хищной птицы.

Прошлое мстило кошмарами. Стоило закрыть глаза, как я видела тех девушек, лежащих на земле, худеньких, израненных. Я чувствовала под ладонями их влажную кожу, холодную мягкость волос… Проснувшись в какой-то момент с больной челюстью, словно всю ночь хватала ртом воздух, я поняла, что не могу больше оставаться в квартире, что надо выйти на пробежку. Бег – мое единственное пристрастие, без него мне просто нельзя; все мое фамильное древо усыпано влечениями: Уилл нуждался в стимуляторах, отец страдал от алкоголизма, а матери обязательно требовалось все контролировать. Может, я еще легко отделалась, ведь бег менее вреден, чем джин, сигареты или героин. А еще это прекрасное противоядие от мыслей. В ситуации обострения внутреннего конфликта я надеваю кроссовки – волнения и тревоги выходят сами через подошвы и с потом. Конечно, бежать, когда у тебя повреждение мягких тканей, идея немного безумная, но ничего другого не оставалось. Каждый шаг отдавался болью в груди, но сдаваться я не намеревалась.

Я пересекла реку по почти пустому Тауэрскому мосту. Было уже жарко, и воздух будто горел, а во рту оставался едкий привкус бензина и дыма. У входа в доки Сент-Кэтрин швартовались с полдюжины моторных катеров, и канаты натянулись так, что, казалось, вот-вот лопнут. Внушительные особняки из бурого песчаника занимались своими делами, отгородившись от мира ставнями – ничего не вижу. Добежав до Корнхилла, я увидела протянутую поперек дороги оградительную ленту и кучку припарковавшихся поодаль полицейских фургонов. Должно быть, Бернс бросил все силы на прочесывание прилегающего к Гаттер-лейн квартала с надеждой найти улики. Я повернула на Лиденхолл-стрит и, пробегая по Лондонскому мосту, стала то и дело встречать толпы покупателей, тянувшихся к местному рынку. Некоторые готовы прикинуться бедняками ради пакета авокадо.

В прихожей на столике уже звонил мобильный.

– Ты ведь придешь, да? – с тревогой спросила Лола, испугавшись почему-то, что я ее бросила.

Только Лола могла вытащить меня в жару из дома и заставить тащиться через весь город, чтобы повосхищаться ее профессиональными талантами с последующим ланчем в кафе. Приняв душ, я надела самое легкое из летних платьев и балетки. Времени на дорогу ушло больше, чем ожидалось, из-за какой-то поломки на Паддингтоне, но служба безопасности лондонской подземки после смерти Лео Грешэма взялась за дело серьезно. На каждой платформе висели теперь постеры, призывавшие не заходить за желтую линию и докладывать о подозрительном поведении пассажиров. Люди жались к стенам, выглядывая в толпе потенциальных убийц. В глаза бросился заголовок «Индепендент»: «ЕЩЕ ОДНО УБИЙСТВО В СИТИ». Кому-то из побывавших на месте преступления журналистов удалось раздобыть подробности трагедии на Гаттер-лейн: жертву звали Джейми Уилкокс, двадцать пять лет, женат, с ребенком. Значился трейдером-консультантом в банке «Энджел», так что связь с Лео Грешэмом лежала на поверхности. Оба работали в одном здании и могли знать друг друга, по крайней мере, в лицо. Газета публиковала фотографию Уилкокса в день вручения диплома: круглое, сияющее от гордости лицо. Таким же был мой брат, когда получил свою первую работу в Сити. И кто мог поверить, что, убивая этого молодого человека, он становится на сторону ангелов? А может быть, все проще, и, по мнению убийцы, в его сражении имущие будут разбиты неимущими. Может быть, он, как своего рода вывернутый наизнанку Деннис Нильсен[15], наказывает успешных и честолюбивых за их богатство.

Я сунула газету в сумку.

В итоге я добралась до театра с серьезным опозданием. В фойе собралась толпа актеров, во весь голос кричавших друг на друга. Я еще раз убедилась, что драматическая студия – совершенно не мое. Актеры – замечательные друзья, но я бы не вынесла постоянного пребывания в компании столь ярких, харизматичных личностей. Лола была в репетиционном зале, помогала сидевшей в инвалидном кресле девушке переворачивать страницы сценария. Выглядела она, как всегда, роскошно, и убранные назад рыжие волосы открывали еще больший простор для широкой, заразительной улыбки. Десятка два актеров весело играли, поддразнивая друг друга и перемежая общение упражнениями. Два парня танцевали в своих креслах, и получалось у них так ловко, так изящно, как будто коляски стали продолжением их тел. Было шумно и весело.

Вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд.

Неужели?..

Да, это был Эндрю Пирнан, и он шел ко мне с тем же, что и накануне, немного удивленным выражением. Смокинг уступил место джинсам и темно-зеленой рубашке.

– Вы за мной следите? – спросила я.

– Конечно. Вы сказали, что будете здесь, вот я и сижу в засаде с самого утра. Но вообще-то – хотите верьте, хотите нет, – я прихожу сюда довольно часто.

– Меня затащила в театр подруга. – Я указала на Лолу, окруженную группкой детишек, старательно показывавших друг дружке язык.

– Мы знакомы. Ей, должно быть, трудно отказать. – Пирнан по-прежнему не спускал с меня глаз, и я даже пожалела, что не надела вчерашние туфельки. Он был такой высокий, что мне приходилось задирать голову, чтобы разговаривать. – Как насчет ланча? Или, может быть, у вас нет времени? Мы могли бы обойтись кофе.

Я покачала головой:

– Нет, меня вполне устроит ланч.

Потом я бросила извиняющийся взгляд на Лолу – мол, планы меняются, – но она лишь одобрительно закивала и подняла большой палец. Очевидно, подвижки в моей личной жизни значили для нее больше, чем возможность съесть сэндвич в моей компании.

Пирнан отыскал в баре свободный столик с видом на растянувшиеся вдоль противоположного берега викторианские склады.

– И что связывает вас с этим местом? – спросила я.

– Собираю для них средства. – Эндрю рассмеялся, заметив мою реакцию. – Что вас так удивило?

– Вы же называли себя вором.

– Так и есть. – Мой собеседник усмехнулся, отчего на скулах у него натянулась кожа. – Я работаю на «Ассоциацию благотворительности». Обычно мы обходимся без оружия.

Он любезно заговорил с подошедшей принять заказ официанткой, и мое представление о нем снова изменилось. Пирнан легко, в считаные секунды превращался из школьного клоуна в английского джентльмена и обратно. Меня восхищал его аристократический акцент. Я все ждала, когда же он допустит оглушение хоть одной согласной, но так и не дождалась. В нем было что-то от диктора сороковых, монотонно сообщающего о победах и поражениях. Официантка ушла, и Эндрю снова повернулся ко мне.

– Здесь работают с такими, как моя сестра. Собственно, поэтому я и включился.

– А что с вашей сестрой?

– У Элеоноры синдром Аспергера[16]. Ей почти тридцать, но она лишь недавно переехала в отдельную квартиру.

– С моим братом примерно то же самое. – Слова сорвались у меня с губ сами собой, прежде чем я успела остановиться. Обычно я не затрагивала эту тему, но откровение Пирнана застало меня врасплох. Я и сама не заметила, как заговорила о биполярном расстройстве Уилла, и даже рассказала о его травмах, о том, как ему пришлось учиться заново ходить.

– Ужасно, – посочувствовал Эндрю. – Какая-то черная полоса.

С минуту мы сидели молча, глядя на борющуюся с течением баржу, медленно вползающую под Хаммерсмитский мост. Воспользовавшись паузой, я присмотрелась к своему собеседнику. Рубашка с широким, старомодным воротником… прическа с падающей на глаза мальчишеской челкой, как будто он на протяжении десятилетий пользовался услугами одного и того же парикмахера. Пирнан рассказал о своей сестре. Она никогда не была в Париже, и он планировал поездку туда через несколько недель – к ее дню рождения. Говоря об отеле, о предполагаемой прогулке по Монмартру, он заметно оживился. Казалось, ему приятно говорить о других, но не о себе.

– А вы, значит, судебный психолог? – спросил он в какой-то момент.

Я неохотно кивнула:

– Да, у меня соответствующая лицензия, но я все же предпочитаю помогать людям, пока они еще живы.

– Какое-то нездоровое увлечение, нет? – усмехнулся Пирнан. – Отправлять за решетку всех этих чокнутых мерзавцев…

– Иногда приходится отстраняться от всего человечества.

– С удовольствием бы вас послушал. Я и сам хотел изучать психологию, но в итоге занялся финансами. Возможно, допустил большую ошибку.

Он спокойно смотрел на меня своими золотисто-карими глазами, и в какой-то момент я почувствовала, как где-то в глубине, внизу, будто резко ослабла туго натянутая струна.

– Мне пора. Нужно идти. Приятно было встретиться. – Я торопливо поднялась и, не дожидаясь ответа, бросилась к выходу.

Возвращение домой походило на спуск по кругам ада. Вентиляции никакой, ни ветерка, ни дуновения, и вдобавок настойчиво лезущие в голову мысли об Эндрю Пирнане. Сбежала я, конечно, не от него, а из-за того, что он начал мне нравиться. Зачем обманывать человека, водить его за нос, если предложить все равно нечего? Да, я оправилась и почти вернулась к нормальному состоянию, но, как говорится, стрелка стояла на нуле. Поезд зарывался все глубже под город, проходил, покачиваясь, станции – Эджвер-роуд, Бейкер-стрит, Кингс-Кросс – вдыхал и выдыхал пассажиров на каждой остановке. Напротив меня сидела напоминавшая экзотический цветок женщина. Яркое узорчатое платье чем дальше, тем больше увядало от жары, и макияж стекал по ее лицу. Выйдя из вагона, я с облегчением перевела дух. В кармане завибрировал сотовый – Лоле не терпелось посплетничать, узнать последние новости. Я не стала отвечать, мечтая о тихой сиесте, но у входа стояла знакомая машина, и убегать было уже поздно.

Мать сидела в кухне, держа на коленях аккуратно сложенный жакет и с выражением ужаса на лице. Очевидно, она воспользовалась своим ключом и последние полчаса только и делала, что взирала на кучку грязного белья, терпеливо ждущего, когда его загрузят в стиральную машину. У нас типичный случай тотального недопонимания. Мы действительно старались встречаться чаще, но каждый раз ухитрялись разойтись во мнениях. Поцеловав ее, я вдохнула привычный запах кофе, духов и злости.

– Не знала, что ты собираешься приехать.

– Конечно, знала, дорогая. Я оставила четыре сообщения.

– Надо было позвонить на мобильный.

Я послала мысленное проклятие по адресу Уилла. Наверняка это он стер сообщения и то ли позабыл, то ли не удосужился сказать мне. Я скользнула взглядом по маминому наряду: свежее голубое платье, на шее – жемчужное ожерелье. Как ей это удается – проехать из Блэкхита в сорокаградусную жару, и чтобы ни один волосок не растрепался?

– Уилла сегодня не видела. Ты ему звонила? – спросила я.

– Ты же знаешь, он на мои звонки не отвечает.

Я подсела к матери и попробовала провернуть трюк с улыбкой.

– Мы могли бы сходить куда-нибудь вдвоем. Если ты, конечно, не против.

– Разве тебе не нужно освежиться?

– Сегодня выходной. Могу позволить себе небольшую неряшливость.

Гостья вздохнула и посмотрела в окно.

– Он так и не избавился от этой жуткой машины.

– Думаю, ему страшно с ней расстаться.

– Почему? – В мамином голосе прорезалась нотка раздражения.

– Уилл спит в ней иногда, когда неважно себя чувствует.

– Ты не должна позволять ему этого, Элис. – Ее серые глаза потемнели.

– Мама, Уиллу тридцать шесть лет. Я не могу ему указывать.

Мы вышли. Прогулка вдоль реки подействовала на мать благотворно. Она смягчилась и даже рассказала, что собирается на Крит с подругой из библиотеки. Послушать ее, так весь отпуск грозил обернуться бесконечным хождением по минойским руинам, но ее такой вариант вполне устраивал. Мою маму трудно представить лежащей под солнцем в шезлонге и слушающей баюкающий шум моря. Потом она переключилась на волонтерскую работу – отвечать раз в неделю на звонки в центре помощи бездомным. Может быть, такая деятельность позволяла ей не чувствовать себя виноватой? Уилл жил в машине восемь лет, но она никогда не предлагала ему занять свободную комнату.

– В понедельник была на могиле твоего отца, – сказала она.

– Неужели? – Вот так новость! Я даже не смогла подобрать подходящий ответ. Последний раз мама вспоминала его с полгода назад.

– Розовый куст, что я там посадила, прижился хорошо. Скоро уже делать подрезку.

Я кивнула. Отец нисколько не интересовался садом и лишь изредка, не выдержав маминых приставаний, соглашался постричь лужайку. Обычно же он предпочитал напиваться в гараже. Мне показалось, что мать хочет объяснить что-то, но мы подошли к Музею дизайна прежде, чем это желание вылилось в слова. Мы купили билеты и ступили в мир фантазий. Выставка называлась «Детские игры». Сотни кукол Барби застыли в резервуаре, заполненном прозрачной смолой. Некоторые, подняв руки, отчаянно пытались выплыть на поверхность.

– Какая нелепость! – фыркнула мама. – Интересно, что бы это все значило?

Я на секунду задумалась.

– Может быть, невозможность изменить детские воспоминания? Они застывают навеки.

Мать нахмурилась. Переходя от одного экспоната к другому, она лишь мельком взглянула на построенный из деталей и подвешенный к потолку огромный город. Я хотела угостить маму чаем со льдом, но ее настроение после музея снова испортилось. Тем не менее на обратном пути она все же нашла кое-что достойное своего восхищения. Это были свисавшие с фонарей цветочные корзины с лобелией[17] и геранью.

– Роскошно, – пробормотала мать и впервые за день расщедрилась на улыбку.

Уилла мы дома снова не застали. Мама поправила волосы у зеркала в прихожей и собралась уходить. Поцеловав воздух в дюйме от моей щеки, она отступила на шаг и внимательно посмотрела на меня.

– Ты нехорошо выглядишь, дорогая? Плохо спишь?

Я стиснула зубы и едва не послала ее куда подальше.

– Все в порядке, мама. Правда.

Подойдя к окну кухни, я смотрела, как она идет к машине. Походка, как всегда, легкая, словно у балерины. Какие там шестьдесят лет – сорок, не больше! И абсолютная беззаботность.

В понедельник утром, когда я пришла в участок, Бернс уже вовсю трудился. Его новый кабинет уменьшился по сравнению со старым, в Саутварке, примерно вдвое, словно указывая на понижение его профессионального статуса. Инспектор торопливо писал что-то в рабочем блокноте. Бразертон определенно дышала ему в затылок, требуя предоставления отчетов о ходе следствия. Оторвавшись от бумаг, он пристально посмотрел на меня:

– У тебя все в порядке?

– Конечно. А что?

– Надо было отвезти тебя домой. Такие зрелища не для женщин.

Я поняла, что Дон, наверное, винит себя за то, что подверг меня тяжелому испытанию, допустив на место преступления с еще одним трупом. Когда я вышла из больницы, все знакомые окружили меня заботой и вниманием и оберегали от любых возможных неприятностей. Друзья разговаривали шепотом и в кино водили не на триллеры, а только на романтические мелодрамы. Весь мир словно вознамерился упаковать меня в папиросную бумагу.

– Это же на пользу дела, Дон. – Я улыбнулась ему. – Мне бы встретиться с кем-нибудь, кто смог бы поподробнее рассказать о карточках, которые он оставляет.

– Тебе нужен эксперт по ангелам? Не думаю, что таковых очень уж много, но посмотрю, что можно сделать.

Я достала из сумки папку.

– Здесь мой отчет.

– Позову Стива. А ты пройдись по основным пунктам.

Я округлила глаза:

– Ну, если так надо.

Бернс подавил улыбку и вышел. Тейлор, появившись, взглянул на меня обиженно, как ребенок, разочарованный полученными на день рождения подарками. Может быть, его задевало, что новый босс оказался прав и смерть Грешэма – первая в серии, а может, он еще дулся на меня за отказ. Пока я излагала основные пункты доклада, Стив многозначительно посматривал на часы.

– Способ совершения преступления не изменился, – пробормотала я. – Он убивает и оставляет ту же подпись, но на этот раз никакой спонтанности нет. Все спланировано заранее, детали тщательно продуманы. Неслучаен и выбор места преступления – Гаттер-лейн[18]. Ангел просто не может пасть ниже. Если убийца жестоко уродует лица жертв, это обычно означает, что он знает их лично. И еще… Он накрыл раны пластиковым пакетом. Возможно, устыдился и не мог смотреть на содеянное. Думаю, он либо тесно связан с банком «Энджел», либо работает там. Моральный статус банка – его больное место, своего рода навязчивая идея.

– Возможно, у него есть на то веские причины. – Бернс посмотрел на меня поверх очков. – Их юристы держат оборону – нам не дают доступа к банковским документам. Кто знает, какие сделки они проворачивают…

Я отвернулась к окну и постаралась сосредоточиться.

– Скорее всего, мы имеем дело с психопатом типа А, очень умным, имеющим обыкновение прогуливаться по Национальной галерее и читать Библию. Следы, которые он оставляет, – это образцы высокого искусства. Ему нужно, чтобы мы знали, он – человек образованный и культурный. Убийце удалось ночью завлечь жертву в темный переулок, и это подтверждает предположение о том, что Уилкокс знал его.

Тейлор картинно зевнул, словно не услышал ничего нового. Я передала ему копию отчета, и он вышел, даже не попрощавшись.

– Извини. – Бернс смущенно посмотрел на меня. – Наверное, он не выспался.

– С манерами у него тоже проблемы.

Интересно, как подружка Стива справляется с таким самомнением? Дон собрался уходить и, поднявшись из-за стола, похлопал себя по карманам пиджака.

– И где ж это мой телефон? – пробормотал он.

Оглядевшись, я заметила его мобильник на стопке формуляров и протянула его инспектору.

– И много ты в последнее время потерял?

– Больше, чем могу себе позволить.

Я имела в виду его борьбу с лишним весом, но шутка не удалась, похоже задев за живое. Бернс снова хлопнулся на стул, а когда заговорил, его голос напоминал шипение воздуха, выходящего из пробитой камеры.

– Со мной такое давно, несколько лет. Постоянно что-то теряю. Кардиолог сказал: «Сбросьте вес и перестаньте курить, а иначе и до пятидесяти не дотянете», и теперь я чувствую себя так, словно живу в чужом теле. Потом все те неприятности на работе, и Джулия ушла. Не выдержала. – Инспектор запнулся и шумно перевел дыхание. – Дом достался ей, и детишек я, если повезет, вижу дважды в неделю. Уже несколько недель не могу толком выспаться.

Я даже не нашлась что сказать. Никогда раньше Бернс не говорил о себе. Теперь он сидел, опустив голову, и вроде бы пытался взять себя в руки. Выпрямиться его заставило лишь чувство мужского достоинства. Он сердито протер очки и, водрузив их на переносицу, пробормотал:

– Извини. Там, где я вырос, мальчикам не положено распространяться о своих чувствах. – По-прежнему избегая встречаться со мной взглядом, он сунул в папку какие-то бумажки.

– Дон, лучше выговориться, чем держать все в себе.

– Чепуха. – Инспектор кисло улыбнулся. – Самый надежный способ хранения – в сейфе, под замком.

– Вот почему мужчины в Шотландии умирают молодыми.

Бернс обещал взять меня на встречу с партнерами Грешэма по бизнесу. Сотрудники банка «Энджел» будто воды в рот набрали, и мне не терпелось познакомиться с кем-то, кто был готов говорить. До сих пор инспектор держал слово и выполнял все мои просьбы. Может быть, он ценил мою компанию еще и потому, что не чувствовал поддержки коллег. Так или иначе, Бернс обращался со мной как с почетным копом. Меня такое положение дел вполне устраивало, во-первых, потому, что нужно было получше изучить мир, в котором жили обе жертвы, а во-вторых, потому, что меня беспокоил сам Дон. Лишь сев за руль и выехав с парковки, Бернс заметно расслабился и заговорил спокойнее:

– Я тут повидался с вдовой этого парня с Гаттер-лейн. Ей сейчас не позавидуешь. В банке «Энджел» Уилкокс проработал лишь несколько месяцев – и вот теперь она застряла в высотке на Коммершл-роуд с годовалым ребенком, долгом в двадцать штук и видом на железную дорогу.

– Чем Уилкокс занимался вечером в пятницу? – спросила я.

Бернс снова озабоченно нахмурился:

– После работы отправился в ресторан «Каунтинг хаус». Народу в тот вечер там было много, и с кем он пришел, никто не заметил. Судмедэксперт говорит, что следов сопротивления на теле не обнаружено, но, конечно, нужно подождать вскрытия.

– По Грешэму новости есть?

– Пришли результаты ультрафиолетового тестирования пиджака. Есть след слюны на спине, но проверка по базе данных ДНК совпадений не обнаружила.

Я на секунду повернулась к инспектору:

– Тейлор говорил что-то о помощнике Грешэма.

– О Стивене Рейнере? Насчет этого можешь не беспокоиться. Тейлор, когда думает, что нашел что-то, напоминает собаку с костью – вцепится и не отпускает. Пока никаких свидетельств его причастности у нас нет.

– У него есть алиби?

Бернс покачал головой:

– Утверждает, что в обоих случаях был дома, один. Да, живет парень действительно один, но он совершенно чист. Единственное, что есть, это давнее предупреждение – по молодости стукнул кого-то в баре. С тех пор Рейнер достиг немалого – получил степень магистра по финансам, сделал неплохую карьеру. Не совсем тот материал, из которого получаются серийные убийцы, да?

Насчет последнего можно было бы поспорить, но мрачный вид Дона не располагал к разговору. Машина свернула на запад, и минут через двадцать мы уже проезжали через квартал с золотыми почтовыми индексами.

– А что, банкиры все в Мейфэре живут? – спросила я.

– Похоже на то. Счастливчики. Николь Морган – по связям с общественностью в банке «Энджел».

Имя показалось мне знакомым. Кем бы ни была эта Морган, средства у нее водились. Дом находился в минуте ходьбы от дизайнерских магазинов на Бонд-стрит, защищенный от лишнего внимания стеной высоких пихт. За автоматическими воротами мелькнула бирюзовая гладь воды. Воздух застыл в душной неподвижности, и я бы с удовольствием разделась и окунулась в бассейн. Дом выглядел настоящей мечтой риелтора – стройный ряд белых подъемных окон и розовое пятно фуксии у передней двери.

Кто такая Николь Морган, я вспомнила, когда она появилась. У нее было небольшое утреннее шоу на телевидении, во время которого она давала женщинам полезные советы, суть которых вкратце сводилась к тому, что вполне возможно готовить к завтраку кексы, выстраивать большую карьеру и еще находить время, чтобы сделать маникюр. Волосы ее спускались на плечи безупречными каштановыми волнами, а прелестное летнее платье в стиле пятидесятых облегало роскошную фигуру. Бернса она встретила улыбкой, но при этом ее взгляд остался цепким и внимательным. Моя скромная персона ее не привлекла – миссис Морган явно не намеревалась тратить время на спутников ее гостей.

– Проходите. – Хозяйка плавной походкой пересекла холл в направлении оранжереи с оливковыми деревьями в гранитных клумбах. Дальше начинался казавшийся бескрайним сад. На лужайке под присмотром няни играли два мальчика. «Интересно, – подумала я, – часто ли они видят свою мать?» Морган нажала кнопку звонка и повернулась к нам.

– Боюсь, времени у меня не так много. Через полчаса приезжает съемочная группа.

Мужчина в черных брюках и белоснежной рубашке принес кофейник. Широкоплечий, плотный, с фигурой бодибилдера, он скорее походил на телохранителя, чем на прислугу. Лицо его оставалось безучастным, как у человека, уставшего принимать указания, и при этом не могло быть никаких сомнений относительно его чувств к хозяйке. Расставляя на столе блюдечки и чашечки, он не спускал с нее откровенного взгляда.

– Спасибо, Лиам. – Николь жеманно улыбнулась. – Но я бы хотела зеленого чаю. Пожалуйста.

Лакей ответил ей любящим взглядом и вышел.

– Лео Грешэм был вашим близким другом, не так ли, миссис Морган? – начал Бернс.

Хозяйка сделала большие глаза и недовольно надула губки:

– Это ведь конфиденциально, да? Никаких утечек в прессу?

Я смотрела на нее и не могла отвести глаза – миссис Морган откровенно кокетничала с Доном и рассчитывала на соответствующую реакцию, но инспектор не поддался.

– Конечно. Это же полицейское расследование, – холодно ответил он.

Николь как будто немного поостыла.

– Да, я знала Лео едва ли не всю жизнь. Его дом неподалеку отсюда. Он даже ухаживал за мной одно время и, получив отказ, повел себя как настоящий джентльмен. Пять лет мы вместе работали на банк «Энджел». Он был начальником отдела инвестиций, а я работала с клиентами. Не могу представить, что кто-то мог пожелать ему зла. – Руки женщины затрепетали, представляя в наилучшем виде безупречный маникюр. – В прошлом году банку пришлось расстаться кое с кем, но это ведь не причина для убийства, не так ли?

– Если только вам не нужно кормить семью, – негромко проворчал Бернс. – Знаете ли вы кого-то, кто мог затаить серьезное недовольство?

– Разве что какая-то из подружек Лео. Поклонниц у него хватало. – Морган хихикнула. – Его жена совершенно ни о чем не догадывалась. Я бы на ее месте поинтересовалась этими его деловыми поездками.

– Откуда вы знаете, что было у него на уме? – спросил Дон.

– Лео сам мне рассказывал. У него был лэптоп на работе, и он устраивал все свои дела так, что Марджори совершенно ничего о них не знала.

Лакей принес хозяйке чай.

– Я думала, Лиам, ты уже забыл обо мне, – упрекнула его Морган.

– Сейчас с прислугой трудно, – заметил Бернс, когда мужчина удалился.

– О, он у меня уже не работает. Лиам был моим личным тренером, но теперь он – мой муж.

На лице инспектора не дрогнул ни один мускул. Интересно, часто ли ему доводилось встречать мужчин, живущих в семье на положении невольника?

– Боюсь, мне пора, – с явным сожалением заметила миссис Морган. Возможно, флирт с суровым, неприветливым полицейским представлялся ей забавой куда более азартной, чем предстоящее общение со съемочной группой. – Рада, что заглянули, инспектор. Лео был таким милым… До сих пор не могу поверить.

Голос ее дрогнул, и я подумала, что искренние человеческие чувства все же взяли верх, однако ее макияж сохранился в неприкосновенности. Похоже, одной лишь смерти старого знакомого было недостаточно, чтобы выдавить из нее слезы.

По пути к машине Бернс озадаченно покачал головой:

– Бедняга, прибегать каждый раз, когда она потрясет колокольчиком… Это же настоящее рабство…

– Может, ему нравится, – возразила я. – Он – пассивный тип, она – активный. Идеальная пара. И она, несомненно, права насчет бывших служащих. Многие, должно быть, затаили глубокую обиду.

Инспектор кивнул.

– Допуска к архивным делам у нас по-прежнему нет. Если так пойдет дальше, придется обращаться за поддержкой к АБОП.

– А это еще кто такие?

– Агентство по борьбе с организованной преступностью. Эти ребята, при наличии желания и веских доказательств, могут открыть любую дверь.

Едва я закрыла дверцу, как Бернс дал по газам и сорвался с места, словно проходил тест на скорость для «Топ-Гир»[19]. От эмоционального порыва, свидетелем которого я стала в участке, не осталось и следа. Может, мне это только приснилось?

Бетт Дэвис[20] смотрела на меня так, словно я только что лишила ее последнего шанса на счастье. Одетая в роскошное ярко-красное бальное платье, она бросала оскорбления и проклятия в лицо своему жениху. Зазвонил телефон, и я, услышав знакомое хихиканье, с облегчением приглушила звук.

– Распутница! Я видела, как ты флиртовала в кафе! – воскликнула подруга.

– Мы разговаривали, Ло. Разговаривали. Взрослые постоянно этим занимаются.

– Черта с два. Когда вы снова встречаетесь?

– Я даже не дала ему номер телефона.

– С ума сошла? Он же идеально тебе подходит.

Я не ответила, потому что Лола не стала бы ничего слушать и никакое объяснение ее бы не устроило. Если бы я призналась, что да, этот человек мне понравился, но появился он чуточку слишком рано, подруга схватила бы меня за шкирку и сама отволокла к его парадной двери.

– Господи! – простонала она. – Ты умрешь в одиночестве, окруженная кошками.

Бетт Дэвис была, похоже, готова поддержать ее в этом мнении – она смотрела на меня с экрана с еще большей враждебностью. Я напомнила Лоле, что она обещала в следующий раз привести своего бойфренда. Согласилась прийти и другая моя подруга, Иветта, которую мне хотелось порасспросить о банковском мире. К тому моменту, когда подошло время прощаться, энтузиазма в голосе Лолы заметно поубавилось. Похоже, она убедилась, что никаких романтических перспектив у меня уже нет.

Досмотрев фильм, я провела остаток дня за добрыми делами и, в частности, собрала, негромко ругаясь себе под нос, разбросанную в комнате Уилла грязную одежду и посуду и унесла заполненную окурками пепельницу, опасно балансировавшую на краю подоконника. Даже не верилось, что когда-то этот самый человек заставлял гостей разуваться у порога своей квартиры в Пимлико. До увольнения он мог часами расхаживать по Бонд-стрит в поисках рубашки нужного оттенка синего. Может быть, тот прежний Уилл остался в каком-то параллельном мире, где у него завидная работа и где он водит красоток в «Аннабель»…

Я загружала стиральную машину, когда услышала, как лязгнул ключ в замке. Брат выглядел таким довольным, таким посвежевшим, что у меня недостало духа выговаривать ему за беспорядок.

– Эл, а я на рынок сходил. – Он с улыбкой поставил на стол пакет с овощами. – Приготовлю ризотто.

Мне стоило немалых усилий не выказать удивления.

– Отлично, а я пока в ванную.

Лавандовое масло постепенно проникало в поры, но расслабиться полностью не получалось – в голову по-прежнему лезли беспокойные мысли, вызванные некоторыми деталями, которые я узнала после смерти Джейми Уилкокса. Его сын был еще слишком мал, чтобы понять простую истину: папа никогда уже не придет домой. Невероятно, но Уилкокс не дожил даже до двадцати шести лет. Я села, глядя, как вода уходит, кружась, в сливное отверстие. Хорошо хотя бы уж то, что брат вроде бы пошел на поправку. Несколько дней назад он едва сползал с дивана, а теперь стал выходить и даже нашел себе занятие.

Я вышла из ванны и вытерлась насухо.

Уилл вовсю трудился в кухне. Смотреть, как брат готовит – впервые за несколько месяцев, – было каким-то чудом, но при этом он так топал по линолеуму, что дрожал весь стол.

Я еще не успела распробовать ризотто, как Уилл бросил первую бомбу.

– Я скоро уезжаю. – Его блеклые глаза блеснули. – Сначала поеду в Брайтон, а потом дальше.

– Дальше? Куда? – удивилась я.

– Пока не знаю. Облака показали, что мне пора в путь. Стоило только встретить нужных людей. – Лицо у брата было открытым, как у ребенка, уверенного в том, его судьба начертана в небесах.

– Кто они, Уилл? Эти друзья? Ты давно их знаешь?

– Месяц или около того. Они из моей группы «Анонимных наркоманов».

– Не очень-то долго. Ты ведь не будешь торопиться, правда?

Улыбка на его лице погасла, как перегоревшая лампочка.

– Так и знал, что ты это скажешь. Почему вы все не хотите, чтобы я немного развлекся?

– Я не против, но вовсе не обязательно сжигать за собой мосты.

– Чушь. – Теперь в лице брата проступило что-то порочное. – Есть мосты, которые нужно жечь.

– Ладно, – спокойно сказала я. – Я всего лишь предлагаю не торопиться.

– Хватит меня контролировать. – Уилл повысил голос едва ли не до крика, а потом подался ко мне. – Твоя проблема в том, что ты не способна быть счастливой. Ты не распознаешь счастье, даже если оно пройдет рядом.

Потянувшись за тростью, брат смахнул со стола стакан с водой, и за звуком разбитого стекла раздался резкий стук с силой закрытой двери. Может быть, мне следовало побежать за ним, но злость сковала ноги. Год за годом я ухаживала за этим человеком, вытягивая его после очередного кризиса, – и вот теперь такая благодарность. Наверное, в такие вот моменты люди и совершают жестокие преступления – глаза им как будто застилает туман. Главное – дождаться, когда пелена спадет. Не зарезать никого и не застрелить. Ожидание дало мне возможность присмотреться к самой себе. Откуда эта внезапная вспышка злости? Как я буду помогать кому-то, если сама не в состоянии контролировать свои эмоции? Месяцы беспокойства из-за Уилла и преждевременный, до полного выздоровления, выход на работу в конце концов сказались. Я чувствовала себя автоматом, не способным на элементарное сочувствие. После больницы я не пролила ни единой слезинки, но в нескольких случаях, когда эмоции все же прорвались, не сумела сдержать их. Я сделала глубокий вдох и постаралась взять себя в руки и не поддаваться панике.

Вечернее солнце еще сияло, но стены квартиры как будто надвинулись на меня со всех сторон. Я схватила велосипед и, еще не имея четкого плана, стащила его вниз. Заряд нервной энергии был таким, что его хватило бы домчаться до Дувра и вернуться – без остановки.

Я взяла курс на запад, в сторону Сити. Квадратная миля – идеальное место для вечерних и ночных поездок на велосипеде, потому что Сити в это время – город-призрак. Каждый день сюда приходят на работу триста тысяч человек, но почти никто не живет здесь постоянно. Улицы с банками и страховыми конторами замирают на ночь, до утреннего часа пик, когда жизнь снова запульсирует в них, как кровь в жилах. Банк Англии походил на крепость, охраняемую огромными колоннами – люди в серых костюмах, должно быть, проводили там уик-энды, обсуждая состояние экономики. Каждая улица рекламировала свой товар: Милк-лейн, Роуп-стрит, Клоак-лейн… Четыреста лет назад горожане точно знали, где именно купить то, что надо, и дорога через весь город занимала минут пятнадцать. Теперь, когда он поглотил столько городков и деревень, такое путешествие потребовало бы нескольких дней.

Я повернула на Принс-стрит, а потом на Энджел-клоуз и выехала на пустынную площадь с освещенным банком, выступающим из темноты подобно бледному призраку. Вход в здание стерегли два больших, в человеческий рост, ангела. Приставив велосипед к стене, я подошла ближе, чтобы рассмотреть их получше. Бесстрастные каменные лица, черты, смягченные десятилетиями дождей. Их как будто перенесли сюда из какого-то монастырского сада. Они сохранились, как реликвии времени более щедрого и благожелательного, когда строительные компании видели главную цель в помощи вкладчикам, а не в выплате дивидендов акционерам. Грешэм, должно быть, проходил между ангелами тысячу раз, но так и не испросил благословения, а вот на Уилкокса фасад банка «Энджел» вполне мог произвести сильное впечатление. Такого рода заведения могут быть чистыми снаружи, но опыт Уилла убедил меня в том, что банковский мир испытывает серьезный дефицит человечности. Никого не интересует, что ты потерял работу, – главное, что денежки продолжают крутиться. Интересно, сколько человек заметили отсутствие Джейми Уилкокса?

Я развернула велосипед, но при мысли, что дома придется отправить в мусорное ведро слипшееся ризотто Уилла, мне стало не по себе. Злость не уходила насовсем, снова и снова напоминая о себе острыми вспышками. Но не радоваться же тому, что брат нашел новых друзей, каких-то наркоманов? Джейми Уилкокса изуродовали так, что его жене посоветовали не приходить на опознание. У него будущее отняли, а вот Уилл радовался возможности отдать свое по доброй воле. Я налегла на педали и закружила по пустынным улицам.

Доктор Пол Гиллик никак не тянул на эксперта по ангелам. Я ожидала увидеть отшельника со впавшими щеками и стрижкой под горшок, но никак не двойника Санта-Клауса – около семидесяти, с густой белой бородой и добродушной улыбкой. Его кабинет помещался в подвале Национальной галереи, где покрывавшие стену сотни ангелочков, херувимов и серафимов создавали особенную, небесную атмосферу. Я села, и все они уставились на меня своими круглыми глазками. Убежденный атеист не продержался бы здесь и тридцати секунд – сорвался бы с места и бежал с криками.

– Если можно, краткий курс по ангелам, – сказала я.

Гиллик улыбнулся.

– Что вы уже знаете?

– Боюсь, очень мало.

Пол сложил руки на впечатляющем размерами животе.

– Знаете, их перегрузили, к сожалению, социальным значением. Мы называем ангелами людей чистых, бескорыстных и неэгоистичных, но в мифологии они вовсе не столь однозначны. – Доктор Гиллик взглянул на меня так, словно боялся, что разбил какие-то мои надежды. – Существует иерархия, согласно которой ангелы подразделяются на девять чинов. Внизу – прислужники, вверху – архангелы, вроде Михаила и Гавриила. Вот тут-то и начинается проблема.

– Что за проблема?

– Согласно Библии, Бог сокрушил в сражении одного из архангелов и сбросил его с неба вместе с третью всех ангелов. Вот они-то и стали падшими.

– Вы имеете в виду Сатану?

Гиллик улыбнулся:

– Предпочитаю называть его бывшим ангелом.

– Но остальные ведь посланы творить добро, разве не так?

Мой собеседник покачал головой:

– Не всегда. Вы ведь слышали об ангелах мщения? Они могут вызывать пожары, насылать на неверных саранчу и выписывать прочие ужасные наказания. В общем, несут разорение. – Доктор Гиллик виновато улыбнулся, как будто именно он и нес ответственность за плохое поведение ангелов.

– Почему убийца может быть одержим ангелами?

Перебирая пальцами бороду, Пол устремил взгляд куда-то вдаль.

– Потому что ни один человек в схватке с ангелом победить не может. В некотором смысле их можно назвать первыми супергероями.

– Вроде Бэтмена и Супермена?

– Вот именно. Они могут летать, но могут и прикидываться обычными смертными. Они карают преступников.

Я передала доктору Гиллику оставленные на месте преступления изображения, и он впился в них взглядом.

– Ну, по крайней мере, вкус у них есть, – пробормотал он себе под нос. – «Ангела в зеленом» написал ученик Леонардо. Красота Ренессанса, лучше не бывает, не правда ли? – Доктор переключил внимание на вторую картинку и нахмурился. – А вот здесь у нас совсем другой стиль. Лик ангела крупным планом с картины Гверчино[21], написанной столетием с лишним позже.

Он показал мне иллюстрацию в лежащей на столе книге. На картине два ангела смотрели на мертвого Иисуса. Один ангел, словно еще не веря в смерть Христа, разглядывал его раны. Второй был безутешен и даже закрыл лицо руками.

– Чувствуете их отчаяние, да? – Гиллик взглянул на меня.

Я еще раз посмотрела на две картины, оставленные убийцей на месте преступления. «Ангел в зеленом» – склонившийся над фиделем[22] и услаждающий музыкой бога – всем своим видом выражал покорность и подчинение. Два же ангела у тела Христа выглядели куда человечнее и походили на слуг, одетых в грубоватые одежды с закатанными рукавами и оплакивающих умершего господина. Я уже не раз пыталась проанализировать обе композиции с точки зрения того, что они говорят о типе мышления, умонастроении убийцы. Почему он выбрал такие разные образы: образ преданности, религиозного рвения – и образ скорби? Может быть, он сам был верным, но отвергнутым слугой, лишенным всего, во что верил?

Пол коротко пробежался со мной по религиозной иконографии, и я уже собиралась поблагодарить его и откланяться, когда он поднялся из кресла.

– Прежде чем вы уйдете, позвольте показать кое-что из работ Спинелло[23].

Я поднялась за ним по лестнице и, преодолев четыре пролета, остановилась как вкопанная перед картиной с батальной сценой. Сонм ангелов угрожающе наступал на толпу, размахивая кинжалами и пиками. Из-за плеч их выступали черные крылья, но больше всего меня поразило то выражение неземного спокойствия, с каким они убивали своих жертв. Казалось, эти ангелы вот-вот сорвутся с холста и забьют нас до смерти.

– Это ангелы мщения, изгоняющие с небес последователей Люцифера. – Улыбка доброго Санта-Клауса слетела с лица доктора Гиллика. – Такое увидишь – не скоро забудешь, да?

Пока мой автобус тянулся на юг, в голове с шумом носились ангелы. Безупречные, бесстрастные лики проплывали передо мной, подсказывая, почему убийца-интеллектуал мог плениться ими. Их необычность завораживала. Они были способны на самые крайние формы насилия, но могли также и проявить милосердие и нежность. Может быть, в той же роли видел себя и убийца, воздававший по справедливости каждому перешедшему дорогу грешнику, но с ангельской добротой обращавшийся с его семьей.

Мысли снова переключились на людей, как только я добралась до больницы. Одна из регистраторш с кислым видом подозвала меня к своему столику и сообщила о недостойном поведении моего пациента, который сначала потребовал встречи со мной, а когда ему сказали, что меня нет, стал возмущаться и выкрикивать оскорбления.

– Это был Даррен Кэмпбелл? – догадалась я.

– Он самый. – Регистраторша произнесла это с такой укоризной, словно я была нерадивой родительницей, позволившей своим детишкам расшалиться в общественном месте.

– Если вернется, направьте его, пожалуйста, к доктору Чадха.

Женщина поджала губы, как будто сосала леденец, кивнула и внесла соответствующую запись в свой компьютер.

Мой кабинет напоминал парилку. Я открыла окно и села за стол – проверить почту. Хари уже отправил попечителям сообщение об инциденте с Дарреном – конкретном подтверждении того, что роспуск групп по управлению гневом был ошибкой. Меня так и подмывало подняться наверх, заявиться на заседание совета и показать им мои синяки. Телефон зазвонил в самом начале ланча, когда я возилась с кондиционером. Бернс начал без предисловий, сразу перейдя к делу:

– Пришли результаты токсикологического анализа по Джейми Уилкоксу. Ему ввели лошадиную дозу рогипнола.

Итак, перед нападением убийца дал жертве смертельную дозу снотворного, которое используют для того, чтобы насиловать пришедших на свидание девушек. С его точки зрения, проявил милосердие. Не хочет, чтобы они страдали.

– И еще. Банк наконец-то передал нам лэптоп Грешэма. Похоже, думают, что теперь мы от них отстанем. – Инспектор негромко свистнул. – Пока не увидишь – не поверишь. Оргии. Кокаин. Любовницы. Ясно, почему он не хотел, что его нашла жена.

Конечно, миссис Грешэм не обрадовалась бы низвержению своего мужа с пьедестала. Может быть, хоть тогда ее железная маска соскользнула бы, как у Тэтчер в ее «ночь длинных ножей»[24]. Мне вспомнился Стивен Рейнер, который так восхищался своим шефом.

– Мне нужно навестить его помощника, – заявила я.

– Зачем? Тейлор и так не дает ему покоя. Если дальше пойдем в том же духе, нас привлекут за преследование.

– Не смеши меня, Дон. Рейнер несколько лет работал рядом с Грешэмом. Мне нужно знать, замечал ли он изменения в его психическом состоянии, умонастроении.

Бернс проворчал что-то неразборчивое, а потом сменил тему:

– Как прошла встреча с тем спецом по ангелам?

– Интересно. Они, оказывается, совсем не такие добренькие, как мне представлялось. Возможно, наш убийца считает себя крестоносцем, борцом с мировым злом.

– Замечательно, – вздохнул инспектор. – Хуже нет божьих гвардейцев.

После работы я отправилась на станцию «Лондонский мост», и, пока стояла на платформе, из головы у меня не выходил Лео Грешэм. Я закрыла глаза и представила, как он падает, как ударяется плечом о холодный рельс… Какой ужас он пережил в те несколько секунд, пока все не смыла боль. Когда я снова открыла глаза, мой поезд уже исчез в туннеле. Может ли человек в здравом рассудке считать, что проявление капли милосердия дает ему моральное право? Нет, рассуждать так способен лишь тот, кто и сам испытывает мучительную боль. Услышав приближение следующего поезда, я взяла себя в руки и вошла в вагон.

По дороге настроение у меня улучшилось. Тротуары, весь день впитывавшие тепло, теперь отдавали его, как огромная сеть городских радиаторов. По улице, весело болтая, шла группка девушек, сменивших деловую одежду на короткие, с открытой спиной платьица. Иветта ждала меня возле «Каунтинг хаус». Выглядела она точно так же, как и в день, когда бросила свою работу в отделе кадров больницы ради Сити, где ей пообещали в три раза больше. Ее чувство стиля могло бы многих покоробить: шокирующее розовое платье и тугие, как кукурузные початки, косички – это чтобы выставить напоказ высокие скулы.

Она обняла меня и поцеловала в обе щеки.

– Нам обязательно туда идти? Там же полным-полно идиотов.

Я кивнула:

– Мне по работе надо. Изучаю их поведение.

– Ну да, ты ведь никогда не сдаешься, а? – Подруга ухмыльнулась и закатила глаза.

Я бросила взгляд на экстерьер паба, хвастливо демонстрировавшего свою викторианскую породистость – ряд арочных окон и строгий гранитный фасад. Судя по толпе у бара – все в костюмах в мелкую полоску, – здесь собралось едва ли не все банковское сообщество.

– Смотри и учись, Эл, – прошептала Иветта. – Это те люди, которые и поставили страну на колени.

Оставив меня, она устремилась на поиски столика, и какое-то время ее платье было единственным ярким пятном на сером фоне. Остальное воинство составляли исключительно представители сильного пола, под тридцать, накачанные амбициями и тестостероном. Мужчина передо мной заказывал два самых сложных напитка – джин-слинг и суперсухой мартини[25], – и бармен смотрел на него с выражением человека, которому отчаянно хочется уйти домой. Стоя в очереди, я успела оглядеться и восхититься зданием. Какая досада, что такое чудесное место прибрали к рукам парни из Сити! Вечерний свет проникал в помещение через стеклянный купол, вдоль одной стены растянулись похожие на исповедальни кабинки из красного дерева. Именно здесь, должно быть, лет сто назад прятались и нашептывали секреты своим финансовым советникам должники. Иветта помахала мне из мезонина, но пробиться вверх по лестнице оказалось не так-то просто.

– Эти ребята ведут себя так, словно никогда раньше не видели черной девушки. – Она бросила взгляд на столик, за которым расположились несколько молодых бизнесменов. – Один только что предложил поехать к нему домой.

Одинаковые пастельные рубашки, шелковые галстуки, стрижка «Итон» – все как всегда, – но, по крайней мере, женщин в толпе стало больше, чем несколько лет назад. День для рынков, судя по оглушающему гулу голосов, прошел удачно. Грубоватый кокни[26] перемешивался с благородным выговором «ближних графств»[27]. Сити не спрашивал, откуда ты, – лишь бы давал прибыль. Мне пришлось напрячься, чтобы услышать, что говорит Иветта. Она рассказывала, что нашла работу получше, в каком-то транснациональном банке.

– Сама я даже фотокопии не делаю, – самодовольно заявила моя подруга.

– Скажи мне, что движет банкирами, – попросила я ее.

Она пожевала губу:

– Представь мир, где нет ничего, кроме денег. Молоко человеческой доброты высохло давным-давно, и значение имеет совсем другое: купить себе новую грудь, завести «Феррари» и ткнуть коллегу лицом в грязь. Сити портит каждого, кто здесь бывает, – мужчин, женщин, детей, включая и меня. Я спускаю деньги, как воду.

Иветта говорила это с таким отвращением, что мне стало смешно.

– То есть все клише в отношении банкиров – правда?

– Серьезно, у них калькуляторы вместо души.

– Если ты так их презираешь, то зачем работаешь на них?

– Мир не совершенен, Эл. В Гане у меня племянница в медицинской школе, и заплатить за нее больше некому. – Подруга усмехнулась, пряча проступившую на секунду усталость. – Да и с привычками уже трудно расстаться.

– Можешь разузнать кое-что для меня? Это касается банка «Энджел».

– Посмотрю, что можно сделать. Я знаю кое-кого, кто работал там раньше. – Иветта подняла руки, повернув ладони так, словно я бросала в нее что-то. – А теперь расскажи мне о новом парне Лолы. Все-все.

– Судя по всему, он совсем еще молоденький.

Приятельница прошлась взглядом по собравшимся внизу.

– Черт, как же ей повезло!

Рыжие волосы Лолы сами бросились в глаза. Стоявший рядом с ней молодой человек определенно позаимствовал лицо у греческой статуи бога – вместе с полными губами, большими голубыми глазами и рассыпавшимися по лбу блондинистыми кудрями. Они подошли к нашему столику, и я поняла, что даже улыбка этого юноши может служить рекламой высококачественной стоматологии. Интересно, как Лола относится к тому, что барменши спрашивают водительские права каждый раз, когда он покупает выпивку? Впрочем, Нил оказался вполне компанейским парнем и на подколки и шуточки не обижался. Он рассказал, что изучает музыку и сценическое мастерство в Гилдхолле, что с Лолой познакомился два месяца назад на вечеринке и, нет, разница в возрасте ни чуточки его не беспокоит.

– Да ведь никто же ничего и не сказал! – запротестовала Иветта.

Молодой человек громко расхохотался.

– Но вам ведь до смерти хотелось узнать, да? Это написано у всех на лицах!

Я уже поняла, почему Лола выбрала его, – идеал, образец совершенства. Но на меня это не действовало. Увидеть, проснувшись утром, лицо без единой морщинки – перспектива немного пугающая.

– За тобой должок, Эл, – объявила Лола, усаживаясь наконец за столик. – Я дала Эндрю Пирнану твой номер.

– Господи, Ло! – всполошилась я. – Могла хотя бы спросить.

– Она рехнулась. – Лола повернулась к Иветте. – Такой милый парень, запал на нее, а у нее только марафон на уме.

Иветта потерла ладони.

– Ну так присылай его ко мне. Я как раз просматриваю кандидатов на роль мужа номер два.

Вечер обернулся отдохновением, какого у меня не было целый год. Пропустив по нескольку стаканчиков, мы сбросили бремя лет и вскоре уже развлекали Нила неприличными рассказами друг о дружке. Заведение начало пустеть, и тут я увидела девушку-официантку, собиравшую стаканы в дальнем конце бара. Я знала, что Бернс будет рвать и метать, но устоять перед соблазном не могла.

– Понимаю, шансов немного, но все-таки… Помнишь этого парня? – спросила я эту девушку.

Она посмотрела на фотографию Джейми Уилкокса. Вокруг глаз у нее были толстые, размытые линии подводки… бесформенное черное платье… Все указывало на принятое ранее стратегическое решение: замаскироваться, скрыть привлекательность, чтобы клиенты не клеились.

– Это ведь тот, который умер, да? – В ее голосе проскакивал легкий восточноевропейский акцент.

– Верно. Он был здесь в пятницу.

Официантка тревожно оглянулась – не наблюдает ли ее босс.

– Пришел около шести, с друзьями. Потом они ушли, а он остался.

– И ты его помнишь?

Девушка покраснела.

– Он был вежливый, в отличие от других. Блондинка одна крутилась возле него, но потом тоже ушла.

– Это как-то необычно?

– Не совсем. Сюда много девушек приходит. – Она взглянула на меня. – Он ушел через несколько минут после нее. И вот что странно. Пил только пиво, да и то немного, а шатался, как пьяный.

Какой-то краснорожий тип, подвалив вразвалку, щелкнул пальцами в дюйме от лица моей собеседницы.

– Еще по одной, красотуля. И побыстрее!

Официантка напряглась, и я прекрасно ее понимала. Нескончаемую грубость посетителей не каждый вынесет. Я сказала ей спасибо и положила на поднос десятку. Она благодарно улыбнулась. Разумеется, эти хлыщи забывали про чаевые, хотя платили здесь минималку.

В полночь я загрузилась в такси и, вернувшись домой, на автопилоте поднялась по лестнице к своей квартире. Пол в спальне ходил под ногами, лампа описывала над головой неровные круги. В какой-то момент меня едва не вырвало.

– Я слишком стара для этого…

О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи, потому что вскоре после меня вернулся и Уилл. За стеной звучал его голос, громкий и взволнованный. Похоже, с ним заявилась целая компания: я слышала четыре или пять разных голосов. Гости говорили все сразу, временами кто-то нервно смеялся… И о чем можно трепаться посреди ночи? Облачные системы[28], наркотики или «Грейт эскейп»? Меня так и подмывало встать, ворваться в комнату брата и предложить посторонним убраться. Злость шипела и пенилась в груди, будто там шел какой-то химический эксперимент. А если он снова уйдет на улицу, кто будет его кормить? И что случится, когда придет зима? Я представила, как Уилл кутается в одеяло под падающим снегом, сунула в уши пальцы и постаралась отрубиться.

Утром я чувствовала себя совершенно разбитой, если применить самое мягкое выражение. Вода в ванной грохотала, и даже просто стоять под душем было испытанием – меня точно волочили через зыбучие пески. Жара, когда я вышла, была невыносимой, и солнце, отражаясь от всех возможных поверхностей, нещадно било по глазам. Бернс оставил на автоответчике загадочное сообщение с просьбой нанести визит в одно из секретных мест Грешэма. Отказаться от столь интригующего предложения было выше моих сил, но поездка через Челси в час пик обернулась сущим кошмаром. Толпы женщин рвались в «Малбери» с такой решительностью, словно их жизнь зависела от того, удастся ли им обнаружить идеальную сумочку. Все они напоминали членов одной семьи: сияющие после дорогих косметических сеансов лица, выкрашенные в один и тот же, медовый, цвет волосы. Глядя на них, я вспомнила, что давно пропустила запланированный визит в салон.

Бернс добрался до Найтсбриджа раньше меня. Его машина уже стояла возле элегантного таунхауса на Рафаэль-стрит, а сам он проверял поступившие на телефон сообщения. Тайная знакомая Грешэма определенно преуспевала. Домик в центре модного района, в двух минутах ходьбы от Гайд-парка.

– Поздно легла? – Дон оглядел меня поверх очков.

– И не спрашивай. С кем мы встречаемся?

– Любимица Грешэма, Поппи Бекуит. Он послал ей сотню имейлов. – Инспектор криво усмехнулся. – Мне уже приходилось иметь с ней дело. Семья весьма обеспеченная, но с родителями она расплевалась. После школы ушла в загул.

Сгорая от любопытства, я последовала за Бернсом к двери. Судя по тому, как все блестело и сияло, консьержке здесь платили хорошо. Мы поднялись на верхний этаж, где нас встретила высокая худощавая женщина с длинными, почти до талии, черными волосами. У нее было тонкое симметричное лицо – из тех, что прекрасно смотрятся на фотографиях независимо от ракурса. Такую женщину можно даже повесить вверх ногами, и она будет висеть днями и отлично при этом выглядеть.

Дона хозяйка проигнорировала, но мне руку подала, как бы предлагая частичное перемирие.

– Совершенно неподходящее время. Я как раз собиралась выйти. – Голос ее был плодом уроков риторики или хорошей частной школы, подпорченным многолетним злоупотреблением сигаретами. Темно-розовое шелковое платье так и норовило соскользнуть на пол и удерживалось на месте лишь благодаря наличию тонкого пояска.

Я подошла к окну гостиной. Открывавшийся вид тянулся от Уголка ораторов до неторопливо дрейфующих по Серпантину прогулочных лодок. Когда я обернулась, Бекуит уже устроилась на красной кушетке, откуда бдительно следила за Бернсом. В какой-то момент из соседней комнаты долетел звук шагов, и ее плечи заметно дрогнули. Она была такой нервной, такой беспокойной, что я поняла: курение – лишь одна из ее нездоровых привычек. Мне даже стало жаль ее. Роскошь и богатство не избавили эту даму от страданий, и в этом смысле ее положение было ничем не лучше, чем у тех девушек, которые делают свой бизнес в пабах на Мэрилебон-роуд.

– Как жизнь, Поппи? – спросил мой спутник.

– Спасибо, великолепно, – отозвалась хозяйка. – Меня кризисы не касаются.

Я прошлась взглядом по комнате. Все здесь было на мой вкус чересчур ярко и блестяще, но стиль определенно присутствовал. Накидка из золотистого шелка на диване. Два алых коврика на белом дощатом полу. Несколько точно просчитанных китчевых штришков. Стену над камином занимала роскошная обнаженная красотка, скромно повернувшаяся к нам спиной.

– Это я, если вам интересно. – Бекуит посмотрела мне в глаза – с вызовом, словно ожидая критики.

– Восхитительно. – Я ответила ей тем же. – Как и вся квартира.

Она довольно улыбнулась, словно доказала свою правоту в каком-то фундаментальном вопросе.

– Мы здесь не для того, чтобы декором восхищаться, – напомнил Бернс, листая блокнот. – Я хочу, чтобы вы, Поппи, рассказали о вашем мертвом приятеле.

– Не надо, – тихо ответила женщина. – Лео был одним из моих любимчиков. Водил в лучшие рестораны и жутко баловал. Давал все, что может дать «папик». – Она коротко рассмеялась. – Он был щедрым со всеми.

– За эту квартиру он платил?

Бекуит вскинула брови:

– Шутите, инспектор! Квартира моя, целиком и полностью.

– Это вы шутите, Поппи. Когда мы виделись в последний раз, вы сидели за наркотики.

– Это было шесть лет назад. – Хозяйка бросила на Дона сердитый взгляд, явно не собираясь продолжать, но затем не выдержала и нарушила молчание: – Я живу теперь совсем другой жизнью, и вас это не касается.

Бернс удержался от ответной реплики, но было видно, что терпение его не бесконечно. А вот на меня Поппи произвела обратный эффект – я могла бы слушать ее целый день, этот благородный, хоть и огрубленный десятилетним загулом рокот Марианны Фейтфул[29].

Бекуит перевела взгляд на меня.

– Мои клиенты – миллионеры. Один заплатил, чтобы я прокатилась с ним по Карибам. Потом, когда вернулись, даже сделал предложение, да только я отказалась. Мне независимость дороже.

Бернс шумно вздохнул.

– Вы еще ничего не рассказали нам о Грешэме.

Поппи повернулась к инспектору:

– А я, может, не хочу.

Пол задрожал, и из соседней комнаты появился бритый наголо здоровяк. Вид у него был такой, будто Бекуит держала его на диете из анаболических стероидов, а когда он хмуро уставился на Бернса, то стал похож на ротвейлера, просидевшего несколько дней на цепи и сходящего с ума от ярости и голода. Хозяйка даже не оглянулась – она лишь подняла руку, и мужчина исчез за дверью, словно спрятался в конуру.

– Симпатичный парень. Новый бойфренд? Кто такой? – спросил инспектор.

– Мой ассистент. – Бекуит мило улыбнулась. – Знаете, Дон, я за вас беспокоюсь. Вы такой встревоженный. Миссис Бернс плохо присматривает? Кстати, у меня утро вторника свободно. Имейте в виду. Мои лучшие клиенты из городской полиции.

– Давай информацию, Поппи, – помрачнел Бернс. – Мы весь день ждать не будем.

– Лео уж точно таким грубияном не был. Я бы его романтиком назвала. На день рождения столько роз прислал, что на целую ванну хватило.

– Вы долго его знали? – спросила я.

– Два года, – ответила женщина. – Специально заглянула в книжечку, когда услышала в новостях.

Я представила, как Бекуит вычеркивает из списка клиентов имя Грешэма и задумчиво смотрит на график – бреши нужно заполнять, чтобы денежный ручеек не иссякал. Назвать ее возраст я бы затруднилась, но предположила бы, что ей за тридцать. В уголках глаз уже залегли тонкие морщинки. О чем она думает в редкие ночи одиночества? Сколько еще продержится на вершине, прежде чем ее корону украдет другая красотка?

Бернс положил фотографию на кофейный столик.

– Видела его?

– Симпатяшка. – Поппи на секунду задумалась. – Можете прислать его ко мне.

Инспектор сунул фотографию в карман:

– Слишком поздно. Убит вечером в пятницу.

– Какая жалость! – Женщина поморгала, а потом взглянула на часы: – Мне пора. Клиент ждет в Дорчестере. Не могу сказать, что трепещу от волнения – у него всегда одно и то же: стриптиз и отсосать. Никакого воображения.

Мы вышли, и Бернс сердито чертыхнулся.

– Теплых чувств ты к ней не питаешь, – заметила я.

– Дело не в этом. – Инспектор покачал головой. – Она могла бы иметь все, а выбрала вот это. – Он оглянулся и посмотрел на дом Поппи так, словно из всех вариантов этот был худшим.

В салоне машины было жарко, как в скороварке. Я понимала, что так разозлило Дона. Поппи Беркуит действительно имела все необходимое для успеха – внешность, вкус, привилегированное положение, – но выбрала образ жизни, при котором каждый день рисковала быть убитой. Возможно, ее разрушительный импульс передавался и клиентам, но я чувствовала – она слишком хорошо контролирует себя, чтобы идти по стопам Эйлин Уорнос[30] и убивать использовавших ее мужчин.

Когда мы вернулись в участок, Стив Тейлор уже был в кабинете Невидимки, причем сидел так близко к ней, словно намеревался в какой-то момент забраться начальнице на колени. Остальные члены группы вошли вслед за нами, все мрачные и недовольные. Группа как будто объединилась в своей неприязни к Бернсу и в готовности позлословить за спиной коллеги, и у меня крепло подозрение, что все это происходит с молчаливого одобрения Бразертон. Не выказывая открыто своих предпочтений, она поощряла в подчиненных дух соперничества через хорошо известное правило «разделяй и властвуй».

На столе лежали фотографии Джейми Уилкокса, и одна из них привлекла мое внимание. На этом снимке он поразительно напоминал моего брата, когда тому было немногим за двадцать: те же русые волосы, то же сложение профессионального теннисиста, та же неколебимая уверенность во взгляде. Я вспомнила лежавшую возле тела картинку с изображением плачущих в отчаянии ангелов. Может быть, Уилкокс стал всего лишь случайной жертвой в войне, объявленной убийцей, что подбирался к высшим руководителям банка?

Я подняла голову и увидела, как Тейлор передает Невидимке папку.

– Оперативный штаб работает как швейцарские часы, мэм. – Он улыбнулся ей так, будто проникся вдруг к ней теплыми чувствами.

Бернс зачитал результаты токсикологического анализа Джейми Уилкокса и упомянул, что его видели в «Каунтинг хаус» с какой-то блондинкой. О моем несанкционированном визите инспектор, к счастью, умолчал – Бразертон вряд ли одобрила бы разговор с латышкой-официанткой.

– Перед смертью Уилкокс получил внушительную дозу рогипнола, – сказал Дон. – По меньшей мере десять миллиграммов.

Стив даже рот от изумления открыл.

– Думаешь, какая-то блондинка подсунула ему «Микки Финна»[31], а потом отвела к убийце?

– Возможно. Пока что Грешэма и Уилкокса объединяет только одно – банк «Энджел», но этот факт ничего нам не дает. Их юристы задерживают доступ к документам, ссылаясь на конфиденциальность сведений, но мы получили информацию от анонимного информатора. Женщина сообщила, что в банке на протяжении нескольких лет нарушали торговое законодательство. Сегодня с ними уже работают парни из АБОП.

Пока Бернс говорил, Лоррейн Бразертон не сводила с него бесстрастных внимательных глаз. Сказать, что она встала на чью-то сторону в начатой Тейлором кампании, я бы не решилась, но на инспекторе конфликт отражался не лучшим образом.

После совещания Дон молча прошел со мной к выходу.

– Уверена, здесь что-то личное, – сказала я. – Если бы кто-то хотел подорвать репутацию банка, он не убивал бы людей, а писал бы письма в Управление по финансовым услугам. Здесь мы имеем дело с человеком, ненавидящим это учреждение настолько, что он готов запереть всех служащих внутри и спалить его дотла.

Бернс с хмурым прищуром посмотрел на солнце.

– Как думаешь, сколько еще продержится эта жара? – спросила я.

– Понятия не имею. Пришли мне как-нибудь снежку. – Инспектор безрадостно улыбнулся и кивнул на прощание.

После полудня температура в моем кабинете приблизилась к точке кипения. Один сеанс закончился досрочно, потому что пациентка потеряла сознание от теплового удара. Пришлось обращаться за помощью к медсестре – вместе мы вытащили женщину в коридор и подождали, пока она придет в себя. Я уже собиралась домой, когда в кармане загудел сотовый. Это было голосовое сообщение, которое я не получила, потому что выключала телефон. Эндрю Пирнан – его обворожительный, неторопливый голос я узнала мгновенно – приглашал меня пообедать на следующий вечер. Голос едва заметно дрожал, и я никак не могла решить, что делать. С ним было легко и приятно, но от одной мысли о свидании моя нервная система получала тревожный сигнал. Следовало бы позвонить не откладывая и отказаться, но я решила взять еще немного времени на обдумывание. И пока ответа не будет, мне оставалось только одно: лежать тихонько и делать вид, что никакого сообщения не было.

На следующее утро я позвонила Пирнану из французского кафе на Тули-стрит. Свободных столиков там почти не осталось – парочки поглощали круассаны и пили кофе-латте. Может быть, передавая плохие новости, я надеялась спрятаться за чужими спинами. Голос Эндрю, когда он снял трубку, прозвучал, как всегда, спокойно и расслабленно. Может, я ошиблась в нем? Может, он каждый вечер водит в ресторан «У Брюса» другую женщину?

– Боюсь, я сегодня занята, – сказала я ему.

– И чем же, позвольте полюбопытствовать? – Моя отговорка, похоже, только позабавила его.

– Бегом. Готовлюсь к Лондонскому марафону.

– Хорошо. – Пирнан даже нисколько не обиделся, получив отказ. – Я бы мог немного размяться.

После разговора мое чувство беспокойства и даже тревоги стало еще сильнее. Каким-то образом Эндрю удалось расстроить мой план – стереть его номер и жить дальше, как жила. «Как это случилось?» – спрашивала я себя, допивая остатки кофе. По крайней мере в одном Фрейд точно был прав: ошибки – это всего другой способ получить то, чего мы хотим. И как бы ни вытягивались нервы, я уже ждала встречи с Пирнаном.

На заднем сиденье подобравшего меня такси завалялся вчерашний номер «Метро». Заголовок на первой странице кричал: «УБИЙЦА АНГЕЛОВ ВСЕ ЕЩЕ НА СВОБОДЕ!» Меня удивило, что полиция раскрыла прессе так много информации, касавшейся обоих нападений, включая фиксацию преступника на ангелах. Может, Бернс рассчитывал на то, что кто-то, прочитав заметку, вспомнит об интересе своего приятеля или знакомого к крылатым посланникам? Единственной деталью, которой инспектор ни с кем не поделился, были белые перья на местах преступлений. Я пролистала газету до конца, но полезного нашла немного – в основном речь шла о сделавших пластику знаменитостях и о футболисте, регулярно обманывавшем свою благоверную.

Стивен жил в престижном районе неподалеку от станции Олд-стрит, где все подоконники над художественными галереями и модными магазинами украшали яркие цветы. Я посмотрела влево-вправо, рассчитывая увидеть «Мондео» Бернса, но с тротуара напротив мне уже махал рукой Тейлор. В безжалостном солнечном свете он выглядел по-другому. Морщины под глазами стали глубже, кожа отливала сухим блеском. Наверное, он каждый уик-энд лежал у себя в саду, принимая солнечные ванны. Мне приходилось делать над собой усилие, чтобы не выказывать неприязни к сержанту. Он воплощал собой тот тип мачо, встреч с образчиками которого я избегала, переходя на другую сторону улицы, с тех самых пор, как такой вот тип отправил меня в больницу.

– Вообще-то я ждала Бернса, – сказала я.

– Но тебе повезло – заполучила меня. – Приветливую улыбку Стива сменила ухмылка. – Разговаривать будешь ты – давно не терпится посмотреть тебя в деле.

Не обращая на него внимания, я поднялась по ступенькам к квартире Рейнера. Она находилась над агентством по недвижимости, так что каждое утро Стивен просыпался под треск телефонов, постоянно напоминавших, что город – это всего лишь ассортимент объектов собственности, только и ждущих, когда же их перепродадут. Агентств в этом районе было так много, что могло показаться, будто на продажу выставлена вся улица. Когда дверь наконец открылась, меня удивил внешний вид Рейнера. На работу после смерти босса он еще не выходил, но я никогда прежде не видела человека более опрятного. Идеально выглаженная рубашка – стрелки на рукавах такие, что порезаться можно, – лицо, выбритое столь гладко, что представить на нем щетину просто невозможно. И в то же время было в нем что-то отталкивающее. Черты его лица казались немного великоватыми, как будто им недоставало места на имеющейся в наличии площади: выпученные глаза, нос как широкая розовая нашлепка и растянутый тонкогубый рот. В гостиной, куда он провел нас, целую стену покрывали фотографии без рамок, пришпиленные так плотно, что некоторые наползали друг на друга. На меня смотрели десятки незнакомцев, а кроме того, целая серия пейзажей являла картину холма, розовеющего в лучах восходящего солнца.

– Это все вы снимали? – спросила я. – Потрясающие!

Хозяин дома открыл наконец рот.

– Что такое? Сначала у меня побывал плохой коп, а теперь пришел хороший, да?

– Я – психолог и только помогаю полиции в расследовании.

– Они приходили уже три раза и в покое меня не оставят. – Рейнер сердито посмотрел на Тейлора, который искал что-то в своем блокноте.

– Не хочу давить на вас, но мне нужно знать, почему полиция предупреждала вас десять лет назад, – сказала я.

Щеки Стивена вспыхнули ярким румянцем.

– Не десять, а пятнадцать, еще до того, как я пришел в «Энджел». Выпил как-то после работы, и один человек оскорбил меня.

– Что он сказал?

– Сказал, что его тошнит от геев. – Рейнер даже побагровел от ярости, и я подумала, что Тейлор, возможно, был прав, когда говорил о его склонности к насилию. – В банковском бизнесе полно оксбриджских идиотов, готовых ударить ближнего в спину. Здесь, как в футбольной команде или в армии, открытых геев нет. Хотите стать своим, расхваливайте жену и чудесных детишек. Лео был единственным, кто принимал меня таким, какой я есть. Все остальные кривятся, будто им моя физиономия противна.

Я снова посмотрела на Стивена – дрожащий от обиды рот, влажные от слез, выпученные глаза. Может быть, вот поэтому, нигде не принятый и всеми отвергнутый, он и сочинил для себя другую жизнь с преданной невестой.

– Извините, что приходится расспрашивать, но банк отказывается отвечать на наши запросы по информации, касающейся его сотрудников. Скажите, пожалуйста, Лео боялся кого-то из тех, с кем работал? – продолжила я расспросы.

– Не думаю, – не совсем уверенно ответил мой собеседник. – Кроме босса, разумеется. С ним и Лео старался не конфликтовать.

– Макс Кингсмит? – Я вспомнила стройного седоволосого мужчину, очаровывавшего публику в клубе «Альбион».

Рейнер кивнул.

– Его даже директора опасаются. Тот еще нрав. Лео был одним из немногих, кому удавалось с ним справиться.

– Вижу, вам сильно его недостает. Не считая жены, Лео ведь мало кому доверял, и вы были в числе этих избранных. Как думаете, с кем еще полиции стоит поговорить?

Лицо Стивена как будто смялось, и у меня возникло чувство, что он о чем-то умалчивает, то ли осторожничает, то ли боится объяснить. Язык тела выдавал его напряжение, а взгляд постоянно уходил в сторону. Долгие паузы между предложениями убеждали, что Рейнер пытается набраться смелости и поделиться со мной чем-то. Я снова посмотрела на развешанные по стене фотографии – некоторые снимки были сделаны в местных парках. Он старательно фиксировал едва ли не каждую деталь: цветы, статуи, спящих на скамеечках стариков, даже разбросанный по траве мусор. Но меня интересовали портреты. Едва ли не каждое лицо выражало удивление или гнев, будто фотограф снимал их исподтишка, не спросив разрешения. Вуайеризм этого человека заинтересовал меня, но как личность он был слишком пассивен для жестокости и насилия. Когда я снова посмотрела на него, он изо всех сил старался взять себя в руки.

– Есть один, с кем вам надо бы увидеться, – сказал он наконец. – Ларри Фэрфилд, вот кто знает об «Ангеле» все. Поэтому от него и избавились.

Краем глаза я заметила, что Тейлор записывает имя в свой блокнот. Ожидаемых объяснений, однако, не последовало – Рейнер был слишком расстроен, чтобы говорить о чем-то еще. Уже выходя из комнаты, я увидела лежащий на столике в прихожей «Никон» и несколько объективов. Может, Стивен уже подумывал о том, чтобы сбежать из банка и присоединиться к фотографам в «Нэшнл джиогрэфик»?

Мы вышли. Самодовольства у Тейлора заметно поуменьшилось. Похоже, на первое место в его голове временно вышла тема гомосексуальности.

– Господи, ну и чудик! Я бы такого к детишкам на пушечный выстрел не подпустил. – Он ухмыльнулся. – А вот с тобой местами поменялся бы с удовольствием. Всего и дел, задать парочку вопросов – грязную работу все равно нам делать.

Тейлор направился к своей машине, даже не предложив подвезти меня. Он со своей агрессивностью – в этом я уже не сомневалась – представлял куда большую опасность для общества, чем человек, с которым мы только что общались. Думая о Стивене Рейнере, я подошла к Лейстер-сквер. Мало найдется таких, кто после смерти босса – даже если они были очень близки – возьмет двухнедельный отпуск. Стивен старался явить миру безупречно чистый образ, но, по всем ощущениям, мог сорваться в любой момент. Трудно представить, что гей в двадцать первом веке может чувствовать себя настолько неуютно. В этом отношении банковский мир выглядел чем-то противоположным Государственной службе здравоохранения. Как же мне повезло работать в организации, где все старались быть максимально политкорректными!

Я забыла о Рейнере, поспешив на встречу с руководством попечительского совета. В офисе никаких признаков стесненного финансового положения не наблюдалось: куда ни посмотри – везде цветы, на полу толстый ковер. С лестничной площадки открывался чудесный вид на город, а линия горизонта напоминала пики кардиограммы: «Средняя точка», «Пик» и «Осколок»[32] легко возносились в небо. В зале заседаний меня встретили бесстрастные лица членов правления. Я объяснила, почему необходимо продолжить финансирование групп по управлению гневом: последние исследования показывали снижение домашнего насилия, показатель рецидивной преступности сократился до пятидесяти процентов. Никто из присутствующих никакой реакции на мое выступление не выказал, а директор, едва я закончила, поспешил проводить меня к выходу.

– Спасибо, доктор Квентин, вы очень ответственно и эмоционально относитесь к своему делу. – Кивая на прощание, он даже не попытался изобразить улыбку.

В душе у меня все кипело – с таким же успехом можно было бы дуть в пустой бумажный пакет. Остаток дня я исполняла свои обязанности, скрипя от злости зубами.

В пять часов я переоделась в спортивный костюм и бегом слетела по пожарной лестнице. Как оказалось, весьма кстати, потому что на первом этаже возле лифта топтался Даррен. Его джинсы и футболка выглядели так, словно он не снимал их несколько дней, но по-настоящему меня встревожил его язык тела, выдававший настороженность и агрессивность. Даррен вел себя как караульный, и я знала, что он ждет меня. Может быть, к нему никто никогда не относился по-доброму. Наверное, следовало вернуться и сообщить о нем Хари, но сама эта мысль пришлась мне не по вкусу: я не хотела поддаваться паранойе и поднимать шум по поводу собственной безопасности, потому что никогда не симпатизировала жертвенности. Так что я выскользнула из здания и бегом, не оглядываясь, направилась к станции.

Пассажиров в вагон набилось, как селедок в бочке, но я не стала выскакивать на первой остановке, а терпеливо просидела до Уоррен-стрит. Стоявшие на эскалаторе с надеждой смотрели вверх, в жажде увидеть наконец кусочек неба. В Риджентс-парке настроение у меня улучшилось, и я побежала. Из всех лондонских парков этот – мой любимый. Он большой, как мир, с множеством интересных мест, знакомство с которыми может занять недели: озеро для лодочных прогулок, Исламский культурный центр с мечетью, театр, кафе… В нем даже есть свой зоопарк с клетками, из которых на вас печально смотрят орангутаны. И, конечно Стивен Рейнер проводил здесь немало времени, снимая стресс фотографированием. Были тут и будущие марафонцы. Изнуряющая жара не заставила их изменить график подготовки, тем более что деньги на лучших тренеров тратились немалые. Женщина передо мной задала бодрый темп, и я пристроилась за ней, любуясь по пути особняками на Камберленд-роуд, построенными лет двести назад для поместного дворянства. Кто владел ими теперь? Пожалуй, позволить себе такую роскошь могли разве что олигархи да супермодели.

Эндрю Пирнан, в синем спортивном костюме, сидел на скамейке возле Кларенс-гейт и тут же, не говоря ни слова, присоединился ко мне. Его худые плечи равномерно поднимались и опускались, и мне стало немного стыдно – я-то считала, что физическими упражнениями он себя не утруждает. Чувствовал себя Пирнан вполне комфортно, да и телосложение имел вполне подходящее для стайера: сухощавый, гибкий, без лишнего веса.

– Вы ведь и раньше бегали, да? – спросила я.

– Пару раз в неделю. И не здесь – в Сити. – Эндрю кивком указал на мой рюкзак. – Давайте его мне.

Я покачала головой:

– Спасибо, но я сама.

– Ну конечно. Вы же суперженщина, как я мог забыть!

Я укоризненно посмотрела на Пирнана, и дальше мы бежали уже молча. Его поддразнивания свидетельствовали о том, что он вполне расслаблен, а значит, беспокоиться не о чем, но в то же время они не означали, что мой хвостик не растрепался, а на футболке не проступили пятна от пота.

– Хотите пробежать последнюю милю побыстрее? – спросила я. Ускорение в конце каждого забега было частью моей стратегии по улучшению скоростных показателей.

Мой спутник улыбнулся и повернул налево, вдоль Брод-уок. Люди отдыхали на траве – одна парочка устроилась под каштаном, реанимируя друг дружку дыханием рот в рот. Пирнан бежал так быстро, что у меня снова заныли пострадавшие ребра, а легкие и вовсе горели. Солнце еще вовсю жарило, когда мы добежали до кафе.

– Быстро бегаете, – усмехнулся Эндрю. – Уверен, дистанцию пройдете отлично.

– Если только выживу, – выдохнула я.

Пока Пирнан стоял в очереди за напитками, я зашла в туалет, ополоснула лицо и шею холодной водой и утерлась бумажным полотенцем. Меня немало удивило, что он не только продержался до конца, но и финишировал первым. Выйдя на улицу, я увидела, что Эндрю наливает минеральную воду в стаканы с кубиками льда. У него были тонкие, казавшиеся ломкими кисти. Под веснушчатой кожей проступали белые костяшки пальцев.

– Давно бегаете? – спросила я.

– Сколько себя помню. Мне это еще в школе нравилось.

– Вы ведь в Итоне учились, да?

Пирнан рассмеялся:

– Подгоняете под стереотип? Богатый тупица с кучей денег, ничего не знающий о жизни.

– Присяжные еще совещаются. Насколько мне известно, вы живете на пособие по безработице.

– А вы наверняка ходили в какую-нибудь частную школу для девочек, после чего четыре года резвились в Кембридже.

– Господи, конечно, нет! Самая заурядная государственная в Чарлтоне, а потом Лондон, где я и получила степень.

Эндрю вдруг посуровел лицом и ответил не сразу:

– Знаете, вы ошибаетесь во мне. Я действительно из привилегированной семьи, но меня это совершенно не интересует. И я всегда много работал, отчасти из-за сестры.

Билетеры собирали плату с последних желающих прокатиться по озеру. Пирнан смотрел на них, стиснув зубы. Эту черту я замечала и в себе – гнев вырывался из ниоткуда, как пузырьки из шампанского, требуя постоянных усилий, чтобы удержать его под контролем. Может, ему осточертели постоянные напоминания о той самой рубашке, в которой он якобы родился, а может, он корил себя за болезнь сестры. И все же напряжение постепенно уходило, и через какое-то время Эндрю снова заговорил нормальным тоном. Рассказал, что рос в загородном доме, в течение нескольких поколений принадлежавшем их семье. Путь от спальни до скрывавшейся в подвале кухни занимал около десяти минут.

– Это было что-то вроде «Аббатства Даунтон», только скандалов поменьше. В конце концов его пришлось продать. Теперь родители живут намного скромнее, – сказал Пирнан.

Мы вернулись в почти опустевшее кафе. Официантка уже убирала стулья, составляя их в пирамиды. Мой собеседник откинулся на спинку.

– Вы ведь не стремитесь ни к каким отношениям, да? – Он изучающе посмотрел на меня своими внимательными карими глазами. – Это из-за чего-то, что случилось в вашем прошлом?

– Возможно, – кивнула я. – Последние большой радости не принесли.

– Вы можете сами все регулировать. Я умею быть очень терпеливым. Не исключаю, что я вам даже понравлюсь.

– И не такое случается. – Я улыбнулась в ответ.

Эндрю передал мне визитку:

– Захотите встретиться, пошлите эсэмэску или напишите письмо.

– Спасибо. – Я положила карточку в рюкзак. – Мне пора.

Я пошла через лужайку, а когда оглянулась, он все еще сидел там, в окружении пустых столиков. В ожидании автобуса на Юстон-роуд я обдумала его предложение. Обычно судьба сводила меня с мужчинами дерзкими, самоуверенными и решительно настроенными взять инициативу на себя.

Пирнан же прозорливо уступил инициативу, предоставив мне возможность изучить его получше. Я внимательно рассмотрела синее тиснение на карточке, а потом повернулась к окну и постаралась о нем забыть.

Маримба[33] разбудила меня еще до будильника. Я подумала было, что проснулась в Гаване, но потом вспомнила, что сменила рингтон. Заставила себя сесть. Потерла глаза. Часы показывали половину седьмого, и мужской голос в трубке твердил что-то неразборчивое. Я не сразу поняла, что слушаю Стива Тейлора.

– Надеюсь, не потревожил твой чудный сон. – Мне представилось, как он ухмыляется в трубку. На заднем фоне звучали голоса, и кто-то неподалеку стукнул дверцей. – Бразертон желает видеть тебя в больнице, и чем скорее, тем лучше.

Я ответила порцией проклятий, оделась и побежала к машине. Река уже сверкала под солнцем, и лодки неподвижно замерли на приливе. Идти на работу в такой ранний час… в этом было что-то неестественное, как начало кошмара, но пресса все равно слетелась раньше. У входа уже околачивались репортеры и фотографы с камерами и сигаретами. Я прибавила шагу, заприметив Дина Саймонса. Писака-фрилансер, он жил тем, что сбывал таблоидам всякий вздор, а после дела Кроссбоунз изрядно попортил мне кровь, неделями ошиваясь у моей двери и выпрашивая интервью. После двух писем моего юриста ему пришлось уползти в тень, но он все же ухитрился мне отомстить. Саймонс сочинил статью, обильно нашпигованную сфабрикованными им же цитатами, из которой следовало, что я окончательно сломлена выпавшим на мою долю испытанием и уже никогда не вернусь на работу. Я не стала подавать в суд, но и теперь от одного лишь его вида по спине у меня побежали мурашки. Выглядел он, как обычно, на все свои пятьдесят: грузный, красномордый, с грязными волосами неопределенного цвета, в облегающей кожаной куртке, под которой скрывалось пивное брюшко. Увидев меня, он мгновенно оживился, как будто встретил давнего друга.

– Элис! Все еще жду обещанного эксклюзива. Встретимся, когда будешь возвращаться.

Я торопливо прошла мимо под треск фотоаппаратов.

Бернс смущенно улыбнулся, как будто чувствовал себя виноватым из-за того, что меня вызвали.

– Николь Морган подверглась нападению прошлым вечером, – объяснил он. – Бразертон хочет поговорить с тобой до брифинга с прессой. – Судя по мрачному выражению его лица, Морган пострадала довольно серьезно.

– Что случилось? – спросила я.

– Она была на встрече в одном банке. Он напал на нее около машины. – Мы поднимались по лестнице, и я едва поспевала за инспектором.

– Это точно наш человек?

Дон остановился и протянул мне прозрачный пакет для вещественных доказательств с мятым листком размера А4. Яркие краски напоминали картину из мозаичного оконного стекла. На этот раз ангел был другой – скачанное из интернета изображение, резко контрастировавшее с безмятежными ликами эпохи Ренессанса, сопутствовавшими предыдущим убийствам. Я удивленно взглянула на картинку.

– Он изменил подпись.

– Перьев тоже нет. Закончить не успел – его спугнула какая-то машина. От Николь толку мало – напал сзади.

Смена подписи вызывала определенные сомнения – уж не действовал ли в данном случае подражатель?

Я достала карточку-ключ и открыла дверь ближайшего кабинета. Инспектор вошел следом.

– У него был нож? – задала я новый вопрос.

Бернс неохотно вытащил из кармана несколько полароидных снимков и передал их мне. Я взглянула на первый и тут же зажмурилась. Хуже и быть не могло. А как же ее дети? Им определенно нужен психолог – принять столь ужасные перемены будет непросто. Лицо женщины выглядело так, словно работавший с ним пластический хирург совершил сразу несколько жутких ошибок. Ножевая рана увеличила на пару дюймов рот, но больше всего пострадала левая сторона лица. Ее просто рассекли надвое, причем грубо, так что рана получилась рваной. Глубокий вертикальный разрез шел от линии волос через веко и всю щеку. Кровопотеря была, вероятно, ужасной. Как и боль. Оставалось только надеяться, что врачи не пожалели морфия.

– Где ее муж? – спросила я.

– Там. Провел с ней всю ночь.

Я посмотрела через застекленное окошечко и увидела Лиама Моргана – в той же униформе, черных брюках и белой рубашке, закатанные рукава которой обнажили какие-то неясные военные татуировки. Занятый своими делами, он не заметил меня. Лицо его будто окаменело от горя, голос дрожал от напряжения. Лиам разговаривал по телефону, и я поняла, что речь идет о переводе Николь в частную клинику.

– Когда прибудет пластический хирург? – спросил он.

Я хотела сказать, что сейчас ее надо поберечь от боли. Никакой хирург не смог бы скрыть такие раны. Но быть Еленой Троянской нелегко – если кто-то не совершит чудо, места в телешоу ей уже не будет.

Дон еще рассказывал подробности случившегося, когда в сопровождении Стива Тейлора появилась Лоррейн Бразертон. Худая, она в своем сером костюме выглядела почти бесплотной, как струйка дыма, но морщины прорезались за ночь еще глубже, а хмурое лицо ясно предупреждало, что на раздачу поощрений рассчитывать не стоит. Неприязненно уставившись друг на друга через стол, мы могли показаться постороннему враждующими фракциями, так и не сумевшими достичь перемирия.

– Происшествие чуть ли не у нас на глазах, – отрывисто бросила суперинтендант, обжигая взглядом то Бернса, то Тейлора. – Кто отвечает за уличные патрули?

– Он, мэм. – Стив привалился к спинке стула.

– Что не так, Дон? – Лоррейн выпустила в Дона весь заряд своего недовольства.

– Мы закрыли Квадратную милю, выставив дополнительно тридцать сотрудников в форме, – возразил инспектор. – Еще двадцать патрулировали улицы в районе банка «Энджел». Всё как договорились.

– Договорились и облажались, так? Николь Морган – знаменитость, и с нападением на нее игра меняется – репортеры будут виться, как мухи. Пресс-конференция через двадцать минут. Введите меня в курс дела, – потребовала его начальница.

Судя по выражению лица, извиняться Бернс не собирался.

– Нам нужны показания свидетелей. Всех, кто находился на Стейнинг-лейн около десяти вечера. Эксперты говорят, что на месте преступления обнаружены следы велосипеда.

– Может, мотоцикла? – усомнилась Бразертон.

Дон покачал головой:

– Велосипеда. Похоже на то, что преступник прислушался к совету мэра и пользуется педальной тягой.

Образ убийцы определенно рассыпался. Трудно представить, как кто-то спокойно натягивает шлем и катит на велосипеде, чтобы выследить жертву.

– А ведь не дурак, да? – вставил Тейлор. – Эти улицы – настоящий лабиринт. Лучше велосипеда ничего и не придумаешь.

– Что вы думаете, доктор Квентин? – Бразертон посмотрела на меня так, что мои мысли на секунду разбежались.

– Почерк изменился, что случается крайне редко, – заговорила я. – Жертва – женщина, тогда как две первых – мужчины. Цель нападения – причинить как можно больше боли, а не убить. Даже визитная карточка другая. И перьев нет.

– Хочешь сказать, у нас подражатель?! – возмутился Стив.

– Возможно. Или же два человека действуют сообща. Но если убийца тот же, то с организованностью у него на этот раз хуже. Может быть, он начинает терять уверенность.

Бразертон коротко кивнула и, снова повернувшись к Бернсу и Тейлору, выпрямилась и посмотрела на них сквозь завесу седых волос.

– Прошлым вечером буквально у вас под носом была изуродована знаменитость, – заговорила она медленно, чеканя каждое слово. – Чем вы занимаетесь? Вы возглавляете следствие, и у вас на руках двойное убийство. Если я только услышу о ваших петушиных боях или о нарушении установленной процедуры, один из вас будет уволен. Это вам ясно?

Сержант задергал головой, как кивающая собачка на приборной панели в машине. Гнев его начальницы был понятен. Ей грозила незавидная слава – выйти из тумана и появиться на экранах миллионов телевизоров.

Первым, как только она вышла, тишину нарушил Стив.

– Вот же дрянь! – вздохнул он, потирая обеими ладонями макушку.

– Если ты так ее ненавидишь, то чего же увиваешься вокруг нее каждый день? – Бернс даже не постарался скрыть презрения, и температура в комнате сразу повысилась на несколько градусов. Впервые с начала расследования я увидела его раздраженным. К счастью, продолжения не последовало, и он вышел вместе со мной в коридор.

Я пришла в свой кабинет за час до первой назначенной консультации. Бернс дал мне последнюю распечатку из ХОЛМСа. Получилась целая стопка в несколько дюймов толщиной – десятки страниц, заполненных отчетами экспертов-криминалистов и показаниями свидетелей. Просмотрев их, я дошла до отчета по контент-анализу, оказавшегося, увы, очень коротким. Система выявила лишь одну параллель с серийными убийствами в Брикстоне, случившимися более десяти лет назад, но преступник уже сидел в тюрьме. Я взяла маркер и приступила к работе. Где-то здесь, в этой стопке бумаг, должен был скрываться мотив, которым руководствовался убийца. К тому же работа помогала отвлечься от увиденного в больнице. И все же стоило мне отложить ручку, как чудовищные раны Николь Морган снова встали у меня перед глазами. Пластическому хирургу понадобится целый ярд[34] хирургической нити, чтобы заштопать ее милое личико.

Компьютер, когда я его включила, преподнес мне сюрприз. Меня уже подташнивало от недосыпания, и первый открытый имейл бодрости не добавил. Письмо было от Даррена Кэмпбелла, и все послание состояло из четырех слов: «МОЖЕТЕ НА МЕНЯ ПОЛОЖИТЬСЯ». Сердце дернулось в груди. Даррен выбрал крупный шрифт, каждая буква была не меньше дюйма высотой, и мне казалось, что это он сам стоит передо мной и орет во все горло. Отругать регистраторов? Но они, скорее всего, ни при чем. Найти мой электронный адрес Кэмпбелл мог в Сети, на полудюжине веб-сайтов. Я отыскала адрес ИМКА-сити, взявшего на себя опеку над моим бывшим пациентом, и оставила менеджеру голосовое сообщение с просьбой связаться со мной. Инспектор службы надзора тоже не отвечал. Приложив немалые усилия, я открыла окно и вдохнула свежего воздуха. Над «Осколком» кружил вертолет, и его пассажиры имели возможность сделать отличные снимки. Вот бы заманить его сюда! Пусть бы сел на больничную крышу, а туристы прошлись по учреждению, посмотрели, как все здесь приходит в упадок, и, может быть, увиденное спровоцировало бы у них приступ филантропии.

Пациенты шли один за другим, почти без интервалов, и день пролетел незаметно. В половине шестого я отправилась на поиски Хари в надежде поделиться с ним своим беспокойством насчет Даррена, но секретарша сообщила, что он встречается с попечителями, поэтому я заперла кабинет и собралась домой. Улица была забита застрявшими в пробке и нетерпеливо порыкивавшими машинами, воздух словно плавился от зноя и общего недовольства.

Мой брат слонялся по своей комнате. В других обстоятельствах я предложила бы ему чашку чаю, но после недавней размолвки, когда он ушел, хлопнув дверью, мы не разговаривали. Я отправилась в ванную, включила на полную душ и встала под сильную, упругую струю. Ощущение было такое, словно это руки массажиста выбивают усталость из моих мышц.

Когда я вышла, Уилл стоял посередине комнаты со стопкой компакт-дисков.

– У тебя, похоже, дела, – заметила я.

– Собираю кое-какие свои вещи. – Брат даже не попытался ответить на мою улыбку.

Я хотела сказать, что спешить не стоит, что нужно подождать до полного выздоровления, но сдержалась.

– Помочь? – предложила я вместо этого.

Уилл посмотрел на меня удивленно:

– Ну, если хочешь, можешь сложить книги.

Пробравшись между островками одежды, брошенными газетами и грязными кофейными чашками, я нашла картонную коробку и положила в нее несколько книжек в мягкой обложке. Уилл стоял на месте, обводя взглядом комнату.

– От всего этого хлама пора избавиться. Лишнее бремя и только. – Он посмотрел на меня, ожидая протестов и возражений. – Мы едем в Брайтон на машине моего друга, так что места для них все равно не будет.

– Где живет твой друг? – Я сняла с полки еще десяток книг, отправила их в ту же коробку и подровняла корешки.

– На Уайт-Кросс. Он сейчас там. Ждет меня.

Уилл повернулся на каблуках и вышел, а я так и осталась с «Путеводителем по Мексике». Уайт-Кросс – одна из тех улиц, которых желательно избегать в темное время суток, угрюмый квартал из муниципального жилья, где окна первых этажей защищены металлической решеткой. Должно быть, жильцам надоело собирать брошенные в их гостиные камни.

Я могла бы опуститься на пол посреди всего этого хлама и завыть от горя, но вместо этого поставила в проигрыватель компакт-диск. Музыка творит чудеса. Когда Билл Уизерс[35] исполняет «Прелестный денек», чувствовать себя несчастным невозможно. Я посвятила целый час терапевтической уборке и чуть не до смерти зачистила раковину, а когда закончила, кухня сияла чистотой. Почувствовав, что проголодалась, я растопила в сковородке сливочного масла, поджарила три яйца, уложила их между кусками белого хлеба и полила кетчупом.

Поглощенные организмом жир и холестерин принесли – надо же! – прилив энергии. Настроение пошло вверх, и я, набравшись смелости, составила Пирнану сообщение, в котором спрашивала, свободен ли у него следующий вечер. Он ответил сразу же – приглашением на закрытый показ. Я подкрасила губы, стащила вниз велосипед и, довольная собой, отправилась на встречу с Лолой.

Воздух был тяжелым от зноя и выхлопных газов, и мне потребовалось десять минут, чтобы проехать по Тули-стрит до «Маркет Портер», на веранде которого, потягивая «Пиммз»[36], меня ждала Лола. Рядом сидел ее друг, Крейг, в длинных осветленных волосах которого темнели двухдюймовые корни. Он моргнул, глядя на меня из-под нескольких слоев искусно наложенной туши. Лола и Крейг вместе занимались в театральной студии, делили квартиру и несчастья. Он работал в кабаре, и его отношения с моей подругой были чем-то вроде химического эксперимента. Они то вспыхивали, разбрасывая искры обожания, то скисали, шипя отчаянием. В дальнем углу сада греческий бог устанавливал микрофоны на маленькой сцене.

– Не знала, что Нил был в группе. Как они себя называли? – спросила я.

– «Трио Джека Пескода», – улыбнулась Лола. – Они божественны.

Насчет музыки она была права. Вообще-то, у меня аллергия на джаз, но это… Фортепьяно вело мелодию, а над ней парила труба, пульсируя и омывая все вокруг, словно морской прибой.

Лола уже смотрела на меня выжидающе, замышляя допрос, поэтому я сыграла на опережение.

– Как твоя любовная сказка?

– Все просто восхитительно. Он говорит, что я – его половинка.

– Что высоко взлетает, то обязательно упадет, – пробормотал Крейг.

– Цинизм тебе не идет, дорогой, – упрекнула его Лола. – Не поддавайся ему.

– Все остальные, сладенькая, называют это реализмом. – Ее бойфренд обратил на меня взгляд своих васильковых глаз. – Ты ведь на молоденького не запала бы, а?

– Наверное, нет. – Я на секунду задумалась. – Но только потому, что сама выглядела бы при этом старухой.

Лола сделала большие глаза:

– А что у тебя с Эндрю? По-моему, он такой милый. И жутко обаятельный. Как Хью Грант в «Ноттинг Хилле»[37].

– Не давай воли мечтам, Ло. Мне еще слишком рано.

– Но ты ведь встречаешься с ним, так? – не унималась моя приятельница.

– Завтра.

Романтическая тема отошла на задний план, когда появилась Иветта. Ей как-то удалось влиться в облегающее оранжевое платье, и я заметила, как какой-то мужчина у бара сделал полный оборот на 360 градусов, чтобы только проследить, как она проходит сквозь толпу. Достигнув стола, Иветта достала из сумочки сложенный листок.

– Пожалуйста. Заработная плата всех служащих банка «Энджел».

– И кто украл это для тебя? – заинтересовалась я.

– Секрет. – Иветте определенно нравилось изображать из себя Мату Хари. – Она сделала это с немалым риском для себя. Я и понятия не имею, как им удается платить такие деньги в столь нелегкие времена.

Крейг и Лола продолжали выяснять отношения, но я их не слушала – смотрела на цифры. Бонусы трейдеров впечатляли – даже самой низкой выплаты хватило бы на покупку пентхауса в моем доме.

Иветта заглянула мне через плечо.

– Эти люди дерутся за самые жирные куски. Не хотела бы я оказаться поблизости в день раздачи бонусов.

– Беспредел мачизма?

– Хуже. Они просто рвут друг друга на части. – Иветта прогнала с лица улыбку. – Думаю, Эл, тебе лучше оставить их в покое.

– Чтобы не закончить под бетонным саваном?

– Моя подруга обещает поговорить с тобой, но я думаю, вы обе рехнулись и можете обеспечить себе большие неприятности.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно. Когда на кону такие деньжищи, люди уже не играют по правилам.

Я покачала головой:

– Думаю, это все-таки личная вендетта, а не корпоративные разборки в духе мафии.

Иветта, похоже, осталась при своем мнении, так что ушла я только через полчаса, когда она немного успокоилась после двух больших джин-тоников.

Пульс после велосипедной прогулки слегка зашкаливал, и дома я включила телевизор. И даже не поверила своим глазам, когда увидела стоящую на ступеньках больницы Лоррейн Бразертон. Окруженная морем репортеров и нацеленными на нее десятками микрофонов, она и выглядела не так, как обычно: седые волосы убраны назад, на губах помада, глаза подведены. Я впервые увидела в ней эффективную руководительницу, которой вполне по силам было указать Тейлору его место. Бразертон объяснила, что к расследованию привлечены дополнительные полицейские силы и работа идет круглосуточно. Камера прошла по грудам цветов у больничных ворот с вложенными в букеты карточками с пожеланиями Николь Морган скорейшего выздоровления. Потом снова появилась Лоррейн. Теперь она пыталась убедить зрителей, что ситуация под контролем, но при этом пережимала и смотрела в камеру не мигая, словно какой-то террорист заставил ее зачитывать заявление, которому она сама не верила.

В субботу по пути на работу я увидела женщину, загоравшую, вытянув ноги, на лавочке и ничем, похоже, не озабоченную. Увидела и позавидовала. Будь мир идеален, я бы тоже сидела, глядя на несущую свои воды реку. Но что есть, то есть, и ничего с этим не поделаешь. Наше отделение было открыто в том числе и по выходным, когда дежурной группе приходилось заниматься экстренными случаями. Дойдя до Грейт-Мейз-Понд, я увидела перед больницей временный лагерь представителей массмедиа и, свернув на Ньюкомен-стрит, вышла к заднему входу, поглядывая по сторонам, чтобы избежать еще одной стычки с Дином Саймонсом. Поднимаясь по лестнице, я снова подумала о Николь Морган. Однажды мне довелось работать с мужчиной, лишившимся большей части лица в страшной автомобильной аварии. Так вот, он лишь через несколько месяцев смог посмотреть на себя в зеркало. Для Николь, признанной красавицы, ставшей знаменитой именно благодаря внешности, ситуация была еще труднее.

День я провела за бумажной работой, изрядно запущенной после начала расследования. К концу смены термометр в кабинете показывал тридцать три градуса. Выйдя на лестницу, я постояла под вентиляционной отдушиной, повернувшись затылком к прохладной воздушной струе, а потом пробежала четыре пролета и уже стала набирать скорость, но за следующим поворотом ударила по тормозам из-за возникшего препятствия. Прямо на ступеньках, блокируя проход, сидел Даррен Кэмпбелл. Перепрыгнуть и рвануть дальше? В ушах шумело эхо моего собственного дыхания. Рассчитывать было не на кого, потому что пожарной лестницей пользовались только некоторые нерадивые медсестры, прибегавшие сюда покурить. Я оглянулась – бетонные ступеньки смотрели на меня сурово и неумолимо. Даррен сидел, надвинув капюшон и беззвучно шевеля губами.

– Послушай, я хочу, чтобы ты сделал для меня кое-что, – сказала я ему. – Пойдем в клинику. Я договорюсь, тебя примет доктор Чадха.

Парень заморгал, словно очнулся после долгого сна и еще не пришел в себя.

– Мне не его надо увидеть, а вас. – Его пальцы нервно забегали по бетонной ступеньке, и я поняла, что он теряет контроль.

– Сюда, – тихо сказала я. – Иди за мной.

Мы пошли вверх. Я впереди, с трудом подавляя желание рвануть в сторону, Кэмпбелл – следом. В какой-то момент я оглянулась – лицо его попеременно отражало то гнев, то страх. Возможно, его эмоциональный диапазон сузился, и теперь ему были доступны только эти два чувства. Я старалась не поддаться собственному страху, понимая, что тогда уже ничем не смогу ему помочь. Он постепенно успокаивался и, когда на своем этаже я выписала ему талон, уже без возражений его принял.

– Пообещай, что не пропустишь, ладно? – Мой бывший пациент кивнул, но посмотреть мне в глаза не смог. – А теперь можешь идти домой.

Уходить Даррен не спешил. Наверное, потому, что дома у него не было, а была только комната в ИМКА-сити, делить которую ему приходилось с десятком посторонних. Пульс мой понемногу выровнялся, желание сбежать ушло. Я снова вышла на пожарную лестницу, но теперь не стала торопиться и спустилась вниз ровным шагом.

На скамейке во дворе кто-то оставил газету. «САМЫЙ ЖАРКИЙ ИЮЛЬ В ИСТОРИИ», – извещала первая страница. На помещенной тут же фотографии сотни людей плескались в грязных водах Серпантина, как будто это был Лазурный берег. Чем ближе к реке, тем заманчивее представлялась перспектива раздеться и сигануть в воду. Я остановилась на мосту и, прислонившись к перилам, долго смотрела на катящий внизу поток. Обнажившаяся полоска берега, черная лента ила, была усеяна битым стеклом и пестрыми картонками из «Макдоналдса». Дряни в этой воде хватало с избытком: желтушный лептоспироз, сальмонелла, может быть, даже гепатит В. Я села за столик и заказала апельсиновый сок со льдом, а когда развернула газету, в глаза бросился еще один заголовок: «ЖЕСТОКОЕ НАПАДЕНИЕ НА НИКОЛЬ МОРГАН». Коллеги Морган по пиар-цеху поспешили ей на помощь. С фотографии на читателя смотрела она сама – в шикарном платье, еще до нападения, а в заметке говорилось о ее твердой решимости не оставлять карьеру из-за полученных ран. Женщина, сидевшая за столиком напротив, с увлечением читала эту же статью. На ее лице застыло напряженное выражение, будто она обнаружила, что ее имя значится следующим в списке Убийцы ангелов. Я достала телефон и позвонила Пирнану.

– Не может быть, снова вы! – Он сдержал смешок, словно я была постоянным источником веселья. – Придете сегодня в галерею?

– И там будет много анорексичных женщин в черных платьях?

– Конечно. Это же закрытый показ, чего еще вы ожидаете?

– Тогда я надену что-нибудь цветное.

– И правильно сделаете. Это же уик-энд – будем веселиться, и к черту правила!

Я допила сок и побрела домой, но к восьми часам уровень беспокойства опять пошел вверх, а за левым глазом запульсировала боль. Снова и снова я пыталась убедить себя, что это не свидание, а всего лишь посещение галереи с новым другом. Не помогало. Зеркало в спальне показывало худощавую женщину в желтом платье, которой срочно требовался выходной. Я собрала волосы в шиньон и едва ли не выволокла себя за дверь.

Через четверть часа автобус уже доставил меня на Корк-стрит. Когда-то, в первое время после переезда в Лондон, мне нравилось бродить по галереям. Тогда я видела в них вершины изящества и утонченности и полагала, что все замечательные, прекраснейшие и умнейшие люди города обитают в этой узкой полосе между Бонд-стрит и Сохо и проводят время в магазинах на Саут-Молтон-стрит, где покупают самые изысканные наряды. Теперь я видела их другими. Они оставались такими же красивыми и бывали в тех же барах, но уже не пугали.

Галерея Брутона кишела покровителями искусств. Мужчины выглядели вполне упитанными и преуспевающими, женщины же осторожно, маленькими глоточками потягивали вино, беря на заметку каждую калорию. Пирнан пришел раньше и уже изучал какой-то каталог. Льняной костюм болтался на нем, как на вешалке. Увидев меня, он заметно обрадовался, и я даже подумала, что вот сейчас он поцелует меня в щеку, но этого не случилось. Он подошел так близко, что я видела золотые блестки вокруг его зрачков.

– Ваш вердикт картинам? – спросила я.

– Если откровенно, то даже не представляю, что сказать. Я вас только для того и пригласил, чтобы поразить своим интеллектуализмом.

– То есть вам это не интересно?

Эндрю усмехнулся и тряхнул головой. Прядь волнистых волос упала ему на лоб.

– Недавно им пришлось проводить благотворительный аукцион, так что теперь моя очередь пойти навстречу.

К нам пробился пожилой мужчина, судя по манерам, владелец галереи. Из его нагрудного кармана свисал, будто дополнительный язык, розовый платок.

– А вы, должно быть, и есть знаменитая Элис. Много о вас слышал. – Он долго жал мне руку, а потом многозначительно улыбнулся моему спутнику и отвернулся – польстить очередному гостю.

Пирнан заметно смутился.

– Может, осмотримся? Вам будет легче оценить степень моего невежества.

Мое внимание привлекла пестрая бабочка в небольшой рамке, но основная часть публики собралась возле противоположной стены, возле серии эстампов. Подсвеченные розовым и зеленым неоновым светом, там растянулись выложенные долларами дорожки.

– Одинаковые, – прокомментировала я. – Это Уорхол?

Эндрю заглянул в каталог и кивнул.

– Вы не поверите, сколько они стоят.

– Сколько?

– Несколько сотен тысяч каждая.

– Это неприлично. – Голова у меня разболелась сильнее – должно быть, от вина. Обычно я не сужу людей по тому, на что они предпочитают тратить собственные деньги.

– Что-то не так? – забеспокоился Пирнан.

Я повернулась к нему.

– С чего начать? У попечительского совета нет денег для моих групп по управлению гневом. Дети в городе страдают рахитом из-за недостаточного питания. А между тем банкиры помогают только себе самим. Невероятно, что люди могут тратить такие деньги на клочок бумаги.

Эндрю уставился на меня большими глазами.

– Это самая длинная ваша речь из всех, что мне доводилось слышать.

– Извините. – Я неловко рассмеялась. – Наверное, полицейская работа так на меня действует.

– Думаю, вы правы. Меня тоже начинает тошнить от нашего финансового мира. Поэтому я и ушел.

– Вы ведь знаете кого-то в банке «Энджел»?

– Очень немногих. Работал я там давно, продавал ценные бумаги.

– Вы не ответили.

Пирнан пожал плечами.

– У меня были там друзья, но в какой-то момент я решил, что хочу заниматься чем-то другим.

Он явно чувствовал себя некомфортно, и я поняла, что мой новый друг многого недоговаривает.

– Заговор молчания, – произнесла я. – Там определенно что-то не так. Некоторые не выдерживают.

Мой собеседник вскинул брови.

– Наверное, с тех пор в банке многое изменилось. Соперничество было всегда, но глотки друг другу люди не резали.

Я хотела бы задать еще несколько вопросов, но он повернул разговор на другие, более легкие темы, а потом отошел за вином. Мне было не по себе. Долгие месяцы я просыпалась одна, а теперь вдруг легко, почти без всякого внутреннего сопротивления допустила этого человека – пока только в мыслях – в свою постель. Почему? Потому что он такой забавный и говорит приятные слова? Но что принесет утро? Что, если я снова проснусь, чувствуя себя в западне, задыхаясь и хватая ртом воздух? Силуэты окружающих начали расплываться, терять четкость, а Пирнан у дальней стены никак не мог вырваться из цепких объятий владельца галереи. Женщина рядом со мной убеждала мужа купить пару эстампов для гостиной. Выражением лица она напоминала упрямого, капризного ребенка, требующего у родителей больше карманных денег.

– Одного вполне достаточно, – твердо ответил ее супруг. – Они не только растут в цене, но еще и падают. – Губы его дрогнули, сложившись в некрасивую линию. Сдаваться в этом споре он не собирался.

Повсюду, куда бы я ни посмотрела, посетители листали каталоги, прикидывали, рассчитывали… Пирнан наконец вернулся, и мне стало легче. Мы нашли тихий уголок, и, слушая его, я почти забыла о бурлящем вокруг безумии потребления. Хозяин галереи носился туда-сюда, лепя на рамы красные наклейки. Эндрю расспросил меня о работе, а потом развлек рассказом о некоем своем знакомом, ухитрившемся рассориться со всеми друзьями и приятелями. Время летело незаметно, и когда я посмотрела наконец на часы, они уже показывали полночь.

– Когда встретимся? – спросил мой новый друг.

– Я могу позвонить?

– Конечно. Вам, наверное, надо свериться с рабочим графиком.

Пирнан поймал такси, и я, усевшись в машину, уже собиралась попрощаться, когда он передал что-то в открытое окно.

– Это вам, Элис. Знак моего почтения и уважения. – Такси тронулось, и последним, что я видела, была его озорная ухмылка.

Я развернула упаковочную бумагу, и мое сердце на мгновение остановилось. В пакете лежала та самая бабочка, что так меня восхитила. Роскошные крылышки ярко-бирюзового цвета и подпись Энди Уорхола в уголке.

Когда мне было двенадцать, я получила подарок от моего тогдашнего бойфренда, новейший альбом «Дюран Дюран», и, хотя мечтала о нем всей душой, сразу же его вернула. Наверное, потому, что уже тогда понимала: подарок может быть взяткой, бременем или извинением. Но альбом, по крайней мере, ушел в хорошие руки. В тот же день, когда я кинула своего дружка, компакт-диск достался Хизер Маркс из восьмого класса.

Я закрыла ладонями глаза, а когда опустила руки, бабочка по-прежнему сидела на столике в прихожей. Я повернулась к ней спиной и отправилась на поиски кроссовок.

Обычного для воскресенья наплыва любителей прогуляться с собачкой возле Батлерс-Уорф не наблюдалось. Стараясь ни о чем особенно не думать, я стояла и смотрела, как солнце разливается по черной ленте реки. С Пирнаном рано или поздно выяснять отношения придется, но беспокоиться по этому поводу уже сейчас и портить себе удовольствие от бега – ну уж нет! Я бежала вдоль Пикфорд-Уорф, пока не вспыхнули легкие, и, добравшись до Блэкфрайарз, опустилась на ступеньки галереи Тейт-модерн и постаралась отдышаться. Несколько парочек тянулись по пешеходному мостику к собору Святого Павла. Удивительно, как столь хрупкое на вид сооружение, напоминающее «кошачью колыбель»[38], выдерживало их вес. Я включила айпод, надела наушники и неторопливо побежала домой. Глэдис Найт жаловалась на дождливую ночь в Джорджии[39], но в Лондоне надо мной сияло небо из чистой лазури. Погода будто застряла в какой-то петле, и каждое новое идеальное утро раздражающе повторяло идеальное предыдущее.

Уилл, когда я вернулась, был в своей комнате и занимался тем, что швырял компакт-диски в мусорную корзину. Пластиковые коробки громко стукались одна о другую.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Убираю этот хлам. – Брат даже не посмотрел в мою сторону, продолжая методично уничтожать свою музыкальную коллекцию. – Выброшу все в контейнер.

– Хорошо. – Я постаралась говорить спокойно. – Что-нибудь оставишь?

– Только то, что понадобится. – Уилл кивком указал на кучку вещей: пару холщовых туфель, желтую футболку с надписью «Клуб Ибица», бумажник, кусок мыла и паспорт.

– И это все?

– Остальное носить тяжело.

– Ладно. Кофе хочешь?

– Сначала отнесу.

Дождавшись, когда хлопнет дверь, я забежала в комнату брата и поискала взглядом лэптоп и динамики, которые обошлись ему в кругленькую сумму. Они уже лежали в ящике из-под чая, вместе с фотоальбомами и всей его коллекцией виниловых дисков. Именно из-за пластинок я расстроилась больше всего. Десять лет назад мы вместе прочесывали киоски гринвичского рынка в поисках винтажного Дэвида Боуи. Собрав охапку вещей, я перенесла их в свою комнату и сунула под кровать и в шкаф – авось не спохватится. Потом я выглянула в окно – брат стоял на тротуаре, преспокойно избавившись от всего, чем владел. Мусорный контейнер был уже наполовину полон – одежда, книги и даже деревянные скульптуры, которые он привез с Бали.

Уилл вернулся. Спуск и подъем по лестнице утомили его, и с лица у него стекал пот. Пока он запихивал в пластиковый мешок оставшиеся рубашки и куртки, я исподтишка наблюдала за ним. Босой, в разошедшихся по швам шортах, ноги в багровых шрамах… Заполнив мешок, он стащил через голову рубашку, вытер ею лицо и тоже бросил ее в мешок. Может, мне и следовало попытаться остановить его, но я знала – бесполезно. Стану мешать – наорет. Я просто не могла представить себя на его месте. Если бы квартира вдруг загорелась, я бы полезла в огонь, чтобы только спасти фотографии и письма.

Ситуацию разрядил звонок в дверь. Вот бы Лола заскочила выпить кофейку! Может, ей бы удалось совершить чудо, успокоить и отговорить Уилла. Но надежды не оправдались. Открыв дверь, я увидела мать – в темно-зеленом платье без единой складочки и с привычным гневным выражением на лице.

– Ты разве не получила мое сообщение? Я их с полдюжины оставила.

– Надо было позвонить на мобильный, – отозвалась я.

Не желая признать мою правоту, мама поджала губы. Я уже хотела посоветовать ей вернуться в свой пропахший цитрусом «Ниссан», но было поздно. Она прошла мимо меня и едва не столкнулась с вышедшим из своей комнаты Уиллом. В этом представлении мне, по крайней мере, досталось место в первом ряду. Брат избегал мать последние полгода и, возможно, прослушивал мои сообщения только для того, чтобы вовремя сбежать. И вот теперь он стоял перед ней, прижимая к груди мешок. Гостья окинула его взглядом – голый торс, грязные ноги – и скривилась.

– Вот ты где, Уильям. – От ее голоса вполне могли замерзнуть полярные моря. – И чем это ты занимаешься?

– Ничем, – проворчал брат. – Просто прибираюсь.

Мамино лицо тут же смягчилось.

– Да? Вот и хорошо. Аккуратность и чистота очень важны. Давай-ка посмотрим, что ты делаешь.

Остановившись на пороге, мать прошлась взглядом по переполненным пепельницам, разбросанной одежде и пустым бутылкам. Пораженная увиденным, она открыла рот, но несколько секунд не могла произнести ни слова. Потом она повернулась ко мне:

– Как ты все это допустила?

Изложить всю историю моих бесплодных попыток заставить Уилла принимать литий и ходить по врачам? Нет, это ничего бы не дало, ни в чем бы ее не убедило. Она смотрела на меня так, словно я провалила решающий экзамен.

– Не трогай ее, – вмешался Уилл, бросив мешок на пол. – Эл делала все, что могла. Даже разрешила мне остаться здесь на несколько месяцев.

Мать покачала головой.

– Ты не понимаешь, дорогой. Кто-то должен заботиться о тебе, потому что ты не в себе. – Она пустила в ход тот увещевательный тон, который используют родители, пытающиеся унять капризного ребенка, а потом шагнула к нему, и я затаила дыхание, представляя, что будет дальше. Еще немного – и брат просто отшвырнет ее.

– Это ты не понимаешь. – Уилл выставил руку, держа ладонь на уровне ее лица, а затем вдруг понурился и задышал ровно и спокойно. – Посмотри в окно, мама. Что ты видишь?

– Почти ничего, – сердито бросила мать. – Несколько домов и твой ужасный микроавтобус.

– Плохо смотришь. – Брат указал на единственное облачко в небе, тоненькое и почти невидимое. – Как насчет этого?

– Ради бога… Это же смешно… Прекрати…

– Наблюдай за этим облаком, и ты, если сохранила рассудок, поймешь, что оно означает.

Уилл обошел нашу гостью, и через несколько секунд внизу хлопнула дверь. Воспользовалась ли мать его советом? Не знаю. Я удалилась в кухню, чтобы хоть минутку побыть одной, а когда посмотрела в окно, брат уже шел, прихрамывая, по тротуару. С пустыми руками. Полуголый, босой, в шрамах… люди смотрели на него с любопытством и провожали взглядами.

Возможно, наша мать все же уронила слезинку, потому что скрылась в ванной ровно на то время, которого хватило, чтобы попудрить нос и поправить макияж. Наливая кофе, я заметила отсутствие на ее лице обычной неодобрительной гримасы. Оно было совершенно пустым.

– Я не понимаю, – пробормотала она. – Ведь я делала все, чтобы защитить вас обоих.

– Знаю, мам.

Я стиснула зубы, стараясь не вспоминать, как звучали отцовские шаги, когда он метался по дому, ища кого-нибудь, чтобы выместить злость. Дальше этого на пути к прощению я никогда не заходила. Потом мать сделала вид, что ничего не случилось. Заговорила о своих планах на отпуск, выпила еще один американо и впервые за многие годы коснулась губами моей щеки, когда целовала меня на прощание. Глядя из окна, как ее серебристая машина объезжает микроавтобус Уилла, я спросила себя, почему никогда не рассказываю ей о своей жизни. Может, миру и не пришел бы конец, если бы я изредка делилась с ней чем-то. Я посмотрела на контейнер с вещами Уилла и испытала сильное желание отправить туда же бабочку Уорхола. В каком-то смысле я даже завидовала способности брата выбросить все и начать с чистого листа, как бы безумно это ни выглядело со стороны. Мать использовала похожую тактику. Она задраила люки и решительно удерживала прошлое под контролем. Я бы с удовольствием стерла последнюю часть моей истории, но знала – их методы в моем случае, скорее всего, не сработают.

Произнести речь перед целым собранием полицейских – дело нелегкое, здесь нужен организм поздоровее. Ради такого события я оделась соответственно: брюки и закрытый, несмотря на жару, топ. Опыт подсказывал: покажешь хоть полоску тела – пиши пропало. Бернс уже подстегнул свою команду, так что помещение оперативного штаба было забито под завязку, но улыбкой меня встретил только лишь мертвец. Лео Грешэм благожелательно улыбался с фотографии со стены, пока я включала свой лэптоп. Стив Тейлор, сидевший в первом ряду, рядом с Бразертон, глуповато ухмылялся, как подросток, шутки ради побривший наголо голову. Я щелкнула кнопкой, и на стене появилась карта Сити. В комнате наступила тишина. В моем распоряжении было секунд двадцать, чтобы привлечь внимание присутствующих.

– Все любят банкиров, так ведь? Эти люди распоряжаются нашими деньгами и никогда ничего не берут себе, – начала я, и собрание отозвалось насмешливым гулом. – Но сейчас мы имеем дело не с какой-то группой, ненавидящей всех поголовно банкиров. Если бы дело обстояло так, они уже выступили бы с каким-то заявлением. Наша проблема намного более специфическая. – Я указала на красные точки на карте, отмечавшие Кингс-Кросс, Гаттер-лейн и Стейнинг-лейн. – Все жертвы подверглись нападению поблизости от банка «Энджел» и были в той или иной степени связаны с этим учреждением. Грешэм управлял инвестициями, Николь Морган раз в неделю занималась их пиаром, а Джейми Уилкокс проходил у них стажировку.

Я тронула тачпад, и у меня за спиной появились три картинки с ангелами.

– Визитки можно воспринимать буквально и говорить о том, что ангелы всего лишь указывают на место работы жертв, но я думаю, что преступнику нравится символизм – он чувствует за собой моральную правоту, поскольку что-то в деятельности банка ему сильно не нравится. Может быть, название, предполагающее, что банк – это нечто святое. И кстати, белые перья – это еще один способ показать, как он презирает своих жертв: тем, кто отказывается идти в армию, такие перья подсовывают в почтовый ящик как знак трусости. Они же говорят нам и кое о чем еще: у него было время спланировать детали. Он безработный или занимается частной деятельностью и проводит немало времени, выслеживая жертв и определяя маршруты их передвижения. Возможно, он очень расчетлив, и даже самые близкие люди не догадываются, что у него на уме. Нападает ночью, потом пробирается домой, и семья ничего не подозревает. Убийцы такого типа зачастую умеют блестяще категоризировать. Они могут быть хорошими родителями и партнерами, но при этом совершать такие вот злодеяния. Думаю, он выпускник университета и у него высокий ай-кью. Он свободно чувствует себя в Национальной галерее, знает искусство, у него религиозное воспитание. Возможно, лечился от какого-то психического заболевания. Возможно, пытался покончить с собой.

Некоторые ветераны демонстративно смотрели в сторону, но большинство слушали внимательно, а кое-кто из новобранцев даже прилежно записывал за мной.

– Копии моего отчета вы получите уже сегодня, но вот что следует иметь в виду: почерк и подпись в случае с нападением на Николь Морган отличаются от первых двух, – продолжала я. – Такое случается редко. Обычно жестокость серийных убийц возрастает от раза к разу, но при этом почерк практически не меняется. Николь – первая жертва женского пола, преступник в этом случае был менее решителен и оставил другую визитную карточку. Исходя из этого можно предположить, что мы имеем дело с подражателем. – Среди собравшихся послышалось ворчание несогласных, некоторые покачали головой. – Они оба знакомы с болью. Когда убийца столь жесток, это означает обычно, что он расплачивается за собственную травму – сексуальное надругательство или психологическое страдание, нередко подталкивающее людей убивать других. Главная разница в том, что убийца двух мужчин стремился сделать смерть быстрой и безболезненной, подражатель же хотел, чтобы Николь Морган страдала как можно дольше. – Я взяла паузу и оглядела аудиторию. – Есть вопросы, прежде чем я продолжу?

Руку поднял один молодой полицейский. Кожа его под искусственным светом флуоресцентных ламп выглядела болезненно красной.

– Это всё ведь только догадки, разве нет? Почему вы думаете, что ваши догадки лучше моих?

Тейлор ухмылялся уже открыто. Догадаться, кто подбросил парню вопрос, не составляло особого труда. Прежде чем ответить, я улыбнулась молодому человеку.

– Психология не относится, как мы все знаем, к числу точных наук. Но мои выводы базируются на уликах, которые мне предоставили вы. Каждый загружаемый в систему отчет добавляет что-то к моему профилю. Например, вы опросили десятки пассажиров на станции Кингс-Кросс. Пятеро из них видели, как убийца Лео Грешэма уходил с места преступления. И их показания помогают нам определить его тип мышления. Он уходил решительно, проталкиваясь через толпу и не оглядываясь. Он не остался, чтобы позлорадствовать или послушать крики Грешэма, но он и не боялся. Его действия были спланированы и точны. Он отчетливо представлял, что делать на каждой стадии. Эти пять показаний формируют композиционную фигуру, ведь так? – Я выдержала взгляд молодого полицейского и улыбнулась. – Мне довелось участвовать в трех расследованиях, и тот факт, что меня позвали снова, о чем-то ведь говорит или я ошибаюсь?

Парень не ответил, но он был явно разочарован. Может быть, он ожидал какой-то словесной стычки, которая добавила бы ему уважения в глазах товарищей. Других вопросов не последовало. Полицейские либо были ошарашены выводом о том, что у Убийцы ангелов есть подражатель, либо просто устали слушать человека, говорящего на другом языке. Многие заметно оживились, когда Бернс поднялся со своего места и начал отдавать распоряжения, хотя никаких верных ниточек у полиции не было. Роль начальника давалась Дону легко, чему содействовала и внушительная комплекция, и громкий, отскакивающий от стен голос. Инспектор объяснил, что АБОП обратилось за разрешением проверить банковскую документацию, и менеджеры, должно быть поняв, что зашли слишком далеко, согласились предоставить информацию о бывших и нынешних служащих.

В десять часов мы сели в машину. Инспектор хмурился: похоже, постоянное сопротивление со стороны руководства банка начало действовать ему на нервы.

– Просчитай их, Элис. Сделай это для меня, – попросил он. – Я хочу знать, что они скрывают. До сих пор мы не получили от них ничего.

– Постараюсь, – ответила я.

По дороге в банк Бернс рассказал кое-какие дополнительные подробности тайной жизни Лео Грешэма. В его изложении она складывалась из дорогих отелей, шампанского и девушек из эскорт-агентств. Джейми Уилкокс был полной его противоположностью и в годы учебы постоянно подрабатывал на складе. Ничего нового о загадочной блондинке в «Каунтинг хаус» узнать не удалось. Ни одна из полдюжины работавших в этом районе проституток не призналась, что встречалась с Уилкоксом в ночь его смерти. Я рассказала Дону о визите к Рейнеру, но он никак не отреагировал. Возможно, он так устал от навязчивых идей Тейлора, что и слышать о нем уже не хотел.

Машин становилось все больше, и Бернсу стало не до разговоров, так что я оставила его в покое и повернулась к окну, за которым пробегал город. К тому времени, когда мы достигли финансового района, над тротуаром уже колыхалось марево. Бизнесмены ходили туда-сюда с таким видом, словно несли на своих плечах судьбу экономики всего мира. Их униформа постепенно менялась, приспосабливаясь к новым временам: костюмы в мелкую полоску уступили место «Армани» и «Полу Смиту», но как же они, должно быть, изнывали в них! По тротуарам ковыляли на высоченных каблуках женщины, твердо вознамерившиеся быть элегантными любой ценой.

Мы повернули налево, в Энджел-Корт и узкий тупичок, выглядевший иначе в свете дня. Банк возвышался над ближайшими зданиями, и его белый карниз резко контрастировал с неряшливыми викторианскими соседями. Мраморные ангелы наблюдали за нами со спокойным равнодушием.

– Надеюсь, сами они себя ангелами не называют? – спросила я.

– Боюсь, что так оно и есть, называют, – ужаснулся Бернс. – Они ведь берегут ваши финансы. Такая у них миссия.

Шахматный пол в фойе блестел, начищенный до блеска армией уборщиков, отскобливших и отполировавших его перед рассветом. До сих пор бывать в частных банках мне не доводилось, и этот сильно отличался от моего отделения Кооперативного банка на Тауэр-Бридж-роуд с его испуганными кассирами, прячущимися за пуленепробиваемым стеклом. Я все искала глазами свидетельства того, что работники здесь получают огромные бонусы, но атмосфера везде оставалась сдержанной. Должно быть, трейдеры прятались на другом этаже, а «Ягуары», чтобы не привлекать внимания, парковались позади здания. Стойки видно не было, но время от времени администратор в черном костюме прогонял по мраморной лестнице одного-двух клиентов. Дон заговорил с молодой женщиной, всем своим видом дававшей понять, что этот разговор самый занимательный в ее жизни. Я полистала брошюру. В ней утверждалось, что банк «Энджел» пользуется распрекрасной репутацией, что он один из старейших в Лондоне и что некоторый процент от его прибыли идет на благотворительность. Что он поддерживает детей-инвалидов и помогает переобучению безработных. На фотографиях, сделанных через мягкорисующий фильтр, одетые ангелами детишки веселились в домике на дереве. Внизу страницы я заметила логотип «Благотворительной ассоциации». Интересно, бывал ли Пирнан здесь в последнее время?

– Нас ждут в зале заседаний, – возбужденно, как будто его вызвали на встречу с Аланом Шугаром, сообщил, торопливо подходя ко мне, Бернс.

В конце овального стола сидели двое мужчин, причем стулья их были сдвинуты так близко, что они едва не касались друг друга головами. Одного я узнала сразу по клубу «Альбион». За прошедшее с тех пор время загар Макса Кингсмита стал еще темнее. Может быть, он только что вернулся из отпуска на Барбадосе или пристрастился играть в гольф по утрам? Вблизи было видно, что Кингсмит изо всех сил старается поддержать хорошую форму. Ему было за шестьдесят, и его улыбка выглядела слишком безупречной, чтобы быть настоящей.

– Вы не сказали, инспектор, что будете с помощницей. – Макс смерил меня оценивающим взглядом, как предмет мебели, за который он намеревался побороться на аукционе.

– Доктор Квентин помогает мне в расследовании, – объяснил Бернс.

– Извините, доктор Квентин. Нам приходится сейчас больше, чем обычно, думать о безопасности. Надеюсь, вы понимаете. – Кингсмит вовсю старался изобразить из себя Джорджа Клуни, обжигая меня взглядом, от которого мой пульс должен был, наверное, сорваться в галоп, но его акцент оставался, без сомнения, британским. Определить цвет его глаз оказалось труднее – то ли серые, то ли зеленые. Как ни странно, проводимое АБОП расследование ничуть не поколебало его самоуверенности. По крайней мере, Кингсмит изо всех сил старался показать, что ему бояться нечего.

– Хенрик Фрайберг, – представился, поднимаясь, второй банкир. – Хорошо, что вы пришли.

Спокойный и вежливый, слегка сутулый, как и любой человек, проводящий много времени за столом, Фрайберг носил очки в массивной черепаховой оправе и старомодный костюм, в котором больше походил на учителя истории, чем на банкира.

Затем мужчины выжидающе посмотрели на Бернса.

– Нам нужен доступ ко всей вашей клиентской базе, – заявил тот.

– Мы уже предоставили вам затребованные сведения по всем нашим сотрудникам, – раздраженно ответил Кингсмит. – А что касается клиентов, то они не позволяют нам выдавать их финансовую информацию. Я говорил вам об этом.

– Разве вас не беспокоит негативная реакция прессы? Чем скорее вы передадите информацию, тем скорее мы оставим вас в покое, – принялся убеждать его Дон. – Все наши действия имеют целью обеспечение безопасности. Как вашей лично, так и ваших сотрудников.

– Сомневаюсь, что вы на это способны, – усмехнулся Макс. – Вы не сумели остановить того, кто напал на Николь Морган.

– Мои люди работают круглосуточно. – Бернсу приходилось делать над собой усилие, чтобы оставаться спокойным. – Нам необходимо выявить тех, кто может таить неприязнь, – бывших служащих или клиентов.

– Мы, инспектор, заботимся и о сотрудниках, и о клиентах, – холодно возразил Кингсмит.

Знал ли он о том, что некоторые сотрудники, как, например, Стивен Рейнер, вынуждены скрывать свою сексуальную ориентацию? Кингсмит не производил впечатления человека, которому можно доверить свои секреты. Как и Николь Морган, он мог произвольно, по собственному желанию, включать и выключать обаяние. Я решила посмотреть, как он будет реагировать на прямую конфронтацию.

– Тем не менее некоторые ваши сотрудники должны испытывать давление, – сказала я. – Вы ведь выплачиваете самые высокие в Сити бонусы.

Макс пронзил меня взглядом:

– Мы не публикуем данных о заработках. Хотелось бы мне знать, откуда у вас такие сведения.

Я обезоружила его милой улыбкой, а поскольку спор не закончился, он отыгрался на Бернсе. Ситуация обострялась, пока Хенрик Фрайберг не взял коллегу за локоть.

– Успокойся, Макс, эти люди пытаются помочь нам.

Я подумала, что Фрайберг похож на старосту, сдерживающего классного задиру.

Пока инспектор убеждал Кингсмита открыть банковские архивы, я оглядела зал заседаний. На стенах висели написанные маслом портреты основателей банка, квакеров. Мужчины в строгих черных сюртуках смотрели сурово, словно убеждая нас расставаться с деньгами. Наконец переговоры закончились, и Хенрик проводил нас к выходу.

– Вы уж простите Макса, – негромко сказал он. – У него ребенок родился, и стресс ему сейчас совсем не нужен.

Прощаясь, я улыбнулась. Может быть, именно жена и была причиной развившегося у Кингсмита комплекса Питера Пена[40]. Стремясь замедлить бег часов, он женился на молодых, детородного возраста женщинах и попал в замкнутый круг.

– Толку мало, да? – Бернс остановился на тротуаре. – Будем надеяться, Лоренс Фэрфилд представит нам завтра истинную картину. Что скажешь об этих?

– Классический случай нарциссического расстройства личности.

– Другими словами, парень с большим самомнением, так?

Я покачала головой:

– Кингсмит построил собственную вселенную, и все должны подчиняться его правилам.

– Я мог бы охарактеризовать его и попроще. Сколько, говоришь, он заработал в прошлом году?

– Пятнадцать миллионов, не считая бонусов.

В мимике инспектора смешались два чувства – зависть и возмущение.

– Как говорится, деньги портят, да? Так что убийцей может быть любой в пределах Квадратной мили.

Дон предложил подвезти меня, но я предпочла пройтись пешком, решив, что десять минут солнца пойдут на пользу, пусть даже и без защитного крема. Палило так, что тротуар светился, а ограда переливалась, как ртуть. Я думала о Кингсмите с его холодными недоверчивыми глазами. От него исходило ощущение опасности. Или, может, мне в свое время довелось общаться слишком со многими «нарциссами». Их мир был жесток, но прост – значение для них имели только их собственные желания и нужды.

К утру Уилл так и не вернулся, а Пирнан не перезвонил. Бабочка помигивала каждый раз, когда мне случалось проходить мимо. Хорошо еще, что Бернс оказался ранней пташкой, и когда я выглянула из окна спальни, он уже стоял, прислонившись к машине и постукивая по капоту пальцами обеих рук.

Не говоря ни слова, инспектор открыл переднюю дверцу. Выглядел он неважно, как будто давно не высыпался, а его щетина понемногу превращалась в бороду.

– Ты переутомился, – заметила я.

– Вот поймаем его, и возьму недельку отпуска, – пообещал инспектор.

Наверное, если бы машина впереди притормозила, Бернс так и не убрал бы ногу с педали газа и промчался бы по ее крыше, оставив следы протекторов. Толку от моих советов было бы мало, так что я молчала. Мы проехали Баттерси и Уондсуорт. Микрорайоны муниципальной застройки выглядели так, словно жалели самих себя. И как тут только жить, как растить детей? Смотреть на ржавеющие машины? На копошащихся в мусоре крыс? Я открыла бардачок и стала перебирать обнаружившиеся там компакт-диски.

– Джеймс Блант?[41]

– Не мое, – отозвался Дон. – Джулиет оставила – дай бог ей здоровья.

– Но Нина Симон[42] и Гил Скотт-Херон[43] – твои?

– Ага.

– Уважаю.

– Слава богу. – Бернс картинно вытер лоб. – Камень с души сняла.

Мы уже въезжали на тюремную парковку. В Уормвуд-Скрабс я бывала раз десять с разными поручениями, но по-настоящему не замечала. Не знаю почему, но игнорировать это огромное здание было совсем не трудно: его обшарпанный бурый фасад терялся в сравнении с сияющей рядом больницей королевы Шарлотты. Мы подошли ко входу под внимательным взглядом зарешеченных окон.

– Сколько здесь сейчас заключенных? – спросила я.

– Тринадцать сотен. – Мой спутник порылся в кармане и достал удостоверение. – Им еще повезло. В Брикстоне вид в тыщу раз хуже.

Я так и не поняла, почему отбывающие срок в Скрабсе должны были радоваться своему везению. Четырехугольный двор выглядел так, словно его полили «оранжевым реагентом»[44] – ни цветочка, ни деревца в поле зрения, коридоры были еще хуже. Никаких плодов художественного творчества заключенных – даже если им и давали шанс выразить себя – я не обнаружила. Воздух пах так, будто его несколько раз вскипятили. Мы сидели в переполненной комнате ожидания, а перед нами устроилась девушка, которая из последних сил старалась унять ребенка. Мальчишка тянул ее за руку, твердя, что им пора домой. Она же, судя по выражению ее лица, с удовольствием вняла бы его просьбе, но долг вынуждал ее остаться.

– Чем Фэрфилд занимался в банке? – спросила я.

– Несколько лет был управляющим, потом его ушли. Получил год за передачу инсайдерской информации. Отпускают через два месяца.

В конце концов охранник с каменным лицом молча провел нас через двор. Я не винила его за неприветливость. Поработав здесь, я бы тоже, наверное, впала в клиническую депрессию. А вот мужчине, ожидавшему нас в комнате для свиданий, тюремная жизнь как будто пошла на пользу. На вид ему было лет сорок пять – здоровая кожа, густые каштановые волосы с легким налетом седины. Даже в тюремной форме – синих штанах и мятой футболке – он излучал непоколебимую уверенность в себе. Едва мы вошли, как он проворно вскочил и протянул руку. Сначала я подумала, что бодрости придает близкая перспектива освобождения, но потом его выдали глаза – остекленевшие, с расширившимися на несколько миллиметров зрачками.

– Лоренс Фэрфилд, – промурлыкал он. – Рад познакомиться. – Мягкий, истекающий притворным радушием голос мог бы сгодиться для ведущего какого-нибудь ночного радиоканала.

Фэрфилд внимательно слушал, пока инспектор объяснял цель нашего визита, и даже изобразил – на долю секунды – сочувственную гримасу в ответ на известие о смерти Лео Грешэма.

– Читал. Большое горе для семьи.

– О Николь Морган тоже слышали? – спросила я.

Вся веселость Лоренса мгновенно испарилась.

– Бедняжка. Такое милое личико…

– Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы устроить это из ненависти к банку «Энджел»? – спросил Бернс.

– Да едва ли не каждый служащий. Особенно стажеры. Начальству доставляет удовольствие мучить этих бедолаг. – Наш собеседник устроился поудобнее на стуле, как будто тюрьма в сравнении с банком была куда более уютным заведением. – Я бы и сам кое-кого пристрелил.

– Что вы имеете в виду? – Бернс оторвался от блокнота.

– Они опорочили мое доброе имя. Уничтожили мою репутацию. Я сделал все, чтобы очистить себя, но, сами знаете, осадок-то остается. – На секунду самообладание Лоренса дало трещину. – Я не смогу больше работать.

Дон сложил перед собой руки.

– Но вы ведь ничего такого не сделали, не правда ли, мистер Фэрфилд? Разве что прямо отсюда руководили действиями киллеров?

– Это было бы непросто. У меня лишь немного телефонного времени в неделю, чтобы адвокат смог предупредить, если дом станут отбирать. И раз уж спросили, скажу так: есть немало людей, которые с радостью шлепнули бы Макса Кингсмита. – Заключенный скривил губы в недоброй усмешке. – Но Кингсмит, по крайней мере, не строит из себя хорошего парня. В тот день, когда меня арестовали, я играл в гольф с Лео, и он даже словом не обмолвился, хотя и знал, что меня подставили.

– Банк не допускает нас к документам. – Бернс посмотрел на Лоренса поверх очков. – Как думаете, почему?

Фэрфилд растянул губы в широкой улыбке.

– Все деньги грязные, инспектор. – Язык у него стал слегка заплетаться. – Все улики они уже уничтожили, пустили под нож, но у них есть клиенты в Иране и Сирии. Вот где стоит поискать.

– Что вы хотите этим сказать? – Дон неприязненно посмотрел на бывшего банкира.

– А вам разжевать надо? Единственные приличные люди там – Хенрик и Николь. Николь – милашка, но в таких делах ничего не понимает, а что касается Хенрика, то для меня загадка уже то, как он попал в финансы. Ему бы общественной работой заниматься.

Я представила Фрайберга – извиняющаяся улыбка… костюм словно с чужого плеча… Не оттого ли он так ссутулился, что долгие годы несет на плечах чужое бремя?

Фэрфилд с готовностью составил список тех, кто ушел из банка «Энджел» не по своей воле, но дать письменные показания о нелегальных сделках отказался. Может быть, опасался получить еще один срок. Когда мы поднялись, он протянул мне руку.

– Я бы поведал вам такие тайны «Энджела», что у вас мороз бы побежал по спине. Загляните ко мне, когда выйду. – Его пустые глаза остановились на мне, и я поспешила выйти в коридор.

– Боже мой! – пробормотал Бернс. – Что же он такое съел на завтрак?

– Кусок гашиша или пару таблеток лоразепама[45].

Инспектор покачал головой:

– Вот тебе и тюрьма. Попадают чистенькие, а уходят грязные.

Я вспомнила Джейми Уилкокса, в крови которого после смерти обнаружили избыток рогипнола. В его случае наркотическое средство было жестом милосердия со стороны убийцы. Собираясь с мыслями, я уставилась на тюремную стену.

– Но ведь политика тут ни при чем.

– Возможно. – Дон задумчиво посмотрел на меня. – Насколько нам известно, банк отмывал деньги для торговцев оружием.

Я покачала головой:

– Вопрос морали. Всех работающих в банке он считает порочными. Ему не нравится причинять боль, и он полагает своим долгом раздавать наказания.

Во дворе Бернс сел на скамейку и пробежал глазами полученный список. В окнах над нами маячили серые лица. Интересно, сколько часов заключенные проводят в камерах? Я бы, наверное, уже через неделю была не лучше Фэрфилда и глотала бы ксанакс[46].

Нас окружали высокие, тронутые плесенью стены. Тюрьму построили, видимо, одновременно с Банком Англии, но для противоположных целей. Эта крепость была предназначена для того, чтобы удерживать опасность внутри стен.

– Кто-то пытается разобрать королевство по кирпичику, – проговорила я.

Бернс потер рукавом очки:

– Думаешь, они видят это именно в таком свете?

– Ненависть вызывают не деньги, но люди. Если бы убийца хотел разрушить финансовую систему, он бросал бы бомбы на Треднидл-стрит[47].

– А Кингсмит главный.

Из зарешеченных окон донесся восхищенный свист, но Дон, погруженный в раздумья, как будто и не слышал ничего. Взгляд его ушел куда-то далеко. А потом он сунул листок в карман и с усталым вздохом поднялся.

Утром на столе в кухне меня ожидала записка от Уилла. Брат сообщал, что уехал в Брайтон. Рядом с клочком бумаги лежал ключ от двери. Не знаю, почему я так сильно расстроилась. Может, потому, что он не счел нужным даже попрощаться. Или потому, что моей первой реакцией было облегчение. Слишком долго его проблемы были и моими проблемами. Я уже и не помнила, когда жила не под гнетом беспокойства.

Но затем я зашла в ванную и сразу увидела на верхней полке шкафчика выстроившиеся рядком пузырьки – его лекарства, литий и хлорпромазин. Уилл забыл самое важное, то, что помогало ему, выражаясь образно, держаться на ровном киле. Первым моим порывом было схватить медикаменты, запрыгнуть в машину и рвануть в Брайтон, но потом голос рассудка напомнил, что я больше не несу за него ответственности. Я уже выходила, когда зазвонил телефон и трубка заговорила беззаботным, как всегда, голосом Пирнана:

– Прости, раньше позвонить не мог. Сразу три мероприятия, одно за другим, просто материально-технический кошмар.

– Я звонила насчет твоего подарка. Извини, Эндрю, но я не могу его принять.

Мой новый друг рассмеялся:

– Почему? Не подходит к твоим обоям?

– Слишком дорогой. Ты должен продать ее, а деньги пустить на доброе дело.

Наверное, Пирнан не ожидал такого поворота, потому что ответил не сразу.

– Эта вещь досталась мне бесплатно. Я сказал Джайлзу, что она понравилась тебе, и он просто отдал ее мне. Джайлз получает свою долю от наших благотворительных аукционов в галерее, и я – один из лучших его партнеров.

Я не нашлась что сказать. И пусть в этой истории отсутствовала денежная составляющая, мое отношение к подарку оставалось сложным. Наверное, нормальный человек просто сказал бы «спасибо» и принял объяснение, что никто никому ничем не обязан.

– Послушай, Элис, мы ведь встречаемся сегодня, так? Давай тогда и поговорим, – предложил Эндрю.

Бабочка вылетела у меня из головы, пока я добиралась до Кенсингтона. Стоявший в конце Марлоуз-роуд Стивен Тейлор выглядел еще более взбудораженным, чем обычно.

– А хозяйка-то наша взялась за Бернса серьезно, – сообщил он, ухмыляясь во весь рот. – Между нами, денечки его сочтены.

Я задержала дыхание и посчитала до десяти. Тейлор, разумеется, без дела не сидел, копал под шефа и, конечно, каждые десять минут бегал к начальнице сваливать ей всякую грязь. Мы направились к больнице, и он все разглагольствовал, объясняя, почему должен быть на месте Бернса. Бразертон оставалось только очнуться, протереть глаза и взглянуть в лицо неприятной правде. Я старалась не слушать и мысленно готовила себя к встрече с Николь Морган. Она сама попросила об этом в надежде вспомнить что-то о преступнике и помочь следствию, но меня одолевали нехорошие предчувствия. Слишком рано. Слишком мало времени прошло после нападения. Люди не зря прячут такие воспоминания поглубже. Вытаскивать их на свет бывает опасно. Лучше подождать – в свое время они всплывут сами.

На ступеньках перед клиникой собралась пресса. Я пригнула голову, но Дин Саймонс уже засек меня.

– Элис, я тут написал кое-что для тебя! – крикнул он. – Привет Николь. – Рожа у него была красной – то ли от солнца, то ли с перепоя, – а одежда помятой, как будто ему и ночевать пришлось в машине.

Тейлор бросил на меня неприязненный взгляд:

– Один из твоих дружков по прошлому делу?

Я молча поднялась по ступенькам. Николь предстояло перенести ряд пластических операций, и она выбрала одно из лучших частных медицинских учреждений Лондона. Клиника Кромвеля больше напоминала шикарный отель, чем больницу. Пациентам здесь предлагались кинотеатр, салон красоты и бассейн. У входа в палату Морган дежурили двое в форме. Стива пропустили без вопросов, а вот меня задержали – изучали удостоверение. Может быть, охранникам дали наводку – искать убийц среди неприметных блондинок, маскирующихся под психологов.

Состояние Николь поразительно улучшилось – она уже сидела в кресле, рассылая распоряжения через смартфон. Большую часть ее лица скрывали повязки, но темные волосы были аккуратно уложены, а ногти выдавали недавний маникюр. Тейлор с готовностью отступил на задний план, предоставив мне играть первую партию. В углу устанавливал оборудование оператор.

– Вас будут снимать? – удивилась я.

– «Пятый канал» делает серию программ о моем восстановлении. Они даже самые кровавые эпизоды снимали, в операционной, – ответила пациентка.

Я только открыла рот. Меня всегда восхищали такие вот неукротимые люди, те, что не сдаются. И вместе с тем стало понятнее, почему Морган попросила о встрече. Интервью с психологом, во время которого она отважно попытается вспомнить преступника, – какой блестящий эпизод для телевидения! Если все сложится удачно, она еще может сделаться чем-то вроде национального достояния. Я заметила, что говорит она все еще негромко и с хрипотцой – видимо, гортань тоже пострадала.

– Боюсь, камеру придется выключить, – возразила я.

Морган возмущенно вскинула голову:

– Это еще почему? Телезрители не должны пропустить такое. Это же часть моей истории!

– Если вы хотите вспомнить, кто на вас напал, нам понадобится более приватная обстановка.

– Конечно, хочу. – Единственный видимый глаз женщины сердито сверкнул в мою сторону.

Оператор спорил долго и упорно, но в конце концов вышел. И поведение Морган тут же изменилось. Она померкла, как будто мощный проектор уступил место обычной электрической лампочке, но, по крайней мере, не отказалась разговаривать.

– Убийца должен быть кем-то из своих, – заявила она.

– Вы так думаете? – уточнила я.

– Конечно. – Николь кивнула, и повязка на ее горле чуть съехала. – Работа в финансовой сфере – как работа на золотом прииске. Недовольных, затаивших обиду очень много. Держу пари, поднимаясь наверх, Лео шел по головам.

У меня сложилось впечатление, что за ее желанием вспомнить преступника стоит чувство самосохранения. Должно быть, она боялась, что он может вернуться, чтобы завершить начатое. Оттаивать Морган начала лишь минут через пятнадцать.

– До нападения – что последнее вы помните? – спросила я.

– Помню, что разговаривала по телефону… с Лиамом. Он сказал, чтобы я не шла к машине в одиночку. Я оставила ее в нескольких минутах ходьбы, на Стейнинг-лейн. Было около одиннадцати.

– И что вы сказали?

– Сказала, чтобы он взял себя в руки. – Забота мужа раздражала эту женщину даже теперь. – Давайте перейдем к делу, ладно?

Я кивнула.

– Вы можете остановить меня в любой момент, но я хочу, чтобы вы постарались описать свои чувства и ощущения, когда шли к машине. Все, что видели и слышали.

Морган приняла мое указание как руководство к действию – расслабилась и закрыла глаза, будто собиралась себя загипнотизировать. Я забеспокоилась. Лишь очень немногим жертвам достает сил так быстро оправиться после столь жестокого нападения.

– Когда Лиам позвонил, какие-то люди садились в такси. Я не думала ни о какой опасности – улица была хорошо освещена и никого поблизости. Было жарко, и я несла жакет в руке. Потом полезла в сумочку за ключами… – Голос пациентки сошел на нет, как будто ей не хватило воздуху.

– Не напрягайтесь, Николь. Если хотите, давайте остановимся.

– Он схватил меня сзади, и вот тогда я увидела нож. Попыталась закричать, но не смогла издать ни звука. Он затащил меня между зданиями… – Морган сжала кулаки. – Больше я ничего не помню.

– Вы слышали его голос? Он говорил что-нибудь? Иногда пострадавшие вспоминают какие-то слова или акцент.

Женщина вдруг резко выпрямилась и задышала быстро-быстро, словно кошмар снова настиг ее.

– Все в порядке, – негромко сказала я. – Лучше подождать, пока будете готовы. Поговорим потом.

Мы со Стивеном уже поднялись, чтобы уйти, когда появился муж Николь. Лиам нес в руках что-то большое и завернутое как подарок, стараясь удержать на лице неестественно растянутую улыбку, за которой всегда прячутся люди в час беды. Улыбка эта складывается из шока и желания убедить всех, что ты владеешь ситуацией.

– От Макса и Софии, – бодро сказал он.

Корзина от босса Николь поставила точку в нашей встрече, а сама она успокоилась и даже искренне порадовалась присланным дарам – шоколаду и туалетным принадлежностям. Оператор снова включил камеру.

Лиам выпроводил нас с Тейлором, а я снова спросила себя, почему Морган выбрала именно этого человека, сложением напоминающего штангиста, с уродливым узлом вен над ключицей. Может, Николь видела в нем защитника, верного и, безусловно, преданного, но со мной бы такое не сработало. Если не принимать во внимание коротко постриженные блондинистые волосы, он был копией того громилы, что охранял Поппи Бекуит. Стив вышел в коридор, а я задержалась, чтобы поговорить с Лиамом.

– Как вы справляетесь со всем этим?

Муж Николь расправил плечи.

– Я толстокожий. – У него был резкий северный выговор.

– Правда? – Может, он просто играл в героя, но в голове у меня зазвенели тревожные колокольчики.

– Двенадцать лет в армии. Тут и сравнивать не с чем.

– Но ведь когда такое случается с любимым человеком, это воспринимается по-другому, разве нет?

– Николь – боец. Она никогда не падает духом. – Его маска крутого парня даже не дрогнула.

Я сделала себе мысленную закладку – позвонить из офиса Бернсу и попросить, если он еще не проверил Лиама Моргана, обязательно это сделать. Парень либо до сих пор в шоке, либо начисто лишен восприимчивости. Моргана, похоже, нисколько не трогало, что пройдет по меньшей мере год, прежде чем его жена сможет изобразить даже подобие улыбки.

Чудо случилось на следующий день. Члены попечительского совета развернулись на сто восемьдесят градусов и согласились финансировать мои группы по управлению гневом еще два года. Хари, когда я ворвалась в его офис, искал что-то в каталожном ящике. Вид у него был, как всегда, невозмутимый, словно последний час он только и делал, что медитировал. Я бы обняла его, но такой жест с моей стороны нарушил бы это совершенное спокойствие.

– Как тебе удалось? – набросилась я на него с расспросами. – Когда я с ними встречалась, они и тени интереса не выказали.

– Сие есть тайна. Эти парни никогда ничего не объясняют. – Его улыбка раскрылась медленно, как бутон. – Как дела? Не видел тебя всю неделю.

– Довольно неплохо, если не считать, что у меня появился нежелательный поклонник.

Хари пристально посмотрел на меня.

– Синдром Де Клерамбо?[48]

– Скорее проблема одиночества.

– Речь идет о Даррене Кэмпбелле, том самом, который тебя ударил?

– О нем.

– Ты уже звонила инспектору по надзору?

– Она со мной еще не связывалась. Я записала его к тебе на диагностический сеанс. Расскажешь, как прошло?

– Конечно. – Хари посмотрел на меня оценивающе, словно боролся с искушением предложить совет.

Остаток дня я провела в компании ревущего кондиционера, но даже ему не удалось испортить мне настроения. Звук постепенно возрос до уровня крика, и к тому времени, когда я собралась уходить, впечатление было такое, словно в соседней комнате настраивает инструменты духовая секция оркестра. Порадоваться чудесному избавлению от этой какофонии помешало лишь то, что на улице меня встретила плотная стена зноя.

В тот вечер на мне было черное платье без рукавов и мое любимое серебряное ожерелье. Автобус неторопливо тащился через Кенсингтон-Гор, компенсируя медлительность возможностью полюбоваться прекрасной архитектурой. Виллы эпохи Регентства[49] в Холланд-Парке выглядели восхитительно в теплом свете, напоминая облитые глазурью свадебные торты. Не знаю почему, но ожидание встречи с Пирнаном отзывалось приятным волнением. Может быть, все дело было в том, что он принадлежал к другому, тайному миру. Я выросла в унылом пригороде, он – в загородном поместье, где его воспитывала гувернантка. Его детство представлялось мне чем-то вроде «Вверх и вниз по лестнице»[50]. А может, все было намного проще…

Мои мысли постоянно возвращались к нему. От автобусной остановки я повернула к скверу в Ноттинг-Хилле, где под платаном стоял высокий, хорошо одетый мужчина. Он улыбался, и мне пришлось протереть глаза, чтобы понять: это – Эндрю.

– Ты изумительно выглядишь, – сказал он, когда я подошла ближе. – Я беспокоился в пятницу, мне показалось, ты не в себе.

– Немного расстроилась из-за того закрытого показа. Мне трудно представить, как можно выбросить полмиллиона ради листка бумаги. – Я огляделась. Дома сохранились прекрасно, а блестящие черные перила обозначали границы империи. – Так ты здесь живешь?

– Господи, конечно, нет! Мне понадобился бы куда более внушительный счет в банке. У Макса Кингсмита вечеринка по случаю дня рождения. Довольно скучное мероприятие. Ты не против, если мы заглянем? Всего лишь на часок?

Вот так сюрприз! От удивления я не сразу вспомнила, что Эндрю когда-то работал в банке «Энджел». Интересно, как меня встретит его бывший босс. Бернс определенно не одобрил бы этого, но, с другой стороны, мне представлялась идеальная возможность заглянуть за кулисы банковской империи.

Вечеринка была уже в полном разгаре. Дом Кингсмита занимал едва ли не целую сторону площади, и многочисленные гости прохаживались по холлу, держа в руках фужеры с пуншем. В какой-то момент я поняла, что банковский мир на самом деле очень мал. Здесь было много гостей из клуба «Альбион», включая и ту увешанную изумрудами девушку. Правда, на этот раз она поменяла их на брилиантовую подвеску, достаточно большую, чтобы выдавить слезу из глаз Элизабет Тейлор[51]. Через холл к нам направилась высокая темноволосая женщина. Вцепившийся в плечо и орущий во весь голос малыш не помешал ей тепло приветствовать нас. Окруженный поклонниками Макс Кингсмит купался в лести, как стареющая кинозвезда. Увидев меня, он напрягся и тут же перевел гримасу в улыбку. Его жена все еще стояла рядом со мной.

– Выпьете что-нибудь? – спросила она. – Меня, кстати, зовут Софи.

– С удовольствием, – улыбнулась я.

Следуя за ней через толпу, я оглянулась и увидела, что Эндрю попал в цепкие лапы краснолицего мужчины с громким и властным голосом. Кухня была бы пустой, если бы не компания завзятых выпивох, ставшая лагерем у столиков с напитками. При появлении Софи никто из них даже бровью не повел. Возможно, они и не знали, что она – жена хозяина. Эти люди пришли ради ее мужа, а все остальные были ниже их внимания. В отличие от них, Кингсмит, по крайней мере, обеспечил супругу кухней, вполне достойной считаться произведением искусства. Выглядела она так, словно ее перенесли со страницы журнала «Домашний очаг» – стеклянные рабочие поверхности, уютные диванчики… Малышка моментально стихла, оказавшись в плетеной детской кроватке. Ей было, наверное, месяцев пять или шесть.

– Слава богу! – сказала Софи, поглаживая дочь по спинке. – Молли, ты весишь целую тонну.

Пока хозяйка наливала вино, я присмотрелась к ней повнимательнее. Молодая жена Кингсмита представлялась мне хрупкой блондинкой с точеными скулами. На ней было длинное темно-синее платье, но для статусной жены она выглядела слишком крепкой и здоровой. Стрижка боб[52]. Широкоплечая – возможно, всерьез занималась плаванием. По меньшей мере лет на тридцать моложе Кингсмита. Услышав, как я познакомилась с ним, она удивилась.

– Вам сейчас, должно быть, нелегко.

Затем Софи опустилась на табурет напротив.

– Максу тяжелее. Он ведь работал с Лео с незапамятных времен.

– А вы его знали? – спросила я.

Миссис Кингсмит кивнула.

– Я знала всех в банке. Они часто встречаются – за ланчами и обедами.

Может, мне только показалось, что она поежилась. Положение накладывало на нее немало обязанностей, а тут еще малышка.

– Макс рассказывает о том, что у них там происходит? – задала я новый вопрос.

– Когда что-то не так, он отправляется играть в гольф. – Улыбка моей собеседницы на секунду померкла.

– А вы тоже играете?

– Нет, это не мое. – Софи рассмеялась. – Вообще-то я интерьер-дизайнер. По работе и с Максом познакомилась – стоило только порог переступить, он сразу за меня и взялся.

Пожалуй, на поприще дизайна ее ждал бы оглушительный успех. Вежливо выслушать клиента, постараться уловить его предпочтения и вкусы – это у нее получилось бы. Труднее было понять, почему она выбрала человека, годящегося ей в отцы. Я бы не отнесла ее к тому типу девушек, для которых самое главное в избраннике – деньги. Может быть, Софи увидела в нем что-то хорошее, то, чего не рассмотреть невооруженным глазом? Мы поболтали еще минут двадцать – оказалось, у нас много общего. Миссис Кингсмит тоже была из южного Лондона и до замужества жила неподалеку от меня. Мне даже показалось, что она с удовольствием забыла бы про гостей и проговорила бы со мной остаток вечера.

– А у вас есть дети? – спросила она.

– Пока что нет. Но когда-нибудь… может быть. – Меня так и тянуло сказать, что продолжение рода не входит в перечень моих приоритетов, учитывая наш семейный генофонд, но, посмотрев на Софи, я увидела в ее карих глазах слезы.

– Обязательно. – Голос ее дрогнул. – И не важно, если не все пойдет хорошо. Ради них только и стоит жить.

Она наклонилась, чтобы поднять дочку, но и этого мгновения хватило, чтобы увидеть их с Максом брак в истинном свете. У меня даже ладонь зачесалась – так захотелось отвесить Кингсмиту пощечину. Да только что толку? Нарциссы не меняются. Что бы ни происходило, они твердо убеждены: мир существует исключительно для того, чтобы обслуживать их нужды.

В углу, прищепленные к металлической проволоке, как вывешенные для сушки фотографии, висели несколько карт. На широком бирюзовом поле рассыпались желтоватые островки.

– Сейшелы? – спросила я.

– Мальдивы. Мы провели там медовый месяц. Это что-то невероятное – мы только и делали, что загорали да плавали с острова на остров. Неделями ни одной живой души. – Моя собеседница мечтательно улыбнулась.

– Макс ведь уже был женат? – спросила я.

– Дважды. Говорит, с третьим браком ему повезло. – Софи не отрывала глаз от карт. – Мы там часами не вылезали из воды. Я и сейчас стараюсь ходить в бассейн, когда у мамы получается присмотреть за Молли. Но, сказать по правде, с тех пор как это все началось, удается нечасто.

– По крайней мере, ваша мама рядом.

– Да, она тут, под рукой. – Хозяйка кивком указала на высокую седовласую женщину, разговаривавшую с мужчинами у столиков с напитками. – Мама сейчас с нами живет.

– Хорошо, наверное, когда есть кому помочь, – заметила я.

– Не знаю, что бы я без нее делала. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы Макс побольше времени проводил здесь. У него сумасшедшая работа. Уговариваю выйти в отставку, но это, по-моему, безнадежно.

Я нашла в сумочке визитку с моим адресом и телефоном.

– Вдруг захочется попить кофе – позвоните.

– Мы могли бы и в паб сходить. – Миссис Кингсмит так обрадовалась, как будто месяцами никуда не выходила, и, прежде чем убрать карточку, внимательно изучила ее.

Я уже собиралась отправиться на поиски Эндрю, когда к нам подошла мать Софи. Она попросила называть ее Луизой. У нее тоже были широкие плечи и крепкая фигура. Забирая внучку, она обеспокоенно посмотрела на дочь.

– Дорогая, о тебе спрашивают гости.

Нехотя расставшись с малышкой, Софи ушла, и мы с ее матерью остались вдвоем. На Луизе было зеленое льняное платье и никаких украшений, кроме золотого крестика. Стройная, подтянутая, лет шестидесяти, она производила впечатление женщины, проводящей много времени на свежем воздухе.

– Хотите взглянуть на сад? – предложила она.

– С удовольствием.

– Подержите Молли, пока я открою дверь?

Спящая малышка уютно устроилась у меня на руке. Темные реснички чуть заметно подрагивали, как будто ей что-то снилось. Пока я шла с ней через лужайку к деревянной скамейке, ее теплое дыхание касалось моего плеча.

– Я к такой суматохе не привыкла, – сказала Луиза. – Только-только уехала в Корнуолл[53], как родилась Молли.

– Должно быть, скучаете по морю.

Женщина кивнула:

– И по свежему воздуху. Но ничего не поделаешь.

– Надолго здесь? Со сроком еще не определились?

– Софи хочет, чтобы я осталась до конца года. Ей слишком часто приходится быть одной. – На лицо Луизы набежало облачко.

Меня удивило, что она так явно выказывает неприязнь к зятю в присутствии постороннего человека. Какой же сильной должна быть злость, если даже эта умудренная жизненным опытом женщина не могла ее подавить! Я не винила Луизу. Видеть каждый день, что твоя дочь несчастна, а зять занят бизнесом и совсем о ней не заботится… Мы поболтали еще немного, и моя новая знакомая рассказала, что пять лет назад купила коттедж в Сент-Айвсе[54], но муж умер еще до того, как они успели переехать. У меня сложилось впечатление, что Луиза терпеть не может Лондон, но вынуждена оставаться здесь ради дочери. Когда я отправилась наконец на поиски Эндрю, она улыбнулась мне немного неуверенно, как и дочь.

Музыка гремела вовсю, в холле уже танцевали, и «Пиммз» выплескивался из стаканов на паркетный пол. Кингсмит флиртовал с какой-то немолодой, но хорошо сохранившейся женщиной в откровенном красном платье, но, заметив меня, повернулся в мою сторону.

– Надеюсь, доктор Квентин, моя жена позаботилась о вас.

– Да. И познакомила с Молли, – ответила я.

Банкир пропустил мой комментарий мимо ушей.

– Утомительное, должно быть, занятие – работать с полицией. Совершенно пустая трата времени. Я получил лицензию, так что мы теперь можем иметь собственную службу безопасности.

Кингсмит стоял совсем рядом со мной, и мне было не по себе от такой близости. Я уже хотела сказать, что полиция работала бы эффективней, если бы он предоставил им нужную информацию, а не прятал ее, но тут он сменил тему, и мои подозрения подтвердились. Его интересовал лишь один предмет, и он уже перешел к изложению истории своей жизни: четыре года в Оксфорде, десять лет на Уолл-стрит, а потом возвращение в этот крохотный мирок, Соединенное Королевство, чтобы возглавить банк «Энджел». При всем его эгоизме в нем было что-то завораживающее. Определить цвет его глаз оказалось невозможно: каждые несколько минут он менялся с серого на зеленый, в зависимости от настроения. Занятая изучением этого феномена, я слишком поздно заметила, как к нам подошла Софи. Какое-то время она молча наблюдала за нами, и я, поймав ее взгляд, ужасно смутилась – ей, должно быть, до смерти опротивело видеть, как женщины ищут что-то в глазах ее мужа. Я поспешно отступила, и тут, к счастью, появился Эндрю в сопровождении все того же краснолицего мужчины, который все еще нашептывал что-то ему на ухо.

Мы вышли, и Пирнан шумно выдохнул.

– Извини. Но не появиться совсем было бы невежливо.

– Не самый счастливый брак, да? – заметила я.

– Неужели? – Эндрю удивленно посмотрел на меня. – Я-то надеялся, что Макс наконец угомонится.

– Сомневаюсь. Софи призвала на помощь мать.

– Пять минут в переполненной комнате – и ты уже всех проанализировала. – Мой спутник усмехнулся и бросил взгляд на часы. – Поела?

В конце концов мы забрели в «Ле Пон да ла Тур». Пирнан, устроившись поудобнее, положил ноги на перила, и я решила поговорить с ним о бабочке.

– Знаешь, не надо было делать мне такой подарок.

– Я уже сказал, она ничего мне не стоила.

– Не в этом дело.

Эндрю повернулся ко мне:

– Только не говори, что ты из тех, кто никогда ничего не принимает из опасения, что за это могут чего-то попросить или потребовать.

Я вздохнула:

– Наверное, что-то вроде того.

– Я не пытаюсь тебя подкупить, и тебе придется мне поверить. Согласна?

Глаза его полыхнули злостью, и мне вспомнился похожий эпизод в Риджентс-Парке. Когда-то давно этот человек научился прятать свой настоящий нрав, и теперь, наверное, уже мало кто знал, каков Эндрю Пирнан на самом деле. Прошло несколько минут, прежде чем он полностью овладел собой и смог спокойно рассказать об организованных им акциях по сбору средств: благотворительном ланче, обеде и аукционе обещаний. Ради чего он так старается? Чего пытается избежать? Когда я сообщила, что финансирование моих терапевтических групп продлено на два года, Пирнан удовлетворенно кивнул, но не удивился. Может, с ним такие финансовые чудеса случаются постоянно? Мы уже закончили, и он наливал мне еще вина, когда я вспомнила кое-что сказанное им в клубе «Альбион».

– Расскажи, как тебе работалось в банке «Энджел», – попросила я.

Эндрю покачал головой:

– Элис, ты – загадка.

– Я не специально.

– Знаю. Поэтому и переносить легче. – Он перевел взгляд за реку. – Ты видишь во мне только объект для изучения, верно?

– Вовсе нет. Просто интересно, какой опыт ты вынес из той работы.

– Откровенно говоря, мне там не нравилось. Но я и не разругался с ними – банк «Энджел» до сих пор мой крупнейший донор. А вот Грешэма это место устраивало во всех отношениях. Он любил все то, что можно купить за деньги, и был жаден до удовольствий. Настоящий гедонист. Макс Кингсмит считает меня другом, но у него дурная репутация. Всегда пытался сломать любого, кто становился у него на пути.

Мне бы еще о многом хотелось расспросить Эндрю, но было ясно, что сказать ему больше нечего, так что я оставила эти попытки, и к нему быстро вернулось хорошее настроение. Он рассказал пару скабрезных историй о знакомом политике и трех дамах из его предвыборного штаба. Было смешно, и я хохотала как сумасшедшая. Потом я попросила счет, оплатила свою половину и собралась уходить. К моему удивлению, Пирнан тоже поднялся, сжал пальцами мое запястье и, подавшись через стол, поцеловал меня в губы. Застигнутая врасплох, я ответила на поцелуй. И тут же уставилась на него в полнейшем изумлении.

– Извини. Ужасно грубое нарушение этикета, да? – Он виновато усмехнулся. – Поздний час и все такое…

Эндрю предложил проводить меня, но я отказалась под каким-то предлогом и поспешила проститься. В животе мутило то ли от страха, то ли от волнения. Возле пирса Черри-Гарден я остановилась. Отдышалась. Вода быстро уходила, обнажая мили берега, усеянного хозяйственными пакетами и пенопластовыми стаканчиками. Скрыть что-то в реке – пустое дело. Все, от чего город избавлялся, возвращалось со следующим отливом.

К утру мое имя попало в заголовки новостей. Я остановилась у газетного киоска на Шед-Темз и, купив «Экспресс», пролистала страницы. Журналистов по-прежнему кормила тема Николь Морган. Какой-то фотограф щелкнул ее в клинике, еще слабую, похудевшую и всю в бинтах. Заметка обо мне Дина Саймонса поместилась на двенадцатой странице. «АЛИСА В СТРАНЕ УБИЙСТВ» – это было лучшим, на что он сподобился. Сопутствующая фотография изображала меня неулыбчивой, прячущейся за стеклами очков. Свое творение Саймонс нашпиговал деталями дела Кроссбоунз с фотографиями всех жертв, дав семьям погибших повод снова пережить горечь потери. Но больше всего меня разозлила ссылка на Уилла. Последнее предложение этого опуса звучало так: «Учитывая наличие психического заболевания в семье доктора Элис Квентин, не лишним будет поставить вопрос: в состоянии ли такой психолог помочь полиции выследить Убийцу ангелов?» Дину повезло, что он не оказался рядом: мое желание вытряхнуть из писаки дух могло бы стать неодолимым.

У входа в больницу топтался молодой чернокожий мужчина. Подойдя, он представился, и я даже не подумала спросить, как он узнал меня. Сэм Адебайо выглядел слишком юным для должности заместителя управляющего ИМКА-сити, но бремя работы уже накладывало отпечаток: волосы у него на висках побелели, хотя морщины еще не тронули лица. Мы нашли местечко в саду, где и устроились в окружении запущенных и увядших клумб. Адебайо сразу перешел к делу: было видно, что он спешит облегчить душу, рассказав о своих беспокойствах по поводу Даррена.

– Поначалу он более-менее держался и неприятности обходил стороной. Потом потерял работу – и пошло-поехало. Работа была его спасательным тросом. После увольнения к нему было не подступиться. Ребята стали жаловаться, что он разговаривает по ночам, не дает спать. Может, поэтому и ушел.

– То есть сейчас он не у вас? – уточнила я.

Сэм с сожалением покачал головой.

– Но я не поэтому пришел. В телефоне у Даррена есть ваша фотография, по ней я вас и узнал. – Он заторопился и заговорил быстрее. – Парень вбил себе в голову, что его долг – защищать других. Ему нравилась девушка, работавшая у нас в приемной, но и она этого не выдержала, ушла через несколько месяцев.

Я порылась в памяти, вороша информацию из файла Даррена Кэмпбелла, но вспомнила только, что в тюрьму он попал за нападение на человека, изнасиловавшего его знакомую. Адебайо сидел с озабоченным лицом.

– Можете сказать, почему так беспокоитесь о Даррене? – спросила я его.

– Мы живем в большом городе, доктор Квентин. – Он посмотрел на меня. – Даррен – поистине заблудшая душа.

– Думаю, он еще свяжется с вами. Позвоните мне, когда увидите его в следующий раз, хорошо?

Сэм кивнул, взял мою визитку и попрощался. Уходил он медленно, устало. Либо взял на себя слишком тяжелую ношу, либо просто был старше, чем казалось.

Утро прошло в делах. Волноваться из-за Даррена не было смысла, пока Хари не закончил составлять его психологический профиль. Я позвонила в агентство недвижимости насчет продления договора по аренде кабинета, а в три часа позвонили уже мне. Одна из регистраторш сообщила, что в фойе меня ждет посетитель. Я подумала, что, может быть, Сэм Адебайо вернулся, чтобы поделиться со мной еще какими-то своими тревогами, но у дверей стоял Бернс. И лицо у него было непривычно мрачным.

– Плохие новости, да? – спросила я.

Дон кивнул.

– Помнишь нашего приятеля в Уормвуд-Скрабс? Сегодня утром нашли мертвым в камере.

Я молча смотрела на инспектора, ожидая продолжения.

– Его жена подала на развод. Тело сейчас в морге, но провести опознание она не готова.

Бернс, конечно, хотел, чтобы я поехала с ним для моральной поддержки, и мне не хватило духу отказать ему. Если никто из коллег не изъявил желания сопроводить инспектора, значит, его положение в участке еще хуже, чем мне представлялось.

– Прекрасное завершение летнего дня, – вздохнула я.

Обычно я обходила морг стороной – у меня от него мурашки по спине бегут. В постоянно закрытых ставнями окнах, оберегающих мертвых от любопытных глаз, есть что-то гнетущее, жутковатое. Иногда там лежит, дожидаясь похорон, около дюжины тел, и это не считая тех, что в холодильнике. Некоторые, если причина смерти не установлена, хранятся в глубокой заморозке годами. Должно быть, инспектор попросил, чтобы там же подержали и тело Фэрфилда, потому что оттуда было недалеко до Панкрас-уэй, где проходит вскрытие. Мои мысли снова и снова возвращались к Фэрфилду. Может быть, это из-за предательства жены он так сильно налег на наркотики. Может быть, они облегчали боль, когда он видел, как все уходит из рук.

– Ладно, поедем, – согласилась я. – Раз уж надо…

Едва мы переступили порог, как на меня дохнуло холодком. Температура резко упала до двадцати двух градусов, и руки тут же покрылись гусиной кожей. Смотритель впустил нас в первый зал и поспешно удалился. Я не стала его винить. Трудно понять, почему кто-то выбирает работу в окружении трупов. Но зато ты сам себе начальник, и никто не пожалуется, если ты весь день будешь горланить что-нибудь из «Нирваны». Я просмотрела имена в списке на стене и выдвинула металлический ящик. В лицо ударило стужей. Бернс взглянул на серый пластиковый мешок.

– Готова?

Я смотрела, как он тянет «молнию», но оказалась не готова к встрече с мертвецом. Выпученные глаза смотрели прямо на меня, белки покрылись сетью лопнувших капилляров. В тюрьме к умершему не проявили элементарного уважения, никто из надзирателей не удосужился даже закрыть ему глаза. Кожа под лампой дневного света казалась бледно-зеленой, на щеках стыли следы высохшей слюны. Когда он умирал, она вспузырилась. Я наклонилась, чтобы посмотреть получше, вдохнула резкий запах формальдегида и взглянула на Дона. Как раз вовремя. Инспектор побледнел, покачнулся и с глухим стуком рухнул на пол. Когда я подбежала к нему, он уже пытался сесть.

– Оставайся на месте.

Падая, Бернс потерял очки и теперь походил на младшего брата себя самого годичной давности, изнуренного схваткой, из последних сил пытающегося сохранить свой мир. Я хотела успокоить инспектора и почти коснулась его лица, но он уже приходил в себя и пытался сесть. Я помогла ему подняться.

– Ты когда ел что-нибудь в последний раз?

– Черт его знает, – пробормотал полицейский. – Наверное, прошлым вечером.

– Хочешь посидеть снаружи?

– Не глупи, – обидчиво проворчал Дон. – Давайте покончим с этим прямо сейчас.

Мы встали рядом, и я, наклонившись, закрыла Фэрфилду глаза. Его кожа под моей ладонью была губчатой и неестественно холодной. Ран на теле я не заметила, но руки и рот посинели, а грудь и живот покрывали царапины.

– Как, по-твоему, он умер? – спросил Бернс.

– Я – психолог, а не патологоанатом. – Я еще раз посмотрела на покойника и попыталась вспомнить, чему меня учили в медицинской школе. – Может, яд. Это объяснило бы пену на губах. Большая доза токсинов вызывает кожный зуд и может спровоцировать остановку сердца.

– Бедняга. Так умереть…

– Только не ссылайся на меня. Надо подождать вскрытия.

На улице к Дону вернулся нормальный цвет лица, а потом, съев в столовой сэндвич, он рассказал дополнительные подробности.

– Конверт пришел в Скрабс сегодня. Внутри перья и ангел, несущий покой и радость.

Инспектор протянул мне почтовую открытку в прозрачном пластиковом пакете. Еще один прекрасный портрет эпохи Ренессанса. Та же подпись, что и в случаях с Грешэмом и Уилкоксом. Архангел на открытке напоминал супергероя, высокого и мускулистого, в развевающемся голубом плаще. Снизу вверх на него с восхищением и обожанием смотрел, похоже, только что спасенный мальчик. Горло архангела пересекала вертикальная красная линия, обозначавшая путь яда ото рта к желудку. Текст, отпечатанный на обратной стороне, ставил меня в известность, что картина Пьетро Перуджино изображает архангела Рафаила с Товией[55] и написана в 1500 году.

– Послание вполне ясно, не так ли? Он не притворяется ангелом и показывает нам, как наказывает грешников. – Я вернула открытку помрачневшему Бернсу. – Тебя ведь беспокоит что-то еще, да?

Полицейский продолжал сверлить взглядом пол.

– Тейлор сказал Бразертон, что я теряю хватку.

– Можно подумать, у него бы получилось лучше. Что она говорит?

– Пока ничего. Выжидает.

Мы расстались у больничных ворот, и я проводила Дона взглядом. Чем он займется? Как проведет вечер? Трудно сказать. Может быть, сядет смотреть футбол, болеть за свою команду, но, скорее всего, будет работать и даже не поест толком.

С работы я ушла пораньше, чтобы успеть на встречу, которую устроила для меня Иветта. Дела, по крайней мере, помогли забыть на время о Лоренсе Фэрфилде, лежащем в холодильнике морга. Должно быть, он говорил правду насчет некоего секрета, раскрыть который ему не позволит Убийца ангелов. Я поспешила на север, навстречу потоку бегущих к пригородным поездам брокеров. Жара не только не спала, но даже усилилась, впитавшись за день в каждый кирпич, каждый камень мостовой.

Проходя по Лондонскому мосту, будто попадаешь в другой мир: здания все величественнее, латунные двери выглядят так, словно выкованы из золота. Я еще раз сверилась с адресом, который дала Иветта. Словно уменьшенная копия банка Ллойдз. По стенам бежали вентиляционные трубы, а стеклянная кабина лифта висела под крышей под кривым углом. Огромные экраны в фойе передавали информацию с торгов на биржах: Никкей, Доу-Джонс и Футси[56]. Расположенные в ряд циферблаты часов показывали время в Токио, Нью-Йорке и других городах. Я спросила Ванессу Харрис, и регистраторша направила меня в ее офис. Вызванный лифт прибыл со сверхзвуковой скоростью и громыхнул так, что я предпочла воспользоваться лестницей.

В офисе не было ничего, кроме рабочего стола, двух компьютеров и телефона. Судя по неуступчивому выражению лица, Ванесса Харрис была не из тех, кто снисходителен к чужой глупости. На вид около сорока, симпатичное синее платье, каштановые волосы уложены аккуратно, как на рекламе щипцов для распрямления волос. Макияж… Лола называет такой «боевой раскраской»: надежное основание, на тон темнее кожи, и глянцевая красная помада.

– Знаете, много я вам сказать не могу. После трибунала дала подписку о неразглашении. – Держалась моя собеседница скованно и, похоже, уже сожалела, что согласилась встретиться со мной.

– Все, что вы скажете, останется между нами. Обещаю.

Харрис долго смотрела на меня, явно чувствуя себя не в своей тарелке, но в конце концов потребность выговориться перевесила страх перед возможным судебным преследованием.

– Я была тогда слишком неопытной, чтобы понимать, что к чему. Как продержалась там десять лет, одному богу известно. Вся внутренняя политика строилась на публичном унижении – такой текучки нигде больше не было.

– Почему же люди все-таки оставались?

Ванесса посмотрела на меня как на несмышленыша.

– Бонусы. Просто невероятные. Но и работа сумасшедшая. Если кто-то с чем-то не справлялся – увольняли в тот же день.

– И каково там было женщинам?

Харрис закусила верхнюю губу, и на ней появилось красное пятнышко.

– Я поэтому и написала куда следует. Начальство вело себя отвратительно. Собеседования с девушками, обращавшимися по поводу стажировки, проводились за обедом. Ну и, конечно, те из кожи вон лезли, чтобы получить повышение.

Было ясно, что вдаваться в детали моя собеседница не готова, и я даже посочувствовала ей. Десять лет в банке «Энджел» – вот объяснение и строгой одежды, и «боевой раскраски», за которой она пряталась.

– Вы слышали что-нибудь о сделках с использованием инсайдерской информации или об отмывании денег? – спросила я.

Ванесса лишь плотно сжала свои глянцевые губы. Страх перед возможными последствиями нарушения судебных предписаний, должно быть, не располагал к откровенности, потому что она резко закончила разговор. Провожая меня к выходу, Харрис остановилась у стеклянной стены. Внизу я видела рабочий зал – мужскую массу, разбавленную щепоткой женщин.

– Это наш операционный зал. До закрытия Футси остается двадцать минут, и кое-кто из них в глубокой заднице.

Впечатление было такое, будто смотришь оперу с выключенным звуком. Трейдеры напоминали актеров, надевших трагические и комические маски – какие либо промежуточные варианты не предусматривались. Большинство отчаянно жестикулировали, прижимая к уху сотовые. Люди носились по залу, то и дело поглядывая в сторону электронного табло, по которому бежали красные и зеленые цифры. Я даже уловила запах пота и тестостерона, но это, наверное, было лишь игрой воображения – как-никак толщина стекла достигала двух дюймов.

– Что там происходит? – поинтересовалась я.

– Если кто-то не успел продать достаточное количество акций, он теряет часть бонуса. Если ситуация не меняется к лучшему, его увольняют. – Харрис наблюдала за всей этой суетой с таким интересом, словно там сражались гладиаторы. Лишь на мгновение оторвав взгляд от этой сцены, она посмотрела на меня и добавила: – В банке «Энджел» все то же самое, только вдвое хуже. Операционный зал – это арена боев.

Она резко отвернулась, как будто получила достаточную для одного дня порцию человеческого отчаяния. Я поблагодарила ее и попрощалась.

На обратном пути у меня разыгралось воображение. Дорожка вдоль реки казалась почти пустынной: люди, должно быть, предпочитали пережидать жару дома. Я почувствовала, что за мной следят, услышала шаги за спиной, но когда оглянулась, то увидела лишь женщину, фотографировавшую реку. Добравшись до дома, я с облегчением выдохнула, но уже готовясь лечь в постель, снова услышала шаги – на лестничной площадке. Глазок не помог, потому что свет снаружи выключили. Я представляла, что там, в темноте, затаился какой-нибудь маньяк, который только и ждет, чтобы я открыла дверь. Позвонить Эндрю? Но мне не хотелось выставлять себя невротической дурочкой, пугающейся обычных ночных звуков. Я вспомнила те, первые после возвращения из больницы недели, когда вздрагивала от каждого стука и шороха, и сказала себе, что не допущу их возвращения.

Я налила в стакан воды и заставила себя лечь в постель.

В пятницу, уже во второй половине дня, я отлучилась в столовую – захотелось выпить холодного чаю. Там, в столовой, меня и нашел Хари. Еще увидев его издалека, я поняла – хороших новостей ждать не стоит. Набор мимических выражений у моего шефа довольно ограничен. Главное, то, которым он пользуется основную часть времени – блаженная улыбка, но в час беды его сменяет маска абсолютного спокойствия. Подойдя к столику, он осторожно опустился на соседний стул.

– Только что видел Даррена Кэмпбелла. Хотел его принять, но он тут же сбежал. Есть признаки психоза.

– И какие же?

– В основном симптомы шизоидного расстройства – бредовые идеи и слуховые галлюцинации. И некоторые показатели острой паранойи.

– Замечательно, – проворчала я. – И теперь он еще таскается за мной.

Хари задумчиво посмотрел на меня.

– Ему требуется полное обследование. Постановка диагноза. Назначение лекарств. Я позвоню его инспектору.

Шеф ушел, а я долго смотрела в пустой стакан и лишь через несколько минут убедила себя подняться в кабинет и приготовиться к следующему приему. Вот тогда я и решила не бояться. Этому фокусу я научилась в больнице. Каждый раз, когда тебя накрывает волна беспокойства, приучай себя преодолевать ее. Знакомые психиатры предупреждали об опасностях подавления, но этот прием, по крайней мере, возвращал мне контроль над собой. Я не уступила страхам, и это помогло выздоровлению.

Я поймала себя на том, что думаю о Поппи Бекуит, когда на прием пожаловала сексоголичка. Ничего общего с Поппи у нее не было: средних лет, лишний вес, неухоженные волосы и нервная, прокуренная улыбка. Секс был лишь одним из ее пристрастий, наряду с виски и марихуаной, но именно он пугал ее больше всего. Он выгонял ее из дома, одну на темные улицы, увлекал в бары и заставлял спать с лучшим другом мужа. Каждый встречный мужчина был ее потенциальным трофеем, но секс не приносил удовлетворения, а лишь усиливал отвращение к самой себе. Интересно, как справляются с психологическим напряжением женщины вроде Поппи, обслуживающие пристрастия незнакомых мужчин? Неудивительно, что столь многие работники секс-индустрии оглушают себя наркотиками и алкоголем. Я бы, наверное, если бы мне приходилось каждую неделю спать с десятками клиентов, пила как проклятая. Остаток дня над головой у меня порхали падшие ангелы. По странному совпадению, квартира Поппи находилась на Рафаэль-стрит, носившей имя архангела, посланного к Лоренсу Фэрфилду в день его смерти.

В пять часов я собралась уходить. Почтовый ящик лопался от писем, так что я захватила их все и засунула в кейс. Потом я попыталась позвонить Бернсу, но телефон был занят. Пришлось отправиться в Найтсбридж без его разрешения. Инспектор, конечно, высказал бы мне все, что думает по поводу несанкционированного визита к Поппи, но звонить Тейлору я бы не стала ни при каких обстоятельствах. Еще одну дозу его вербального мачизма мне было не вынести. Я по-прежнему не сомневалась, что атаки на банк «Энджел» вызваны причинами личного свойства. Может быть, Грешэм поверял Бекуит какие-то свои секреты, и мне удастся найти правильный подход и убедить ее открыться. А может быть, убийца – один из ее клиентов.

От метро я, подумав, отказалась. Спуститься туда было все равно что прыгнуть на сковородку – устаревшая вентиляционная система лондонской подземки не в состоянии поддерживать температуру ниже точки кипения. Автобус катил мимо здания парламента. Сильных мира сего видно не было – только стайка мальчишек, перекрикивавшихся на итальянском. Через площадь Белгравии маршировали группки пожилых леди, привлеченные распродажами в «Фортнам энд Мейсон».

Я уже подходила к дому Поппи Бекуит, когда оттуда вышел мужчина. В какой-то момент его лицо показалось мне знакомым. Он придержал дверь и вежливо улыбнулся, но, лишь поднявшись до середины лестницы я поняла, в чем дело. Это был ведущий одной из тех спортивно-приключенческих программ, которые так нравились Уиллу, – смельчак, исполняющий мертвые петли на биплане и проносящийся на спорткаре через Найроби. Очевидно, список клиентов Бекуит включал в себя и телевизионных знаменитостей второго ряда. Я постояла минут десять на площадке, дав ей время передохнуть и собраться, а потом постучала. Дверь приоткрылась, и в щелку на меня уставился образцово-показательный глаз.

– Что тебе нужно? – Голос прозвучал грубее, чем прежде, как будто Поппи целый день без остановки курила крепчайшие «Голуаз»[57].

– Пять минут вашего времени, если можно.

Дверь закрылась, и я уже подумала, что меня проигнорировали, но тут звякнула цепочка, и хозяйка отступила в сторону. Квартира осталась такой же стильной, а вот сама Бекуит изменилась не в лучшую сторону. Она только что вышла из душа и предстала передо мной в джинсовых шортах, футболке с дыркой на плече и с небрежно перехваченными шнурком волосами. Без искусно наложенного многослойного макияжа Поппи выглядела бледной, как смерть. Признаков присутствия здоровяка-телохранителя не наблюдалось – его, должно быть, спустили с поводка, отправив прогуляться. Моему визиту Бекуит, мягко говоря, не обрадовалась, но меня интересовало другое: настолько ли она сердита, чтобы спланировать кампанию убийств против своих клиентов?

– Ты чего сюда заявилась? – проворчала она.

Я уже уселась на диванчик, но Поппи осталась стоять, всем своим видом выказывая неприязнь. Возможно, ей не нравилось, что я отнимаю у нее драгоценное свободное время.

– Беспокоюсь за вас, – ответила я.

– Неужто? Так беспокоишься, что спать не можешь?

Я покачала головой.

– Кто-то нацелился на банк «Энджел». Убивают его сотрудников, а вы ведь не совсем посторонняя? – Похоже, мне удалось, по крайней мере, привлечь внимание Бекуит. Она закурила, но ничего не сказала, ожидая продолжения. – Лео Грешэм был вашим клиентом, и, смею предположить, Лоренс Фэрфилд тоже?

Поппи промолчала, но тень тревоги все же мелькнула на ее лице. Фэрфилда она определенно знала. Как именно они познакомились, догадаться было нетрудно. Скорее всего, Лео и Лоренс частенько выпивали вместе после работы, и однажды Грешэм, пропустив пару стаканчиков, принялся хвастать своей лучшей подружкой. Или же об особенных достоинствах Поппи хорошо знали в клубе «Альбион». Наслушавшись хвалебных отзывов, Фэрфилд вполне мог заинтересоваться и нанести визит, за которым, вероятно, последовали и другие, пока тюрьма не положила конец этим развлечениям.

– Я никогда не обсуждаю клиентов, – бросила Бекуит.

– Никто и не просит их обсуждать. Я всего лишь предупреждаю: будьте осторожны. Может быть, стоит установить камеру над дверью.

– Ты меня предупреждаешь? – Лицо женщины полыхнуло гневом. В другой комнате зазвонил телефон, и она поднялась. – Я сейчас отвечу, а потом тебе лучше уйти.

Она вышла в зал, а я, оглядевшись, заметила на кофейном столике ежедневник и торопливо пролистала его. Каждый день был расписан, каждая страница заполнена аккуратным почерком. Из зала доносился голос хозяйки. Бекуит ворковала, как школьница, будто только и ждала именно этого звонка.

– Я тоже… конечно. С удовольствием. Тогда в семь? Там же, где всегда?

Вся ее жизнь складывалась из лжи, поездок на такси и старичков, которым она не могла отказать. Большие деньги – хороший стимул, но я все же не понимала, как ей удастся выдерживать это все. Уже сам факт того, что она могла назначать тысячефунтовые цены, говорил о степени продажности Сити. В сравнении с бонусами клиентов ее расценки были каплями в океане. Я слышала, как она закончила разговор и положила трубку, но телефон тут же зазвонил снова. Бекуит громко выругалась, а в следующую секунду переключилась на тот же приторный тон. Я заглянула в комнату – на типичный будуар девушки по вызову она походила мало. Там не было ничего блестящего, дешевого, безвкусного. Стены теплого терракотового цвета, на кровати – множество подушечек. Истинное назначение комнаты выдавали лишь японские эротические рисунки на стенах да огромное зеркало на потолке. Поппи все еще трепалась по телефону, так что я открыла дверь в следующую комнату и моргнула от удивления: односпальная кровать, застеленная пестрым покрывалом, бледной расцветки ковер на полу, распятие на пустой белой стене – и больше ничего. Я успела закрыть дверь и вовремя прошмыгнуть обратно к дивану. За время отсутствия воинственный пыл хозяйки спал, и сама она немного расслабилась.

– Послушай, извини, что накричала, – сказала она. – Обычно я незнакомых людей не впускаю.

– Понимаю. Но вы будете в большей безопасности, если расскажете полиции все, что знаете.

Что-то подсказывало мне, что знает она немало, но отношения с полицейскими успела испортить. Я понимала, каково ей теперь. У копов найдется уйма непечатных слов в отношении тружениц секса, которые к тому же занимаются наркотиками, и ей, конечно, довелось услышать их все. Суровая маска треснула, когда она заговорила снова, теперь уже тихо, почти шепотом:

– Когда я в последний раз видела Лео, он был другим. Почти не вспоминал о работе, но упомянул о какой-то проблеме в банке. Сказал, что все может полететь к чертям.

– А конкретнее?

Поппи покачала головой:

– Никаких подробностей я не знаю. Лео был напуган, но объяснять, в чем дело, не стал.

В уголках глаз Бекуит проступили морщинки, и мне даже стало жаль ее. На моей работе совершенно не важно, как быстро я старею, но Поппи, чтобы не разочаровать клиентов, уже в ближайшее время предстояло потратиться на ботокс. Мы вышли на площадку. Я повернулась, чтобы попрощаться, и увидела перед собой женщину, слишком хрупкую и изящную, чтобы причинить кому-либо серьезный физический вред. Пожалуй, моя поездка через город никаких результатов не дала.

– Берегите себя, – попросила я.

Бекуит коснулась пальцами моей руки.

– Обо мне есть кому позаботиться, ты лучше о себе подумай.

Дверь закрылась, звякнула цепочка, а мои тревоги так со мной и остались. Поппи спала с обеими жертвами, но все равно никого не боялась. Значит, она либо не сознавала, сколь близка опасность, либо понимала, что происходит. Я снова попыталась сложить из фактов внятную картину, но они не желали становиться на место. Глядя в окно, я думала о разительном контрасте между двумя спальнями Поппи. Та, что поменьше, строгая и скудно обставленная, наверное, напоминала ей реабилитационные центры, через которые она прошла – тишина и покой смиряют мятежные мысли, – а может, и далекое католическое детство. Так или иначе, монашке эта комната определенно бы подошла.

Я набрала номер Дона, но меня перевели на Тейлора.

– Бернс сказал, что достанет для меня досье на Поппи Бекуит, – начала я.

– Без проблем, – раздраженно проворчал сержант. – Нам же заняться больше нечем, подумаешь, тройное убийство!

– Оно понадобится мне в понедельник.

Стив промычал что-то невнятное и дал отбой, и я почувствовала еще более сильное расположение к Бернсу. Пока инспектор рыл землю в поисках преступника, Тейлор строил карьеру.

Придя домой, я достала из морозилки порцию курицы-карри и сунула в микроволновку. Блюдо, приготовление которого заняло ровно шесть минут, имело вкус соли, сахара и пищевых добавок на букву «Е». К счастью, мне было не до гастрономических тонкостей. Я уже устраивалась на диване, когда вспомнила про кейс, заставила себя подняться и вывернула его содержимое на пол. Основная часть писем тут же шла в мусор: приглашения на конференции, рекламные вкладыши из медицинских журналов, рассылки из фармацевтических компаний. А на последнем письме адресный ярлык был не надписан, а пропечатан, и когда я открыла конверт, на колени мне упала почтовая открытка. Несколько секунд я смотрела на нее не отрываясь. Что-то было не так. Ангел с идеальным лицом наблюдал за мной спокойно и безмятежно, не желая становиться на чью-либо сторону. Но присмотревшись повнимательнее, я поняла, отчего у него такой отрешенный взгляд. Кто-то проткнул лицо ангела иголкой, и на месте его глаз остались белые пятнышки.

– Ублюдок.

Убийца узнал, где я работаю, и прислал открытку с тем же самым леонардовским «Ангелом в зеленом», которого вложил и в карман Грешэма. Смысл послания был ясен: он знал, где именно меня найти. Накатившая паника закрутила у меня в животе водоворот, и лишь полная концентрация помогла удержать ее под контролем. Когда позвонил Эндрю, я все еще сидела на полу посреди разбросанной почты.

– Как прошел день? – поинтересовался мой новый друг.

Я не ответила, раздумывая над тем, стоит ли сказать, что меня пугают психопаты и падшие ангелы. Пожалуй, Пирнан мог усомниться в моем здравомыслии. С другого конца линии долетел вздох.

– Заступил за черту? – спросил Эндрю.

– Вовсе нет. Я уже собиралась тебе позвонить.

– Ну, слава богу! – Пирнан облегченно рассмеялся. – Думал, все, профукал свой шанс.

Мы договорились встретиться в воскресенье, поболтали с четверть часа, и сковывавшее мои плечи напряжение постепенно ослабло. Я прошла в кухню, налила большой бокал вина и, выглянув в окно, увидела микроавтобус Уилла, обшарпанный, ветхий, с кругами ржавчины на капоте. Потом я потерла глаза и посмотрела еще раз. Шторки были задернуты, но внутри кто-то был и чем-то занимался, посвечивая фонариком. Я сказала себе, что бояться нечего: ребятишки или какой-нибудь бродяга, ищущий ночлег. В любом случае звонить в полицию бесполезно – все силы брошены на патрулирование Квадратной мили, чтобы предотвратить возможный удар Убийцы ангелов. Я заперла дверь и долго сидела в гостиной с выключенным светом, борясь с паникой. Свет фар проезжающих автомобилей тянулся желтыми пятнами по стенам, и, убаюканная им, я уснула на диване, не раздеваясь.

Сквозь сон я услышала голос Бразертон, безапелляционно объяснявшей, что убийца выбирает жертв только среди людей, связанных с банком «Энджел». Я протерла глаза и огляделась, но ее не увидела. Сами собой включились радиочасы, и голос Женщины-невидимки зазвучал еще настойчивее:

– Не рискуйте понапрасну. Если вам нужно посетить Квадратную милю в позднее время, мы рекомендуем не отправляться туда в одиночку.

Так и хотелось сказать: «Уймись – город уже охватила истерия». Тон таблоидов день ото дня становился все более мрачным. Убийцу ангелов сравнивали с Джеком-потрошителем, вездесущим и неуловимым. Газеты даже печатали карты для сравнения: от Уайтчепела, где орудовал Потрошитель, до мест последних убийств было не больше мили. Репортеры вовсю эксплуатировали негативное отношение к банкам, заметно усилившееся после очередного скандала, когда еще один трейдер умыкнул с биржи миллионы. Многих журналистов, похоже, совсем не трогали сами факты убийства людей – читателю внушалось, что те получили заслуженное воздаяние. Я выключила радио после метеосводки, из которой следовало, что погода меняется и высокое давление несет циклоны, грозы и ураганы.

Выйдя из дома, я задержалась у машины Уилла и заглянула внутрь через щелку между шторами. Никого. Я отодвинула дверцу – все на месте, ничего не пропало. Уилл, должно быть, просто забыл ее запереть – замок никто не взламывал, и его спальный мешок лежал в свернутом виде на сиденье. Может, мне просто померещилось что-то от усталости?

Асфальт уже плавился под ногами. Бифитер[58] возле Тауэра встречал группу субботних посетителей. Я представила, каково ему в этой неудобной красной форме. Температура упорно шла вверх, и возле собора Святого Павла я села на лавочку передохнуть. Голуби расхаживали по площади с таким видом, словно это они здесь хозяева, а сложенный из белого камня собор купался в солнечных лучах. Прикрыв глаза козырьком ладони, я прошла взглядом по его контуру. Грандиозное сооружение казалось вечным, способным пережить любые жизненные невзгоды: землетрясения, бомбы, миллионы посетителей, оскверняющих его год за годом… Любуясь им, я подумала, что церкви – самое подходящее место, куда нужно идти, если хочешь разделить общество ангелов. У меня уже не осталось сомнений в том, что нападавших было двое. Я представила двух мужчин, сидящих вместе на одной скамье и обсуждающих картины на стенах. Второй даже загрузил изображение с витражного окна, чтобы оставить его потом рядом с Николь Морган. Наблюдая за туристами на ступеньках собора, пишущими домой открытки, я думала о том, что должна рассказать Бернсу о своем ангеле с проколотыми глазами и что как только я сделаю это, угроза сразу же станет реальной. Налетевший с реки легкий ветерок принес небольшое облегчение, и я заставила себя подняться.

Я подошла к мосту Миллениум в начале двенадцатого. Посмотрела на себя в витрине ресторане. Времени на сушку волос, конечно, не хватило, но, по крайней мере, темно-красное платье и сандалии неплохо сочетались друг с другом, а макияж остался на месте. Весь берег заняли пришедшие отдохнуть семьи, люди угощались кексами и хлебом из итальянских кафе. Моя мать сидела за столиком снаружи, пряча глаза за непроницаемо темными стеклами очков. Я наклонилась поцеловать ее в щеку, и она даже не улыбнулась.

– Почему ты не предупредила, что опаздываешь?

Я хотела сказать, что она могла бы найти себе какое-то занятие на эти несколько минут, посмотреть на людей или полистать «Таймс», но промолчала – бесполезно. У мамы мания по поводу пунктуальности. Даже когда отец колотил ее до синяков, она неизменно являлась на работу ровно без трех минут девять.

К тому моменту, когда нам принесли морковный торт, мать немного оттаяла и даже снизошла до разговора. Рассказала о поездке на Крит, достала из сумочки брошюрку.

– Это вилла, где мы останавливались.

Фотографии показывали повисшую на горном склоне отреставрированную мельницу, которая выглядела абсурдно большой для двух пенсионерок. Я посмотрела на цифры внизу страницы и даже моргнула от удивления: двухнедельный отдых моей матери обошелся в четыре тысячи долларов.

– А ты чем занимаешься? – спросила она.

Рассказать, что я помогаю полиции в расследовании убийств, о которых пишут все газеты?

– Тренируюсь, – ответила я. – Готовлюсь к апрельскому марафону.

Мать даже отложила вилку. Была она шокирована или приятно удивлена, я так и не поняла – выражение ее глаз скрывали очки.

– Думаешь, это разумно? Неудивительно, что ты выглядишь такой высохшей.

– Не беспокойся, мама, я прекрасно себя чувствую. Тебе просто так кажется.

Она отпила чаю и решительно, словно вынеся окончательное суждение, сомкнула губы. Результат получился такой, как если бы ее заставили выпить скисшего молока, и тем не менее я вдохнула поглубже и продолжила:

– Уилл уехал.

Мама сняла наконец очки и уставилась на меня своими бледно-серыми глазами.

– И кто же за ним присматривает?

– Никто. Он хочет заботиться о себе сам.

– Не говори со мной таким тоном.

– Никаким тоном я не говорю. – Мне с трудом удалось сдержаться. – Уилл ушел неделю назад. Я звоню ему каждый день, но он не отвечает.

Мать неодобрительно поцокала языком.

– Ему требуется профессиональное наблюдение.

– Ни в какое учреждение Уилл не пойдет. Об этом не может быть даже речи.

– Есть такие, что подойдут идеально. Находятся за городом – он мог бы гулять. Тебе следовало бы свозить его туда.

– Мама, ты не в том положении, чтобы указывать мне. Ты сама ни разу не предложила своему сыну пожить у тебя хотя бы неделю.

Мать снова надела очки, и солнце, отразившись от их стекол, почти ослепило меня. После довольно продолжительной паузы я повернула разговор в более безопасном направлении. Мама рассказала о том, как разочаровали ее «Успешные девушки»[59], и о том, что занятия пилатесом помогли уменьшить боль в спине. Ровно в час она поцеловала воздух у моей щеки, и мы разошлись, каждая в свою сторону. Думаю, попрощавшись, она испытала такое же облегчение, как и я.

Жара продолжала бить рекорды. Стараясь следовать совету, который сама же даю пациентам с травмирующими воспоминаниями – отводите воспоминаниям о событии лишь ограниченное время, переключайтесь на что-нибудь другое, – я добралась до Тауэрского моста. Я уделила матери всего двадцать минут своего внимания, но так и не смогла выбросить ее из головы.

У Провиденс-сквер меня поджидал неприятный сюрприз: Даррен Кэмпбелл сидел на травке напротив дома, отбросив капюшон и явно наслаждаясь послеполуденным солнышком. Мои ноги как будто вплавились в бетон. Какая наглость заявиться сюда средь бела дня и вот так вот, открыто, меня поджидать! Возмущенная, я сделала то, чего делать никак не следовало. Все учебники психологии в один голос утверждают: избегайте прямого контакта. Сталкеры так отчаянно нуждаются во внимании, что даже самый негативный разговор рассматривают как приглашение. Но в тот момент меня будто переклинило. Я так разозлилась, что, позабыв предупреждение Хари, направилась прямиком к незваному гостю. Увидев меня, он поднялся.

– Тебе нельзя здесь быть, Даррен. – Я старалась говорить как можно спокойнее. – Ты ведь и сам это знаешь, да?

Парень нахмурился и решительно покачал головой:

– Я не могу оставить вас одну. Всякое может случиться.

Больше всего меня нервировал его взгляд. Я уже видела такой – неподвижный, маниакальный – у своих прежних пациентов, но не была тогда объектом их внимания. Сейчас Даррен мог выполнить любое мое задание. Прикажи я ему спрыгнуть с «Осколка», он подчинился бы без раздумий и даже не попытался бы найти парашют. При этом его бесконтрольные эмоции могли в любой момент вылиться в насилие.

– Послушай, тебе нужно прийти в понедельник в клинику на прием к доктору Чадхе. В девять часов, – велела я. – А сейчас уходи, или мне придется вызвать полицию.

Я стояла перед ним подбоченившись, будто какая-нибудь торговка рыбой, и на лице Кэмпбелла отражалась смесь гнева и изумления, как если бы я кричала на него на непонятном ему языке.

Шок настиг меня уже в квартире. Выглянув из окна спальни, я увидела, что Даррен все еще стоит на месте. Он, скорее всего, лишь сейчас в полной мере осознал, что случилось, потому что лицо его перекосилось от бешенства. До меня наконец дошло, что вступать в спор с человеком, проведшим год в тюрьме, было не самой лучшей идеей. И все же, не знаю почему, я чувствовала не столько страх, сколько жалость. Даррен напоминал мне брата, только ему, в отличие от Уилла, было негде спрятаться при обострении симптомов. Я налила стакан сока, а когда снова посмотрела в окно, Кэмпбелл уже исчез.

Решение пойти в тот день в церковь не имело никакого отношения к религии и было продиктовано моей одержимостью ангелами. Обычно я стараюсь обходить церкви стороной, помня, как меня одевали в застегнутое на все пуговицы накрахмаленное платье и заставляли сидеть неподвижно под рев органа. Воскресенья всегда были моим самым нелюбимым днем недели. На протяжении службы отец сидел опустив голову и закрыв лицо руками, изо всех сил стараясь изобразить раскаяние. Но потом снова напивался и цеплялся к матери.

До встречи с Лолой на Трафальгарской площади оставалось двадцать минут, поэтому я вошла в церковь Святого Мартина. Пахло там так же, как и в те времена, когда меня в детстве тащили туда силком, – пыльными книгами, благочестием и свечным воском. Но здесь хотя бы хватало солнечного света. Вливаясь в помещение с противоположных концов нефа, он распадался на световые сегменты. Одно из окон заполнили ангелами в ярких одеждах. Их компания напоминала небесный джаз-бэнд с трубами и барабанами. Я смотрела на них снизу вверх, когда в мои мысли вторгся незнакомый голос.

– Впечатляют, не правда ли? – обратился ко мне седоволосый мужчина с приятным лицом и потрепанным пасторским воротником.

«Уж не отлавливает ли он здесь заблудшие души?» – подумала я.

– Вас привлекает мозаика? – спросил священник.

– Вообще-то, нет. Меня интересуют ангелы.

– В каком смысле?

– Мне нужно понять, что они означают.

– Думаю, они всего лишь вестники, посланцы Бога, действующие по его распоряжению. – Мой собеседник улыбнулся.

– А ангелы смерти?

Священник заморгал.

– Если хотите узнать что-то о них, почитайте Книгу Исхода. Это они наказали египтян за грехи их. Сначала обратили Нил в реку крови, потом наслали мор и погрузили страну во тьму.

– Какой ужас!

Улыбка пастора как-то незаметно исчезла.

– Думаю, настоящие ангелы смерти – это медсестры «Макмиллан»[60]. Но идея ангела-хранителя, сопровождающего нас на протяжении всей жизни, в радости и горе, мне нравится.

Он проводил меня до деревянной двери и на выходе сунул мне в руку листок с расписанием утренних и вечерних служб, а прощаясь, посмотрел в глаза, словно проверяя состояние моей души.

Лолу я заметила метров за сто, только подходя к площади, – ее алое платье на пару с волосами притягивало взгляд. Увидев, что я выхожу из церкви, она немало удивилась:

– Прозрела?

Я покачала головой:

– Нет. Погрязаю во грехе. А ты почему сияешь?

– Получила работу, Эл. Это невероятно! Меня попросили вести детскую драматическую студию в Риверсайде. Три дня в неделю.

Я сразу же вспомнила Эндрю – уж не он ли использовал свое влияние в театре? – но тут же отмела эту мысль. Лола вполне заслужила эту работу своими личными качествами. Я поздравила подругу, а она, отчаянно жестикулируя, уже расписывала прелести регулярной зарплаты. Пришлось схватить ее за руку и потащить за собой по ступенькам Национальной галереи. Я решила отыскать доктора Гиллика в его подземном логове.

– Давай начнем со Средних веков, – предложила я.

– Что ищем?

– Ангелов. Увидишь что-то с крыльями или нимбом – крикни.

Я попыталась представить убийцу, регулярно приходящего сюда за материалом для открыток. Картины менялись по мере того, как мы шли через столетия. Ранние ангелы напоминали детские рисунки – незамысловатые мазки на дереве, строгие голубые одеяния, золотистые пятна нимбов. К пятнадцатому веку они приобрели более внятные андрогинные формы и светящуюся кожу и изображались парящими над землей. Что меня озадачило, так это их пустые, невыразительные лица. Может быть, художники хотели подчеркнуть, что ангелы – всего лишь эмиссары, посланные на землю для выполнения задания, но представить более красивых посредников было непросто. Прошло шестьсот лет, а их волосы сохранили блеск, и крылья лоснились здоровьем.

Через полчаса Лола потребовала пойти в кафе. Пока мы стояли в очереди, она без конца болтала, но мои мысли постоянно возвращались к картинам.

– Кто убивает людей, а потом оставляет возле тел картинки с ангелами? – Я уставилась в темные глубины кофе со льдом.

– Господи, в каком мрачном мире ты живешь!

– Как думаешь, он любит ангелов или ненавидит? Может, он уродует их, потому что они его пугают?

– Эл, ты меня беспокоишь. Правда.

Разумеется, Лола не упустила возможности поделиться со мной новыми деталями своей личной жизни. Жизнь с греческим богом была блаженством, почти столь же мифическим, как события на картинах, которыми она восхищалась.

– Бедняга наверняка совсем вымотался, – заметила я.

Как обычно, Лола бросилась в очередное приключение сломя голову, будто прыгнула в море со скалы. Внезапно она остановилась и посмотрела на меня своими зелеными, пронзительными, как лазер, глазами. Она прекрасно читала мой язык тела, что бывало порой весьма некстати.

– Как у тебя с Эндрю? – спросила она.

– Все в порядке, спасибо.

Лола закатила глаза.

– Ты такая закрытая! Надо было принести открывашку.

– Не о чем рассказывать. Если уж так хочешь знать, завтра у нас свидание.

– И?.. – Лола продолжала буравить меня взглядом.

– И я трушу. Бедняга не знает, во что вляпался.

Подруга схватила меня за руку.

– Все будет хорошо, Эл, вот увидишь. Он же с ума по тебе сходит. Ты хорошо его знаешь?

– Вообще-то не очень. – Я нервно усмехнулась. – Любит китайскую еду. Живет в Сити. Занимается благотворительностью.

– Эндрю учредил «Благотворительную ассоциацию». Он – потрясающий парень. И до сих пор не сказал тебе об этом? Невероятно.

К счастью, через минуту Лола перескочила на другую тему – замечательный талант! – и на одном дыхании выложила свое мнение о финалистах «Икс-Фактора» и результатах прослушивания на эпизодическую роль в «Жителях Ист-Энда»[61].

– Треклятая «Би-би-си»! Я так и не получила до сих пор ответа. Уверена, они засунули меня куда подальше, в какую-нибудь папку с надписью «НЕ ПРИНИМАТЬ».

Через час мы расстались. Я собралась позагорать, а Лола отправлялась искать квартиру вместе с Нилом. Мы остановились посреди Трафальгарской площади. Она обняла меня и, глядя на прохаживающихся у нас под ногами голубей, широко, по-кошачьи ухмыльнулась.

– И это их нам полагается любить? Они же только и знают, что жрать.

Лола умчалась, оставляя алый след в толпе, и следующие несколько часов я провела в совершенной идиллии. Полежала на травке в Саутварк-Парке, а потом пошла домой, повторяя себе, что не стану обращать внимания на нежеланных поклонников. Уставшая и расслабленная, я уснула на диване с включенным радио. Но около полуночи меня что-то разбудило. Сначала я подумала, что погода наконец переменилась и за окном гремит гром, но потом поняла – кто-то колотит в дверь, да так сильно, что она вот-вот слетит с петель. Сердце глухо застучало, болезненно ударяясь о ребра. Но когда я подошла к двери, на площадке никого уже не было. Я приникла к глазку и увидела соседку. Вид у нее был свирепый, что и неудивительно – от такого грохота мог проснуться весь квартал. Я прислонилась к двери и попыталась успокоиться. Похоже, Даррену не понравилось, что его отшили. Я сняла трубку и уже начала набирать 999[62], но в последний момент передумала. Если кто-то постучал в мою дверь, это еще не значит, что нужно вызывать полицию. Пока они приедут, Даррен уже будет где-нибудь в пригороде. Спать я не могла и поэтому включила телевизор. Шел какой-то триллер, и у героя оставалось восемь минут, чтобы спасти мир, хотя при неудаче он мог начинать опять и опять. Какой уж тут покой! Я понимала, что смотреть не стоит, но в фильме было что-то завораживающее. Герой ничего не мог поделать. Раз за разом он садился в поезд, обреченный взорваться[63].

Отдохнуть в воскресенье не получилось. Я дважды звонила брату, но Уилл не ответил, а при мысли о свидании с Эндрю сердце у меня начинало трепыхаться, как после трех двойных эспрессо. Я пробежала – причем в полную силу – до Лаймхауза и обратно, – но и это не помогло. К полудню я извела себя до предела. Подарок Пирнана все еще лежал там же, на столике в прихожей, и я повесила его на крючок в спальне Уилла. Цветовое пятно на блеклой стене сразу бросалось в глаза, и комната уже не выглядела такой пустой. От брата остался только запах табака да легкий трепет беспокойства.

На Лестер-сквер я пришла на несколько минут раньше, но зато успела понаблюдать за выстроившимися к кинотеатрам очередями. Вечер в темноте предлагал приятную передышку от бесконечного солнца и зноя и возможность последить за разворачивающимися на экране чужими судьбами. Однако увидев Пирнана на другом конце улицы, я поняла, что он, по крайней мере, отсиживаться под крышей не собирается. Заметив меня, он радостно помахал рукой и прибавил шагу, а когда наклонился к моей щеке, я уловила аромат сандалового лосьона, запомнившийся мне еще с того вечера в клубе «Альбион».

– Куда пойдем? – спросила я.

Эндрю улыбнулся:

– Не забывай, сегодня главная ты.

– Хорошо бы перекусить, но у меня плохая память на названия ресторанов.

– Есть на примете хорошее местечко. На такси – минут десять.

Мне всегда нравились черные лондонские такси-кебы. После переезда из пригорода они казались такими невозможно гламурными, и каждый раз, садясь в такое, я чувствовала себя Одри Хепберн. По улицам Ковент-Гардена прогуливались десятки парочек. Юные девушки в легких цветастых платьях жались к своим бойфрендам, а те обнимали их за талию. Все время, пока мы ехали в Сити, Эндрю не сводил с меня глаз. Машина остановилась на улице Королевы Виктории, неподалеку от того места, где нашли тело Джейми Уилкокса. Получилось, что такси доставило нас в самое сердце владений Убийцы ангелов.

– Необычное место для ресторана, – сказала я, оглядываясь.

Мой спутник улыбнулся:

– Я постоянно здесь бываю, моя квартира совсем близко, за углом.

Мы направились к внушительному зданию с блестящей серебристой дверью. Лифт здесь был со стеклянной дверцей, через которую видно, как мелькают этажи. Я в таких стараюсь не ездить.

Эндрю, должно быть, понял что-то по выражению моего лица, потому что обнял меня за плечи. Кабина ракетой взмыла вверх. По крайней мере, место назначения оправдало волнения. Мы вышли на самом верху и оказались в настоящем саду с фонтанами и травянистыми лужайками. С края террасы город напоминал образцовую деревню – тонкая бурая ленточка Темзы вилась между яркими вехами достопримечательностей. В ожерелье дорог запутались Монумент[64] и Мэншн-Хаус[65].

– Даже не знаю… – протянула я. – Здесь слишком дорого, а я всегда плачу за себя.

– Угостишь меня в следующий раз, – беззаботно пожал плечами Пирнан.

Свободных столиков почти не осталось. Посетители прятались от вечернего солнца под белыми тентами. Сумочки, свисавшие, словно подвески, со спинок стульев, демонстрировали вкус и состоятельность их владелиц: «Прада» и «Гуччи» всех цветов радуги. Публика не спеша поглощала закуски, разложенные на тарелках наподобие драгоценных камней. В ожидании напитков Эндрю сел рядом со мной на диванчик. Оделся он на этот раз менее строго, чем обычно: серая рубашка поверх белой футболки и черные льняные брюки. Проступившая тенью щетина смягчила очертания его лица.

– Ты меня рассматриваешь, – заметил он.

– Проверяю, насколько ты презентабелен. Увижу, что недотягиваешь, придется пойти домой.

– Ну и как?

– Думаю, сойдешь.

Следующие полчаса, пока мы ждали столик, Эндрю подтрунивал надо мной и при этом упомянул, что, когда Лола давала ему мой номер, он вытянул из нее кое-какую информацию.

– Лола сказала, что ты была самой смышленой девочкой в школе и что я должен позвонить, потому что ты уже сто лет как не ходила на свидание.

– Врешь. Она бы никогда так не сказала.

Пирнан рассмеялся.

– Ладно. Последнее я от себя добавил.

Метрдотель проводил нас к столику в конце террасы. Город зажигал огни, и серебристые цепочки обозначили контуры реки.

Эндрю спросил меня про работу и внимательно слушал, пока я рассказывала, что получила открытку с ангелом.

– Ужасно. Я и не думал, что ты так тесно сотрудничаешь с полицией, – заметил Пирнан.

– В последнее время мне и самой неспокойно. А теперь расскажи про свою работу – хочу отвлечься, – попросила я его.

Он сообщил, что организовал деловой ланч с исполнительным директором «Маркс энд Спенсер». Если все пойдет по плану, компания пожертвует благотворительной организации «Спасем детей» несколько миллионов. А еще он выкроил время, чтобы съездить к сестре в Ричмонд – посмотреть, как она в новой квартире.

– Люди там замечательные. Кто-то помог покрасить комнату, а теперь ее учат готовить.

Я покачала головой:

– Мой брат умеет готовить, а вот все прочие общественные навыки растерял.

Наблюдая за мной, Эндрю сам как будто забыл о еде. Может быть, ему тоже было не по себе, потому что он еще до первого блюда заказал вторую бутылку вина.

– Можно личный вопрос? – спросила я.

– Если надо…

– Почему ты переключился с банковского бизнеса на благотворительность?

Пирнан ненадолго задумался и ответил уже без улыбки:

– Там все впустую. Деньги уходят в песок, и никому нет никакого дела, сколько и почему. Меня это задевало. Даже сон начал терять.

– С моей подругой Иветтой то же самое происходит. Банкиры ей совсем не нравятся.

– А кому они нравятся? – Мой собеседник снова посмотрел на меня. – Теперь моя очередь задать личный вопрос.

– У меня с этим плохо.

– Расскажи о твоем последнем романе.

Я чуть не поперхнулась.

– Шутишь?

Эндрю хитро усмехнулся:

– Если хорошо попросишь, я поведаю тебе свою романтическую историю. Но только в обмен на твою.

– Ладно, ты первый.

– Боюсь, ничего особенного ты не услышишь: несколько безнадежных увлечений в школе, одна чудесная девушка в двадцать с небольшим. Следующий десяток лет можно пропустить – слишком много работал. И вот мне уже сорок один, остается только сожалеть о растраченной попусту юности.

– А что случилось с той чудесной девушкой?

– Не хитри, Элис. Сейчас твоя очередь.

Я отпила вина.

– Один психотерапевт, инструктор танго и доктор, за которого мне бы и стоило держаться. О последнем не хочу даже вспоминать. Не заслужил.

Эндрю засмеялся:

– И это все, что ты готова признать?

Я занялась салатом.

– Мало выпила.

– Но танго ты, по крайней мере, освоила?

У Пирнана хорошо это получалось: рассмешить, а потом, когда меньше всего ожидаешь, подбросить серьезный вопрос. К концу десерта он узнал намного больше, чем мне хотелось бы рассказать. А потом он взял бутылку, и мы прошли через террасу к двум шезлонгам с видом на восток. Небо потемнело, и нам открылась широкая панорама, от Кэнери-Уорф до верфей Тилбери.

– Где ты живешь? – спросила я.

– Неподалеку отсюда. Если хочешь, покажу сегодня.

Я покачала головой:

– Нет.

Эндрю усмехнулся.

– Оно, наверное, и к лучшему. Я там недавно, несколько месяцев, и этой квартире определенно недостает любви и заботы.

– Продолжай. Где это?

– Зачем рассказывать, если ты все равно не пойдешь?

– Удиви меня своим крутым адресом.

Лицо Пирнана, когда я повернулась, оказалось совсем близко, и я увидела, что в его глазах смешались разные цвета: янтарный, золотистый, карий… Я наклонилась и поцеловала его, а когда отстранилась, испытала странное чувство: удовольствие и в то же время дискомфорт.

– Элис, ты меня убиваешь, – упрекнул меня Эндрю.

– Извини.

– Бывает и хуже.

Мы сидели и разговаривали до закрытия ресторана, а потом спустились по лестнице. На улице никого не было, и мой спутник снова меня поцеловал.

– От тебя помощи не дождешься. – Он обнял меня за талию. – Отправляйся-ка домой, пока я не изнасиловал тебя в переулке.

Соблазн пойти с ним был велик, но я понимала – пока еще рано. Эндрю уже уходил, а я сидела в такси, и мне хотелось опустить стекло и окликнуть его, предупредить, что надо быть осторожнее, что здесь орудует убийца. Но машина уже тронулась, и голова у меня кружилась так, что я даже не соображала, в каком направлении мы едем.

Дин Саймонс выглядел так, словно провел весь уик-энд на посту напротив полицейского участка. Его тронутые сединой волосы растрепались сильнее обычного, а глаза покраснели, то ли от недосыпания, то ли от пьянства. Наверное, его можно было бы обвинить во вторжении в частную жизнь, но, с другой стороны, он всего лишь неверно меня процитировал, так что я просто прошла мимо и поднялась по ступенькам. Один из фотографов метнулся ко мне и на мгновение ослепил фотовспышкой. Все это медийное безумие лишь добавляло убийце уверенности в собственной значимости и могуществе. Пока газеты кричали о нем с первых страниц, весь город был в его власти – наверняка он так и считал.

Когда я вошла, Лоррейн Бразертон уже сидела во главе стола, готовясь начать брифинг. Разведя седые кудри, она коротко кивнула мне, и я физически ощутила исходящие от нее волны напряжения. На столе перед ней лежала картинка с изображением каменного здания с ярко-голубыми ставнями.

– Это в Арденнах, – сообщила она. – Делать там нечего, только купаться в речке да вкусно есть.

Сложившийся у меня образ Бразертон распался. Может быть, она изменилась, когда пересекла Ла-Манш с чемоданом, набитым пестрыми летними платьями? Но ее защитная маска вернулась на место, как только в комнате собралась вся следственная группа. Не успела я и глазом моргнуть, как передо мной уже сидела прежняя суперинтендант Бразертон, холодная, бесчувственная и отстраненная, и атмосфера в комнате напоминала ту, что была при нашей последней встрече: воздух будто пропитался разочарованием, недовольством и адреналином. Пока Пит Хэнкок докладывал об обстоятельствах смерти Лоренса Фэрфилда, улыбался один только Тейлор. У всех служащих и заключенных крыла В взяли образец ДНК и сняли отпечатки пальцев. Одного надзирателя задержали за распространение наркотиков. Пока он отказывался говорить, где купил яд, убивший Фэрфилда. Пузырек с таблетками не вызывал ни малейших подозрений. Возможно, глотая смертельную дозу крысиного яда, Лоренс думал, что принимает ксанакс, который поможет ему уснуть.

Потрудился и Бернс. В опровержение обвинений Стива Тейлора он предоставил обобщенный рапорт по делам, открытым после смерти Грешэма, приложив к нему резюме со списком вещественных доказательств, собранных по убийству Уилкокса, нападению на Морган и отравлению Фэрфилда. Судя по краткому, односложному стилю изложения, инспектор больше всего опасался допустить какой-нибудь ляп, однако Бразертон одобрительно кивнула. От поздравлений она воздержалась, но было заметно, что труд Дона произвел на нее впечатление. Примазаться к успеху попытался и Стив. Сверкая лысой головой, он доложил о работе оперативного штаба, ведущейся под его блистательным руководством.

Мой доклад по профилю преступника слушали внимательно, хотя, возможно, все просто слишком устали, чтобы спорить. По крайней мере, меня никто не прерывал. Я объяснила, что характерные особенности всех трех убийств указывают на психопата категории А, действия которого против банка «Энджел» объясняются личными или религиозными мотивами. Следуя моему совету, Бернс приказал своим людям просмотреть медицинскую документацию по всем пациентам с психическими расстройствами и склонностью к насилию, но дело шло медленно. Подозреваемых пока что не появилось. Я по-прежнему придерживалась той точки зрения, что нападение на Николь Морган совершил кто-то из ее знакомых, бывший коллега или помешанный поклонник, поскольку и почерк, и подпись радикально отличались от трех нападений со смертельным исходом. Когда я повторила предположение о подражателе, Тейлор пробормотал что-то невнятное. Он явно остался при своем мнении и не сомневался, что во всех случаях действовал один и тот же человек.

В заключение я достала из кейса открытку с ангелом и передала эксперту-криминалисту.

– Пришла на мой рабочий адрес в пятницу.

– Ха! – Бернс удивленно посмотрел на меня и положил на стол еще одну открытку. В какой-то другой день и при других обстоятельствах я бы обратила внимание на красоту образа. Это был архангел работы Берна-Джонса[66] с белой лилией в руках. Я вспомнила, что мы говорили о нем с доктором Гилликом.

– Вы у него в почете, – сообщила я Дону. – Из всех архангелов он самый могущественный. Это Гавриил, передающий Марии весть о непорочном зачатии.

– Так это честь? – Инспектор вскинул брови.

– Мы получаем дюжины звонков от разного рода чудаков, – озабоченно заметила Бразертон. – Возможно, это дело рук какого-то психа, которому просто нечем больше заняться. Тем не менее нам всем нужно быть начеку.

Закончив «летучку», она попросила Бернса и Тейлора остаться.

– Короткое напоминание, джентльмены. Я внимательно наблюдаю за работой каждого из вас и по завершении расследования приму в отношении вас соответствующие решения. Так что держите себя в рамках, а документацию в порядке. И чтобы больше никаких стычек.

Меня так и подмывало посоветовать ей изменить стиль руководства. Угрозы, может быть, и помогали выпустить пар, но они только усиливали соперничество между Доном и его заместителем, тогда как интересы дела требовали от них совместной слаженной работы. Перед тем как удалиться, Стив все же ухитрился послать в сторону начальницы льстивую улыбку.

Мой рассказ о визите к Поппи Бекуит никакого впечатления на Бернса не произвел. Он лишь напомнил в весьма недвусмысленных выражениях, что, прежде чем действовать в одиночку, я должна испросить у него разрешения.

– Думаю, Дон, ей нужна защита, – объяснила я ему. – Она в опасной зоне, ведь так?

Но инспектор решительно покачал головой:

– Поппи не работала на банк. Посторонние ему не интересны. К тому же у нее свой телохранитель – есть кому позаботиться.

Дон неохотно передал мне папку с материалами по Бекуит. Папка оказалась внушительной – я с трудом засунула ее в кейс. Похоже, проблемы у Поппи начались с самого рождения.

Мой контролер, Сандра, приехала из Модсли в десять часов. За последние пять лет у нас выработалась определенная модель проведения контрольных сессий. Сандра была одной из немногих, на чей объективный профессиональный совет я всегда могла положиться. А еще я привыкла к ее неизменно доброжелательной улыбке. С коротко постриженными седыми волосами, она вполне могла сойти за двойника Джуди Денч[67].

– Элис, у тебя усталый вид, – заметила она. – Столько пациентов, да еще работа с полицией… Как ты со всем этим справляешься?

Я не могла признаться, что это страх и эйфория долго не давали мне уснуть после свидания с Эндрю.

– Как жонглер, подкинувший слишком много тарелок, – сказала я.

– А что будет, если одна из них упадет?

Я представила себя посередине комнаты, кругом осколки битой посуды… Представила, вздохнула и… не ответила.

– Послушай, Элис. Я видела, как люди сгорают на работе дотла. Хорошего в этом мало. Будешь делать все за всех – и на тебя свалят еще больше. – Сандра коснулась моего запястья. Прикосновение было легким, но твердым, как будто она проверяла мой пульс. – Как у тебя дома?

– Лучше, спасибо. – Я подумала, но так и не сказала, что обживаюсь в пространстве, оставленном Уиллом, привыкаю к звучащим в нем отголоскам.

– Ты уже слышала, что я ухожу в отставку. Наконец-то меня отпускают.

Вот так новость! Ошарашенная, я поздравила Сандру, а она уже рассказывала о запланированном индонезийском круизе. Представить на ее месте кого-то другого было просто невозможно.

Остаток дня прошел в мареве жары и разговоров. Пациенты приходили один за другим, вываливали свои проблемы и уходили, так что к вечеру я чувствовала себя кем-то вроде мусорщика, собирающего мешки, набитые скорбями и несчастьями. Потребовалось некоторое сознательное усилие, чтобы оставить это все в кабинете и не тащить с собой на пробежку. На этот раз я поставила целью не расстояние, а скорость. Если люди бегают марафон в тропиках, то и я смогу промчаться несколько миль на пределе в сорокаградусную жару. К Черри-Гарден все мышцы молили о передышке, и лицо горело от солнца. Я вытянула руки над головой и сделала несколько глубоких вдохов, утешая себя тем, что занимаюсь марафоном, а не спринтом. Тренировки на сто метров наверняка бы меня прикончили. Остановившись у поручня, я смотрела на какого-то парня с удочкой в конце пирса. Вода прибывала, и леска мелко подрагивала. Трудно представить, что в такой мутной реке может водиться что-то съедобное. Уж если так приспичило, ступай на Солсбери и, как все нормальные люди, покупай рыбу там.

Я так спешила встать под душ, что, роясь в сумочке и открывая дверь, даже не заметила ничего необычного и обернулась, только когда услышала шаги. Чуть в стороне, в тени, кто-то стоял. Я щелкнула выключателем на площадке, и ко мне шагнул… Эндрю. Судя по потемневшим впадинкам под скулами, ночью ему тоже не спалось. А еще его явно что-то беспокоило. Я улыбнулась и открыла дверь.

– Входи и посиди, пока я быстренько приму душ.

Пирнан остался в гостиной с моими книгами. Я уже вытерлась насухо и надевала голубое платье, когда вдруг вспомнила, что не давала ему своего адреса.

Он сидел на диване с путеводителем по Непалу.

– У тебя здесь пятьдесят один путеводитель, – сообщил он мне.

– Несбыточные мечты – все равно никогда никуда не поеду. – Я протянула ему стакан апельсинового сока. – Откуда у тебя мой адрес?

– А ты попробуй отгадать. Кто из твоих друзей не умеет хранить секреты?

Я закатила глаза. Лола выдала бы всю информацию, даже если бы ее попросил сам Аттила, вождь гуннов.

Эндрю выжидающе посмотрел на меня.

– Тут вот какое дело. У моей сестры завтра день рождения.

– И ты убываешь в Париж.

– Лишь на несколько дней. Я надеялся, что ты тоже сможешь поехать.

Пришлось объяснять, что у меня работа, которую никак нельзя отложить. Если бы Бразертон узнала, что я тайком сбежала в Париж, она бы тут же от меня избавилась и даже глазом не моргнула. Мой гость совсем приуныл, а когда наши взгляды встретились, я поняла, что уже не могу видеть его таким, какой он есть на самом деле, а вижу одну только эту открытую и обаятельную улыбку. Чтобы не дотронуться до него, пришлось сделать над собой немалое волевое усилие.

– Расскажи о своем последнем парне, – негромко сказал он.

Паника перехватила мне грудь металлическим ободом.

– А зачем тебе это?

– Ты должна вытравить его из себя. Давай-ка, расскажи с начала до конца. – Эндрю положил руку мне на плечо.

Я рассказала. Все, что смогла. И надо отдать Пирнану должное, он не вздрогнул даже тогда, когда я говорила обо всех погибших женщинах. Жестокость никак его не тронула. Он слушал внимательно, не перебивая, как будто не услышал ничего особенного. И когда я закончила, Эндрю не отвел глаза, а лишь протянул руку и убрал у меня со лба упавшую прядку. Этот вот жест, такой нежный, что я едва почувствовала прикосновение пальцев, и сломал меня окончательно. Позабыв о своем твердом намерении не спешить, я наклонилась и поцеловала его по-настоящему. Но тут в прихожей зазвонил телефон, и Пирнан нервно рассмеялся.

Это был Бернс, и говорил он так быстро, как будто только что проглотил порцию гелия:

– Элис, мы его взяли. Он здесь, на станции.

– Как раз вовремя, – отозвалась я. – Надо же так подгадать!

– Даже не верится, правда? – Из трубки долетали громкие голоса, как будто инспектор стоял посреди ликующей толпы футбольных фанатов. – Сейчас говорить не могу. Жми сюда. И побыстрее.

Услышав, что убийца наконец-то арестован, Эндрю лишь недоверчиво покачал головой. Я попросила подбросить меня до станции, и он неловко, оступившись, как слепой, поднялся.

– И вот так всю жизнь, – проворчал Пирнан, когда мы вышли из квартиры. – Поманят и сбегают.

– Не мой вариант. Я бы предпочла выключить телефон и оставить тебя здесь.

На часах, когда мы сели в машину Эндрю, было уже за полночь. Второпях, думая о другом, я даже не заметила, что это за машина. В любом случае это было что-то шикарное. Внутри пахло новенькой кожей и сосновым освежителем, который предпочитают на всех станциях обслуживания. По дороге Пирнан рассказал о своей предстоящей поездке в Париж. Ехать они собрались первым утренним «Евростаром»[68], и Элеонора уже была вне себя от восторга. Если все пройдет хорошо, то до конца года он предполагает свозить ее куда-нибудь еще, подальше.

– И когда вы планируете вернуться? – спросила я.

– В среду вечером, – ответил мой друг, притормаживая возле участка. – Тогда и увидимся, да?

– Ну, если тебе сильно повезет. – Я торопливо чмокнула его в щеку и побежала по ступенькам.

В этот раз репортеров видно не было. В штабе все кипело. Какая-то девушка в форме проскочила мимо меня, держа над головой, как факел олимпийского огня, стаканчик с кофе. На лицах столпившихся тут и там полицейских читались облегчение и усталость. Бернс, должно быть, подзарядился адреналином, потому что выглядел свеженьким, как огурчик, хотя и провел в участке шестнадцать часов. Он сразу же повел меня к комнате для допросов, но как только назвал имя задержанного, я остановилась как вкопанная посреди коридора.

– Лиам Морган? Арестован за убийства?

– Пока еще нет, но он уже потребовал адвоката, – ответил Дон.

Я непонимающе уставилась на инспектора. Перед глазами у меня стояла запомнившаяся картина: Морган приносит жене чай, бережно ставит перед ней чашку и при этом твердо контролирует каждое свое движение.

– У вас достаточно улик, чтобы доказать, что это он напал на Николь, а потом, через полчаса, уже был у нее в больнице? – уточнила я.

– Пока что нет. Поэтому тебя и вызвали. – Бернс натянуто улыбнулся. – Он и рта еще не открыл, и мне нужно, чтобы ты дала всему этому психологическую оценку.

По крайней мере, мне предложили знакомую работу. За последние годы таких случаев были десятки – как в участках, так и в тюрьмах. Иногда мои отчеты использовались в суде или рассматривались тюремным начальством при решении вопроса о переводе заключенных. Нередко подозреваемые, за которыми я наблюдала, отказывались от дачи показаний, привычно повторяя популярное «без комментариев». Но психология выдает многое. Психическое состояние и умонастроение нетрудно оценить через язык тела и зрительный контакт. Я достала бланк психологической оценки и устроилась в наблюдательной комнате. Интересно, что ведение допроса поручили Тейлору – Бернс, должно быть, посчитал, что ему будет полезнее присмотреться к Моргану со стороны, чем самому задавать вопросы.

Из всех имеющихся в участке комнат для допросов Стив выбрал худшую, напоминающую тюремную камеру где-нибудь в Гондурасе – без окон, с единственной лампой дневного света, подгоняющей температуру к точке кипения. Я бы, наверное, не удивилась, даже услышав там крики жертв, подвергаемых пытке водой, но тут в комнату ввели Лиама Моргана. На нем была плотно сидящая рубашка, и я снова отметила для себя его мощное телосложение, классический перевернутый треугольник с широкими плечами и узкой талией. Со стороны он производил впечатление человека, потратившего годы на развитие отдельных групп мышц. Взгляд его казался безжизненным и тусклым, а когда он опустился на пластиковый стул, я заметила очертания военных татуировок. Впервые мне пришло в голову, что этот человек – тренированный убийца и что во время службы за морями он видел сотни смертей. Рядом с ним сидел адвокат, немолодой мужчина с кейсом на колене.

Тейлор щелкнул кнопкой цифрового рекордера и назвал дату и время допроса. Держался он так же напряженно, как и подозреваемый, и думал, конечно, только о том, чтобы доложить Бразертон об успехе.

– Итак, Лиам. – Сержант картинно вздохнул.

Морган не ответил. Казалось, он старательно изучает поверхность стола, несшую на себе очевидные следы небрежения: кружки от сотен кофейных чашек, выжженные пятна, оставшиеся с тех времен, когда подозреваемым еще разрешалось курить…

– Ваша домработница говорит, что в то время, когда Николь подверглась нападению, вы занимались в спортзале в саду. Но это вы ей так сказали, а сами ведь могли пойти не в спортзал, а куда-то еще. Так? Машину никто бы не услышал. – Стивен говорил холодно, строго, с напором. – У нас есть основания полагать, что это вы напали на свою жену. Может быть, у вас есть что возразить?

На лице Моргана, словно высеченном из гранита, не дрогнул ни один мускул. Он все так же пристально смотрел на стол, словно вознамерился прожечь пластик одной лишь силой взгляда. Через пару минут солиситор с нескрываемым возмущением повернулся к Тейлору.

– У моего клиента шок, вызванный необоснованным арестом. Насколько я понимаю, у вас нет оснований для дальнейшего задержания.

Словно не замечая адвоката, детектив гнул свою линию и лишь повысил голос, звучавший теперь с гнусавой ноткой обиженного школьника.

– Ваша домработница серьезно обеспокоена, Лиам. Говорит, вы странно себя ведете, разговариваете с собой, раскисаете в присутствии детей. И ваш горный велосипед пропал. Совпадение, не правда ли? Человек, напавший на Николь, передвигался на велосипеде.

У Моргана задергались плечи.

– А если вы смогли порезать на ленточки лицо жены, то могли убить и всех остальных, – продолжал Стив.

– Вы не имеете права разговаривать с моим клиентом таким образом, – вмешался солиситор. – Это травля.

– Десять наших парней обыскивают сейчас ваш дом. Проверят каждый нож и каждую вилку. – Тейлор усмехнулся. Его бритый череп блестел от пота. – Вам лучше признаться сейчас. Присяжным нравятся трогательные истории, а вы сможете сказать, что пережили посттравматический стресс.

Лиам начал терять самообладание. Я видела, как он постукивает под столом ногами, изо всех сил стараясь не заговорить.

– Мне ваших детишек жаль. – Стивен подался к нему через стол. – Трудновато будет объяснить, а?

Лицо Моргана побагровело. Наверное, он уже представлял, как применил бы полученные в армии боевые навыки. Солиситор был мрачнее тучи и грозил, что подаст на Тейлора жалобу.

Мы с Бернсом перешли в его кабинет, и я положила на стол бланк. Показатели подозреваемого зашкаливали, однозначно указывая на возбуждение, стресс и уклонение, но до признания пока не дотягивали.

– Язык тела говорит, что это он напал на нее, но еще не в полной мере осознал содеянное. Когда это случится, Лиам автоматически попадет в категорию с повышенным риском самоубийства. Думаю, к другим он никакого отношения не имеет. Нападение спровоцировал какой-то кризис, и теперь Лиам сам не верит в то, что сделал.

Дон покачал головой:

– Нам нужно проверить его и на все остальные преступления. Кому сейчас плохо, так это Николь. У нее завтра очередная операция, и журналисты вьются вокруг Кромвеля, как мухи.

Мы вернулись в оперативный штаб, где уже праздновал победу Тейлор. Флиртуя с одной из телефонисток, он так увлекся ее декольте, что даже позабыл одарить Бернса привычным презрительным взглядом. Я подумала, что сержант, должно быть, на полном серьезе считает себя дамским угодником – отсюда и галстук со скользящим узлом, и лосьон после бритья, и модные брюки. Инструменты повышения мужского обаяния.

– Что вы знаете об армейском послужном списке Моргана? – спросила я.

– Десять лет в Королевском Йоркширском полку. Герой войны, имеет награды. Получил медаль за то, что вынес товарища через минное поле в Афганистане. Вышел в отставку шесть лет назад. – Дон помассировал затылок. – Лиам не отходил от Николь. Как приехал после нападения, так все время был с ней.

– Вполне обычное поведение, – заметила я. – В прошлом году один бывший рядовой в Бирмингеме выстрелил жене в спину, а потом отвез ее в ближайшую больницу. Был безутешен.

– Но это не объясняет, почему он убил трех других.

– Не объясняет, потому что он и не убивал. Уверена, это дело домашнее.

Бернс ничем не выдал своих эмоций. И пусть Тейлор считал, что охота закончена, инспектор, похоже, к определенному мнению еще не пришел.

Пока полицейская машина везла меня домой, мои мысли снова и снова возвращались к Лиаму Моргану. С одной стороны, мне хотелось бы поверить, что я ошиблась и расследование успешно завершено. Но, с другой стороны, Лиам ни по каким параметрам не подходил под уже имеющийся профиль. Убийца, в чем я не сомневалась, был выпускником университета, знал и любил культуру и интересовался религией. И с чего бы Моргану убивать столько народу? Может, банкиры, друзья жены, насмехались над ним на банкетах? Или униженное, рабское положение при Николь всколыхнуло ярость, излившуюся во все уголки ее эксклюзивного мирка? Я стояла у окна, глядя на темные, притихшие дома. Что-то в этой версии было не так. Мужья нападают на жен по самым разным причинам: ложь, неверность, несбывшиеся мечты… Но зачем убивать трех ее коллег? Что бы Морган ни сделал, завидовать ему я бы не стала. За ночь Тейлор придумает что-нибудь новенькое, чтобы расколоть его эго, а потом притащит Лиама в комнату для допросов и будет бить, бить по этому эго, пока не пойдут трещины.

Следующее утро началось с самого нездорового в мире завтрака: яичницы с беконом и колбасой и, для успокоения совести, банана. Кассирша с улыбкой протянула мне бесплатный номер «Сан», но заголовок на первой странице тут же испортил аппетит. «УБИЙЦА АНГЕЛОВ – ЦАРСТВО ТЕРРОРА!» Я бросила газету на стол. Интересно, как провел эту ночь Лиам Морган? Тейлор, наверное, снова светит прожектором ему в глаза. Полиция придерживала информацию о его аресте, чтобы не возбуждать ажиотаж вокруг Николь. Одетые для африканской жары бизнесмены спешили по дорожке вдоль реки. А Эндрю с сестрой были уже на полпути к Парижу. Швырнуть бы кейс в воду да прыгнуть на следующий поезд…

Лежавшую передо мной пухлую папку покрывали жирные пятна – следы пальцев тех полицейских, что лапали ее год за годом. Открыв ее, я даже моргнула от удивления. Отец Поппи Бекуит был виконтом и жил в шикарном особняке в Котсуолде. После развода родителей ее сослали в интернат, откуда исключили из-за некоего происшествия с участием химической горелки, в результате которого пострадал научный корпус. Поппи было тогда шестнадцать. В двадцать с небольшим – «колеса», алкоголь, попрошайничество в общественных туалетах и десятимесячный срок в женской тюрьме Холлоуэй. Как ей удалось выбиться наверх, обзавестись квартирой в Найтсбридже и клиентами-миллионерами? Перед глазами у меня всплыло ее идеальное лицо. Мысль о том, что убийца каким-то образом связан с ней, упрямо застряла в голове, хотя Бернс со мной не соглашался. Убийца мог быть одним из клиентов Поппи, как Грешэм и Фэрфилд, и не пожелал делить ее с ними. Выяснив, что большинство «гостей» работают в банке «Энджел», он сделал его своей мишенью. Я закрыла глаза и попыталась представить преступника. Он внимателен к деталям. Ему, должно быть, доставило удовольствие дразнить полицию открыткой, посланной человеку, которого он уже отравил. Знает ли Макс Кингсмит о смерти своего бывшего сотрудника? Защитить Лоренса Фэрфилда не смогли даже крепкие стены Уормвуд-Скрабс. Но жаль мне было только Софи – это на нее в конце концов изливался гнев Макса.

Подходя к больнице, я увидела Даррена Кэмпбелла. Щурясь на солнце, он сидел на перилах. С минуту я наблюдала за ним из-за угла здания, решая, что делать. Всем своим видом и выражением лица Даррен напоминал одного из тех мальчишек, что всегда стоят у школьных ворот, томимые любовной горячкой, но старающиеся это скрыть, жаждущие хотя бы мельком узреть избранницу. С тяжелым сердцем я набрала номер бригады психиатрической службы. Они, конечно, постарались сделать все по-тихому, но операция все равно напоминала сцену из «Пролетая над гнездом кукушки». Доктор в белом халате из отделения неотложной помощи, медсестра и три санитара. Судя по всему, сдаваться спокойно Даррен не пожелал. Когда его схватили за руки и повели к машине, мне хотелось закрыть глаза и отвернуться – я знала, что будет дальше. Даррена поместят в палату для буйных, так называемую безопасную комнату, где его ничто не будет отвлекать. С утра, если он проявит готовность к сотрудничеству, ему начнут давать лекарства. Будут держать на успокоительных, пока состояние не стабилизируется. Я опустила глаза – пальцы так сжались в кулаки, что ногти врезались в ладони. Для Кэмпбелла пребывание в клинике – благо, шанс на верный диагноз, но я все равно чувствовала себя виноватой. Мне вспомнилось утро, когда забирали Уилла. Я поехала с ним в «Скорой», но он все время кричал, и это напрягало санитаров. Пришлось выйти. Я ступила на землю и только тогда облегченно выдохнула.

Навестить Даррена в перерыве на ланч не получилось – появился новый пациент, юная девушка, изрезавшая себя бритвой. Ситуация требовала неотложного вмешательства, и следующий час я провела у ее постели. Остаток дня заняли звонки, встречи и почта. Я не успевала даже просматривать прибывавшие от Эндрю сообщения, а тут еще кондиционер завывал и стонал, словно смертельно раненный.

В шесть часов за мной заехала молодая женщина из полицейского участка. Я села впереди и следующие полчаса слушала историю о том, как ее бойфренд пытается сдать экзамены на топографа. К концу поездки мы уже перешли на ты, а в затылке у меня глухо пульсировала тупая боль. Бернс стоял, прислонившись к перилам, у дома Кингсмита. Я так и не поняла, зачем ему понадобилась моя помощь. Возможно, он просто устал от своего заместителя, с которым цапался на каждом шагу, и хотел поговорить с кем-то другим.

– Как мистер Морган? – спросила я.

– Все так же. Молчит. Похоже, ты была права. У него алиби по всем случаям, за исключением нападения на Николь. – Инспектор посмотрел на дом Макса. – Подумал, тебе будет интересно полюбоваться на дворец великого человека.

Он сильно удивился, когда я сказала, что уже бывала здесь.

– Какой толстокожий! Надо же, закатывать вечеринку, когда такое происходит…

Стоявшие у передней двери двое мужчин в темных костюмах больше походили на наемных убийц, чем на частных охранников. Инспектор неодобрительно поцокал языком, когда один из них включил рацию. Наконец дверь открылась. На пороге стояла Луиза – седые волосы собраны в неряшливый пучок, золотой крестик лишь выглядывает из-под воротничка блузки. Увидев меня, она приветливо улыбнулась.

– Элис, как приятно вас видеть! Спасибо, что пришли.

– Все в порядке, миссис Эмерсон? – спросил Бернс. – Мне передали ваше сообщение.

Она провела нас в комнату, которую я еще не видела и которая напоминала капсулу времени из пятидесятых. В углу стояло удобное кресло, рядом корзинка с клубками пряжи и вязальными спицами. Ни компьютера, ни даже телевизора. Луиза предложила нам сесть на узкий старомодный диван.

– Мило у вас здесь и уютно, – прокомментировал Дон.

– Так и должно быть, когда ребенок в доме. А вещи эти из моего дома в Корнуолле. – Мать Софи поерзала в кресле. – Дело в том, инспектор, что мне нужно поговорить с вами. Я очень беспокоюсь.

– Из-за вашего зятя?

– Господи, нет конечно! Макс вполне в состоянии о себе позаботиться. – По лицу Эмерсон пробежала тень неприязни к Кингсмиту. – Его ничем не проймешь.

– Вы, похоже, не во всем сходитесь? – спросил, понизив голос, Бернс.

Щеки у Луизы вспыхнули.

– Он обращается с моей дочерью как с рабыней. После рождения Молли совершенно ее не замечает. Нет, я беспокоюсь из-за Софи. Да, она без конца обо всех заботится, но ей страшно. Я слышу, как она расхаживает ночью по дому.

– Где ваша дочь сегодня? – поинтересовался Дон.

– Я отправила их с Молли в парк – прогулки ей на пользу. Постоянно убеждаю ее, что надо чаще встречаться с друзьями, потому что Макс совершенно ее не замечает, но она почти не выходит. Только спортзал, наверное, и посещает.

Бернс все никак не мог устроиться на жестком канапе.

– Вы не могли бы уточнить, что особенно вас тревожит? – попросил он.

– Вчера ей пришло письмо. – Луиза опустила глаза. – Я всегда вскрываю конверты со счетами, занимаюсь этим делом с тех пор, как появилась Молли. Сегодня утром по ошибке открыла частное письмо. Это такой ужас… Я не хотела, чтобы Софи его увидела.

Она взяла один из своих журналов, раскрыла и, взяв самый обычный почтовый конверт из коричневой бумаги, быстро, словно боялась заразиться, передала его Бернсу. Штемпель был точно такой же, как и на том письме, что получила я. Инспектор вынул из кармана тонкие перчатки, и у меня перехватило дух. Я так хорошо познакомилась с ангелом в зеленом, что уже с закрытыми глазами видела каштановые пряди, обрамляющие тонкие черты, и виолу в руках. На этот раз на лице ангела было красное пятно – то ли чернила, то ли кровь. Я взглянула на Луизу – ее лицо застыло в напряженной гримасе. Понять ее беспокойство было нетрудно. Пожертвовав ради дочери тихой жизнью пенсионерки, она никак не ожидала столкнуться с такой ситуацией.

– Я могу его взять? – спросил Дон. – И очень важно, чтобы ваша дочь какое-то время не оставалась одна.

– Понимаю. – Миссис Эмерсон кивнула с таким решительным видом, словно намеревалась на ближайшее обозримое время посадить Софи под замок.

Бернс постарался ободрить ее, но полностью развеять ее страхи не смог. Луиза провожала нас с тревогой в глазах. Я написала номер своего мобильного на обратной стороне визитки.

– У Софи есть мой номер, но, пожалуйста, напомните, что она может звонить мне в любое время, – попросила я пожилую женщину.

Луиза благодарно улыбнулась. Мы уезжали, а она стояла у двери, между двумя молчаливыми охранниками, приподняв в нерешительности руку. Больше всего ей, наверное, хотелось бы собрать чемодан и сбежать в Корнуолл.

По пути Бернс рассказал, как идет следствие и что сделано со времени нашего последнего разговора. Полиция опросила всех служащих банка и сотни его клиентов, а сам Дон связался с АБОП и Бюро по борьбе с мошенничеством в особо крупных размерах. Они закинули широкую сеть и теперь изучают отношения «Энджел» с конкурирующими банками, разговаривают с инвесторами. Я слушала инспектора и думала о том, как же сильно он изменился. Прежний Бернс был просто неспособен на столь системный подход к делу. О нашем визите в дом Кингсмита он заговорил, когда мы уже вернулись на Кингс-Кросс.

– Эти парни, которые охраняют вход, – бывшие спецназовцы. Неудивительно, что старушке страшно. Должно быть, ожидает, что вот-вот начнется осада. – Дон не спешил вылезать из машины. – А с Морганом у нас никаких перспектив нет. Так и молчит.

– Молчит, потому что не может принять то, что сам же и сделал, – объяснила я. – В данный момент он самый одинокий во всем мире человек. Лучше всего подойдет непрямой подход. Попробуй, если есть время, наладить отношения, поговори о его родных местах, о службе в армии, о детях…

Бернс неохотно кивнул. Похоже, он дошел до той точки, когда старомодные методы выглядели предпочтительнее, и уже был готов пустить в ход шантаж, сыворотку правды или электрошокер, чтобы не мытьем, так катаньем добиться от Моргана признания. Мы вошли в дежурную часть, и в лицо мне ударил несвежий запах кофе, безнадеги и въевшегося в одежду дыма. Лиам Морган был единственным подозреваемым, и, судя по лицам, все уже выдохлись. Тейлор деловито сновал между столами, стараясь, чтобы Бразертон отметила его усилия по поддержанию боевого духа.

Дон нашел свободный компьютер и ушел, предоставив меня самой себе. Я ввела пароль и вошла в систему ХОЛМС. Вокруг сновали люди, и все пребывало в каком-то хаотичном движении. По меньшей мере с десяток телефонисток отвечали на звонки обеспокоенных граждан, уверенных, что они точно знают, кто такой Убийца ангелов. Вид у них был изможденный, что и неудивительно: слушать часами невероятные фантазии – дело утомительное. С противоположной стены за всей этой суетой наблюдали фотографии жертв.

Я едва приступила к работе, как звякнул телефон. Еще одно сообщение от Эндрю. На этот раз с целой серией утренних фотографий: сестра на фоне Нотр-Дама, они вдвоем на пароходике на Сене и, наконец, он один у кафе под ярким солнцем. Я улыбалась во весь рот, когда в руке завибрировал телефон и на дисплее появилось имя моего брата.

– Привет, солнце, – сказала я, выйдя в коридор.

Брат не ответил. Я не услышала даже дыхания и испугалась: а вдруг он в беде и не может сказать, что случилось? Только не паниковать. Скорее всего, он просто нажал по ошибке не ту кнопку.

– Уилл, это ты? – переспросила я.

Из трубки доносились только попискивания и шорох статических разрядов, такой далекий, словно он шел с другой планеты. Я опустила телефон в карман и вернулась к компьютеру. Пока Уилл вне досягаемости, смысла беспокоиться никакого. Я перевела дух и занялась просмотром развернутых на экране файлов.

За Даррена я переживала с того момента, когда, на моих глазах, его внесли, взяв за руки и ноги, в психиатрическое отделение. За ночь он, должно быть, успокоился и оказался в обычной палате, по соседству с палатой для буйных. Медбрат, с которым я разговорилась, выглядел не лучшим образом – лицо его покрылось болезненной сыпью.

– Пришлось вколоть мегадозу рисперидона[69], – признался он.

– И это результат?

– А что еще нам оставалось? Парень бился о стены. Завотделением хочет сам осмотреть его позже.

Вот уж работа, не позавидуешь! Присматривать за пациентами с острым психическим расстройством – дело беспокойное. Удивительно, как персонал сам не попадает в смирительную рубашку. Я заглянула через окошечко в палату моего бывшего подопечного. Даррен лежал на кровати, тупо глядя в экран телевизора и явно с трудом удерживая веки. Рисперидон никогда мне не нравился. На какое-то время он подавляет симптомы паранойи, но они возвращаются сразу же после приема лекарства. Есть и серьезные побочные эффекты: сбивчивая речь, мигрени, почечная недостаточность. Я посмотрела на часы и решила вернуться, когда заведующий отделением будет делать обход.

После полудня не все пошло по плану. Я хотела поработать с докладом для конференции Британского психологического общества, но начала выдыхаться уже к двум. Кондиционер заходился таким чахоточным кашлем, что ему впору было назначать курс пенициллина. Я взяла трубку и набрала номер Бернса.

– Есть подвижки?

– Морган вроде бы созрел, – отозвался инспектор. – Можешь подъехать?

– Уже лечу.

Первым, кого я увидела в участке, был Тейлор. Едва ли не впервые за последнее время на его физиономии отсутствовала самодовольная ухмылка – возможно, ему не нравилось, что на этот раз сработал другой подход. Морган начал говорить сразу же, как только его перестали запугивать, но при этом говорил медленно, монотонно, как человек, изо всех сил старающийся оставаться спокойным. Бернса хватило ненадолго.

– Не хочу выступать в суде и доказывать, что его принудили к признанию силой, – заявил он. – Мне нужен полный профиль, Элис.

Инспектор даже не подождал моего согласия, но я уже знала – мой отчет должен быть точен на все сто. Если дело дойдет до суда и Морган заявит о частичной ответственности, мне самой придется подписываться под каждым предложением. И если его признают виновным, таблоиды забьются в истерике.

Что Лиам готов расколоться, было ясно сразу же, едва его ввели в комнату для допросов. Он был бледнее обычного, а сопровождавший его адвокат выглядел объявившим голодовку.

Морган начал сразу же, едва палец Бернса коснулся клавиши рекордера. Голос прозвучал поначалу не громче сухого шепота, как будто ослабел за долгое молчание.

– Она встречалась с кем-то… прямо у меня под носом. А когда я узнал, рассмеялась мне в лицо.

– Встречалась с кем? – сочувственно спросил Дон.

– Да черт его знает… В любом случае отрицать она не стала. Сказала, что я нарушаю ее стиль. – Лиам презрительно скривил губы.

– Невероятно. И как вы это приняли?

– Нервы, наверное, сдали. – Морган непроизвольно передернул плечами.

– То, что вы сейчас рассказываете, это в вашу пользу. – Бернс понизил голос и слегка подался вперед, как будто они были давними приятелями и делились мужскими секретами в пабе. – И все указывает на то, что у вас были причины. Вы просто расскажите спокойно и не торопясь. Шаг за шагом.

– Прочитал в газете насчет тех карточек, что он оставляет. Оно в голове и застряло. – Голос у Моргана сбился. Все слова, которые он проглотил за прошедшие дни, стояли теперь у него в горле.

– Поэтому вы и решили обставить дело так, чтобы все думали, будто сработал Убийца ангелов?

Лиам не ответил – он разглядывал свои руки.

– Все в порядке, не торопитесь, – успокоил его Бернс. – Можете сказать, где вы оставили свой байк?

Морган прокашлялся.

– В Клеркенвелле.

– Готовы объяснить, что случилось?

Арестованный виновато кивнул.

– Она сопротивлялась. Я только хотел припугнуть.

– Это вы на нее напали, Лиам? Да или нет? Мне нужно, чтобы вы сказали это под запись.

Долгая пауза…

– Я только хотел преподать ей урок, вот и все.

– Преподать урок? – В голосе Бернса зазвучали вдруг стальные нотки. – А получилось немного больше, да? Вы ее искромсали. Она едва не лишилась глаза.

Я заметила, как просветлело лицо Моргана, словно висевшая над ним туча вдруг ушла. Уничтожить красоту жены – он был согласен на эту цену. По сравнению с полученным удовольствием десятилетний срок казался чем-то незначительным. Когда я снова посмотрела на него, он изо всех сил старался изобразить раскаяние.

– Вы поехали за ней на машине, так? – продолжал Дон, успевший за время паузы взять себя в руки.

Лиам рассказал, как скачал с какого-то сайта изображение ангела, как положил велосипед в багажник машины, припаркованной в Клеркенвелле, и как поехал в Квадратную милю. Велосипед он спрятал потом на чьем-то заднем дворе и домой, в Мейфэр, вернулся в состоянии шока. А позже, когда ему позвонили, сел в машину и сразу поспешил в больницу.

– Не мог поверить, что это я сделал, – признался он.

– Конечно. – Бернс вскинул брови. – Такой вот несчастный случай.

– Я никогда никого и пальцем не тронул.

– Но вы же знаете, кто нападал на других?

Следующие полчаса Морган всячески отвергал свою ответственность, утверждая, что его спровоцировало поведение жены, а кто такой Убийца ангелов, он и понятия не имеет. Дальше все вопросы натыкались на молчание. Мы уже собрались уходить, когда он заговорил снова:

– Когда я смогу увидеть детей?

Брошенный Бернсом суровый взгляд явно давал понять, что о своих родительских правах Лиаму придется временно забыть. Пусть и добившись результата, инспектор вышел в коридор бледный от напряжения. Я последовала за ним.

– Одно вычеркиваем, три остается, – хмуро сказал он. – Бразертон говорит, что если мы не дадим результат в ближайшее время, Скотланд-Ярд заменит нас обоих.

Я хотела сказать что-нибудь, успокоить его, но когда открыла рот, Дон уже уходил торопливо, словно вся его жизнь зависела от того, успеет ли он вовремя достичь следующего пункта назначения.

Жара на улице не спала. Автобус высадил меня у Батлерс-Уорф, и я, найдя свободный стул в теньке, заказала лайм-соду. Неподалеку покачивался экскурсионный пароходик, а убийца по-прежнему разгуливал на свободе. Я думала о Лиаме Моргане и о других мужчинах, уродующих и калечащих своих жен. Однажды мне пришлось давать психологическую оценку парню, плеснувшему кислотой в глаза своей подружке. Он ссылался на временное помешательство, но я в жизни не встречала человека более рационального. Так вот, то же выражение напускного раскаяния я увидела теперь и на лице Моргана.

Вымокнуть в ванне и поваляться у телевизора – никаких других желаний у меня не было. Если повезет, какой-нибудь канал покажет что-нибудь старенькое, черно-белое, вроде «Высшего общества» или «Римских каникул». Но не успела я залезть в ванну, как позвонили в дверь. Я с проклятиями выбралась из воды. На площадке с уже готовой улыбкой и двумя бутылками белого стояла Лола.

– Сюрприз! – завопила она, прорываясь в кухню.

В течение получаса неожиданная гостья посвятила меня в последние усилия своего греческого бога договориться о записи и поведала о неудачной попытке Крейга найти любовь на сайте знакомств. Потом она вытянула из меня все подробности нашего с Эндрю свидания в «Серебряном петухе». Пока подруга болтала, я лежала на полу в гостиной, чувствуя, как вытекает накопившееся за день напряжение, и даже бровью не повела, когда зазвонил сотовый.

– Возьму сама. – Лола исчезла и мгновенно вернулась, едва сдерживая возбуждение. – Эндрю, – шепнула она.

– Как оно там? – спросила я, взяв трубку.

– Здесь сплошное вымогательство, – пожаловался мой друг. – Угадай, сколько стоит кофе на Елисейских полях?

– Давай, срази меня.

– Десять евро. Но, по крайней мере, день рождения удался на славу. Хорошо бы тебе как-нибудь познакомиться с Элеонорой. – В трубке раздался громкий гул, как будто Эндрю стоял поблизости от шоссе.

– Ты где? – спросила я.

– Вышел выпить. Послушай, Элис, можно заглянуть к тебе попозже?

– У меня здесь Лола. Давай завтра, часов в семь, ладно?

Пирнан застонал:

– Так долго…

– А вдруг я плюну на все и примчусь с едой на вынос?

– Твоими бы устами. – Мимо Эндрю промчалась еще одна машина, и я услышала девичий голос, зовущий его по имени. – Не могу ждать, хочу тебя увидеть.

Он дал отбой еще до того, как я успела попрощаться, и мне стало немного обидно. Я хотела сидеть с ним в пабе и слушать его истории. Я, а не какая-то загадочная женщина с громким и резким смехом. Лола одарила меня улыбкой Чеширского кота и начала новый монолог. Пока она детально излагала свои планы на счастливое будущее, я мечтала о завтрашнем вечере, и впервые за много дней мои ребра совсем не болели.

Лола забыла уйти домой. Когда я выключила кофеварку, она уже лежала в комнате Уилла, элегантно растянувшись поперек кровати. Я вернулась к себе и перебрала свой гардероб. Ничего даже отдаленно соблазнительного для свидания с Эндрю не нашлось. Придется ему мириться с сарафаном и моим обычным черным хлопковым бельем. Впрочем, прождав так долго, он, может быть, и не станет жаловаться. Лола поняла мое настроение с первого взгляда и с улыбкой во весь рот полезла в чашку с мюсли. По крайней мере, мои метания обеспечили ее утренним развлечением.

Небо, когда я вышла, было привычно голубым, но погода, похоже, начала меняться. Теплый и сырой, воздух дрожал, как дымовая завеса. Мысли мои снова и снова обращались к Эндрю. Я представляла, как просыпаюсь в его объятиях, и, странное дело, такая перспектива не доставляла ни малейшего дискомфорта. У больничных ворот меня встретил Хари – в прекрасно пошитом костюме и со своей вечной улыбкой на губах.

– У тебя счастливый вид, – заметил он. – Солнышко выглянуло?

– Должно быть.

– Есть время навестить нашего мистера Кэмпбелла? Хочу посмотреть, как он.

– Не слишком ли рано?

– Мне нужно посмотреть, какой будет его реакция на тебя. – Хари остановил на мне оценивающий взгляд. – Не беспокойся. Ты будешь там не одна.

Я без особого желания последовала за ним через двор. В соседней палате для буйных какой-то уже немолодой мужчина бился головой о стену с трехсекундным интервалом. С лица его не сходило выражение сурового удовлетворения, как будто каждый удар поправлял его мысли с эффективностью много большей, чем любое лекарство. Два санитара тщетно убеждали его вернуться на каталку.

При виде меня Даррен блаженно заулыбался. Он сидел на кровати, крепко, словно держал что-то ценное, сцепив руки. Присутствие Хари никак его вниманием не зафиксировалось.

– Я знал, что вы придете, – прошептал он.

– Как чувствуете себя, молодой человек? – спросил мой начальник.

– Теперь все обретает смысл. – Кэмпбелл неотрывно смотрел на меня. – Я скоро смогу выйти отсюда?

– Придется немного задержаться, – сказала я. – Прежде всего, тебе нужно пройти обследование. Что ты помнишь из последних нескольких недель?

– Все. – Бывший подопечный смотрел мне в глаза.

– Ты ходил за мной. Помнишь это?

– Это для вашей же пользы. – Язык парня слегка заплетался из-за риспиридона, но тон оставался решительным.

– Ты так думаешь, да?

– Когда-нибудь и вы поймете. – Даррен медленно моргнул и постучал указательным пальцем по виску. – Я – ясновидящий. И моя мама такой же была. Кто-то должен о вас позаботиться.

Когда мы вышли из палаты, Хари уже не улыбался.

– Хорошего мало, – вздохнула я.

– Не сказал бы. – Шеф задумчиво погладил бородку. – Сегодня Даррен спокойнее.

– Острая фаза шизофрении, так ведь?

– Пока что-то говорить слишком рано. Позже я сам проведу тест беглости речевых ответов и стресс-тест. – Хари взглянул на меня. – Расслабься, Элис. В ближайшие двадцать восемь дней он отсюда не выйдет.

Из отделения мы сразу отправились на разбор клинических случаев. Пока старший врач и Хари обсуждали курс лечения Даррена, я старалась вспомнить статистику: из параноидных шизофреников действия насильственного характера совершают только три процента. У меня были десятки пациентов, и большинству удавалось и работать, и сохранять отношения, как и всем прочим. Но в моей памяти остался и случай с пациентом из Модсли, где я проходила стажировку. Он отказывался принимать лекарства, и его состояние ухудшилось до такой степени, что ему начало казаться, что правительственные агенты замышляют его убийство. В конце концов он заколол девушку в метро, решив, что она посылает телепатические сигналы с приказом убить его.

Я примкнула к обсуждению стратегии. Заведующий отделением планировал оставить Даррена в больнице, пока его состояние не стабилизируется, а мании не удастся взять под контроль. При таком раскладе на улице он мог оказаться не раньше чем через месяц.

Времени не хватало не только на то, чтобы думать об Эндрю, но и на чтение сообщений. Звук я выключила, но телефон постоянно, на протяжении дня, вибрировал в кармане. Твердо решив не брать работу домой, я выписала три новых направления и в перерывах между приемами закончила бумажную работу. Телефон на рабочем столе зазвонил в шесть, когда я уже выключала компьютер. Как ни удивительно, из трубки донесся спокойный и деловитый голос Лоррейн Бразертон:

– Доктор Квентин? Вы ведь знаете, где Ломбард-стрит? Буду признательна, если сможете уделить час вашего времени.

Я раздраженно положила трубку, начиная уже жалеть, что позволила Бернсу втянуть меня во все это. Скорее всего, случилось что-то совершенно заурядное. После ареста Лиама Моргана расследование практически топталось на месте, и из-за вызова я могла опоздать на свидание с Эндрю.

Сбросив ему сообщение, я направилась к пожарной лестнице. У него было несколько встреч практически без перерыва, но у меня еще оставалась надежда, что он перед уходом проверит голосовую почту.

Ломбард-стрит находилась в десяти минутах езды на такси, сразу за Лондонским мостом. Я посмотрела на элегантное здание в георгианском стиле. Поначалу, только что построенное, оно принадлежало, должно быть, какому-то зажиточному купцу или торговцу, но уже давно разделилось на офисы, и у входа помещался целый ряд логотипов разных компаний. Арендные цены здесь наверняка зашкаливали, потому что квартал располагался в самом центре Сити, неподалеку от банка «Энджел». Зачем Бразертон понадобилось вызывать меня в офис ради какого-то брокера, можно было только гадать, но, по крайней мере, подъем по лестнице вознаграждался прекрасным видом. С высоты птичьего полета я смотрела на Квадратную милю. Банк Англии купался в лучах позднего, предвечернего солнца, уверенный в своей неприступности и неуязвимости.

На площадке перед последним этажом работали несколько экспертов-криминалистов в белых комбинезонах. Наткнувшись на ограждение, я обратилась за помощью к проходившей с пластиковым ящичком девушке-криминалисту. Она взглянула на мое удостоверение и провела меня в широкий холл, выкрашенный в угольно-серый цвет и украшенный огромными монохромными фотографиями Лондона. Помещение походило, пожалуй, не на офис, а на частную квартиру, причем квартиру холостяка, потому что ничего мягкого и уютного здесь не было – ни подушечки, ни комнатного растения. Из глубины доносились громкие голоса, но я никого еще не видела.

– Эй? – Мой голос отскочил от темных стен.

За закрытой дверью что-то бубнил Бернс. Прежде чем пропустить меня за ограждение, Питер Хэнкок вписал мое имя в свой рабочий блокнот. Как всегда немногословный, он вручил мне защитный костюм и бахилы. Догадаться, о чем он думает, не составляло труда: уж лучше бы все эти психологи сидели себе по кабинетам, а не топтались на месте преступления, путая улики. Его сросшиеся черные брови висели в полудюйме над глазами.

– Волосы не прикрыли! – рявкнул он недовольно.

Я убрала растрепавшиеся прядки под шапочку и, толкнув дверь, оказалась в прекрасно оснащенной ванной, места в которой хватило бы на регбийную команду. Передо мной столпились несколько человек. Блестящие черные плитки поднимались от пола до потолка, на полочках лежали полотенца… Но все остальное в нормальную картину не вписывалось. Эксперт-криминалист искал отпечатки на посыпанном порошком зеркале, а пол был залит водой. Бернс – в белом защитном костюме, с мокрым от пота лбом – встретил меня лихорадочной улыбкой.

– Ты не поверишь. Хочешь взглянуть? Готова?

– А что еще остается? – Я прошла к инспектору по залитым водой плиткам.

Ванна наполнилась до краев, и вода цвета розового джина[70] переливалась через бортик. Я потерла глаза. Потом еще раз, сильнее. Картинка не менялась. Человек в ванне смотрел на меня пустыми глазами. Я узнала его через слой воды, но этого все равно не могло быть. Из порезов на его запястьях сочились струйки крови, и волосы колыхались на поверхности, как нити водорослей.

Я видела – это Эндрю, но мой мозг не воспринимал саму подобную мысль, отталкивал ее, и факт парил где-то в воздухе, выжидая удобный момент, чтобы ударить, оглушить, как только я закрою глаза.

– Ты как? – Голос Бернса донесся из какого-то далекого далека.

Я не помнила, каким образом – должно быть, меня вывел инспектор – оказалась в большой гостиной, где эксперт-криминалист фотографировал все, что попадалось на глаза. Время переключилось в замедленный режим. Неподалеку, прижав к уху мобильный, стояла Бразертон. Ее седые волосы свисали крысиными хвостиками. Поворачиваясь к Стиву Тейлору, она делала это так медленно, словно раздвигала воду в бассейне.

Я потерла лоб, пытаясь отодвинуть мысли на свои места. Вчера Эндрю был жив и здоров и спрашивал, можно ли ему прийти. Я знала, что скоро проснусь и кошмар кончится, а потом начнется новый день и все пойдет своим чередом.

– Это же тот парень, с которым ты разговаривала тогда, на вечеринке у банкиров? – спросил Бернс.

Я покачала головой:

– Мы встречались.

– Давно?

– Несколько недель.

Лицо Дона побледнело у меня на глазах.

– Что ты имеешь в виду?

Комната плыла, и мебель парила над полом.

Слушавший наш разговор Тейлор довольно ухмылялся, упиваясь коктейлем самомнения и торжества.

– Мы нашли это в кабинете, – хвастливо объявил он, указывая на выложенные рядком пакеты с вещдоками.

В одном лежали белые перья, в другом – почтовые открытки. Ангел на верхней устремил взгляд в потолок. Невидимый канат стянул мне грудь, выдавливая воздух из легких.

– Это не его, – сказала я. – Он бы не сделал ничего дурного.

Стив пропустил мои слова мимо ушей.

– Даже не верится, у него тут весь набор. Жаль, камера над входной дверью не работает, а то у нас уже были бы снимки всех его приятелей.

Тейлор умчался, и я заставила себя подняться. Бернс не сводил с меня глаз, словно опасаясь, что я могу в любой момент свалиться. Надо вернуться в ванную, убедиться, что о нем позаботились. Может быть, Эндрю все еще лежит там, под водой, в футболке и трусах. Больше всего мне хотелось крикнуть им всем: «Уходите! Убирайтесь отсюда! Дайте мне проститься с ним!» Вместо этого я прошла по комнатам. Квартира выглядела какой-то нереальной и больше напоминала съемочную площадку или даже мавзолей – настолько все было аккуратно и чисто. Я вспомнила, Эндрю говорил, что лишь недавно сюда переехал. Из-за занятости он проводил здесь совсем мало времени. Ни газет, ни книжек – вообще почти никаких личных вещей.

Я вошла в спальню. Простыни на кровати были отброшены, точно Эндрю только что вскочил и ушел сделать кофе. Я положила руку на ключицу, удерживая поднявшуюся волну тошноты. Если бы он пришел вчера ко мне, то, возможно, был бы жив сегодня. До меня лишь теперь дошел смысл сказанного Тейлором. А что, если все это время я ошибалась в Пирнане? Одинокая, доверчивая, не замечающая ничего вокруг – идеальная цель. Но что я могла пропустить? Ничего такого ведь и не было! Вспышки его злости длились недолго. Я потерла глаза. Напомнила себе, каким он был мягким, сколько времени жертвовал на помощь другим людям. Главное – не начать сомневаться. Если я подведу его сейчас, то уже не смогу жить в мире с собой.

Я перешла в другую комнату. Предыдущий владелец квартиры был, наверное, большим фанатом Джеймса Бонда, а вот вкуса ему определенно недоставало. В одной из свободных спален целую стену занимало монохромное изображение Мэрилин Монро, а за другой дверью обнаружились полностью оборудованный спортзал и сауна. В целом квартира напоминала отель, переустроенный в стиле хай-тек, но утративший при этом свою индивидуальность. Единственным местом, где Эндрю оставил свой след, был кабинет. На полках стояли книги по истории и биографии: «Сталинград»[71] и «Последнее путешествие Шеклтона»[72]. Может быть, он так же жаждал приключений, как я жаждала путешествий? Криминалисты собрали содержимое ящиков стола. Выписки по кредитным картам и письма лежали аккуратными стопками на лотке вместе с органайзером в пакете для вещдоков. Я оглянулась, но эксперты уже переместились в другую комнату, и я быстро перелистала страницы записной книжки. Дата моего рождения на календаре была обведена кружком с приписанным рядом именем. Сердце дрогнуло. Не зная, на что я надеюсь и что ищу, я просмотрела органайзер до конца и, наткнувшись на адрес родителей Эндрю, смотрела на него до тех пор, пока он не отложился у меня в памяти.

Тейлор поджидал меня в кухне.

– Насколько хорошо ты его знала?

– Встречались несколько раз, вот и все, – ответила я.

– Он говорил, что работал в банке «Энджел»?

– Конечно, но это было давно. Никто не станет ждать годами, чтобы свести с кем-то счеты.

– Ты что, так и не поняла? – Стив посмотрел на меня с откровенным презрением. – Пирнан работал с Морганом. Может, он и не убил Уилкокса, потому что вы с Бернсом видели его в клубе «Альбион», но он точно знал и Грешэма, и Фэрфилда. Может, они его и уволили. – Сержант заговорил быстрее, загораясь от собственных слов: – Пирнан узнал, что Морган попался. Понял, что к нему вот-вот придут, струсил и покончил с собой.

Я посмотрела полицейскому в глаза:

– Эндрю никогда бы не покончил с собой и никого бы не убил. Этого не может быть.

– Все доказательства налицо. И знаешь что? В шкафчике в ванной нашли пинту рогипнола. – Стивен говорил таким презрительно-равнодушным тоном, что я едва сдержалась, чтобы не дать ему пощечину.

– Подставили.

– Кто? Соседи говорят, что его здесь почти не видели. И не приходил к нему никто, кроме какого-то парня, заглядывавшего пару раз в неделю. Может, он охранял наличку. В конце концов, его папочка и мамочка владеют половиной Беркшира.

Сил на споры у меня уже не оставалось. Тейлор ушел прежде, чем я смогла крикнуть, что он не прав. Появился Бернс, и я устало опустилась на стул у окна.

– Идем, – тихо сказал инспектор. – Отвезу тебя домой.

– Позже. Мне нужно увидеть его. – Не чувствуя под собой ног, я направилась к ванной, но вход туда охранял Стив.

– Не упадешь? – ухмыльнулся он.

Но я уже увидела Эндрю. Его вынули из ванны, и он лежал на полу, лицом ко мне, в позе человека, который отдыхает и вот-вот очнется. Я попыталась пройти мимо Тейлора, но тут пол накренился и устремился мне навстречу.

Я пришла в себя в машине Бернса. Мы ехали по набережной, и на мне все еще был синий стерильный костюм. Пытаясь освободиться от него, я дергала и дергала «молнию», а перед глазами мелькали картинки уже виденного: падающий под поезд Грешэм, брошенное у мусорного контейнера тело Джейми Уилкокса… Но теперь все было иначе, потому что случившееся имело непосредственное отношение ко мне самой. Я смеялась над шутками Эндрю. Я бегала с ним в Риджентс-Парке. Я помнила, как он поцеловал меня в первый раз посреди переполненного ресторана.

– Ему это понравится… – вырвалось у меня.

– Что? – Дон бросил на меня быстрый взгляд.

За окном пробегала Аппер-Темз-стрит.

– Убийца провел вас, – сказала я. – Заставил поверить, что вы нашли кого надо, а сам остался на свободе.

Бернс не ответил. Может быть, он соглашался со смехотворной теорией Тейлора, по которой Морган и Эндрю действовали сообща. Мы уже вернулись на Провиденс-сквер, когда Дон наконец повернулся ко мне. Прочесть выражение его лица было, как всегда, нелегко, но то, что я увидела в его глазах, подозрительно напоминало жалость. Он положил руку мне на плечо, но ни сочувствия, ни ободрения в этом жесте не было, и я, чтобы не сорваться и не ткнуть его кулаком, выскочила из машины. Шок настиг меня уже в квартире. Меня трясло. Я не знала, что делать – ну не плакать же? – и не находила себе места. Небо за окном висело блеклым, неестественно белым покрывалом. Глаза будто высушило, так что даже моргать было больно. Я набрала номер Лолы, но трубку никто не снял.

На мобильный пришло новое сообщение. Мама описывала свою виллу, которая оказалась еще шикарнее, чем выглядела в проспекте, – она прекрасно там отдыхала.

Сон не шел. Стоило закрыть глаза, как я оказывалась в воде, на мелководье, и плыла, не смея посмотреть вниз, потому что дно было завалено трупами, чьи волосы колыхались и шевелились, словно щупальца анемонов. Зазвенел будильник. Шок еще напоминал о себе пустотой под грудиной, и я даже подумала было позвонить на работу и сказаться больной, но потом поняла, что остаться дома, наедине с собой, не смогу.

На лестничной площадке я столкнулась с рассыльным. Букет, который он нес, был таким огромным, что бедняга даже пошатнулся, водружая цветы на кухонный стол. Букеты от флористов никогда мне особо не нравились. Видеть, как на твоих глазах медленно умирают десятки прекрасных цветов, – в этом есть что-то неприятное. Карточки я не нашла, но на ярлыке стояло отпечатанное крупным жирным шрифтом имя, и мое сердце оборвалось. Наверное, он оформил заказ сразу же по возвращении из Парижа. Первым моим порывом было вынести цветы на площадку, чтобы и не видеть их больше, но я заперла дверь и отправилась на работу. Думалось плохо. Шагая по Таннер-стрит, я старалась привести мысли в порядок. Пусть Тейлор убежден, что за всеми нападениями стоял Эндрю, покончивший потом с собой, но ведь в его ежедневнике полно записей о встречах и мероприятиях… Я все еще слышала его голос, снова и снова повторявший, что ему не терпится меня увидеть. Жилые дома таращились уродливыми окнами, и все, что попадало на глаза, выглядело не так, как всегда. «Найди десять отличий», – говорила мне улица.

Приступив к работе, я тут же поняла, что толку от меня мало. Я перестала слушать. Обычно мне удается отключать все, что отвлекает, и полностью сосредоточиваться на каждом пациенте – выслушивать его, отмечая симптомы, скрывающиеся в паузах между словами. Но сегодня мимо пролетали целые предложения. Я кивала и задавала вопросы, но автоматически, ничего не регистрируя.

Я пошла к Хари и все ему рассказала. Он выслушал меня сочувственно и предложил пожить какое-то время у них с Теджо. Я поблагодарила, но отказалась, объяснив, что мне нужно какое-то время побыть одной.

– Сообщу отделу кадров, что ты в отпуске по личным обстоятельствам, – решил начальник. – Позвони завтра. Надеюсь услышать, что у тебя все нормально.

Потом Хари заглянул ко мне, постоял, наблюдая, как я собираюсь, и даже, наверное, хотел предложить проводить до выхода. Что ж, его можно понять. У него свои обязанности, а я была не в состоянии поставить диагноз.

На Панкрас-уэй собрались журналисты. Новость о смерти Эндрю, понятно, уже распространилась, и они жаждали информации о еще одной жертве Убийцы ангелов, готовые, если придется, толкаться и идти по головам ради единственного снимка. Я надела очки и подняла воротник, а в идеале швырнула бы в репортеров дымовую гранату, чтобы посмотреть, как они разбегутся. Дин Саймонс сразу же устремился ко мне.

– Как дела, Элис? – Со лба его капал пот. – Есть успехи?

– Оставь меня в покое! – огрызнулась я.

– Что, снова стресс? – осклабился журналист. – Не пора ли завязывать, а? Пусть возьмется кто-нибудь более умелый.

Я пробилась сквозь толпу и взбежала по ступенькам, но, едва войдя в дежурную часть, поняла, что попала из огня в полымя. Язвительная усмешка Тейлора была еще неприятнее ухмылок Саймонса.

– Привезли Стивена Рейнера, – сообщил сержант. – Сейчас будем допрашивать. Камеры наблюдения засекли его у дома Пирнана в тот вечер. Похоже, напарником Пирнана был все-таки он, а не Морган. Хотя на главную роль не годится – думаю, мягковат.

Пока мы шли по коридору, Тейлор продолжал сочиться ядом.

– Ты же превратилась в посмешище, неужели не понимаешь? – прошипел он, оглядываясь, чтобы убедиться, что его никто не слышит. – Трепалась, несла свою психическую белиберду, а тут выясняется, что сама-то трахалась с главным подозреваемым.

Я бы с превеликим удовольствием огрела его монтировкой, окажись она под рукой, но перейти от мыслей к делу мне помешал Бернс. Он пристально посмотрел на меня, словно оценивая, в каком я состоянии.

Я в ответ уставилась на него.

– Ты же понимаешь, что Эндрю не покончил с собой? Человек, задумавший самоубийство, не строит планов на будущее. А у него в ежедневнике все расписано до конца года.

Инспектор покачал головой:

– Пройди в комнату наблюдения. Если в состоянии, напиши отчет. Поговорим потом.

Ответить я не успела – Дон закрыл дверь.

Стоя перед окном с односторонним стеклом, я наблюдала за тем, как Бернс и Тейлор готовятся к допросу. Расстояние между их стульями было не меньше двух метров, так что никакого мира пока не наступило. Следующей в комнату вошла адвокат Рейнера, приятная женщина азиатской внешности. Судя по выражению лица, она явно была шокирована, а причина этого обнаружилась, когда появился Рейнер. Подбородок его распух так, что он едва мог говорить, а шею покрывали синяки. Похоже, в арсенале методов Стива было и избиение подозреваемых у них дома. Я бы ушла, но напомнила себе, что помогу Эндрю только в том случае, если останусь профессионалом и сохраню хладнокровие.

– Мы уже подали жалобу, – заявила адвокат.

Тейлор сложил руки на груди.

– Вы сопротивлялись аресту, Стивен. Вас с трудом удержали двое полицейских.

– У меня другое мнение, – возразила женщина.

Рейнер говорил медленно, с частыми остановками. Казалось, ему было тяжело даже дышать.

– Вы не даете мне покоя с того самого дня, как умер Лео. Меня это начало доставать… поэтому я и пошел к Эндрю. Хотел поговорить с другом. Но его дома не было. По крайней мере, трубку никто не снял.

– Решали, кого следующим столкнуть под поезд, а? – нахмурился Тейлор. – Мы же знаем, что вы склонны к насилию.

Рейнер посмотрел на него. Сидел он прямо, положив руки на колени, чтобы не выдать себя каким-нибудь жестом.

– Я просто хотел сделать хоть что-то нормальное, вот и все.

– Скажите, Стивен, вас впустил Пирнан? – После агрессивного завывания сержанта глубокий голос Бернса прозвучал особенно спокойно.

– Я позвонил, но мне никто не ответил.

– Чепуха! – фыркнул Тейлор. – На записи с уличной камеры наблюдения вы зафиксированы дважды: в двадцать два ноль пять и в двадцать два тридцать один. Вполне достаточно времени, чтобы шлепнуть его в ванне и подбросить перья и открытки. Там везде ваши отпечатки, даже на чайнике. Сделали дело, а потом еще и чайком побаловались?

– Притормози, Стив. – Дон наклонился и посмотрел коллеге в глаза. В этот момент инспектор напоминал человека, выведшего на прогулку бойцовую собаку и теперь изо всех сил старающегося удерживать ее под контролем.

– Я ждал его на площадке. – Рейнер посмотрел на инспектора, лишь едва повернув голову. – Я знаю Эндрю с тех пор, как он работал в банке, мы регулярно встречались, выпивали в баре…

Я сидела с ручкой над блокнотом. Объяснение представлялось мне вполне логичным. Скорее всего, Пирнан, зная, каково Рейнеру в банке, относился к нему с сочувствием и даже с благодарностью за компанию и за возможность разделить с кем-то одинокий вечер дома.

– Тебя это заводит, да, Стивен? – Тейлор подался через стол. – Ты же ловишь кайф, убивая этих могущественных, самодовольных богачей! Поэтому и фотографируешь? Ты ведь щелкаешь их потом, да?

Бернс бросил на сержанта предостерегающий взгляд и, наклонившись, неслышно шепнул что-то.

Когда Рейнер снова заговорил, голос его дрожал сильнее прежнего, и паузы между словами следовали одна за другой:

– Я же вам говорил. Мне нечего скрывать. Я ходил навестить друга, вот и все. Не знаю, почему его убили. Это так страшно… Сначала Лео, теперь Эндрю…

Плакал Рейнер или нет, сказать трудно: плечи его вздымались, но ни малейшего звука он не издавал. Вернувшись ко мне, Дон впервые со времени смерти Пирнана застал меня спокойной.

– Это не он, Дон, – сказала я. – Но насчет чего-то он явно лжет. Все признаки налицо.

Инспектор сел напротив, с очевидной настороженностью принимая очередную странную теорию.

– Об этом говорит язык его тела, – добавила я.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда человек лжет, он перестает жестикулировать, зажимается. Все его внимание сосредоточено на том, чтобы выстроить и поддерживать ложь. Часто бывает так, что он не реагирует даже на прямые обвинения. Разве ты не видел, как он напряжен? И еще одно. Рисунок стресса в речи рассихронизирован – долгие паузы, затем вспышки болтливости. Явно избыточный визуальный контакт – он пытался убедить вас, что говорит правду.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь. – Бернс сцепил руки за затылком, как будто ему требовалось поддерживать голову.

– Это не может быть он. Эндрю выходил выпить с кем-то, и его не было дома, когда пришел Рейнер. Но он что-то знает, пытается это скрыть и не выдерживает напряжения.

– В квартире повсюду отпечатки Рейнера. Мы просмотрели записи с наружных камер наблюдения, и он – единственный, кого удалось опознать.

Я покачала головой:

– Просмотри записи еще раз. Уверена, он действительно бывал здесь каждую неделю.

– Это должен быть он. Мы опросили всех служащих банка за последние пять лет – и ничего. Ни малейшей зацепки.

– Присмотрись к тем, кто ближе к дому. Что у него с родственниками и знакомыми?

– Говорю тебе, там ничего нет! – раздраженно бросил Бернс.

– Извини, Дон, но, думаю, вы не за того взялись.

Инспектор посмотрел на меня в упор.

– Послушай, Элис. Я приму к сведению все, что ты тут сказала, но, полагаю, тебе надо поехать сейчас домой и немного отдохнуть.

Я скрипнула зубами. Бернс просто перестал меня слушать, что было ему не свойственно. Если ты мелкая щуплая блондинка, будь готова, что к тебе относятся как к ребенку. И все равно, когда такое случается, бывает неприятно. Особенно если я права. Я сунула в сумку бланк и торопливо, пока не сказала чего-то такого, о чем могла бы потом пожалеть, вышла из комнаты.

От цветов я избавилась в субботу – а до этого старалась не заходить в кухню без особой необходимости, хотя запах гардений был настолько сильным, что мне было трудно дышать. Оставляя цветы в мусорном ящике, я ощутила укол вины, хотя и понимала, что так нужно. Хочешь идти дальше – не зацикливайся. Я надеялась, что мое оцепенение продлится до задержания преступника, но занять себя хоть чем-то оказалось нелегко. Я дважды прочитала последнюю распечатку ХОЛМС, выискивая возможные зацепки, но так ничего и не раскопала. Поиски можно было бы сравнить с попыткой сложить дом из кирпичей разного размера, но и не думать обо всем этом не получалось. О том, чтобы смотреть телевизор, не было и речи – стоило только сесть, как мысли устремлялись на Ломбард-стрит.

У меня был лишь один способ сохранить спокойствие. Вообще-то, я терпеть не могу стричься, но иногда сама удручающая скука этой процедуры действует расслабляющим образом. Стилист в салоне на Элизабет-уэй из вежливости промолчала, увидев мои секущиеся концы. Под безжалостным светом лампы вид у меня был измученный и нездоровый. Другие посетительницы вовсю обсуждали детали своей любовной жизни и финалисток танцевального конкурса. Из салона я вышла с сияющими дорогими волосами и вакуумом в том месте, где обычно кружили мысли.

У витрины газетного киоска в глаза бросился заголовок – «БАНК «ЭНДЖЕЛ» ПРЕКРАЩАЕТ БИРЖЕВЫЕ ОПЕРАЦИИ». Я тут же купила «Индепендент». Интересно, что почувствовал убийца, узнав о падении банковской империи? Статья оказалась малоинформативной: из нее следовало лишь, что Совет по ценным бумагам и фьючерсам отозвал у банка лицензию и что соответствующие органы занялись расследованием «серьезных нарушений». Разумеется, репутация банка серьезно пострадает, а сам он, возможно, и не откроется больше. Почему-то вспомнился Хенрик Фрайберг. Долгие годы ему приходилось терпеть самоуверенность и зазнайство босса, и теперь он, по крайней мере, вздохнет свободно. По дороге домой я подумывала зайти в кофейню, но перспектива попасть в веселую компанию заставила меня отказаться от этой мысли.

В прихожей я в какой-то момент поймала в зеркале свое отражение – волосы плавно скользили по плечам, в кои-то веки я выглядела презентабельно. За спиной стоял, одобрительно улыбаясь, Эндрю. Я резко повернулась, и он исчез. На какое-то время я просто застыла с взметнувшейся к губам рукой.

К вечеру я выскоблила пол в ванной, протерла книжные полки и уничтожила, наверное, всех обитавших в квартире микробов. Телефонный звонок застиг меня сидящей на полу в полном изнеможении. Женщина на другом конце линии несла какой-то бред. Мозг мой работал так медленно, что я не сразу узнала задыхавшуюся от волнения Лолу.

– Получила роль! Я ее получила! – радовалась она. – Целых три эпизода «Жителей Ист-Энда»!

Я пробормотала какие-то поздравления, но, должно быть, недостаточно убедительно.

– Что случилось, милая? – заволновалась моя подруга.

– К тебе можно приехать, Ло?

– Ну конечно! Буду ждать.

Лолу не проведешь. По крайней мере, мне это никогда не удавалось – она замечает даже малейшую фальшивую нотку в моем голосе. Обычно подруга бросается мне навстречу и обнимает, но на этот раз она просто стояла на пороге своей студии на Боро-роуд, беспомощно опустив руки. Я прошла за ней в крохотную комнатушку и упала на диван. А потом сказала, что случилось, и у нее глаза полезли на лоб. Пока я излагала подробности, Лола держала меня за руку и выискивала на моем лице признаки опасности.

– Невероятно… – прошептала она. – И что за больной ублюдок мог такое сделать?

Пока подруга готовила чай, я оглядела студию. Двенадцать квадратных футов, с круглосуточным заведением внизу. Каждую ночь Лола засыпала под ругань пьянчужек из-за дорогущего пива. Единственный плюс заключался в низкой цене – квартиру подруге сдал знакомый актер, получивший работу в Нью-Йорке. Пораженные плесенью стены прятались за постерами «Уэст-Энд шоу». Звездный состав «Матильды» лучезарно улыбался со стены над дымоходом, и, глядя на них, хотелось верить, что жизнь – одно долгое чудо. Лола провела рукой перед моим лицом, будто проверяла зрение.

– Ты ведь сейчас не здесь? – спросила она.

– То есть?

– Ты в пузыре. Держу пари, даже не плакала.

Я покачала головой. Может быть, именно эта моя неспособность расслабиться, дать волю чувствам и расстроила Лолу, но стоит ей начать, и остановить ее уже невозможно. Плакать она может бесконечно и по любому поводу, и мне не оставалось ничего другого, как только обнять ее за плечи и ждать. Через какое-то время она немного успокоилась, но глаза ее потемнели по меньшей мере на два тона, а ослепительная улыбка погасла.

– Это ты должна плакать, а не я, – пробормотала она.

– Приходится держаться. Я должна выяснить, кто это сделал.

– Я тебе помогу, Эл. Только скажи, что нужно.

Лола всячески убеждала меня остаться, но я не могла больше ни говорить об Эндрю, ни нести ее боль вдобавок к своей. Я ушла от нее, когда уже стемнело, но не стала брать такси на Боро-роуд, чтобы не будить щемящие душу воспоминания о нашей с Пирнаном последней поездке. В пабах под Тауэр-Бридж завсегдатаи делали последние заказы. Я постояла у перил, наблюдая за отправляющимся в Гринвич круизным пароходиком с веселыми пенсионерами, визжащими под «Би-Джиз». Нервный фальцет «Лихорадки субботнего вечера» долетал до берега с опозданием на пару тактов.

К тому моменту как я поравнялась с Музеем дизайна, решение созрело окончательно. Может быть, помог свежий воздух. Я поняла, что слезы подождут, пока убийца не будет найден. Утром надо еще раз пройтись по всем материалам, проверить, не упущено ли что. У Китайской пристани еще слонялись какие-то люди, но шум толпы стих, когда я свернула на променад. Дорожка вдруг опустела. Я спешила, думая только о том, как бы добраться поскорее домой и зарыться под одеяло. Не глядя по сторонам и ничего не замечая, по привычке свернула к автостоянке – так было короче. Я не слышала чужих шагов, не слышала вообще никаких звуков, но перед глазами вдруг все померкло. Руки беспомощно хватали воздух, но впереди не было ничего, кроме бесконечной тьмы.

Кто-то натянул мне на голову пакет, и каждая попытка вдохнуть заканчивалась тем, что я давилась пластиком. Шок парализовал меня на несколько секунд, но я знала, что должна бороться, иначе закончу как Джейми Уилкокс – еще одним трупом для Бернса.

Он тащил меня по тротуару, и мои каблуки скребли асфальт. Я врезала ему локтями по ребрам и, должно быть, застала его этим врасплох, потому что он разжал руку. Дышать стало легче. Изловчившись, я со всей силы пнула его ногой. Каблук угодил ему в голень, и он взвыл от боли. Крикнуть я не успела – убийца снова затянул пакет.

Где-то близко, в нескольких метрах, скрипнула дверь. Меня толкнули вперед, на землю… Кто-то протопал мимо… Шаги удалялись к реке…

Я сорвала пакет и немного поморгала… В оранжевом свете уличного фонаря вырисовался старик. Он смотрел на меня сверху вниз через толстые бифокальные стекла белесыми из-за катаракты глазами. Воздух вырывался у меня из легких резкими хрипами. Несколько секунд я оставалась совершенно спокойной. Схватка не на жизнь, а на смерть – лучшее средство от плача по себе несчастной.

– Ты как, милая? В порядке? – спросил незнакомец. – Не иначе как поскользнулась на этой чертовой ступеньке. Я им давно говорю, чтобы поставили здесь фонарь.

– Вы кого-нибудь видели? Кого-то, кто убегал?

– Дорогуша, я только покурить вышел, – смутился старик. – Ничего не видел.

Я хотела сказать, что его никотиновая зависимость, возможно, спасла мне жизнь, но он уже поспешил в дом. Я села. Мне повезло – упала не на тротуар, а на траву. Значит, и следов стычки не будет, кроме разве что синяка. Пакет из прочного черного пластика, который напавший натянул мне на голову, ничего особенного собой не представлял, но задушить вполне мог бы. Точно такой же убийца использовал при нападении на Джейми Уилкокса на Гаттер-лейн. Но зачем нападать на меня? Его цель – люди, работавшие в банке «Энджел». Что-то тут было не так.

Адреналиновый шок нагрянул раньше, чем я успела подняться. Меня трясло. Тыча в кнопки дрожащими пальцами, я набрала номер Бернса. Судя по шуму на заднем плане, он был в каком-то пабе.

– Оставайся на месте, Элис. Я сейчас. – Он произнес это так, словно сам только что пережил нападение.

В спальне я осмотрела себя перед зеркалом. Порванная юбка и пятно от травы на топе. Зато лицо производило куда более сильное впечатление – из зеркала на меня смотрели пустые, ввалившиеся глаза. Прибывший вскоре Бернс выглядел непривычно щеголевато: темные волосы аккуратно – в кои-то веки – причесаны, рубашка отглажена. Даже сбросив лишний вес, он все равно напоминал регбиста – плотный, крепкий, надежный. И плечи… на таких можно рыдать часами.

– Ну и видок у тебя! – охнул он.

Я рухнула на кухонный стул.

– Привет, Дон.

Порывшись в шкафчиках, инспектор отыскал бутылку бренди и щедро плеснул в стакан.

– Выпей. Помогает. – Он прошел за мной в гостиную и внимательно, не сводя с меня глаз, выслушал весь рассказ. Когда я протянула оторванный кусок пакета, Бернс осторожно взял его и осмотрел, держа в вытянутой руке, словно надеясь, что тот исчезнет.

– Отдам завтра в лабораторию. Тейлор точно не обрадуется: вся его теория насчет того, что Стивен Рейнер – тот, кого мы искали, летит к чертям. Кстати, Рейнер все еще за решеткой.

Мой шок как будто передался и Дону. Он так сжал кулаки, словно пытался раздавить бразильский орех голыми пальцами. Еще несколько минут назад инспектор праздновал успех, уверенный, что арестовал того, кого следует, и что второй убийца обезврежен.

– Элис, тебе нужна полицейская защита, – заявил он.

– Спасибо, обойдусь. – Тех ночей, что я провела в душном номере отеля при расследовании дела Кроссбоунз, мне хватило на всю жизнь.

– Почему он просто не перебросил тебя через плечо? – пробормотал Бернс.

– Он довольно сильный. Если бы не тот старичок, я бы и пикнуть не успела. – Я снова посмотрела на инспектора и лишь теперь заметила, что он еще и гладко выбрит. – Кстати, а где ты сегодня был?

– Встречался с коллегой. Кое-кто пригласил меня на обед.

Дон заметно смутился, и я ощутила укол вины. Скорее всего, у него было свидание, первое после развода.

– В любом случае оставаться одной тебе нельзя. – Он снова переключился в рабочий режим. – Я лягу на диване.

– Не смеши меня. Дверь крепкая, замок надежный. Обойдусь без телохранителя.

– Я останусь. – Бернс решительно, словно готовясь к схватке, подвигал плечами, и я поняла – спорить бесполезно. Переубедить его мог разве что бульдозер, и мне ничего не оставалось, как приготовить вторую постель.

В ту ночь нам обоим не спалось, и я слышала, как скрипит кровать в комнате Уилла. Почему убийца выбрал меня своей очередной целью? До сих пор его жертвами становились мужчины, работавшие в банке «Энджел». Может быть, причина в моих отношениях с Эндрю? Или он переключился на следственную группу?

Я задремала лишь ближе к рассвету, а когда открыла глаза, Бернс стоял в дверях с чашкой чая. Оставив чашку на прикроватном столике, он поспешно удалился. Самочувствие мое оставляло желать лучшего. Особенно болели плечевые мышцы. Я, должно быть, потянула их, когда отбивалась от нападавшего. Душ прогнал остатки сна, и я натянула шорты и футболку.

– Никаких пробежек, – предупредил Дон. – Боже мой, да на тебя же напали!

Я обернулась от двери:

– Ну, стану я прятаться, как пугливый заяц, а что толку?

– Господи! Тебя убеждать – все равно что с Дартом Вейдером[73] договариваться. – Инспектор вскинул руки, будто защищаясь от летящих снарядов.

Не обращая на меня внимания, он сварил кофе, сделал тост и поджарил яичницу. И это человек, несколько лет питавшийся фастфудом, проглатывавший гигантские «макзавтраки» в машине.

– Чем займешься сегодня? – спросил он меня. – Я веду своих мальчишек в Гайд-парк; если хочешь, присоединяйся.

– Спасибо, я, наверное, просто отдохну. – Сообщать Дону о запланированном визите мне не хотелось.

– Вот и правильно. – Полицейский посмотрел на пустую тарелку. – Но вечером одна не оставайся. Завтра утром выставлю наблюдение.

Бернс ушел так быстро, что я не успела даже поблагодарить его. Перед тем как выйти на пробежку, я проверила мобильный. Сообщение от Хари пришло около десяти вечера. Его обычно мягкий, навевающий сон голос в этот раз звучал обеспокоенно. «Позвони, как получишь. Есть новости, но, боюсь, не самые хорошие, – сказал он и вздохнул. – Даррен исчез».

Небо уже расстилалось во все стороны чистой, светлой простыней. Я пересекла мост. Любителей воскресных прогулок становилось все меньше, и к пирсу Шедуэлл их не осталось совсем, а горизонт заполнили башни Кэнери-Уорф. Здания слегка подрагивали в знойном мареве, словно оторвались от земли, и поступавшие в кровь эндорфины действовали не хуже любых анестетиков. Может быть, убийца и не имел никакого отношения к вчерашнему нападению. Может, это Даррен, сбежав из палаты, пробрался к моему дому, разъяренный отсутствием интереса с моей стороны. Но почему он воспользовался пластиковым пакетом, как и Убийца ангелов? И потом, Даррен скорее ударился бы в свои фантазии, чем напал на меня. Я помнила выражение ужаса на его лице там, в больнице. Как будто у него на глазах какой-то незнакомец сбил с ног женщину. У станции Уоппинг я перешла на трусцу, хватая ртом перегретый воздух.

После душа я ввела в навигатор почтовый код из органайзера Эндрю и отдалась на волю джи-пи-эс. Особняк в Ричмонде, к которому привел меня прибор, оказался настолько огромен, что я еще раз проверила код – уж не ошиблась ли? Но нет, адрес был правильный. Я припарковалась. Огляделась. На Питершэм-Медоус мирно пощипывали травку коровы. Река неторопливо несла свои воды на восток, к Вестминстеру. Эндрю как-то упоминал, что его родители продали фамильный дом. Окон было столько, что и не сосчитать, а к двери вели внушительные ступени. Я даже струхнула, когда увидела идущего в мою сторону старика. По спине пробежал холодок – сходство было пугающим, как будто Эндрю, оживший, но постаревший лет на тридцать, седой, шел мне навстречу.

– Кого-то ищете? – спросил старик.

– Я – друг вашего сына, – ответила я.

Мужчина моргнул и протянул руку:

– Входите. Жена будет рада.

Проходя через холл, я взглянула на портреты. Смотревшие с холстов лица, обрамленные широкими белыми воротниками по моде восемнадцатого века, сохраняли фамильные черты и, судя по их выражению, вовсе не радовались чужакам, вторгавшимся на их территорию. Пирнан-старший остановился у деревянных дверей и, повернувшись ко мне, прошептал:

– Мириам примет вас, но, боюсь, она немного не в себе.

Сидевшая в кресле у окна женщина казалась слишком молодой, чтобы быть матерью Эндрю. Она рассматривала лежавший на коленях фотоальбом, но когда подняла голову, я увидела детское, почти свободное от морщин лицо. Но еще больше поражало застывшее на нем выражение гнева и неприятия. Похоже, полиция рассказала им что-то ужасное. Закрыв альбом, женщина выжидающе посмотрела на меня. Я выразила свое сочувствие по поводу смерти Эндрю.

– К нам никто не приходит, – пробормотала хозяйка дома. Как и у сына, глаза у нее были бледно-карими, а взгляд – пытливым.

– Я хотела бы спросить вас кое о чем, – снова заговорила я. – Может быть, вы знаете, с кем был Эндрю в тот вечер, перед смертью.

– Поздно задавать вопросы, – бросила Мириам и тут же, смягчившись, продолжала: – Извините. Просто все эти разговоры теперь бессмысленны. Мы до сих пор ничего не сказали его сестре. – Губы ее непроизвольно дрогнули. – Эндрю так много работал, что не замечал, сколь многое упускает.

– Он больше заботился о других, чем о себе?

Миссис Пирнан вцепилась в меня взглядом:

– Вы – его подруга?

– Мы только начали встречаться.

– Психолог. Конечно, он рассказывал о вас. – Лицо женщины на мгновение прояснилось. – Хотите посмотреть фотографии?

Я полистала страницы альбома. Эндрю на футболе. Эндрю в школьной пьесе. Эндрю с сестрой в домике на дереве. На всех снимках он был одним и тем же – долговязый, озорной, прячущий лукавую улыбку за тонкими пальцами. Появившийся у дверей Пирнан-старший как будто не замечал состояния жены. Я поблагодарила его за гостеприимство, и, провожая меня, он замедлил шаг:

– Я не знаю, что ей сказать. Это все какое-то безумие.

Не придумав подходящего ответа, я коснулась рукой его локтя.

– Мне нужно понять, как Эндрю связан с банком «Энджел».

Хозяин дома как будто разволновался.

– Банк был самым большим его благотворителем. Несколько месяцев назад Эндрю пришел ко мне и сказал, что ему противно вести с ними дела. Сказал, что хочет выйти из игры.

– И что вы ответили?

– Посоветовал не делать глупостей. Благотворительности нужно помогать. – Голос старшего Пирнана дрогнул. – Теперь жалею. Пусть бы занимался тем, к чему лежит душа. Может, был бы сейчас жив.

– Уверена, это не ваша вина.

В старческих глазах блеснули слезы.

– Вы ведь еще приедете к нам?

– Конечно, приеду.

Я уже уезжала, а отец Эндрю все еще стоял на верхней ступеньке. Оставалось лишь надеяться, что Бернс и Тейлор не станут разглашать всю информацию о смерти младшего Пирнана. Семья не выдержит, узнав, что их сына подозревают в причастности к убийствам.

В центре Ричмонда я припарковалась на боковой улочке. Этот пригород казался каким-то параллельным миром, где не случается ничего плохого. Мужчины в белом играли в крикет на лужайке, местные жители грелись на солнышке возле пабов… Но идиллическая картина не развеяла моих тревог. Почему Эндрю, несомненно привлекавший внимание многих девушек, так никого и не выбрал? Мимо, ведя за собой целый выводок белокурых детишек, прошла какая-то женщина. Эта чудная семейка могла бы послужить иллюстрацией для «Кантри лайф». Знай местные, что я сижу здесь, размышляя об убийствах и прочих мрачных вещах, они погнали бы меня из своего райского уголка.

Уйдя из больницы Гая, Иветта сделала хорошую карьеру. Ее новая квартира находилась на пятом этаже шикарного дома неподалеку от Батлерс-Уорф, и от ее порога мне были видны и теснящиеся яхты в доках Сент-Кэтрин, и склады в Уоппинге и Шедуэлле. Сама Иветта выглядела, как всегда, восхитительно в своем ярко-красном платье, вызывая в памяти примадонн старой школы, Ширли Бэсси и Дайану Росс[74]. Она обняла меня так крепко, что ребра напомнили о себе подзабытой болью, а потом провела в гостиную, где мы и расположились в обращенных к реке креслах. Я надеялась, что она не станет расспрашивать об Эндрю, но ходить вокруг да около было совсем не в стиле Иветты.

– Расскажи о нем, – попросила она.

Я вздохнула.

– Не могу. Пока не могу.

– Бедняжка. – Подруга посмотрела на меня сочувственно и с тревогой. – Все-таки думаешь, это имеет отношение к банку «Энджел»?

Я кивнула.

– Кто-то просто одержим идеей мести.

– Ванесса чем-то помогла?

– По ее словам, этот банк – настоящий ад.

– Слышала, как у них проходит отбор кандидатов. – Иветта скорчила гримасу. – В один год у них все интерны были девушки. Всё как в Голливуде в добрые старые дни: хороша в постели – работа твоя.

– Отдает средневековьем. – А ведь Ванесса Харрис действительно намекала, что женщин там эксплуатируют. Для женщин и мужчин-геев банк «Энджел» определенно был не самым приятным местом. И пожалуй, единственным, кто получал от этого удовольствие, был «настоящий» белый мужчина, который всем там распоряжался.

Иветта изо всех сил старалась меня отвлечь. Приготовила обед, отпускала шуточки по адресу банкиров. Послушать ее, так выходило, что Квадратная миля – прибежище моральных банкротов.

– Ты не самая рьяная их защитница, выходит? – усмехнулась я.

– Скажем так, немногие из них ходят в церковь. Системы наших взглядов точек пересечения не имют.

Я натянуто улыбнулась:

– Хорошо, что ты такая морально стойкая, а то ведь какой-нибудь управляющий хедж-фондом давно бы тебя соблазнил.

К десяти мой запал иссяк, и Иветта отвела меня в гостевую комнату. Открыв дверь, она немного смутилась – повсюду здесь были разбросаны свидетельства ее амбивалентных, в духе «любовь-ненависть», отношений с деньгами: шикарные платья ярких расцветок на спинках стульев, туфли «Джимми Чу» и «Маноло Бланик» на толстом ковре… Нам потребовалось некоторое время, чтобы расчистить пространство, и мне удалось забраться в постель. Утром я проснулась в твердой уверенности, что Эндрю жив, но потом увидела возле кровати сложенные штабелем шляпные коробки, и реальность нахлынула на меня в своем реальном обличье. Я сразу же поднялась и написала Иветте записку.

Первым делом я наведалась в больницу, узнать, есть ли новости о Даррене. Дежурная, заметно смущаясь, провела меня к пустой палате.

– Мы проверяли его каждые пятнадцать минут, но он взломал оконный замок.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, сколь легким был путь на свободу. Кэмпбелл всего лишь спрыгнул на травку с высоты десять футов и выбежал через ворота на Ньюкомен-стрит.

– Будем надеяться, что его скоро поймают. – Врач посмотрела на меня. – Он был очень взбудоражен и все говорил о какой-то специальной миссии, о ножах и ружьях.

Бодрости визит не добавил, и мне пришлось напомнить себе о том, что Даррен – всего лишь неуравновешенный молодой человек с психическими расстройствами. Опасаться, что он вернется с «АК-47» за спиной, не приходилось.

Температура еще держалась на тропическом уровне, когда мне на мобильный позвонил Стив Тейлор.

– Вы нужны в участке, быстро, – сказал он, и я даже не успела спросить зачем – сержант уже дал отбой.

В такси я говорила себе, что дело закрыто, что убийца пойман и посажен за решетку. Но Тейлор, встретивший меня в приемной, вел себя еще гаже, чем обычно. На его лице, пока мы шли к Лоррейн Бразертон, висела омерзительная улыбочка, маска, которую можно стянуть в любую минуту.

– Босс на совещании, Бернс на посылках. – Стив плюхнулся в кресло Бразертон с таким видом, словно это был его законный трон.

– Зачем звонили? – спросила я.

Тейлор посмотрел на меня из-под полуопущенных век.

– Даю шанс объясниться.

– Извините?

– Если станет известно, чем ты занималась, тебя просто выгонят. Ты снимала парней на обедах, посещение которых оплачивали мы.

– У вас неверная информация. Номер моего телефона Эндрю дала наша общая знакомая.

– Пирнан потратил на тебя целое состояние, ведь так? Держу пари, ты получила все, что хотела.

– Вы о чем?

Сержант помахал какой-то бумажкой.

– Выписка с банковского счета. Для начала он дал сто тысяч вашей больнице, потом потратил двенадцать тысяч в галерее Брутона. Одни цветы, которые он тебе послал, обошлись в двести фунтов.

Я не спорила – пыталась понять. Судя по всему, Эндрю обеспечил дальнейшее финансирование моих групп, настояв при этом на том, чтобы пожертвование прошло как анонимное. И насчет бабочки он солгал, сказав, что получил ее бесплатно, чтобы не смущать меня. Происходящее казалось чем-то нереальным. Тейлор, должно быть, потратил несколько дней на подготовку этого хода. Хода, после которого Бернс остался бы без единственного союзника.

– Ловко ты обставила беднягу Дона, да? – с притворным сожалением продолжал Стивен. – Он пробил дыру в нашем бюджете, а ты всего лишь охотилась за богатеньким бойфрендом. В твоих интересах рассказать, что именно случилось.

В конце концов я – только чтобы поскорее от него отделаться – назвала даты наших с Эндрю встреч: в студии Лолы, на пробежке в Риджентс-Парке, на частном показе, на обеде в «Кантине» и в «Серебряном петухе». Умолчала только о последней, когда Эндрю пришел ко мне ночью, – не хотела дарить сержанту праздник. Тейлор с важным видом записал все в протоколе и с задумчивым выражением лица прошелся по списку.

– Столько раз встречались, а ты так ничего и не заподозрила. А ведь считаешься большим специалистом по поведению, да?

– Я вам уже сказала, Эндрю к этому не причастен.

– Значит, тот факт, что нападения прекратились, а в его квартире воз и маленькая тележка улик, – это только совпадение? Кстати, Бернс рассказал тут о твоем маленьком приключении. Что ж, вам некого винить, кроме себя самой. Кто гуляет по ночам в одиночку, рано или поздно нарвется на грабителя.

Я пропустила этот выпад мимо ушей.

– Нападения продолжатся. Банк развалился, но его это не устроит. Он ненавидит не сам бизнес, а людей.

Тейлор откинулся на спинку кресла и с видом хозяина положил руки на подлокотники.

– Еще одно. Для протокола. – Он смерил меня оценивающим взглядом, снизу вверх. – Ваши с Пирнаном отношения носили сексуальный характер?

Я поднялась так резко, что стул отскочил от стены.

– Для таких, как вы, есть терапевтические группы.

– Бразертон не обрадуется, когда услышит все это. – Стив торжествующе ухмыльнулся. – Прыгай, пока не толкнули.

Выходя, я от души хлопнула дверью. Хотелось что-нибудь расколотить. Нетрудно понять, почему дети швыряют кирпичи в витрины – чтобы услышать, как все разбивается вдребезги, увидеть осыпающуюся на тротуар стену осколков. Пойти домой и успокоиться. Было еще тепло, и я даже немного вспотела, пока дошла до набережной Виктории. Рекламный указатель приглашал туристов посетить корабль ВМС Великобритании «Президент», но сам фрегат гостеприимным не выглядел. Многолетнее пребывание на открытом воздухе наложило свой отпечаток, и корпус своим тускло-серым цветом напоминал кожу кита. Дойдя до Брокен-Уорф, я увидела, что район изменился до неузнаваемости. Вдоль реки вытянулись бары, а прогуливавшиеся под солнышком мужчины носили шикарные костюмы, свидетельствовавшие о процветании бизнеса. Стоя в очереди за прохладительными напитками, я решила позвонить Бернсу, но не успела набрать номер – телефон зазвонил раньше. На дисплее появилось имя брата.

– Привет. Что случилось? – спросила я.

Уилл ответил не сразу, а когда он заговорил, звучало это так, словно слова были бусинками, которые он нанизывал на нитку.

– Здесь изумительно. Ты не беспокойся обо мне.

– Рада слышать. – В животе у меня уже закручивался тугой узел боли. Судя по голосу, брату было не легче. Похоже, я утратила способность защищать людей, даже себя.

– Посмотри на облака, Эл. И будь осторожна… В небе творится что-то странное…

Я хотела поговорить еще, но голос Уилла оборвался, а потом оборвалась и связь. Я забрала свой охлажденный чай и почему-то вдруг почувствовала, что должна последовать совету брата. Прошла взглядом по горизонту, повернулась – нигде ни облачка. Только белый след за пролетающим самолетом резал небо ровно пополам.

Воздух больше не двигался. Он повис над рекой, и даже баржи, словно впав в летаргический сон, медленно дрейфовали во время приливов и отливов. Примерно в том же положении оказалась и полиция: с каждым новым течением она меняла направление, но вперед не продвигалась. Я сидела на скамейке, стараясь представить, что случится, если убийцу не поймают: люди будут погибать, Тейлор – каркать, указывая на провалы босса, а Бернс потеряет работу. Я снова листала страницы своего отчета, испещренного примечаниями и подчеркиваниями. И все без толку. Убийца хладнокровно и четко планировал нападения, тщательно заметал следы, и при этом в его действиях не просматривалось сексуального мотива. Его целью были все сотрудники банка «Энджел», бывшие и нынешние. Похоже, каждый, кто подписал личный трудовой договор с этим банком, значился в его списке.

Я смотрела на свои записи, и мои мысли бежали быстрее и быстрее. Два пункта представлялись мне несомненными: Стивен Рейнер скрывал что-то на допросе, и Поппи Бекуит имела к происходящему какое-то отношение. Грешэм и Фэрфилд были ее клиентами, и ключики к убийствам следовало искать в их откровениях.

Время близилось к семи. Человек благоразумный отправился бы домой, но там, в квартире, еще слишком громко звучало эхо. Решение пришло само собой. Я поднялась и поспешила к идущему на север автобусу, на котором и доехала до Рафаэль-стрит. Звонить было бесполезно – охранник Поппи, этот ротвейлер в человеческом обличье, пришел бы в ярость, если бы я побеспокоила ее еще раз. Я села на низенькую каменную ограду напротив таунхауса Бекуит, рассчитывая, что ветви лайма скроют меня, если хозяйка выглянет в окно.

Наблюдая за парадом мужчин, приходящих и покидающих квартиру Поппи, даже самый закоренелый романтик проникся бы цинизмом. В восемь по ступенькам поднялся изнуренный трудами бизнесмен. Выглядел этот бедолага так, словно день-деньской сводил в Казначействе какие-то важные балансы. Через полчаса он вышел совсем другим человеком: без галстука, с глуповато-счастливой улыбкой на все лицо. Следующим клиентом был смутно знакомый мне музыкант. Прежде чем войти, он осмотрелся исподтишка, а на обратном пути бросил на окно Поппи томный взгляд, закурил и фланирующей походкой зашагал прочь.

К половине десятого я уже раскаивалась в своей глупости и собиралась уходить, но тут к дому подъехал синий «БМВ». Я склонилась над телефоном, притворившись, что просматриваю сообщения, а когда подняла голову, чуть не ахнула от удивления. Из машины вылез Хенрик Фрайберг, одетый в тот же несуразный костюм, который носил в банке. Выглядело это странно, потому что банк аудиторы закрыли. Не успела я решить, что делать, как Фрайберг исчез за дверью. Вырвавшаяся из открытого окна красная штора затрепетала, как флаг победы.

Попытка дозвониться до Бернса не удалась, его номер был занят. Но уйти я снова не успела – Фрайберг вышел из дома. В его походке появилась легкость, он шел пружинистым шагом, точно получил инъекцию храбрости и уверенности. Я быстро пересекла улицу и стала ждать его возле «БМВ». Увидев меня, банкир вспыхнул от злости и смущения и тут же, стыдливо опустив голову, попытался нырнуть в машину. Услышав, как щелкнули замки, я ловко запрыгнула на пассажирское сиденье. Онемев от шока, Хенрик съежился за рулем.

– Мистер Фрайберг, давайте поедем в какое-нибудь тихое место. Пожалуйста, – попросила я.

Он в точности следовал всем моим указаниям, и за время поездки мне стало понятно, как ему удалось так долго продержаться на посту заместителя Кингсмита. Фрайберг был типичным бета-самцом, готовым подчиняться любой более сильной личности. Наверняка и Поппи держала его под своим шестидюймовым каблуком. В салоне пахло дорогим мылом. Должно быть, выбрав обслуживание по высшей категории, он потом принял душ, чтобы явиться домой чистеньким и свежим.

Мы заехали в какой-то тупик неподалеку от Найтсбридж-роуд, но Хенрик остался за рулем, уныло глядя строго вперед, как будто машина еще продолжала движение.

– Как вы меня выследили? – пробурчал он.

– Давно навещаете Поппи?

Взгляд Фрайберга отскочил от моего лица, как теннисный мяч от стены.

– Я встречался с партнером по бизнесу, и вас это совершенно не касается. – Он уже запинался, а на его верхней губе собирались капельки пота.

– Послушайте, я не собираюсь ставить вас в неловкое положение. Но вам может угрожать опасность. Некоторые из жертв были клиентами Поппи. Вы ведь знаете, да?

Банкир явно терял самообладание. Он открыл и закрыл рот, не произнеся ни звука, как механическая игрушка. Его седые волосы рассыпались и упали на лоб. Я испугалась – не болен ли он? – и, наклонившись, попыталась заглянуть ему в глаза.

– Я хочу… стараюсь не видеться с ней, но не получается. Пожалуйста, не говорите моей жене. Я все сделаю… – захныкал Фрайберг. Перспектива разоблачения, похоже, пугала его даже больше потенциальной опасности.

– Это не мое дело. Разумеется, я ничего ей не скажу.

Однако мои заверения не произвели должного впечатления на Хенрика. Он по-прежнему смотрел вперед, держась за руль, как будто это был его единственный шанс сохранить рассудок. Я подождала несколько минут и вышла из машины, предоставив ему возможность самому справиться с приступом паники. Вся эта стычка с ним не принесла ровным счетом никакого результата. Мне лишь удалось узнать, что услугами Поппи пользовался еще один служащий банка «Энджел». С таким же успехом я могла бы и дальше сидеть на стенке и считать звезды.

Шел уже двенадцатый час, когда я наконец взяла курс домой. Над крышами Найтсбриджа висел полумесяц, болезненно-бледный на фоне ясного неба. Автобус тащился невероятно долго, так что времени все обдумать было в избытке. Я уже жалела, что сунулась к Фрайбергу. К напряжению, связанному с необходимостью скрывать визиты к Поппи, добавились проблемы с банком, по которому, как тараканы, ползали теперь аудиторы. Все это подталкивало его к краю. Автобус остановился как вкопанный у станции «Виктория», возле группки туристов, дожидавшихся поезда. На их лицах уже застыло то отстраненно-выжидательное выражение, которое свойственно людям в начале долгого путешествия. Мои мысли понесло к последней поездке Эндрю в Париж, но я вовремя загнала их поглубже.

На Провиденс-сквер путь мне преградила пожарная машина. Скорее всего, кто-то слишком разгулялся, и разведенный для потехи костер вышел из-под контроля. Отблески уже отражались на белых ликах зданий. Неподалеку толпились зеваки из числа местных жителей. Свернув за угол, я сразу поняла, в чем дело. Горел микроавтобус Уилла. Зрелище напоминало внушительный фейерверк, пламя выстреливало из окон и устремлялось в ночное небо. Я попыталась пробиться сквозь толпу, но оцепление из трех пожарных никого не пропускало. Огонь набирал силу, и они, должно быть, опасались, что он перекинется на другие машины. Я невольно зажмурилась, вспоминая, сколько лет Уилл прожил в машине, упорно отказываясь войти в дом, а когда открыла глаза, увидела на другой стороне площади Даррена. Он сидел на белом скутере и уехал раньше, чем я успела что-то сделать.

В конце концов мне удалось найти полицейского и объяснить, что микроавтобус принадлежал моему брату. Записывая показания в блокнот, он неодобрительно покачал головой.

– Это все детишки. Выставляются друг перед другом, а потом устраивают такое вот на спор.

– Я знаю, кто это устроил.

Я назвала Даррена Кэмпбелла и объяснила, что он сбежал из больницы. Явно заинтригованный, полицейский все записал. Похоже, реальная ситуация оказалась даже более интересной, чем сцены из «Жителей Ист-Энда». Я посмотрела на микроавтобус. Струя воды била в переднее окно. Что-то приглушенно грохнуло, и крышка капота отлетела в сторону. Я прошла по разлившейся маслянистой воде и устало поднялась по лестнице, уже не думая о возможной опасности. Даррен наверняка успел умчаться далеко-далеко. Вот только зачем ему вообще понадобилось поджигать автомобиль? Может, он увидел мое имя на табличке у парковочной стоянки? Странно, но я нисколько не расстроилась из-за сгоревшей машины. И даже тот факт, что парень, мысли которого кружатся вокруг ножей и ружей, разгуливает на свободе и, может быть, выбрал меня своей целью, не казался мне особенно важным. Значение имело только одно: поиски убийцы Эндрю. Эмоции притупились, предохранительный механизм отключился, и я понимала: это проблема. Мне следовало испытывать страх, но предупреждающие знаки больше меня не останавливали.

На следующее утро еще до завтрака я позвонила Бернсу и оставила короткое сообщение о посещении Фрайбергом Поппи, а потом вышла на улицу посмотреть, что осталось от микроавтобуса. Утреннее небо было уже не голубым, а серым, но духота ощущалась еще сильнее. Авто при свете дня выглядело даже хуже, чем ночью. Все, что от него осталось, – это обгоревший остов. Подушки сидений представляли собой комки обугленной кожи, все окна были разбиты. Щебеночно-битумное покрытие поплыло от высокой температуры под колесами, и оси вплавились в площадку.

Не успела я вернуться, как позвонил Хари. Привычное хладнокровие наконец изменило ему, а услышав о том, что пожар, возможно, устроил Даррен, он вообще пришел в ужас.

– Почему ты мне не позвонила? Ты могла бы остаться у нас.

– Может, это и не так. Может, я слишком остро на все реагирую. В любом случае не думаю, что он по-настоящему опасен, – возразила я.

– А что, по-твоему, означает «по-настоящему»? Даррен уже напал на тебя один раз, больше рисковать нельзя.

Я постаралась занять день делами. Среди писем, поступивших на мою рабочую почту, обнаружилось приглашение от клиники при медицинском колледже в Сиэтле. Мне предлагалось прилететь и заняться обучением их интернов. В иной, идеальной ситуации я бы без раздумий запрыгнула в самолет. Гуляла бы у Пьюджент-Саунд, слушала вечерами музыку на Джексон-стрит и делала вид, что ничего не случилось. Я еще обдумывала план бегства, когда снова зазвонил мобильный. После короткой неуверенной паузы в трубке прозвучал негромкий голос:

– Это Софи.

Я не сразу поняла, что разговариваю с женой Макса Кингсмита.

– Рада слышать.

Миссис Кингсмит спросила, не могли бы мы встретиться, попить кофе. Ее голос показался мне немного напряженным.

– Могу прийти к вам, – предложила я.

– Вообще-то, я здесь уже на стену лезу. Лучше бы сходить куда-то.

Встретиться договорились в Ковент-Гардене. Я снова уловила дрожь в голосе Софи. Уровень ее беспокойства явно зашкаливал. Учитывая, сколько коллег ее мужа погибли, она, наверное, видела потенциального убийцу в каждом встречном.

Сгустившиеся к вечеру тучи стремительно неслись по потемневшему небу. Люди раскрывали зонтики. Я едва успела вскочить в автобус у Тауэрского моста, как в стекло ударили первые капли. У входа в танцевальную студию на Флорал-стрит, возле Ковент-Гардена, собралась кучка женщин в трико. Я бы с удовольствием к ним присоединилась: час ударной аэробики – идеальный способ избавиться от стресса.

Софи встретила меня уже знакомой застенчивой улыбкой, и я снова подумала, что она плохо соответствует общепринятому представлению о супруге миллионера. Привлекательная, но при ее атлетическом сложении больше подходящая на роль спортсменки, чем статусной жены. Жену банкира в ней выдавали только бриллиянтовые сережки, которые можно было бы, наверное, обменять на «Альфа Ромео». Мы погуляли несколько минут, прежде чем я заметила мужчину в темном костюме, следующего за нами по Беттертон-стрит.

– Твой? – незаметно кивнула я в ту сторону.

– Еще хуже лабрадора. – Миссис Кингсмит смущенно кивнула. – Даже до туалета меня сопровождает.

Мы устроились в кафе «Поэтри», а телохранитель остался снаружи. Каждый раз, когда я оглядывалась, он был там, за дверью. Впрочем, выглядело выбранное нами заведение совершенно безобидным. Основную часть публики составляли молодые люди с пижонскими прическами, строчившие стихи в блокнотах под одобрительными взглядами развешанного на стенах Руперта Брука[75].

– Полиция рассказала нам об Энди Пирнане. – Голос Софи снова дрогнул. – Я знала его не очень хорошо, но всегда им восхищалась. Совестливый человек.

Я хотела признаться, что встречалась с ним, но это помешало бы разговору. Моя собеседница выглядела не очень здоровой, а бессонница оставила на ее коже восковой оттенок.

– Как ты со всем этим справляешься? – спросила я ее.

– Не очень хорошо. – Софи неловко улыбнулась. – На всех срываюсь. Хлопнет дверь – у меня сердечный приступ.

– Знаешь, расследование все же продвигается.

– Правда? – обрадовалась миссис Кингсмит. – Кого-нибудь арестовали?

– Пока еще нет, но у них есть серьезные версии.

– Вот только Николь эти версии уже не помогут. Я слышала, что сделал Лиам. Невероятно, он же был от нее без ума! – Софи нахмурилась и сразу же как будто постарела на несколько лет.

– А как твой муж?

– Как всегда. Если он и боится чего-то, я узнаю об этом последней. Когда Макс сказал, что банк закрывается, я обрадовалась, думала, что уж теперь-то он будет чаще бывать дома, но он все дни проводит с адвокатами. Они намерены подать апелляцию.

– Макс вообще говорит, как он себя чувствует?

– Старается избегать этого. Сказать по правде, я всегда хотела только одного: проводить с ним больше времени. Но он живет в каком-то своем мире. Даже к Молли не заглядывает. Иногда мне хочется отделать его так, чтобы живого места не осталось. – Кингсмит коротко рассмеялась и тут же накрыла ладонью рот. – Извините, вырвалось.

– Я бы забеспокоилась, если бы вы оставались спокойной. Но вы хотя бы с мамой поговорить можете.

– Она удивительная.

– Как у нее с Максом?

– Мама говорит, что я должна уйти от него. – Софи судорожно вздохнула. – Считает, что я заслуживаю лучшего. Она, конечно, не права. Макс ведь не всегда был таким. Просто сейчас он под таким давлением… – Она помолчала и посмотрела на меня. – А как ты? Ты ведь живешь с кем-то?

Я покачала головой:

– Слишком много работы.

– И расслабиться некогда. – Супруга банкира сочувственно улыбнулась. – У меня то же самое. Даже поплавать не могу. Друзья, с которыми я ходила в бассейн, все из банка, и полиция предупредила, что нам лучше не выходить.

Мы проговорили, наверное, еще час. О чем бы ни заходила речь, Софи неизменно возвращалась к мужу. Рассказала, как они познакомились. Поначалу она ему отказала – уж слишком велика разница в возрасте, – но Макс не сдавался, забрасывал ее письмами, звонил. И в конце концов она уступила. Кингсмит упомянула о каких-то конфликтах с мужем, но развивать эту тему не решилась и замолчала. Меня так и подмывало рассказать о существовавшей в банке практике отбора девушек-служащих, но я все же удержалась от соблазна. Мы уже расставались, когда она, искоса взглянув на меня, сказала:

– Иногда я думаю, что если бы любила его меньше, было бы легче.

– Понимаю. В такой ситуации чувствуешь себя беззащитным.

– Я не за себя боюсь – за Молли. – Глаза моей собеседницы округлились от страха.

– Все будет хорошо. За вами есть кому присмотреть. – Я кивнула в сторону расположившегося у окна телохранителя.

Мы вышли, и Софи порывисто обняла меня. Охранник подавил зевок. Бедняга, наверное, мечтал об опасности, о чем-то таком, что развеяло бы скуку. Они с миссис Кингсмит направились к метро – каждый сам по себе, как рассорившаяся пара.

Я не спеша прошла через Сохо. Этот район всегда был моим любимым – окруженный торговыми улочками, он решительно сохранял свою порочную репутацию. Возле стриптиз-клубов, книжных магазинов для взрослых и массажных салонов слонялись немолодые мужчины. Крошечные китайские ресторанчики едва справлялись с наплывом клиентов. Я уже и не помнила, когда в последний раз ела по-настоящему, но не поддалась даже запаху пекинской утки. Смотреть на парочки за романтическим обедом – это было бы слишком.

В восемь я поймала такси и поехала домой. В кармане жужжал телефон, но в тот момент мне не было дела ни до мамы с ее распрекрасной виллой, ни до Бернса, которому вдруг приспичило поговорить. Моей бесшабашности хватило до Провиденс-сквер. Поднявшись по лестнице, я наконец почувствовала, что могу расслабиться, и тут же услышала какой-то звук в гостиной. Мои ноги вросли в пол, хотя я и понимала, что надо бежать. Кто-то пришел сюда раньше и теперь стоял всего лишь в нескольких метрах от меня, по другую сторону двери.

– Ты что делаешь, Эл? – Лола проковыляла в прихожую, протирая заспанные глаза.

Я уже занесла над головой бутылку с вином, готовясь обрушить ее на голову непрошеного гостя.

– Приняла тебя за грабителя. Ты зачем свет выключила?

– Прилегла на диване и уснула. Ты же не ответила на мой звонок, вот я и забеспокоилась.

Мне не хватило духу объяснить, что сочувствием делу не поможешь – когда обо мне начинают заботиться, я расклеиваюсь. Вместо этого я прошла в кухню приготовить чаю, но руки у меня дрожали, и молоко растеклось по столу.

– Тут твой друг приходил, – сообщила Лола. – Долго не задержался. Сказал, что еще вернется.

– Ты о ком?

– О Даррене. – Подруга размешивала сахар в чашке. – По-моему, у него что-то важное. Может, тебе стоит ему позвонить.

Я схватила ее за руку:

– Послушай меня, Ло. Это он меня преследует. Он опасен. Не разговаривай с ним больше.

– Так это он – преследователь? – изумилась моя гостья. Представления о человеческой натуре у нее весьма своеобразные. Заключенный из камеры смертников мог бы запросто убедить ее, что он чист, как свежий снег. – Послушай, Эл… – Она внимательно на меня посмотрела. – Тебе не следует оставаться одной.

– А как же Нил?

– Не помрет. – Лола лукаво улыбнулась. – И пусть не расслабляется.

Я обняла ее, и мы отправились на поиски чистого постельного белья. В холле отчаянно мигал автоответчик. Пришлось прослушать. Первое сообщение было от Тейлора, извещавшего о том, что он доложил Бразертон о моем непрофессиональном поведении. Сержант говорил важным тоном, с театральными паузами между предложениями, как будто попыхивал при этом кубинской сигарой. Контракт со мной будет со дня на день аннулирован. Следующее сообщение – тридцать секунд молчания и тихого дыхания. Потом щелчок. Отбой. Последнее же сообщение, с густым, как шотландский туман, акцентом пришло от Бернса. Я стерла все и нырнула в постель.

На следующее утро Дон Бернс ожидал меня в «Браунз». Я хотела спросить, знает ли он, что его заместитель копает под меня и добивается моего увольнения, но время для таких новостей было, похоже, не совсем подходящее.

– Стивен Рейнер раскрыл нам свой маленький секрет, – сообщил инспектор. – Когда ты написала про Фрайберга, я спросил, что ему известно о Поппи. Тут все и открылось. Как начал, так уже и остановиться не мог.

– И что он рассказал? – заинтересовалась я.

– Рейнер подслушал на работе, как кто-то говорил, что Поппи – любимица всей верхушки. Достать ее адрес оказалось нетрудно. Два-три вечера в неделю он ходил на Рафаэль-стрит и фотографировал. Думал использовать снимки для шантажа, если его попытаются уволить. А потом допустил ошибку. Рассказал обо всем другу на вечеринке, а через несколько дней обнаружил, что камеру украли. Там было с полдюжины служащих банка, включая всех жертв.

– И ты думаешь, что убийца использует снимки как своего рода руководство. Все, кто бывал у Поппи, теперь в его списке.

Телефон зазвонил раньше, чем Бернс успел ответить. Некоторое время инспектор слушал голос из трубки, и я видела, как он меняется в лице. Выслушав, он убрал телефон в карман.

– Хенрик Фрайберг пропал.

Мы сели в его машину. Дон хмурился, и я знала, о чем он думает. Фрайберг был одним из постоянных клиентов Поппи, и, конечно, Рейнеру не составило труда щелкнуть его у входа в дом.

По дороге я размышляла о Стивене Рейнере. Он верил, что его единственный союзник – босс. Может быть, даже надеялся, что когда Грешэм уйдет в отставку, он автоматически займет его место. Когда мы разговаривали, Стивен показался мне таким слабым… Если убийца пользовался сделанными им фотографиями, чувство вины могло подтолкнуть его к краю.

Тем временем мы уже подъезжали к Уэст-Энду. Я посмотрела в окно. В Мейфэре миллионеров живет больше, чем в любом другом районе города, но пешеходы здесь изо всех сил старались не показаться богатыми. Вид у большинства был неряшливым и богемным, как у художников или вышедших на покой актеров.

Бернс свернул на узкую улочку. Хотя отсюда и открывался вид на Гайд-Парк, дом Фрайбергов казался слишком обветшалым, чтобы принадлежать банкиру. Посреди лужайки – детская площадка. Семья будто представляла свой дом как рай для детей. Встретившая нас женщина с глубоко посаженными темными глазами, наверное, была когда-то красивой. За пятьдесят, слегка располневшая в талии, с крашеными каштановыми волосами. Она пригласила нас в гостиную, где у окна стояла молодая женщина с напряженно-озабоченным лицом.

– Моя дочь, Рина, – представила ее миссис Фрайберг.

Я села на потертый диванчик и, оглядевшись, быстро поняла, в чем причина семейных проблем. С каминной полки на меня взирала целая орда внуков – фотографий было столько, что и не сосчитать. В центре красовался портрет Хенрика Фрайберга в роли патриархального главы рода. Интересно, как его жена отреагировала бы на известие о том, что ее супруг каждую неделю тратит небольшое состояние на секс?

– Миссис Фрайберг, вы можете рассказать, что случилось? – спросил Бернс.

– Называйте меня Соней, пожалуйста. – Мелькнувшая улыбка лишь высветила на лице хозяйки дома признаки усталости, стресса и тревоги. – Хенрику позвонили около трех. Он ответил, а потом поднялся и ушел. Я подумала, что звонил кто-то из детей, но у них все в порядке.

Рина взяла мать за руку, словно опасаясь, что ее может унести стихия. Я попыталась представить Фрайберга в одном из стоящих в комнате безвкусных кресел. В банке он предпочитал держаться скромно и незаметно. Будучи правой рукой Кинсмита, этот человек, несомненно, нес тяжкое бремя, однако поддерживал образ доброжелательного учителя истории. Теперь я понимала, почему он так боялся разоблачения, – оно угрожало всей его семье.

– Хенрик не просто ушел. Мы женаты тридцать лет. – В голосе Сони прорезались протестующие нотки, как если бы она выговаривала мужу за некую провинность. – Он уже несколько месяцев в ужасном состоянии, иногда за целый день слова не скажет. Я постоянно посылаю его к врачу.

Глаза ее вдруг заблестели от слез, будто кто-то в другой комнате повернул соответствующий вентиль.

– Успокойся, мама. Ничего не случилось, с ним все будет хорошо. – Рина обняла мать за плечи, и рыдания ненадолго стихли.

– Обещаю, мы сделаем все, чтобы найти вашего мужа. – Бернс поднялся.

Мы вернулись к машине по заросшей травой дорожке, и инспектор, не глядя на меня, распахнул левую дверцу. На полицейской волне передавали какое-то сообщение. Из-за помех я ничего толком не разобрала, но Дон внимательно его выслушал, а потом выключил радио и негромко выругался.

– Что такое? – спросила я.

– Машина Фрайберга в Пасифик-Уорф.

– Так ведь новость хорошая? Или нет?

– Бог его знает. – Инспектор пожал плечами. – Сказали, что она сгорела.

Мы пересекли город по диагонали, с севера на восток, начиная с Мейфэра и заканчивая Бермондси, при плотном движении потратив на дорогу целый час. Экстравагантные виллы сменились серыми муниципальными домами. Я хорошо знала Пасифик-Уорф, потому что пробегала здесь по пути к Ротерхиту. Чем дальше на восток, тем менее презентабельно выглядели кварталы: Пасифик-Уорф мало что выиграл от строительного бума. Застройщики развернули масштабную деятельность, рассчитывая, что хороший вид обеспечит высокие цены, но у них кончились деньги. Теперь над тротуарами высились бетонные остовы с обнаженными, открытыми для стихий металлическими ребрами. В серой со стальным отливом воде отражались сгущающиеся в небе тучи.

– Мы не первые, – заметил Бернс.

Прибывшие к месту происшествия две патрульные машины, фургон службы криминалистической экспертизы и пожарный автомобиль уже стояли перед недостроенной многоэтажкой. Работы закончились на стадии первого этажа. Оставленные бетонные секции и стальные балки наводили на мысль, что строители в какой-то момент просто бросили инструменты и ушли. Дон коротко переговорил с одним из пожарных, после чего мы прошли через внешнее оцепление к подземной автостоянке. Планы у девелоперов были, по всей видимости, грандиозные – здесь могли бы поместиться сотни машин, – но сейчас стоянка пустовала. В воздухе ощущался запах жженой резины. Мы шли по бетонному полу, и наши шаги отдавались гулким эхом.

– Элис, подожди здесь. – Инспектор натянул синий защитный костюм под хмурым взглядом распоряжавшегося на месте происшествия Пита Хэнкока, и они вместе исчезли за ограждающими экранами. Через некоторое время Бернс вышел, и я сразу поняла – дело плохо. Больше всего меня насторожила его мертвенная бледность. Похоже, только гордость и помешала ему расстаться с завтраком у ближайшей колонны.

– Он там, – пробормотал Дон, глядя на меня очумелыми глазами. – На твоем месте я бы не смотрел. Убережешь себя от ночных кошмаров.

Я сделала глубокий вдох и прошла мимо него. Надевать защитный костюм, грубая, сухая ткань которого царапает кожу, – занятие не из приятных, и мне эта процедура уже изрядно надоела. Зрелище за экраном было еще хуже сгоревшей машины Уилла. Под потолком висел слой черного дыма, запах становился сильнее с каждым шагом, и в нем ощущался какой-то тошнотворный привкус, как будто кто-то включил духовку – да и позабыл про свое воскресное жаркое. Во рту у меня появился солоноватый химический осадок. В нескольких метрах от меня стояла сгоревшая, но еще тлеющая машина. Сказать наверняка, что это «БМВ» Фрайберга, я бы не смогла – огонь полностью уничтожил краску, корпус обгорел до металла, стекла окон и покрышки расплавились. Можно было только гадать, сколько галлонов воды вылили пожарные, чтобы сбить пламя. На бетонном полу остались лужицы, и в одной из них плавала пригоршня белых перьев.

– Где тело? – спросила я.

– Там. – Бернс скрипнул зубами. – Его не трогали.

Я наклонилась, заглянула в машину и тут же, зажмурившись, выпрямилась. Дон тем временем уже занялся делом и рассматривал валявшиеся на земле осколки стекла. Прошло какое-то время, прежде чем я собралась с духом и заставила себя повторить попытку. Тело в машине мало напоминало человеческое – скорее оно могло быть скульптурой из угля или черного металла. Огонь забрал у него все: одежду, кожу, даже мышечные ткани. Должно быть, это произошло быстро, потому что Фрайберг даже не попытался выбраться, и его руки, так напоминающие птичьи лапки, вплавились в рулевое колесо. Прижав ко рту платок, я медленно обошла машину. Пустые глазницы смотрели на меня осуждающе. Точно в такой же позе Хенрик сидел в Найтсбридже. Но больше его самого мне было жаль его жену. Раньше или позже ей скажут, что тело мужа обгорело до неузнаваемости и опознать его можно только по зубной карте.

– Хватит! – выдохнула я. Даже не знаю, что меня так разозлило. То ли прорвавшаяся болью скорбь по Эндрю, то ли осознание того факта, что убийца оборвал еще одну жизнь. Так или иначе, когда мы вышли на свежий воздух, ноги у меня еще дрожали, но слабости не было – только решимость сделать все, чтобы такое не повторилось.

– Оставил нам еще одно послание. – Бернс протянул мне завернутую в прозрачный пластик почтовую открытку.

Из всех ангелов этот был самым милым. Сияющие голубые глаза херувима, фарфоровая кожа, улыбающийся рот… Такой же невинный, как легион внуков сгоревшего Фрайберга. Я повернула открытку обратной стороной. Работа Сассоферрато[76], портрет ангела, охраняющего Богоматерь с ребенком. Оригинал представлен в Национальной галерее. Мне хотелось порвать эту репродукцию на кусочки. А может быть, открытки и не имеют никакого значения? Может быть, это всего лишь дразнилки, напоминающие о том, какие из нас никчемные ангелы-хранители?

– Я возвращаюсь в участок, – сказал Бернс, когда мы подошли к машине. – Подброшу тебя до дома. А то Тейлор, если увидит, сразу помчится с кляузой к боссу.

Я покачала головой:

– Официально меня никто не отстранял. По крайней мере, Бразертон не выгоняла.

Дон протер очки.

– Что-то я не понимаю. Зачем ему это? Он уже пытался подставить Пирнана. Пора бы успокоиться.

– Это как дурная привычка. Он и хочет остановиться, но не может. Слишком сильное побуждение, маниакальное.

В оперативном штабе нас поджидал целый строй призраков. Кто-то увеличил лики ангелов с каждого места преступления и развесил фотографии на стене. Эффект получился жутковатый. Ясные нечеловеческие глаза смотрели на всех нас с сожалением, как на недостойных. Бразертон видно не было. Может быть, она, следуя своей политике, становилась невидимкой в напряженный час и материализовывалась, когда ситуация успокаивалась.

Пока Бернс бегал от стола к столу, раздавая указания и отвечая на вопросы, у меня зазвонил мобильный. Голос на другом конце линии отдавал сильным западноафриканским акцентом. Я узнала Сэма Адебайо из ИМКА и вспомнила, что просила его позвонить, если ему попадется на глаза Даррен.

– Он провел у нас прошлую ночь, – сообщил Сэм. – Ушел рано утром.

– Вы с ним поговорили? – спросила я.

– Немного. Его не поймешь. Был злой, не мог усидеть на месте.

Я дала Адебайо номер службы неотложной психологической помощи, а потом, сама не знаю почему, спросила, где Кэмпбелл работал до последнего увольнения. Сэм ответил не сразу. Я услышала шуршание бумаг и поняла, что он листает личное дело моего бывшего пациента.

– Бюро по трудоустройству отправило Даррена в банк «Энджел», но шесть недель назад его уволили за опоздание.

Я поблагодарила Адебайо, но осмыслила полученную информацию не сразу. Кэмпбелл работал уборщиком, он вставал на рассвете и отправлялся драить мраморные ступеньки банка…

Я оглянулась – все вокруг уже пришло в движение, завертелось. Как странно – чтобы взбодрить команду, понадобилась еще одна смерть. Лицо Бернса, когда он вернулся к моему столу, излучало какую-то маниакальную энергию.

– Временных рабочих всех допросили? – спросила я.

– Всех, кроме, может быть, одного-двух, у кого не было постоянного места жительства, – ответил Дон. – А что?

– Одного из моих пациентов, работавшего там уборщиком, уволили шесть недель назад.

Инспектор посерьезнел, услышав, что Даррен провел год за решеткой, что у него диагностирована шизофрения и что он был в группе по управлению гневом.

– Давай-ка кое-что проясним. – Бернс хмуро посмотрел на меня. – Парня выгнали из банка, у него нервный срыв, и он начинает толковать про ножи и ружья. Потом поджигает машину твоего брата, а ты про него даже не упомянула?

Я покачала головой:

– Не увлекайся, Дон. Это не он. Он слишком болен, чтобы спланировать такое.

– Но проверить все-таки нужно.

Я попробовала было спорить, но инспектор уже стучал по клавишам с пугающей скоростью.

– Невероятно. – Он приник к экрану. – В банке даже не зарегистрирован.

– А что тут удивляться? Агентства отправляют в Сити по нескольку сотен человек каждый день.

– Но не все они нападают на людей и получают за это срок, – возразил Бернс и, повернувшись к женщине за столом напротив, попросил ее связаться с курирующим Даррена инспектором надзорной службы и послать за ним патрульную машину, если беглец вернется в ИМКА-сити. Когда я снова подняла голову, у двери стоял Стив Тейлор со своей гнусной ухмылочкой. К счастью, Дон отвернулся, чтобы взять ключи, и мне удалось ускользнуть, так и не став свидетельницей очередной разборки.

Увы, удача была недолгой.

Скутер Даррена стоял на желтой линии напротив участка, а сам он смотрел прямо на меня. Что-то в моем лице, должно быть, зацепило его тревожные звоночки, потому что он сразу же уехал. Я успела прочитать регистрационный номер, и Бернс тут же продиктовал эти цифры в телефон, но я знала – рассчитывать на что-то не приходится. Кто сможет отыскать одну заблудшую душу в восьмимиллионном городе? Подозреваемым Кэмпбелл не был, а инспектор просто хватался за соломинку. Мне уже начало казаться, что Убийцей ангелов может быть чуть ли не каждый в столице.

Машины шли по Бейкер-стрит сплошным, бесконечным потоком, так что зевать не приходилось, но я уже догадалась, куда мы едем. Ничего нового наш визит не принесет, все пойдет по привычной колее, Поппи в ожидании очередного клиента продемонстрирует еще один роскошный наряд… Однако Рафаэль-стрит выглядела пустынной. Мы просидели пятнадцать минут, пока Бернс раздавал по телефону указания, и за это время ни один клиент к дому не подошел.

Наблюдая за входом, я пыталась понять, почему Бекуит не бросает работу. Ей не составило бы труда убедить кого-то из своих бойфрендов заплатить за еще один курс реабилитации. Может быть, ее страшила перспектива снова стать дочерью виконта, обреченной на деревенскую жизнь и брак с каким-нибудь высокородным ничтожеством?

Дон постучал. Никто не ответил. Инспектор наклонился и заглянул в щелку почтового ящика.

– Что-то не так. Здесь кто-то побывал.

Отодвинув меня в сторонку, Бернс навалился на дверь. Дерево треснуло – редкое препятствие способно остановить лобовую атаку человека таких габаритов. Осторожно потерев плечо, полицейский переступил через порог. Прихожая была разгромлена: шкаф опрокинут, ключи, письма, фотографии разбросаны по полу.

Настораживала странная тишина. Будь Поппи дома, нас уже встретила бы разъяренная фурия. В гостиной следов разгрома было несравнимо меньше – только перекошенные картины да осколки стекла на полу. Все вроде бы на месте, ничего не пропало. Кухню не тронули вообще. Недавно кто-то готовил кофе – на кофеварке еще светился красный огонек.

Я вернулась в гостиную ровно в тот момент, когда Бернс открывал дверь в спальню, и увидела, как он отпрянул и, выругавшись, сунул руку в карман, за телефоном.

– Не входи! – рявкнул инспектор.

Я слышала, как он просит прислать бригаду криминалистов, восьмерых полицейских в форме и патологоанатома. Что это значит, было понятно и без ясновидящего – хозяйка дома мертва, – и все же увиденное потрясло меня. Поппи раскинулась на кровати в своем любимом розовом платье. Только оно уже не было розовым. Платье будто «сварили»[77] для получения эффектных красных разводов разной степени насыщенности. Многочисленные колотые раны проступали под тонкой разорванной тканью. Но куда больше пострадало лицо убитой, обезображенное до неузнаваемости. На месте носа зияла кровавая дыра, остальные черты лица слились в синевато-багровом месиве. Ничего не осталось и от глаз – только бурые комки на подушке. Но весь этот ужас совершенно не тронул херувима, мягко улыбавшегося мне с прислоненной к изголовью и окруженной белыми перьями открытки.

Меня обожгло гневом. Это я… я не сумела убедить Поппи быть осторожнее. И я должна была настоять перед Бернсом, чтобы ее взяли под защиту. Снова вспомнился наш последний разговор с жертвой, прикосновение ее сухих, шершавых пальцев к моему запястью, когда мы прощались. Никого еще не убивали так жестоко, как Поппи Бекуит.

На кофейном столике лежал ее ежедневник.

– Там ведь есть и его имя, да? – вырвалось у меня.

Дон натянул перчатки и пролистал страницы.

– На сегодня никто не записан. Выходит, взяла выходной.

Криминалисты уже прибыли, с головы до ног в белом, и теперь натягивали через дверь оградительную ленту. Я заглянула во вторую спальню и заметила кое-что новенькое. Вроде бы вполне невинная комната с непритязательной мебелью и распятием на стене, но к изголовью пристегнута пара наручников. Бедная Поппи! Сколько раз ей приходилось притворяться юной школьницей для очередного престарелого насильника.

– Вам здесь делать нечего. – Один из криминалистов вымел меня из прихожей как источник загрязнения.

Тучи кружились в небе подобно полотенцам в сушильном барабане. Я прислонилась к машине. Может, позвонить в Сиэтл, сказать, что передумала? Может, я позабуду там все свои печали и стану каждый день ходить после работы в бассейн? Мечты рассеял вернувшийся Бернс. Двигался он как-то странно, дергано, словно все его нервные окончания присоединили к национальной энергосети, и прижимал к груди ежедневник Поппи. Сев за руль, инспектор снова пролистал страницы, теперь уже от конца к началу.

– Так я и знал, – проворчал он.

– Что?

– Кингсмит приходил к ней в прошлом месяце.

– Его нужно предупредить.

– Не могу. Он винит нас во всех бедах. Попробуем к нему подойти – подаст в суд за некомпетентность.

– Можно? – спросила я.

Бернс пробормотал что-то неразборчивое и нахмурился, что у него означало категорический отказ. Я не стала спорить и отвернулась к окну.

– Таблоиды заплатили бы за нее целое состояние, – сказал он, еще больше распаляя мое любопытство.

Наверняка там значились десятки имен знаменитостей – актеров, футболистов, бизнесменов… Может быть, дорогу к двери Поппи нашли даже члены кабинета министров. Неудивительно, что Дон так напрягся. Впервые в жизни он стал хранителем государственных тайн.

– Тупик, да? – вздохнул он. – Кингсмит в списке убийцы, но к себе нас не подпустит.

Я выдержала его взгляд.

– Нам не о нем надо беспокоиться. Если нападут на Кингсмита, опасность нависнет и над его семьей.

Бернс не удостоил меня ответом, но с места сорвался так, что покрышки взвизгнули.

– Высажу тебя на стоянке такси, а потом вернусь туда, – сказал Бернс. Машина резко дернулась вперед. Сгорбившись над рулем, инспектор уже не притормаживал на повороте.

– Я поеду с тобой, – возразила я.

Такое решение я приняла, думая о Софи. Она наверняка уже знала о смерти Фрайберга, и уже одно наше присутствие могло ее поддержать. По пути Бернс купил два больших стакана кофе. На часах было начало восьмого, и до дома Кингсмитов оставалось полмили.

– Тут кофеина столько, что можно убить лошадь, – сказала я.

– Зато уж точно не уснем. – Судя по тому, как решительно инспектор выдвинул подбородок, он приготовился ждать до наступления следующего тысячелетия.

Два охранника, по-прежнему стоявших по обе стороны от двери, напоминали актеров, занятых в пробе для очередного фильма «бондианы». Не считая этих парней, дом ничем не отличался от соседних – богатый и слишком большой, как перекормленный бизнесмен. До меня лишь теперь дошло, что Лола, твердо решившая присматривать за мной, все еще ждет в моей квартире. Я вышла из машины и набрала номер на мобильнике. Тучи сгустились, заляпав небо угольными мазками.

– Ты видела Даррена? – спросила я, когда моя подруга ответила.

– Еще нет, – разочарованно ответила Лола.

– Это хорошая новость. Если появится, позвони в полицию. Пообещай, что не станешь с ним разговаривать.

Я дала ей номер оперативного штаба, хотя и сомневалась, что она его записала. Зная Лолу, скорее верилось в то, что она выскочит и сама прислужит Кэмпбеллу.

Бернс прихлебывал кофе такими глотками, будто потреблял панацею от всех хворей. Увлекшись, он не замечал ничего вокруг, и я, воспользовавшись моментом, присмотрелась к его новому образу. Ему не хватало какого-то дюйма, чтобы стать по-настоящему симпатичным. Сбросить еще пару стоунов – и трансформацию можно считать законченной: из заношенного надувного костюма толстяка выступит статный худощавый мужчина. Оливер Харди обратится в Стэна Лорела[78]. Хотя я все еще ждала, что прежний Бернс вернется и затопчет нового Бернса.

Инспектор вдруг напрягся и подался вперед:

– Вот она.

Софи Кингсмит стояла в дверном проеме и мило болтала о чем-то с охранниками, одновременно угощая их чаем и очаровывая своей беспокойной улыбкой. Дон смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

– И как только этот говнюк заполучил такую девушку? – проворчал он.

– Загадка. Должно быть, ей недостает самоуважения.

Охранники вернули чашки, Софи вернулась в дом, и в окнах первого этажа загорелся свет. «Интересно, – подумала я, – чем занимается Макс с тех пор, как закрылся банк? Не имея возможности ни работать, ни играть в гольф, он, должно быть, сам не свой…»

Чтобы занять себя хоть чем-то, я перебрала компакт-диски в багажной сетке: Кертис Мейфилд, Рай Кудер, Эл Грин, Эми Уайнхаус…[79] Еще несколько – весьма сомнительный, на мой вкус, выбор вроде «Проклеймерс»[80] и Адам Ант[81] – прятались под сиденьем, но момент для критики был неподходящий. Когда я снова подняла голову, свет горел уже во всех окнах. Возможно, это было частью выработанной семьей стратегии. Если убийца притаился где-то неподалеку, то освещенный дом должен предстать крепостью, в которой никто не спит. Бернс, похоже, точно вознамерился бодрствовать всю ночь.

– Разговаривай со мной, чтобы я не уснула, – попросила я.

– О чем?

– О чем угодно. Расскажи хотя бы, почему ты переехал из Эдинбурга сюда.

Дон раздраженно пожал плечами, и я подумала, что ему, наверное, так же неприятно говорить о прошлом, как и мне.

– Я вырос в Мидлотиане[82]. В моем поселке нет ничего, кроме шахтерских домишек, кладбища и супермаркета «Спар». Под завязку паб заполнялся только по понедельникам, когда выдавали пособие по безработице, в остальные дни там не было ни души.

– И ты сбежал?

– Можно и так сказать. – Инспектор не сводил глаз с дома. – Получил стипендию от Эдинбургского колледжа искусств, но через год меня оттуда выгнали за плохое поведение. Вот тогда-то я и рванул сюда, поджав хвост. Отец бы просто из дома меня выгнал.

Вот так сюрприз! В мое представление о Бернсе никак не вписывалось ни буйное прошлое, ни талант к живописи.

– А почему ты пошел в полицию?

– Вариантов было немного. Армия, флот, полиция. А предложить-то мне было особенно и нечего.

– Но потом-то оставаться было необязательно?

Дон посмотрел на меня искоса.

– Это что? Сеанс вечернего психоанализа с доктором Элис Квентин?

– Просто стараюсь не уснуть.

– Тогда ладно. Открою мой маленький грязный секрет. Сначала я думал, что возненавижу эту работу, а оказалось, что она подходит мне на все сто. Кто-то же должен бросать этих извергов за решетку. А пошел бы в колледж искусств – чем бы сейчас занимался? Учил бы детишек рисованию в какой-нибудь дерьмовой школе в Мидлотиане?

– И какая у тебя в жизни цель? Заветное желание?

– Бог ты мой! Вот же привязалась… – Полицейский на секунду задумался. – Хочу, чтобы у моих мальчишек был выбор пошире. А так… да пусть хоть шезлонги на пляже двигают! Я на них давить не стану. – Он помолчал, потрясенный собственной откровенностью. – Ну а ты? Какая у тебя самая большая мечта?

– Хочу научиться дайвингу. Желательно на Большом Барьерном рифе.

Бернс закатил глаза:

– Сходи посмотри «Открытое море» [83]. Расхочешь.

Он нервно забарабанил пальцами по рулю, и я поняла, что разговор окончен. Я хотела сказать, что убийца вряд ли станет приближаться к дому с охранниками на каждом входе. Эти «агенты 007», должно быть, вооружены до зубов. Его просто изрешетят пулями.

Дверь вдруг распахнулась, и на тротуар хлынул свет. Макс Кингсмит в бешенстве вылетел из дома, и Бернс, обреченно вздохнув, вышел из машины.

– Убирайтесь, инспектор, пока я не позвонил в Скотланд-Ярд! – рявкнул банкир. – Вы палец о палец не стукнули, чтобы защитить нас, а теперь не даете моим парням выполнять их работу!

Выпалив это и не дожидаясь ответа, он взлетел обратно по ступенькам.

– Мило, – пробормотал Дон.

С одной стороны, угроза Кингсмита привела меня в бешенство, а с другой – была нам на руку. За последние два часа ничего не случилось; Бернс таращил глаза, будто у него начались галлюцинации. Вероятно, он делал так, потому что боялся уснуть. Свет по-прежнему горел во всех окнах, а охранников сменили их клоны в точно таких же костюмах. Радио молчало.

Домой мы ехали медленно. Мой спутник повернулся ко мне, но в машине было темно, и разобрать выражение его лица я не смогла.

– Ты им увлеклась? – спросил он. – Пирнаном?

Я молча кивнула, а когда посмотрела на инспектора снова, он выглядел совсем разбитым. Возвращение домой было равносильно признанию поражения. Может быть, он уже жалел, что не стал художником.

Бернс настоял на том, чтобы сопроводить меня до дверей, и, пока мы поднимались, отчаянно зевал на каждой лестничной площадке. Потом я смотрела из окна, как он возвращается к машине, едва волоча ноги, своей чудной, чуть вразвалку, походкой. Вернется домой, вырубится, и никакой будильник его уже не разбудит. В затылке у меня глухо заколотилась боль. Осторожно, на цыпочках, чтобы не потревожить Лолу, я пробралась в ванную за таблеткой обезболивающего. Засыпала долго. Снова и снова я отгоняла лезущие в голову картины тех ужасов, пройти через которые пришлось Поппи. Оставалось лишь надеяться, что убийца проявил хоть каплю милосердия и, как в случае с Джейми Уилкоксом, дал ей снотворное. Но такой вариант представлялся маловероятным. Каждое последующее убийство отличалось от предыдущего более высоким уровнем жестокости. Похоже, он уже не контролировал себя в такие моменты.

Так я, должно быть, уснула, потому что около трех проснулась от резкого звука. На прикроватном столике вовсю мигал телефон, но понять, кто звонит, спросонья получилось не сразу. Сначала мне показалось, что это мама рвется с Крита, чтобы поведать мне о каком-то неизвестном преступлении. Потом до меня дошло, что голос – что-то среднее между шепотом и криком – принадлежит Софи Кингсмит.

– Помоги… пожалуйста…

Из трубки доносилось ее неровное дыхание и еще чей-то голос на заднем плане. Она говорила так быстро, что слова наскакивали одно на другое. Я слушала ее уже сидя.

– Успокойся, Софи. Помедленнее. Я плохо понимаю.

– Он в доме, – прошептала миссис Кингсмит. – Мы не можем выйти.

И снова какой-то шум. Как будто чей-то плач. Но чей, мужчины или женщины? Определить было невозможно. Я уже открыла рот, но тут что-то грохнуло, словно разбившаяся о стену тарелка, и связь прервалась.

Подгоняемая паникой, я торопливо натянула джинсы. Нечего было слушать Кингсмита, пусть бы себе грозился, а мы бы подождали до утра! Я сунула в карман телефон и ключи от машины, выскочила на лестничную площадку и сбежала вниз. Предсказание Уилла начало наконец сбываться. С неба падали первые тяжелые капли. Мне бы порадоваться запаху бьющего в иссохшую землю дождя, но я его даже не заметила. Вода бежала по моему лицу струями, как будто я только что вылезла из бассейна.

Добежав до машины, я набрала номер Бернса, но трубку никто не снял. К счастью, большого движения ночью не было – лишь редкие такси развозили по домам припозднившихся гуляк. К Тауэрскому мосту «дворники» уже трудились на пределе, но все равно не справлялись с потоками воды на ветровом стекле. Я мчалась на запад, не думая о дорожных камерах. Внизу, растянувшись через реку, мигали причальные огни. Я попыталась привести в норму дыхание, успокаивая себя тем, что полиция уже на месте, что семья Софи будет спасена, а Бернс получит свой миг славы.

Я ошиблась, в чем убедилась уже в Мейфэре. Ни патрульных машин. Ни охранников в черном у дверей. Дождь заливал лобовое стекло, будто кто-то опрокидывал на машину ведра воды. Дом то расползался, размытый струями, то снова обретал ясные очертания. Софи с матерью, скорее всего, закрылись в гостиной.

Но потом я вспомнила, как быстр убийца, и поняла, что опоздала. В груди у меня похолодело. Все кончено. Белые перья уже разбросаны, еще один ангел устремил в потолок невидящий взгляд, а ублюдок уже далеко-далеко и поздравляет себя с очередной, отлично сделанной работой.

Первым моим побуждением было взбежать по ступенькам и заглянуть в щель почтового ящика, но я представила гнев Бернса и еще раз набрала его номер. Снова ничего. Я оставила сообщение и подождала, надеясь, что он перезвонит. Город молчал. Только дождь стучал по крыше машины да где-то вдалеке промчался мотоциклист. Я вспомнила, как Дон едва тащился по лестнице. Вернувшись домой, инспектор наверняка уснул мертвецким сном, и никакой рингтон к нему уже не пробьется. А значит, решение, не надеясь на чью-то помощь, придется принимать мне.

В голове у меня прокручивались самые худшие сценарии. Софи лежит, раненная, в особняке, с Молли на руках. Или, может, он убил всех. Я моргнула, стирая страшную картину. Завершив дело, убийца, вероятно, скрылся в одном из закоулков. Если не считать мигающего в одном окне света, дом не подавал признаков жизни. Кем же надо быть, чтобы убить целую семью?! И как он пробрался в дом? Может быть, его пропустил кто-то из охранников Кингсмита? Я снова вынула телефон и набрала 999. Принявшая звонок женщина сначала не поверила мне, сочтя меня фантазеркой. Потом я выбралась из машины и сразу же промокла. Любой, кто смотрел из окна, наверняка заметил бы проскользнувшую по ступенькам серую мышку.

Дверь была открыта, и из дома не доносилось ни звука. Преступник сделал дело и убрался, как бывало и во всех предыдущих случаях. Я перевела дух и напомнила себе, что паниковать уже поздно и что мне остается только проверить, не выжил ли кто. Вкус во рту был такой, словно меня заставили проглотить пригоршню соли. Я переступила порог…

И первым, кого увидела, был охранник в черном, сидевший у батареи отопления. Я опустилась на колени и прижала два пальца к артерии на его шее: кожа была еще теплой, но пульс уже не прощупывался. С рубашки капала кровь, но поиск ран отнял бы время, а мне нужно было сосредоточиться на помощи живым. Оружия в кобуре под пиджаком не обнаружилось. Картина произошедшего начала понемногу складываться. Одолеть четырех вооруженных телохранителей – такое не по силам никому. Значит, убийца скрывался в доме и выжидал подходящий для атаки момент.

Я знала, что должна выйти и подождать снаружи, чтобы не оставлять следов на месте преступления, но застыла на месте, услышав мужской голос.

Низкий, гортанный, он шел из другого конца холла, где на деревянном полу лежал еще один охранник – руки связаны за спиной, во рту кляп, на лбу широкий порез. Рана была ужасной, отвратительно красной, напитанной кровью, но по крайней мере он оказался жив. Несчастный часто моргал, стараясь не потерять сознание.

– Все в порядке, – тихо сказала я. – Вы в безопасности.

Звук моего голоса поверг его в панику, и он задергал плечами. Я попыталась освободить ему руки. Их связали бечевкой, и я еще возилась с узлами, когда что-то громыхнуло. Что это выстрел, я поняла, лишь когда пуля врезалась в стену прямо передо мной. Второй выстрел грянул через секунду, и охранник завалился вперед. Кровь хлынула на пол. Я рванула вверх по лестнице. Сердце стучало в ребра. Телефон выпал из заднего кармана и запрыгал вниз по деревянным ступенькам. Я добежала до первой площадки, когда погас свет. Должно быть, убийца нашел распределительную коробку. Меня обступила тьма. В отчаянии я замахала руками, ища хоть какую-то опору. Потом глаза немного адаптировались, и в темноте проступила полоска света. Я захлопнула дверь и попыталась найти защелку. Ничего. Сама дверь оказалась довольно хлипкой, так что рассчитывать на нее не приходилось. Убийца легко выбил бы ее плечом. Пошарив вокруг, я нащупала стул и вставила его под дверную ручку. В моем распоряжении оставались считаные секунды, чтобы придумать план. Шаги остановились. Возможно, он споткнулся в темноте или стоял за дверью.

Я слышала только свое дыхание – частое, хриплое – и шум дождя за окном. Не знаю почему, но я была уверена, что живых в доме не осталось. Может быть, он застрелил их – Луизу, Софи и малышку – на глазах у Кингсмита. Я прижалась спиной к стене. Самое главное – держаться подальше от двери, чтобы не попасть под пулю, если убийца начнет стрелять.

В окно, рассеяв на секунду тьму, заглянула луна. Мне удалось заметить узкую односпальную кровать, шкаф и комод. Похоже, моим убежищем стала одна из гостевых спален Кингсмитов. Я попыталась открыть подъемное окно, но оно было заперто, а выбивать стекло не хотелось, чтобы не выдать себя. Да и спрятаться в саду негде. Клаустрофобия уже сжимала объятья. Не хватало кислорода, кружилась голова. И тут… снова шаги. Он ходил по площадке, неторопливо, расчетливо, как будто и не спешил никуда. Под дверью появился свет – убийца, должно быть, включил фонарик. Я задержала, насколько могла, дыхание и вскоре почувствовала, что как будто начинаю тонуть. Скрипнули деревянные половицы. Он искал меня в соседней комнате, заглядывал под кровати и столы.

Я молила небо, чтобы тучи разошлись, но пока могла полагаться только на осязание. Придвинувшись к шкафу, я приоткрыла дверцу и вдохнула аромат лаванды. Бедная Софи! Она так старалась добавить комнате уюта, раскладывала по ящикам пакетики с лавандой, но это ее не спасло. В голове немного прояснилось. Если убийца нашел распределительную коробку, значит, он хорошо знает дом и может без труда ориентироваться в темноте. Еще одна деталь к картине. А потом…

Что, если человек, обыскивающий комнату за комнатой, – это сам Кингсмит? Тогда понятно, почему он нас отослал. Его нарциссизм в какой-то момент перешел в психоз. Он разрушал свою империю, потому что рушились его мечты. Созданный им мир распался, подточенный гнилью. Эндрю однажды рассказывал, как Кингсмит уничтожал врагов. Устраняя приближенных, он сам чувствовал себя непобедимым. Подобно египетскому фараону, он даровал и жизнь, и смерть.

Я пошарила по полке, надеясь найти ножницы или вазу, чтобы треснуть ему по голове, но там не было ничего, кроме стопки аккуратно сложенных полотенец. А потом я вдруг услышала то, отчего у меня перехватило дыхание. Звук был таким слабым, что поначалу я списала его на воображение, но он повторился. Высокий, пронзительный. Ошибки быть не могло. Скрываться стало невозможно, потому что наверху плакал ребенок. Оставить Молли одну я не могла.

Поняв, что муж тронулся умом, Софи, вероятно, спрятала Молли в безопасное место, молясь, чтобы та не запищала. Но я была не единственной, кто слышал плач девочки. Шаги громыхали быстрее, он уже поднимался по лестнице. Горло мне будто сжали тиски – Кингсмит переключился с меня на поиски ребенка. Первым моим позывом было распахнуть дверь и бежать наверх – искать девочку, но я остановила себя. У меня не было под рукой ничего подходящего, даже бутылки, чтобы треснуть преступника по голове. Он расхаживал взад и вперед где-то наверху, неумолимый безумец. Если высунусь сейчас, проиграю в этой его игре в кошки-мышки. Я снова порылась в шкафу, и мои пальцы нащупали небольшой металлический цилиндр. Было слишком темно, чтобы разобрать, лак ли это для волос или же дезодорант, да это и не имело значения. По крайней мере, теперь у меня было хотя бы чем брызнуть ему в глаза.

Я прильнула ухом к толстой деревянной двери. Сначала снаружи не доносилось ни звука, а затем я услышала, как он сбежал вниз по лестнице. Тонкий луч света мелькнул под дверью, но тут же исчез. Я спросила себя, почему он так спешит, и паника скрутила мне живот. Быть может, Молли уже мертва и он бегает по дому с ее телом на руках. Глаза начинали привыкать к темноте, и я смогла различить завитушки цветов на обоях. Я изо всех сил старалась поймать следующий звук. Долго ждать не пришлось. Молли жалостливо плакала, словно понимая, в какой она опасности. Я рванула на себя дверь и начала подниматься по темной лестнице, плохо осознавая, что намереваюсь делать. Дважды я споткнулась о ступеньки, но продолжала пробираться вперед. Вопли девочки становились все громче и указывали направление все вернее.

Софи выбрала для нее хорошее укрытие. Молли лежала в переносной кроватке под слуховым окошком, через которое в комнату поступал лунный свет. В замке оказался ключ, и дышать вдруг стало легче. Такую прочную дверь не выбить просто так. Плач малышки перешел в приглушенное хныканье – возможно, она поняла, что уже не одна. Когда я подошла к кроватке, девочка крепко вцепилась в мой палец.

Внезапно снова вспыхнул свет. В первый момент он был таким ярким, что меня на мгновение ослепило, но когда зрение восстановилось, я увидела, что стою посреди забитой всяким барахлом комнаты и Молли смотрит на меня, часто моргая. Вся стена была заставлена картонными коробками и ящиками, а рядом свалена в кучу старая мебель. Я все еще отчаянно пыталась найти хоть какое-то оружие, но когда открыла первую коробку, мои пальцы провалились во что-то мягкое. Оттянув назад крышку, я заглянула внутрь. Коробка была наполнена длинными белыми перьями, защекотавшими ладонь. От изумления я пару секунд не могла даже пошевелиться. Откинув картонную крышку следующей коробки, я увидела ангела, спокойно и снисходительно смотревшего мне в глаза. В ящик впихнули дюжину ангелов, словно соперничавших теперь за свободное место. Мои мысли замедлили ход. Кингсмит был столь самонадеян, что даже не попытался спрятать свои принадлежности.

Я услышала его шаги, а затем увидела, как поворачивается ручка двери, и мое сердце заколотилось еще сильнее. Он знал, что я здесь, вместе с Молли. Все, что ему оставалось, так это разрядить пистолет в замок. Но по какой-то причине он удалился, и знакомый запах ударил мне в горло, столь сильный, что меня едва не вырвало: затхлый запах керосина. Так вот зачем он ходил из комнаты в комнату. Огонь все истребит, как сделал это, когда Макс убил Фрайберга. Огонь поглотит тела его родных и все то, что он оставлял на месте преступления. К тому времени, как прибудут аварийные службы, дом будет напоминать преисподнюю, а он уйдет невредимым, заявив, что и сам стал жертвой. Он сможет выстроить для себя новый мир. Я сделала глубокий вдох. Нужно действовать, иначе я закончу как Хенрик Фрайберг – стану головешкой, которую никто не сможет опознать.

Бежать вниз – не выход. Кингсмит пристрелит меня, как только увидит. Окно бряцнуло, но открываться отказалось. Я выглянула в него, но прыжок на плоскую крышу внизу был сродни самоубийству – пролететь пришлось бы футов двадцать. Но и других вариантов не осталось. Придется прыгать с Молли на руках, пока Макс поливает керосином комнаты. Я подняла над головой стул и с силой бросила его в стекло, разбив его на зазубренные кусочки. Оставалась крошечная возможность, что я приземлюсь, ничего себе не повредив. Девочка, похоже, наплакалась до изнеможения и уснула, потому что когда я подхватила переносную кроватку, она не издала ни звука. В кроватке лежали одеяло и подушка, и я завернула ее в них. Молли прижималась к моей груди мягким, теплым комочком, пока я тыльной стороной руки очищала подоконник от кусочков стекла. Запах керосина усилился, и я знала, что прыжок – мой единственный шанс. Вскоре дом будет объят пламенем, и тогда нас ничто уже не спасет. Даже если полицейские выбьют входную дверь, Кингсмит тотчас же откроет по ним огонь. Я пыталась вспомнить, что именно говорил один хирург о тех, кто выживает после падения. По его словам, самое лучшее в таких случаях – расслабиться. Если тело напряжено, от удара сломаешь больше костей. Держа Молли на изгибе руки, я встала на подоконник и посмотрела вниз. И тут услышала голос. Он был полон страха, но я сразу же его узнала.

– Пожалуйста, помоги мне!

Голос Софи прозвучал где-то рядом. Слова напоминали скорее задыхающиеся, едва слышные рыдания. Должно быть, она пряталась в одной из комнат этого этажа и теперь смогла выползти в коридор. Одному богу было известно, что этот ублюдок сделал с ней. Я спрыгнула с подоконника на пол и опустила девочку в кроватку.

– Софи, ты в порядке?

Ответа не последовало, но я знала, что должна помочь. Если повезет, я смогу затащить ее в эту заставленную коробками комнату. Тогда, по крайней мере, мы будем вместе. Огни вспыхнули и вновь погасли, и на этот раз воцарилась кромешная тьма. Луна зашла за тучу. Я ощупала стену. Где-то вдали прокатился тихий рокот грома, и до меня снова донеслись бессвязные стоны Софи. Я представила, как она лежит там, раненная, и открыла дверь.

Меня тотчас же ослепил мощный поток света, и я вскинула руки, чтобы прикрыть глаза. Софи сидела на полу, прислонившись к стене и зажав в руке фонарик. Я шагнула в ее направлении.

– Стой где стоишь. – Приказ прозвучал четко и резко, будто кубики льда запрыгали в стакане.

– Он тебя не тронул? – спросила я.

Я боялась, что Кингсмит только того и ждет, чтобы выскочить из темноты. Свет вновь ослепил меня, когда я попыталась взглянуть на его жену. Дышала она быстро и мелко, и я поняла, что женщина на грани истерики. Видя, как твой муж носится по всему дому с пистолетом, любая утратила бы душевное равновесие.

– Ну же, Софи, ты должна встать. – Я сделала еще один шаг в ее сторону. – Нам нужно отсюда выбираться.

– Не прикасайся ко мне! – отрезала она.

Прищурившись, я посмотрела на свет. Очертания миссис Кингсмит приняли более определенные формы. Рядом с ней стояла канистра с керосином, а в правой руке она держала пистолет. Паника тут же схлынула – наверное, я поняла, что только спокойствие поможет мне остаться в живых.

– Хорошо. Я больше не двигаюсь.

– Я вызвала тебя сюда, чтобы ты меня выслушала. – Голос Софи был едва слышен.

– И вот я здесь. Можешь все мне рассказать.

– Никто меня не слушал – за исключением тебя. Но ты оказалась такой же плохой, как и другие. Флиртовала с ним на вечеринке.

Беспокойная улыбка жены банкира сменилась презрительной усмешкой, и я спросила себя, как могла совершить такую серьезную ошибку. Она хотела перед кем-то исповедоваться, прежде чем дом превратится в ночное огнище. Мысли наслаивались одна на другую, пытаясь выстроиться в логический ряд, но трудно достичь логики, когда в грудь тебе направлен пистолет.

– Они называли себя ангелами, но они все ее трахали, все до единого, – снова заговорила Кингсмит. – Вся эта шайка. Лео и тот новый парень…

– Джейми Уилкокс, – подсказала я.

– Да какая разница, как его звали? Это был клуб. Макс и Хенрик являлись его учредителями.

– Я знаю, Софи. Видела, что ты сделала с Поппи.

Луч фонарика соскользнул с моего лица, и я увидела, в каком она состоянии – всеми брошенная тряпичная кукла, плечи опущены, пистолет в руке трясется.

– Они считали себя Божьим даром. – Голос ее сорвался на рыдания. – Но они все были развратными, все до единого, и Макс бессовестно лгал…

– Мне жаль, – пробормотала я.

– Это фотографии Стивена помогли мне решиться. Они выходили оттуда с идиотскими ухмылками на лицах, но она и сама столь же глупа. Я сказала ей, что доставляю подарок, что он слишком большой и что его могут поднять наверх только двое. Эта жадная сучка поверила мне. – Софи холодно рассмеялась. – Знаешь, ведь и Эндрю встречался с ней несколько месяцев. Он тоже был частью всего этого.

Я уставилась на нее, изо всех сил удерживаясь, чтобы не спросить, не посещал ли Эндрю Поппи у нее дома. Но потом я заставила себя вернуться в настоящее, и когда снова взглянула на Софи, то увидела, что ее одежда насквозь мокрая. Она пропитала керосином не только ковер. Когда вспыхнет спичка, поджигательница загорится в первую очередь. Поджоги машин Уилла и Фрайберга были генеральными репетициями главного события.

– Все кончено, Софи. Ангелов больше нет, – сказала я. – Положи пистолет и пойдем со мной.

На улице выли полицейские сирены, но рассчитывать на помощь копов мне уже не приходилось.

– Ты что угодно скажешь, лишь бы выйти отсюда живой, не так ли? – Короткие волосы Кингсмит стояли дыбом, глаза у нее горели. – Но не выйдешь. Ни одна из нас не выйдет.

– Мы можем уйти прямо сейчас. Скажешь полиции, что пожелаешь, мешать тебе я не буду.

– Заткнись, сука! – огрызнулась Софи. – Не надо меня наставлять.

Гнев придал ей новых сил. Она вскочила и теперь возвышалась надо мной, направив пистолет прямо мне в лицо, и я поняла, что терять мне нечего. Я могла сказать лишь то, что думала.

– Тебе ведь это понравилось, верно? Убийства были единственным, что ты могла контролировать, пока твой муж ходил налево, трахая все, что движется. Знаешь, сколько девушек переспали с ним в офисе просто ради того, чтобы получить работу?

– Заткнись!

Дуло пистолета было меньше чем в метре от меня. Если бы Кингсмит спустила курок, то оставила бы двухдюймовую дырку между моими бровями. И тут все завертелось. Молли заплакала, и выражение лица Софи изменилось. На долю секунды она вновь превратилась в заботливую мать, желающую успокоить ребенка. И в то же мгновение я потянулась к пистолету, но кто-то сбил меня с ног. Я услышала выстрел и последовавший за ним мужской стон. Когда мимо пролетал фонарик, мне удалось его поймать. На полу лежал человек, и миссис Кингсмит надвигалась на меня, но теперь я уже знала, что нужно делать, и со всей силы врезала фонариком ей по лицу. Что-то хрустнуло. Видимо, я сломала ей скулу или челюсть, но мне было плевать – я уже искала пистолет. А когда мне наконец удалось подобрать его, выглядела Софи жалко. Из глаз ее бежали слезы, щека сильно распухла. Она вертела в руках спичечный коробок, но я выбила его ловким ударом.

– Не вздумай рыпаться! – рявкнула я.

На другой стороне лестничной площадки лежал Даррен Кэмпбелл. Это он вытолкнул меня с линии огня, когда пистолет выстрелил, и теперь глядел в потолок, тихонько постанывая. Я не подошла к нему, потому что боялась даже на секунду отвести от Софи взгляд. Полицейские машины добирались, казалось, вечность: с улицы доносился вой сирен. Кто-то окликнул меня по имени, но я не отозвалась – я едва замечала людей в форме, забиравших Кингсмит. Опустившись на колени перед Дарреном, я увидела через порванную ткань его футболки, прямо в центре груди, входное отверстие. Пуля, вероятно, попала в позвоночник. Грудная клетка парня поднималась и опускалась слишком быстро.

Когда я присела, его глаза уже начинали меркнуть. Руки были ледяными, словно он долгие часы пролежал на мерзлой земле. Прочитать выражение лица Даррена было невозможно, но мне показалось, что он улыбается.

– Я все-таки тебе пригодился, да? – произнес он свистящим шепотом.

Я попыталась ответить, но слова не шли, поэтому я наклонилась и поцеловала его в лоб. Он был так молод! Одному лишь богу известно, почему он так меня напугал. Годы словно слетели с него, и он выглядел лет на двенадцать – беззаботный школьник, вот-вот готовый забыться сном.

– Держись, Даррен. Ты не должен терять сознания, поговори со мной, – попросила я.

Парень крепко вцепился в мою руку, а затем попытался приподняться. Прежде, когда я проходила медицинскую практику, я видела, как умирали люди, но на этот раз все было по-другому. Его история стерлась с лица – все эти грязные хостелы, в которых он жил, преступники, издевавшиеся над ним в тюрьме, холодные парковые скамейки, на которых ему приходилось спать… Все эти тяготы исчезали одна за другой, и к тому моменту, когда его глаза закрылись, он вновь был невинен.

Я не помню, как долго стояла перед ним на коленях, держа его за руку, но в конце концов санитар помог мне подняться. Обернувшись, я заметила Бернса: тот стоял, прислонившись к стене, и смотрел на меня. Его губы были плотно сомкнуты, словно он изо всех сил старался не заплакать.

– Почему ты не подождала, Элис? Тебе еще повезло, что осталась в живых.

– Диссоциация [84], – отозвалась я.

Инспектор нахмурился:

– Вот только без этих длинных слов!

– Что-то похожее испытываешь, когда порежешься. Сначала все немеет, и только потом пробивает боль.

Бернс продолжал смотреть на меня так, будто я говорила на латыни. Когда я показала ему открытки с ангелами, он заглянул в коробку с недоверием, словно ждал, что они вот-вот улетят прочь. Я заметила светлый парик, свисавший с крюка на стене, и лишь после этого до меня дошло, что Софи готовила к смерти не только себя, но и дочь.

– Где Молли? – спросила я.

– Все хорошо, – ответил Дон. – За ней присмотрят, не беспокойся.

Казалось, прошли часы, прежде чем я смогла уйти, и ноги меня уже почти не слушались. Когда мы выходили, мне пришлось опереться на руку инспектора. Чувствуя дурноту, я едва обратила внимание на то, что идет дождь. Усаживаясь на водительское сиденье – по ветровому стеклу бежали потоки воды, – Бернс наградил меня озабоченным взглядом. Он даже спросил о чем-то, когда мы отъехали, но я не ответила. Все, что я видела, – это припаркованный на углу скутер Даррена, на руле которого, медленно наполняясь дождем, висел мотоциклетный шлем.

Трудно сказать, потому ли я дрожала, что моя одежда промокла, или же из-за того, что наконец начал сказываться шок, но подъем по ступенькам полицейского участка дался мне нелегко. Толпа фотографов уже неслась в моем направлении во главе с Дином Саймонсом.

– Ты опять со своими штучками, а, Элис? – Его голос, огрубевший от галлонов дешевой выпивки, прозвучал слишком громко.

Бернс прокладывал путь сквозь толпу, а я смотрела себе под ноги, игнорируя обращенные ко мне голоса и вспышки фотоаппаратов. Как только мы оказались внутри, я повернулась к Дону:

– Ты не мог бы за что-нибудь арестовать этого пьяницу?

– Домогательство или вторжение в частную жизнь? – спросил инспектор.

– Подойдет и то, и другое.

– Погляжу, что можно сделать.

Мы вошли в оперативный штаб. Стив Тейлор старательно прятал глаза. Его уныние было вызвано, наверное, уязвленной гордостью – на этот раз у него не имелось ни малейших оснований заявлять о своей победе. Если Бразертон ничего не забыла, первым уйти придется ему. Бернс с важным видом прошел мимо него и провел меня в свой кабинет. Там он сделал мне кофе, а затем протянул пакетик печенья для перекусов.

– Угощайся. Буду через десять минут.

Я сунула в рот печенье, а потом взялась за чашку с кофе, и зубы застучали по фарфору. Я пыталась понять, почему все еще не плачу. Боль укоренилась где-то в уголке живота, но при таком темпе она не уйдет оттуда уже никогда. Хари сказал бы, что это алекситимия – неспособность называть переживаемые эмоции – или клиническая депрессия, популярная в нашей стране причина бессонницы и пищевых проблем. Когда Бернс наконец вернулся, я безучастно разглядывала стену, но съела половину имевшегося в пакетике печенья.

– Она уже говорит, – сообщил инспектор. – Доктор пытается наложить ей шину на лицо, но она трещит без остановки.

– А как ее мать? – спросила я.

Дон кивнул.

– Мать она заперла в одной из комнат нижнего этажа. Подсыпала ей и охранникам снотворного. Парни из «Скорой» думали, что у старушки случится сердечный приступ, когда та пришла в себя. Ей пока не говорили, что Софи сотворила, ждут, когда она чуть окрепнет.

– А Кингсмит?

– Жена приберегала его на конец. Может, до последнего надеялась, что он изменится. Но он даже не извинился за то, что ходил к Поппи, и она его застрелила.

Я поежилась.

– Где она достала рогипнол?

– Это ведь нетрудно, не так ли? Вероятно, купила через интернет меньше чем за сотню фунтов.

Я потерла глаза.

– Стало быть, она убила их всех за то, что они спали с Поппи? Но зачем к Поппи ходил Джейми Уилкокс? Это не имеет смысла.

– Давление со стороны компании. Могу поспорить, эти шишки пригласили его выпить, а там, ты и сама знаешь, сбросились, чтобы послать его к их любимой девочке.

– Своего рода церемония посвящения.

Бернс приподнял брови.

– Да, это тебе не голову цыпленку откусить.

В глазах у меня уже все расплывалось. Я вспомнила запись с видеокамеры, на которой широкоплечий молодой человек с капюшоном на голове толкал под поезд Грешэма. Софи, должно быть, купила где-то спортивный костюм и без малейших угрызений совести претворила свой план в жизнь. И когда она перевоплощалась в длинноволосую блондинку, то тоже становилась совершенно другим человеком. Женщиной, которая легко может снять мужчину в переполненном баре или убедить тюремного охранника пронести в Уормвуд-Скрабс наркотики.

Я долго пыталась понять, как Софи завладела камерой Рейнера, но потом вспомнила, как она жаловалась, что вынуждена бывать на всех корпоративах. Будучи женой босса, она, наверное, знала всех управленцев и слышала нескромные разговоры за обедами, на которых шампанское текло рекой. Позаимствовать у мужа мастер-ключ, подходящий к кабинету Рейнера, судя по всему, труда не составляло.

– А ты знала, что она и с Пирнаном тоже? – спросил Бернс.

Мой мозг уже перегрузился. Я закрыла глаза, но картинки никуда не ушли. Скорее всего, Софи усыпила его, а затем перетащила тело в ванну, порезав на всякий случай запястья.

– Так это она на меня напала? – спросила я.

Инспектор кивнул:

– В любимицах у нее ты не ходила. Но сегодня ты с ней поквиталась.

– Адвокат заявит, что это был послеродовой психоз.

Дон с сомнением покачал головой:

– Она планировала это еще до своей беременности. Мы только что получили ее медицинскую карту. Еще подростком у нее случился кратковременный психоз, и она пыталась наложить на себя руки. Но я не думаю, что это и есть истинная причина. Такая вот вышла история любви – она прознала про похождения мужа и всех приговорила.

– Но к чему было возиться со всеми этими открытками с изображениями ангелов и перьями?

Бернс озадаченно пожал плечами:

– Ее отец был викарием. Может, не могла вынести этот грех.

Я вспомнила тайный крестик, который носила ее мать. Трудно понять, как религиозное воспитание могло вылиться в столько смертей.

– Она сказала и кое-что еще, – добавил Дон. – Планировала заняться Николь за то, что та положила глаз на Макса.

Осознать эту мысль у меня получилось не сразу. Впрочем, ничего удивительного в том, что Николь Морган наметила в качестве будущего мужа мультимиллионера, пусть они оба и состояли в браке, не было. Но какая ирония – покромсав жену, Лиам спас ей жизнь! Доберись Софи до Николь первой, она бы не просто изуродовала ей лицо, но, вероятно, перерезала бы и горло.

Вид у Бернса был жизнерадостный – едва ли не впервые за последние недели. К нему вернулась прежняя уверенность. Появись здесь сейчас Тейлор, он бы выбросил его в окно.

– Дай мне еще минутку, и я отвезу тебя домой, – сказал инспектор.

Его представление о минуте могло растянуться до часа в зависимости от отвлекающих факторов. Пытаясь устроиться поудобнее на пластиковом стуле, я заметила на его столе ежедневник Поппи Бекуит. Попробовала сдержаться, но эту битву выиграть было невозможно. Страницы обещали завораживающее чтение. Услугами Поппи пользовались мужчины самого разного положения: ведущий телешоу, мой любимый эстрадный комик, даже теннисист мирового уровня. На второй странице я увидела имя Эндрю и поняла, что Бернс, как обычно, пытался меня защитить, хотя это и выглядело чертовски очевидным. Видеть фамилию моего друга небрежно выведенной закругленным почерком Поппи было все еще больно. В ее графике – вплоть до последних недель – Пирнан значился наравне с прочими. Я уставилась в окно, стараясь не осуждать его. Эндрю так себя загнал, что времени для личной жизни ему просто не хватало. На его месте я, быть может, поступала бы так же. Я прекрасно знала, что такое работать до одури, а затем идти домой, где тебя ждет пустая кровать.

Небо за окном уже начинало светлеть, и я, взглянув на часы, увидела, что уже почти семь. Город завтракал и принимал душ, готовясь к очередному рабочему дню. Я уже собиралась уйти, когда наконец вернулся Бернс. Руки у меня все еще дрожали, но я решительно настроилась дойти до машины самостоятельно, без посторонней помощи. Пол едва не ушел у меня из-под ног, когда я встала, и инспектору пришлось меня поддержать. Он стоял напротив окна, заслоняя широкими плечами почти весь свет. В глазах его читались самые разные эмоции: удивление, жалость, может, даже легкий намек на восхищение… Я спросила себя, не вознамерился ли он сообщить новую порцию дурных новостей, потому что никогда не видела его таким серьезным.

– Можно я теперь поеду домой, Дон? – попросила я.

– Нет, пока еще нельзя. – Он даже не улыбнулся.

Я немало изумилась, когда инспектор обнял меня, хотя мне и следовало бы помнить, что утешение – его специализация. Моя щека покоилась на его плече – я как будто обнимала великана. Ни один из нас не отстранился, пока кто-то не прошел мимо, стуча каблуками по линолеуму за дверью. Когда я отпрянула от Дона, он все еще смотрел на меня с непонятным выражением лица. Переведя взгляд вниз, я заметила темное, размером с кулак, уже начавшее темнеть коричневое пятно на рукаве футболки. Моя одежда была покрыта засохшими пятнами крови. Неудивительно, что Бернсу стало меня жаль. Я и выглядела, пожалуй, как архетипическая жалкая блондинка – бледная, дрожащая как лист, онемевшая от шока.

Я прошла по участку, провожаемая косыми взглядами – одежда в пятнах крови, волосы растрепанные… Дверь в кабинет Лоррейн Бразертон была приоткрыта, и я даже увидела ее мельком – в этот день суперинтендант выбрала темно-серое, в тон застилавшим небо тучам, платье. Занятая просмотром содержимого картотечного ящика, она не заметила меня и не втащила к себе, чтобы прочитать лекцию о необходимости соблюдения протокола безопасности. Ожидая, когда шум наконец стихнет, Бразертон уже готовилась снова отступить в тень, раствориться в безвестности. Может быть, она даже заказала уже билет на паром до Сен-Мало.

Журналисты – вот радость! – как будто и не заметили меня. Все с увлечением фотографировали сопротивляющегося аресту Дина Саймонса. Двое полицейских тащили репортера вверх по ступенькам, а он орал что-то насчет несправедливости. Я обошла толпу сторонкой и села в машину. В этот утренний час пик все как-то неестественно притихло и успокоилось. Такой же покой нисходил, должно быть, и на жертв Софи в последние мгновения перед смертью, когда они отдавались навеянной рогипнолом безмятежности. Но положив руки на руль, я почувствовала: что-то изменилось. Пришла уверенность. Уличный шум теперь не раздражал, а успокаивал, и даже езда, эта механическая рутина, воспринималась легко, как бег. Мне оставалось только переключать передачи да следовать голосу инстинкта самосохранения. Я подумала, что, может быть, даже доеду до дома, не сбив никого по пути.

Сначала я ехала куда глаза глядят, без какой-либо цели, только бы подальше от всего, что я видела. Я не была готова вернуться домой, хотя и мечтала о душе. И только доехав до Риджентс-Парк, я поняла, где хочу побыть. Дождь падал сплошными завесами, на дорожках не было ни души. Даже самые стойкие марафонцы предпочли остаться под крышей.

Дорога в Сити заняла полчаса. Я припарковалась на Ломбард-стрит, взяла с заднего сиденья плащ, накинула его и застегнула на все пуговицы, чтобы скрыть грязную одежду. Сил тащиться по лестнице у меня уже не осталось, что создавало проблему. В кабину со стеклянным полом я ступила под ободряющим взглядом консьержа. Первые мгновения были самыми страшными – слышать, как щелкнула, закрывшись, дверь, сознавать, что бежать уже поздно… Но терапевты правы – уклонение не вариант. Замелькали цифры. Я постаралась не задерживать дыхание.

Квартиру Эндрю охранял, по счастью, только один полицейский, по виду новичок.

– Меня прислал детектив-инспектор Бернс, – сказала я. – Мне нужно войти. Откройте, пожалуйста.

– У вас есть удостоверение? – спросил охранник.

Я помахала карточкой Государственной службы здравоохранения, и паренек вежливо кивнул. Думаю, такой же эффект на него произвел бы и билет прошедшей накануне лотереи.

В квартире ничего не изменилось – со стены все так же смотрели огромные черно-белые фотографии. Эти теснившиеся на стене снимки напоминали выстроившихся в шеренгу школьников, изо всех сил старающихся казаться выше. Вероятно, их сделал Стивен Рейнер: в них присутствовала та же, что и на пейзажах в его квартире, четкая, ясная красота. Каково ему будет узнать, что другие его фото, портреты его коллег по банку, обрекли их на смерть?

Порывшись в кухонных шкафчиках, я нашла запас выпивки и налила стаканчик ирландского виски. Алкоголь обжег горло. Я подошла к панорамному окну. Дождь заливал улицы, но Лондон жил обычной жизнью, и обитатели Сити, укрывшись зонтиками, спешили от одной сделки к другой. «Энджел» тоже стоял на своем месте, хотя банк и закрыли, а его директора лежали в морге. Здесь, на Квадратной миле, это никого не трогало. Пройдет время, другой банк займет его место, и колесо снова завертится, направляемое другим финансовым гуру.

Не знаю, сколько я там стояла, но помню, что вернулась за добавкой. Грудь стянуло. Я думала, все мои профессиональные усилия по преодолению психологических трудностей навеки иссушили меня. Обычно я стараюсь избегать признания боли: зарываюсь в работу, бегаю или иду куда-нибудь с Лолой. Но сегодня от нее было не уйти.

Я закрыла глаза, но Эндрю не появлялся. Попрощаться с призраком не получалось – он давно уже ушел. Осталась только дорогая мебель, приключенческие книги на полках и стерильный запах одиночества. Зато виски не подвело и уже начало действовать. Дома меня ждал неизбежный смерч сочувствия от Лолы и бабочка Уорхола в плену деревянной рамки. Я присела на край стула и надавала себе опрометчивых обещаний. Избегать выпивки до завтрака. Меньше работать. Перестать беспокоиться за брата. Я покажу достойное время на марафоне, и уже никто и никогда не назовет меня неженкой. За окном, на фоне темного неба, выделялся каменной бледностью купол собора Святого Павла. Таким же бледным было сегодня лицо Бернса. Я проглотила последние капли и усилием воли заставила себя подняться.

Дождь ослабел, но все еще шел. Моя одежда уже промокла, так что торопиться к машине не было необходимости. Я постояла на тротуаре, подставив лицо упругим каплям, и какой-то проезжавший на скутере парень даже притормозил, чтобы рассмотреть меня получше. Удивительно, как действуют порой какие-то мелочи. У этого парня был скутер «Ламбретта», как и у Даррена, только более новой модели, и я вдруг снова оказалась там, я стояла перед Кэмпбеллом на коленях и всматривалась в его меркнущие глаза. Слезы дались легко, тем более что погода обеспечила им отличную маскировку. Люди в проносящихся автомобилях ни о чем и не догадывались. Они лишь видели худенькую блондинку в белом плаще и с мокрым лицом, празднующую конец великой засухи.

 Дюйм – 2,54 см.

 «Кладбище Кроссбоунз» – предыдущий роман Родс, первый в цикле об Элис Квентин.

 Стоун – британская мера массы, соответствующая 6,35 кг.

 Информационная система, используемая британской полицией для расследования особо тяжких преступлений и особо крупных мошенничеств.

 Благотворительная организация.

 Жизнерадостность (фр.).

 Константин Брынкуши (Бранкузи; 1876–1957) и Генри Спенсер Мур (1898–1986) – выдающиеся скульпторы-абстракционисты.

 Тюрьма для юных правонарушителей на юго-западе Лондона.

 (англ. YMCA, Young Men’s Christian Association) – Молодежная христианская ассоциация, волонтерско-меценатская организация, известная своими учреждениями для детей и молодежи: лагерями, общежитиями, клубами, образовательными и информационными центрами.

 Ближневосточное и североафриканское блюдо, в основе которого – жаренные во фритюре шарики из бобового пюре.

 Современное название маниакально-депрессивного психоза.

 Фут-фетишизм – сексуальное влечение к ступням.

 Квакеры – ныне: участники движения «Религиозное общество друзей», куда входит широкий спектр протестантских и околопротестантских религиозных организаций.

 Финансовый центр Лондона, Сити.

 Деннис Эндрю Нильсен (р. 1945) – британский серийный убийца-некрофил, убивавший бездомных или неблагополучных подростков и юношей.

 Синдром нарушения развития, страдающие которым не могут вполне социализироваться и зациклены на однообразной деятельности.

 Растение семейства колокольчиковых.

 Gutter (англ.) – сточная канава.

 Британская телевизионная передача об автомобилях.

 Рут Элизабет Дэвис (1908–1989) – одна из знаменитейших голливудских актрис всех времен. Героиня смотрит черно-белый фильм «Иезавель» (1938), где красное платье, только называемое по цвету, играет важную роль в сюжете.

 Гверчино (Джованни Франческо Барбьери; 1591–1666) – итальянский художник эпохи Барокко.

 Старинный смычковый инструмент, один из предшественников скрипки.

 Спинелло Аретино (1346–1410) – итальянский художник эпохи Проторенессанса (Предвозрождения). Речь, по всей видимости, идет о репродукции фрески «Святой Михаил и восставшие ангелы» (также «Святой Михаил и другие ангелы»).

 Так называется жесткое увольнение в 1962 г. британским премьер-министром Гарольдом Макмилланом семи членов своего кабинета (название позаимствовано прессой у «Ночи длинных ножей» 1934 г., когда по приказу Гитлера эсэсовцами и гестаповцами был ликвидирован представлявший для фюрера угрозу Эрнст Рём, верные ему штурмовики и другие лица, способные составить конкуренцию фюреру, СС и гестапо); Тэтчер тогда служила в правительстве парламентским заместителем министра пенсий и государственного страхования.

 В их приготовлении используется комбинированная техника.

 Говор, характерный для низших и средних слоев, проживающих в восточной части центра Лондона.

 Графства, окружающие Лондон.

 Системы, основанные на хранении данных и расположении вычислительных ресурсов в «облаках», легкодоступных хранилищах за пределами рабочих компьютерных пространств пользователей.

 Марианна Фэйтфул (р. 1946) – британская певица с характерным голосом.

 Эйлин Кэрол Уорнос (1956–2002) – американская серийная убийца, проститутка, ставшая широко известной уже после своей казни, когда в фильме «Монстр» (2003) ее сыграла Шарлиз Терон.

 Спиртной напиток с примесью наркотика, снотворного или седативного средства, о чем пьющий не подозревает.

 Знаменитые лондонские высотки.

 Музыкальный ударный инструмент типа ксилофона, традиционный для Латинской Америки, Кариб и Африки.

 91, 44 см.

 Уильям Харрисон Уизерс-мл. (р. 1938) – автор и исполнитель в жанре мягкого задушевного ритм-энд-блюза (соула).

 Марка десертного алкоголя.

 Фильм 1999 года, романтическая комедия.

 Фигуры, образующиеся переплетениями надетой на пальцы нити или тонкой веревки.

 Речь идет о песне вокального соул-квартета «Gladys Knight and the Pips».

 То есть нежелания взрослеть.

 Джеймс Хиллиер Блант (р. 1974) – сочинитель и исполнитель мягкого рока.

 Нина Симон (Юнис Кэтлин Уэймон, 1933–2003) – знаменитая джазовая и блюзовая певица.

 Гилберт Скотт-Херон (1949–2011) – известный мелодекламатор, один из предшественников хип-хопа.

 Ядовитая смесь, использовавшаяся западными державами для уничтожения растительности джунглей во время Малайской войны 1968–1960 гг. и Вьетнамской войны 1957–1975 гг. и поставлявшаяся в оранжевых контейнерах; ее применение вызывало не только гибель растений, но и смерть и тяжелые заболевания людей и животных.

 Седативный препарат.

 Препарат для лечения нервных расстройств.

 Где расположен Банк Англии.

 Бред страсти, патологическая убежденность в том, что тебя любит объект твоих воздыханий – как правило, более развитый или имеющий более высокое социальное положение человек.

 1811–1830 гг., время, когда за недееспособного короля Георга III правил его сын, принц-регент, и время королевского правления последнего под именем Георга IV.

 Два связанных друг с другом британских сериала о жизни богатого семейства (1971–1975 и 2010–2012 гг.).

 Актриса славилась своим увлечением драгоценными камнями, в особенности бриллиантами.

 Каре без ярко выраженной челки, с нечеткой линией нижнего среза и «плавающей» длиной волосяных слоев.

 Самое южное и западное графство Великобритании, омываемое Кельтским морем и Ла-Маншем.

 Город в Корнуолле на побережье Кельтского моря.

 Персонаж полуканонической библейской Книги Товита, сын Товита, который совершил по настоянию отца путешествие в компании провожатого, оказавшегося по возвращении Товии домой архангелом Рафаилом.

 Фондовые индексы Японии, США и Великобритании.

 Эта французская марка часто ассоциируется прежде всего со своей оригинальной продукцией – толстыми сигаретами без фильтра с резко пахнущим и очень крепким табаком восточного происхождения.

 Церемониальный смотритель Тауэра в исторической униформе.

 Пьеса Кэрил Черчилль (1982).

 Благотворительная организация, поддерживающая больных раком.

 Сериал, выходящий с 1985 г.

 В ряде стран телефон экстренных служб.

 Сюжетная канва фантастического триллера «Исходный код» (2011).

 Мемориальная колонна в память о Великом лондонском пожаре 1666 г.

 Резиденция лорда-мэра Лондонского Сити, должностного лица, выполняющего церемониально-представительские функции.

 Эдвард Коли Берн-Джонс (1833–1898) – британский художник, представитель Движения искусств и ремесел, стремившегося возродить доиндустриальный подход к декоративно-прикладному искусству и объединить его с современным пониманием авторского творчества.

 Джудит Оливия Денч (р. 1934) – известная британская актриса, очень долгое время носящая короткую стрижку.

 Высокоскоростной поезд по маршруту Лондон – Париж – Брюссель.

 Препарат для лечения психозов.

 Коктейль цвета разбавленной крови из джина и ангостуры, латиноамериканской горькой настойки.

 По всей видимости, имеется в виду книга тенденциозного историка Энтони Бивора (1998).

 Книга об антарктической экспедиции (1921–1922) знаменитого исследователя Эрнеста Шеклтона, написанная Фрэнком Уайлдом, возглавившим плавание после смерти первого.

 Безжалостный главнокомандующий вооруженными силами Галактической империи в эпопее «Звездные войны».

 Ширли Вероника Бэсси (р. 1937 г.) и Дайан Эрнестин Эрл Росс (р. 1944) – знаменитые певицы, иконы эстрадного стиля, известные в том числе своими песнями о женской независимости в жестоком мире мужчин.

 Руперт Чонер Брук (1887–1915) – британский поэт, известный прежде всего своими военными сонетами.

 Джованни Батиста Сальви (1609–1685, р. в г. Сассоферрато) – итальянский художник эпохи Барокко.

 То есть окрасили в зафиксированном скрученном состоянии, чтобы получить хаотичный рисунок на ткани, ср. «вареные» джинсы.

 Толстый и худой комики из дуэта «Лорел и Харди», одна из самых узнаваемых экранных комических пар.

 Перечисляются знаменитые исполнители жанров ритм-энд-блюз и современный ритм-энд-блюз (ар-н-би).

 «The Proclaimers’ (англ.) – фолк-роковая группа, известная с 80-х.

 Стюарт Лесли Говард (р. 1954 г.) – лидер пост-панк-группы «Adam and the Ants».

 Область Шотладии возле Эдинбурга.

 Основанный на реальных событиях фильм 2003 года о гибели супружеской пары дайверов, забытых катером на открытой воде в районе Большого Барьерного рифа.

 Состояние сознания, когда человек воспринимает события, в которые вовлечен, как происходящие вокруг кого-то другого.