Даже сейчас, спустя столько лет, наполненных ужасом, я с трудом могу говорить о том, что видел в том прогнившем доме на болотах.
И что ещё хуже — это «что-то» видело меня…
Мерзость, которая до сих пор преследует меня, которая предъявила на меня свои права, которая год за годом высасывает мой разум, как пиявка.
Я потерялся.
Вот так всё и началось.
Потерялся во мрачной пустоши болот.
Я любил ходить в походы и был кем-то вроде любителя-натуралиста. И именно благодаря своему хобби я столкнулся с этим кошмаром, а кошмар столкнулся со мной.
Наступила ночь, и небо из свинцово-серого превратилось в насыщенно-чёрное, как кипящий котёл ведьмы.
Из лощин и болотных низин поднимались кверху длинные, нелепые тени.
Ветер выводил заунывный траурный марш среди непроходимых пустошей с кочками и дренажными колодцами.
И напоминало это пронзительный голос погребённых душ.
Я сразу вспомнил, что время уже позднее, а я тут совершенно один, и вдоль позвоночника пробежал холодок.
Я отклонился от главной дороги, сошёл с тропинки, покружил у болот, перелазил через загнившие поваленные деревья и обходил крутые скалистые кряжи.
И всё это — ради нескольких видов болотных орхидей: гнездовки, пальчатокоренника и ятрышника.
Там меня и застали сумерки.
Среди сырого сфагнума и вереска, где я пристально изучал лишайники, таволгу и особенно — огромную жирянку.
Я должен был выйти из болот час, а то и два назад, но не мог оторваться, завороженный сказочной природой.
Вскоре начался дождь.
Я поднялся с земли и потерялся в лабиринтах вереска и осоки. В радиусе нескольких километров не было никакого жилья. Я промок до нитки, и дождевая вода стекала по полям моей шляпы мне за шиворот.
Я замёрз, вымок, а вокруг не было ничего, где бы я мог укрыться от непогоды.
Я схватил палку и пошёл через болота, но ночью это было абсолютно бесполезно.
Я не мог найти тропу.
Вокруг меня лежала лишь топь, мечтающая поглотить меня живьём.
Дождь лил как из ведра, опустился густой туман; вода переливалась через край ботинок.
Пробродив более часа под проливным дождём, я увидел дом на вершине пологого, поросшего травой кряжа.
Это было высокое покосившееся здание из раскрошившегося от времени камня, обвитое виноградными лозами и другими ползучими растениями. А вокруг дома росли карликовые дубы.
Территория вокруг дома, заросшая сорняками, выглядела неопрятно.
Этим утром в холмах я натыкался и на другие заброшенные хижины с покосившимися стенами и заколоченными окнами.
Они были заброшены в течение многих десятилетий.
Но эта лачуга…
Ещё до того, как я увидел тусклый жёлтый свет в окнах, я подсознательно знал, что она не пустовала.
Меня не отпускало неприятное ощущение, что за мной наблюдают.
Только не мог понять: из дома или со стороны болот.
Ощущение было отвратительным, и я бросился к разваливающемуся дому. От насыщенного запаха подгнивающей растительности меня чуть не стошнило.
Я забарабанил в запертую дверь. Минут через пять мне открыли.
Точнее, приоткрыли, оставив лишь щель, чтобы меня рассмотреть.
И через эту щель в свете шипящей масляной лампы я увидел часть лица… Старого, с жёлтой, как пергаментная древняя рукопись, кожей.
Покрасневший глаз смотрел на меня почти со страхом.
И послышался скрипучий голос:
— Кто… Кто там?
— Бассетт, — ответил я, чувствуя, как холодные пальцы ночной сырости сжимаются у меня на шее. — Дэвид Бассетт… Я турист. Потерялся на болотах…
— Турист, говоришь…
Дверь приоткрылась чуть шире. И я почувствовал манящее тепло жилого дома. Но было что-то ещё… Старый, жуткий запах старости — и мне это не понравилось.
Наверно, такие дома, которые стоят по триста лет, имеют право на подобный запах, но для меня он был отвратительным.
Это был не просто запах времён; нет, здесь пахло грешными воспоминаниями, разложением и годами хранившимися в ящиках комода старыми вещами.
У меня кровь застыла в жилах. Мне хотелось бежать без оглядки и никогда сюда больше не возвращаться.
— Бассетт, Бассетт, — пробормотал старик, распахивая дверь. — Значит, ты турист, да? Заблудился, как ребёнок, в лесу, и я единственный, кто может тебя приютить? Ты ведь об этом просишь, да?
— Да, — кивнул я. Вода с меня текла ручьём.
Старик поднял старую масляную лампу повыше, пристально меня рассматривая.
Удовлетворив своё любопытство, он глянул на бурю за моей спиной, словно там что-то пряталось.
Подозрительный старик?
Да нет! Параноик до крайности!
— Ну что ж, мистер Бассетт, хотите спрятаться от непогоды? Говорите, вы турист? Но приходили и другие, да… Сколько раз они лгали. Приходили с болот, да… Стучали в дверь посреди ночи… Те, кого ни один человек в здравом уме не пустит к себе на порог.
Он тряхнул головой. Редкие седые пряди волос рассыпались вниз по шее, как белые ленты.
— Но я не могу прогнать тебя я в такую погоду… Что ж, входи, милый странник!
Мы вошли внутрь, и массивная дубовая дверь захлопнулась за нами, как крышка гроба.
Старика звали МакКерр — просто МакКерр. Его семья владела этим домиком ещё со времён Пуританской революции.
Держа над головой фонарь, мужчина провёл меня по узкому коридору в помещение, которое являлось, скорее всего, гостиной с каменным полом и громадным пылающим камином, дым от которого поднимался вверх и коптил балки и стропила.
Я сел перед очагом, и с моей насквозь мокрой одежды повалил пар.
— Как насчёт чашечки кофе и глотка виски? — спросил МакКерр. — Это всё, что я могу предложить.
Старики — они и есть старики.
Но МакКерр был просто ископаемым.
Высокий, худой, даже костлявый. Он напоминал пучок веток, обтянутых тоненькой целлофановой плёнкой.
Кож его была такой же тонкой, почти прозрачной, как у креветок.
Сквозь неё можно было рассмотреть все вены и артерии, которые ещё питали тело старика и поддерживали в нём жизнь.
Его лохматые волосы и густая борода цветом напоминали иней, а зубы были кривыми и пожелтевшими.
И глаза… Широко распахнутые, блестящие, загнанные. Как у кролика, прячущегося от парящей над головой совы.
Стены гостиной были увешаны истлевшими гобеленами и ветхими картинами старых художников эпохи реализма, а на полках стояли пахнущие гнилью и сыростью древние фолианты.
Я пытался прочитать их названия, когда проходил мимо, но латинский знал плохо, а арабский не знал вообще.
Что-то в этих нагромождениях специфических книг в переплётах с металлическими уголками меня тревожило; возможно, загадочные символы, вырезанные на корешках.
Виски был хорош. А кофе — ещё лучше.
Пытаясь изо всех сил казаться радушным хозяином, МакКерр завернул меня в пропахшее плесенью одеяло и спросил, как я оказался на болотах.
Я попытался рассказать ему как можно подробнее, но старик довольно грубо прервал. Может, ему было не так уж и интересно.
— Вы… Вы там видели что-нибудь? — таинственно прошептал он, не встречаясь со мной взглядом. — Там, на болотах? Какое-нибудь существо? Может, гигантскую фигуру?
— Нет, ничего, — от его тона у меня мурашки побежали по телу. — Что вы… Что вы имеете в виду?
Но старик лишь покачал головой и прижал палец к губам, приказывая помолчать.
Склонив голову и глядя перед собой пронзительным взглядом, он прислушивался к тому, что я, похоже, не слышал.
Я мог разобрать только шелест дождя по крыше и скрип старых балок на ветру.
— Вы ничего не слышали, да? — обратился ко мне старик. — Когда… Когда наступила ночь, и начался дождь? Никаких звуков? Ничего… необычного? Никакого… плеска? Скольжения в темноте вдалеке?
Я покачал головой.
— Разве вы не чувствовали, как за вами наблюдали невидимые глаза?
Здесь я кивнул, и МакКерр задрожал.
И то ли ахнул, то ли всхлипнул.
— Ох, — закивал он, — значит, это будет сегодня, да? Боже, мне так и говорили.
— О чём вы? — спросил я, пытаясь не показывать страха. — Что будет сегодня?
Он ухмыльнулся. Кривые зубы вместе с измождённым, сморщенным лицом выглядели жутко и отвратительно.
Он стал похож на отвратительного, злобного человека-грызуна, который заточил себе зубы, обгладывая кости.
А его глаза… Боже милосердный! Они были наполнены жутким, злобным светом, который лишал меня разума.
Да, он был не здоров.
Определённо, старик был безумен.
Но может ли сумасшествие быть заразным?
Потому что когда он смотрел на меня — более того, сквозь меня! — я чувствовал, как это же безумие гложет и меня.
Возможно, я просто устал от приключений на болотах и был изнурён…
Нет, не думаю.
Это зерно безумия оказалось внутри меня… И оно увеличивалось, прорастало и разбрасывало свои чёрные слизистые усики.
Возможно, это было из-за того, что он смотрел прямо сквозь меня и видел то, что я не мог увидеть, и слышал то, что я не мог услышать.
И хоть я не мог их осязать физически, я их чувствовал.
Притаившиеся тени, кишащие сущности; первобытные и безымянные.
Старик налил мне ещё виски.
— Сегодня ночь получения моего наследия. Да, это наследство развращенного рода, нечестивое и жуткое. Все мужчины рода МакКерров поддаются ему в свои последние часы, когда их умы становятся слабыми, а тела — медленными, и они больше не могут сопротивляться тому ужасному кошмару, который тянется к ним вне пространства и вне времени.
И старик горько рассмеялся.
— Похоже, у меня мысли скачут, и вы начинаете волноваться, да? Значит, мне стоит объяснить. Объяснить, почему вам нужно покинуть этот дом.
Я сомневался, что хочу услышать его объяснения.
— То, о чём я вам расскажу, мистер Бассетт, произошло более трёх веков назад во время Пуританской революции, так называемой Английской гражданской войны…
— Видите ли, мой прапра-какой-то дедушка шесть поколений назад был офицером в Королевской коннице под руководством маркиза Ньюкасла и принца Руперта. Недалеко отсюда, всего в одном полёте ворона, произошло крупное и кровавое сражение под Марстон-Муром, где роялистская конница была разгромлена «круглоголовыми» Оливера Кромвеля под полной луной…
МакКерр говорил так уверенно, словно сам присутствовал при описываемых событиях. С другой стороны, подобные воспоминания подробно передавались из поколения в поколение во многих древних родах Йоркшира.
Я был рад, что он отвлёкся от предыдущей темы: от вещей, которые я не хотел знать.
Очевидно, Гражданская война прошла для роялистов плачевно: слишком много потерь на севере.
Маркиз Ньюкасл был вынужден отступить в укрепленный Йорк, где его продолжали преследовать парламентские войска сэра Томаса Ферфакса.
Принц Руперт прорвали осаду с четырнадцатитысячным войском, верным короне, состоящим из кавалеристов и пехоты.
Одним из них был предок МакКерра.
В тот же день Ферфакс прорвал блокаду, и как парламентские войска, так и роялисты собрались на закате рядом с Марстон-Муром.
«Круглоголовые» численностью около 27000 человек значительно превосходили силами армию Руперта из 14000, которая уже несколько дней сражалась без передышки.
Кавалерия роялистов была наголову разгромлена за несколько часов кровопролитных боёв, потеряв более 3000 солдат.
В последующие дни Йорк сдастся парламентской армии, и, таким образом, север Англии был потерян для короля и перешёл под руководство Кромвеля.
— Эх, можете себе такое представить, мистер Бассетт? Бессмысленная дьявольская бойня под полной луной… А дальше я расскажу вам то, что вы не найдёте ни в одной книге, но тем не менее, это чистая правда.
МакКерр налил себе ещё виски и выпил залпом весь стакан.
— Да, полк моего предка — Дугласа МакКерра — оказался отрезан от основных сил маркиза Ньюкасла и отброшен в леса и трясины у Уилстроп Вуд. Их окружили. Это была война не на жизнь, а на смерть.
— А теперь представьте: бойня под яркой жёлтой полной луной. Никакой пощады. Разбросанные во все стороны тела и части тел. Воздух, пропитанный запахом крови и пороха. Крики умирающих.
Той ночью «круглоголовые» почувствовали запах победы и даже двинулись дальше, закованные в стальные доспехи, латы и железные шлемы, обвязанные оранжевыми шарфами*. Роялисты отступали, их красные шарфы были забрызганы кровью и грязью.
— Всё было страшно и безысходно. Кавалерия «круглоголовых», подкреплённая пехотой, копейщиками в стальных кирасах и мушкетёрами с мушкетами, шла убивать. Для оставшейся группы роялистов всё было кончено… Должно было быть кончено.
— Что-то… Что-то случилось? — спросил я.
МакКерр снова жутко усмехнулся.
— О да, кое-что случилось, Господь тому свидетель. Что-то, заставившее «круглоголовых» Ферфакса бежать… Сотни и тысячи солдат летели стремглав прочь прямо по телам павших товарищей.
— И что это было? — спросил я. — Контратака?
— Что-то вроде того, мистер Бассетт, — произнёс МакКерр, и его глаза снова злобно сверкнули. — Что-то вроде того…
То, что он рассказал мне дальше, заставило меня усомниться в его адекватности.
— Я расскажу вам о Дугласе МакКерре, — сказал старик. Пламя камина отбрасывало на его лицо узкие тени.
— В каждом роду есть своя белая ворона, своя паршивая овца, и эта семья не исключение. Да, Дуглас МакКерр был тем, кого называли колдуном и чародеем. За время охоты на ведьм он избежал не одного костра, а однажды за ним охотился даже сам Мэтью Хопкинс — печально известный главный охотник на ведьм тех мрачных времён, истинный фанатик, присланный из Святой Земли для уничтожения мерзкого ведьминого племени.
МакКерр усмехнулся.
— Теперь уже не секрет, что мой предок изучал проклятые демонические книги, которые стоило сжечь. Книги древней мудрости и безбожного кощунства, о которых мне не хватает смелости вам рассказывать.
— Но знайте, мистер Бассетт: то, что я вам расскажу — не избитая сказка, не красочная семейная байка, приукрашенная и изменённая за прошедшие столетия. Поймите это.
— Поймите, что Дуглас МакКерр был колдуном, худшим из худших, самым страшным и ужасающим. Этот секрет потомки МакКерров защищали долгие века, хотя, в конце концов, это стоило им жизней. Но я расскажу вам то, что ещё ни один посторонний человек не слышал.
— Зачем? — спросил я. — Зачем вы хотите мне это рассказать?
— Потому что я последний из своего рода, — признался МакКерр. — У меня нет потомков. Я последний из МакКерров и сегодня… да, сегодня ночью я умру.
Он помолчал, сосредоточенно меня изучая.
— Вы верите в такое, мистер Бассетт? Колдовство и тому подобное?
Я хотел соврать, но не решился.
— Нет, не верю.
— Тем лучше, тем лучше… Ох, ваш скептицизм и практичность — как глоток свежего воздуха! Когда я был молод, как вы, я был таким же… А сейчас? Сейчас я многое узнал. И тем хуже…
Он налил ещё порцию виски, но его руки так дрожали, что он еле донёс до рта стакан, не расплескав, даже удерживая его двумя руками.
— Значит, вы не верите в колдовство, некромантию и призыв злых сущностей? Да, враги Дугласа МакКерра тоже не верили… Они считали это легендами, преданиями, детскими сказками и женскими байками.
Но разве это похоже на сказку, мистер Бассетт? Когда мой предок вскинул руки к небу среди вековых друидских рун, солнце перестало светить и не появлялось на небе три дня.
Разве похоже это на легенду? Спустя всего месяц после того, как Дуглас МакКерр избежал виселицы в Ньютоне за наложение чар на несколько известных семей, с неба спустилось нечто, напоминающее мерцающую и горящую лавину. А когда оно исчезло, вместе с ним исчез и город Ньютон.
Разве похоже это на детские сказки и женские байки? Жена Дугласа МакКерра отдалась некому демону вне пространства и времени на алтаре из детских костей, а спустя девять месяцев родила бескостное существо, которое прогрызло себе путь наружу из её чрева.
Скажете, это фантастика? Народные предания? Страшилки, которые рассказывают друг другу грозовыми вечерами? Но дело в том, мой милый наивный друг, что я видел это мерзкое древнее существо, которое пожрало свою мать!
Да, я был одним из тех, кто уничтожил его, чтобы больше никто не кричал и не стонал в фамильном склепе под нашими ногами…
Безумие.
Господи, я оказался в ловушке в этом ужасном полусгнившем доме наедине с бредящим сумасшедшим!
Конечно, свою роль сыграли и мрачная атмосфера дома, и мой угрюмый хозяин: его рассказы подхлестнули моё воображение, расшатали мои нервы, и теперь я ощущал то, чего быть не могло.
Но теперь я возьму себя в руки.
То, что рассказывал старик, было чистой воды фантастикой.
Я не мог позволить себе думать иначе.
МакКерр — сумасшедший, и я должен об этом помнить.
— Когда закончится дождь, я пойду, — произнёс я.
Старик рассмеялся. Он рассмеялся?!
Даже не так: он захохотал так злобно и неистово, словно я рассказал самую смешную в его жизни шутку.
А может, так оно и было.
Может, он сам играл со мной в какую-то игру, и я был лишь удачной концовкой его грандиозной шутки?
Может быть.
— Да, мальчик мой… Теперь ты не можешь дождаться, чтобы сбежать отсюда? Не можешь дождаться, когда же покинешь этого слабоумного старика?
Он снова рассмеялся, но на этот раз смех вышел горьким.
— Я уже не увижу следующий день, мистер Бассет, так что сделайте мне одолжение, прошу вас: выслушайте последнюю исповедь старого человека.
Что я мог сказать?
Я не хотел показаться грубым.
Не хотел обижать приютившего меня.
Но… Чёрт, мне придётся взять себя в руки!
Ничего из того, что он мне рассказал, не может быть правдой.
Я сглотнул.
— Вы говорили, что Дуглас МакКерр был офицером, — попытался я вернуть нашу беседу в здравое русло.
— Да, был. Как вы думаете, как подобный человек мог получить звание? Человек, который был в лучшем случае отшельником, а в худшем — злобным малефиком? Да, некоторые говорят, что всё дело в колдовстве, но вы можете сделать собственные выводы.
МакКерр долго смотрел в свой пустой стакан.
— Я уже рассказывал, что «круглоголовые» наступали и оттесняли противника. Избитые, окровавленные роялисты прятались в Уилстроп Вуде, полностью утратив силу духа. Казалось, всё потеряно, пока не вмешался мой предок.
— Что он сделал?
МакКерр отводил взгляд.
— Он призвал нечто… То, что с тех пор терзает мой род.
— Что вы имеете в виду?
Но я знал. Похоже, я знал.
— Он вызвал некую сущность… Что-то древнее, отвратительное; то, что скользит по бесплодным равнинам и галактикам за пределами нашей вселенной… Существо, чудовище… Злобный, изголодавшийся кошмар, — прошептал старик. Из уголка его рта свисала струйка слюны, а глаза наполнила бездонная темнота.
— Да, мистер Бассетт, именно так. Воспользовавшись заклинаниями из древних фолиантов, он призвал в этот мир из гнилостных подвалов вне времени и пространства истинную заразу, скользящий кошмар! Знаете, что это? Первобытное, злобное, смертоносное, коварное существо! Слизкий завсегдатай мрака…
Конечно, это безумие, но как я мог оставаться равнодушным к сказанному?
Как мне было сделать, чтобы эти слова не оседали в моей голове и не уничтожали меня изнутри?
В этом ужасном доме, полном стелющихся теней и зловещих предзнаменований… Когда за окном льёт дождь и стонет ветер… Я был вне себя от страха, полный дурных предчувствий… сам не знаю чего.
Я попытался отодвинуться от МакКерра, но он наклонялся всё ближе и ближе, пока я не ощутил его зловонное кислое дыхание.
Это зловоние говорило мне, что он сам гниёт изнутри, от самой чёрной своей сердцевины.
И не удивительно: в таком уединённом мрачном мавзолее на пустоши болот любой сошёл бы с ума.
— Да, мистер Бассетт, мой предок призвал эту сущность. Но за всё приходится платить… Это было отвратительное, отталкивающее создание, и оно требовало жертв. И ему принесли жертву… «круглоголовых».
МакКерр замолчал, тяжело дыша.
— Видите ли… Этому созданию не нужны были их плоть и кости. Оно жаждало их разум. Оно мечтало насытиться умом наступающих солдат. Так и случилось. Оно лишило рассудка сотни воинов, осушая их головы каплю за каплей, пока люди не превратились в ничего не соображающих, тараторящих бессмыслицу безумцев, дрожащих от любого слова и каждую ночь видящих кошмары.
МакКерр так ни разу и не описал это существо в деталях.
Лишь говорил, что оно сворачивается в спираль, умеет скользить и пожирает разум.
Но этого было достаточно: мой ум мог заполнить пробелы.
Скорей всего, эта сущность пришла со зловонным туманом, обволакивающим «круглоголовых», скользящим по ним и высасывающим насухо их разум.
К тому времени, как солдаты поняли, что среди них есть нечто опасное, охотящееся за ними из стелющегося тумана, они уже были жутко напуганы и дезориентированы; они зарезали и стреляли друг в друга, пытались спастись бегством, но большинство из них заживо поглотили бездонные болота.
— И тех пор, мистер Бассетт, это существо изводит мой род. Той чудовищной жертвы было недостаточно… Оно возвращается к каждому потомку МакКерра в его последние часы и высасывает его разум. Конечно, мы ощущаем, как оно постоянно кружит вокруг нас, как стервятник; постепенно, день за днём по капле истощая наши умственные силы. Но лишь с последним издыханием оно высасывает наш разум без остатка.
После этого рассказа МакКерру стало нехорошо.
Он сказал мне тотчас уйти, но раз уж мы были заперты в этой лачуге посреди бури, старик выделил мне комнату наверху. Помещение было грязным, заросшим паутиной, пропахшим сыростью и старостью.
Я не мог заснуть.
После того, что я услышал, сон никак не приходил.
А в полночь я услышал, как старик кричит.
Это был не простой вопль ужаса, а нечто дикое, животное, как крик забиваемого на бойне агонизирующего животного.
Я побежал вниз по лестнице. Крики эхом отдавались под сводчатыми потолками.
Я знал, что то существо пришло. Несмотря на всю свою логику, практичность и доводы разума.
«Такого быть не может», — скажете вы. Поверьте, я говорил себе то же самое.
Но, пока я спускался по скрипящим ступеням, я его чувствовал… Чувствовал это враждебное, мрачное, инопланетное присутствие, заполняющее гниющий старый дома, подобно чуме.
А МакКерр?
Да, я его нашёл.
Он до сих пор сидел в мрачной гостиной, но был не один.
Я ощутил запах трупных газов, гниющей тины и чего-то ещё, чему даже не мог подобрать названия.
А существо… Это немыслимое наследие МакКерров… Оно напоминало мерзкого сероватого огромного слизня желеобразной консистенции с десятком колышущихся отростков, на конце каждого из которых был чёрный узелок. Я понял, что это его глаза.
Глаза, которые пристально и холодно смотрели на меня с ненасытным аппетитом.
Существо уже начало поглощать МакКерра и принялось за его голову, втянув её в дымящееся отверстие, с которого капала чёрная, едкая слизь.
Я увидел немного, лишь то, что высветили блики огня в разожжённом камине, но мне хватило.
У меня было ощущение, что у этого создания не было истинных размеров, а его спиралевидное тело могло простираться до галактик и звёздных скоплений.
Я побежал.
Я не пытался помочь МакКерру.
Я выбежал на улицу, в бурю, туман и ночь. Я почти сходил с ума.
Я видел то существо. Это было ужасно. Но что ещё хуже — и оно видело меня.
Оно меня пометило.
Я чувствовал, как её отвратительное сознание заползает в мой разум; грызёт, жуёт и пробует на вкус моё серое вещество.
Я ощущал этого тогда, ощущаю сейчас и буду ощущать до последнего вдоха.
Ведь когда придёт мой час, оно придёт за мной.
Оно придёт, чтобы высосать мой разум, затем — разум моих детей и детей их детей. И так — сотни и тысячи поколений. И лишь тогда оно будет довольно.