Посвящается Полу, навеки потерянному нами и вечно свободному

Время – деньги.

Бенджамин Франклин.

Советы молодому купцу, 1748

Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «Мерил Линч» 934-23F917

1 декабря 2004 – 31 декабря 2004

Стоимость портфеля ценных бумаг: $731 778,56

Что бы вы взяли с собой, собираясь уехать на всю оставшуюся жизнь?

В исследовательскую поездку – они с Глинис никогда не называли их «каникулами» – Шеп, заранее предусматривая все непредвиденные обстоятельства, всегда брал много вещей: экипировку на случай дождливой погоды, теплый свитер, если вдруг случится невозможное и в Пуэрто-Эскондидо выдастся не по сезону холодная погода. У наблюдавшего за его приготовлениями со стороны сразу появлялось желание не брать с собой вообще ничего.

В сущности, не было никакой необходимости пробираться по комнатам крадучись, словно вор, который решил обокрасть самого себя, – осторожно ступая на цыпочках по половицам, каждый раз вздрагивая от резкого скрипа. Он дважды проверил, что Глинис уехала еще до наступления вечера (его задело, что она не сказала, с кем и где у нее «встреча»).

Уже не надеясь на совместный ужин, и это при том, что их сын в последний год был лишен возможности нормально поесть с родителями, он еще раз убедился, что Зак отправился на всю ночь к другу. Шеп остался в доме один. Не надо подпрыгивать от внезапно нахлынувшего жара. Не надо дрожать, протягивая руку к верхнему ящику комода, и с оглядкой доставать трусы, опасаясь, что тебя схватят за запястье и начнут зачитывать гражданские права.

Во всем остальном Шеп был некоторым образом вором-домушником. Именно их больше всего на свете боятся все добропорядочные американские домовладельцы. Получается, он специально приехал домой раньше обычного, чтобы обокрасть самого себя.

Его черный чемодан фирмы «Самсонайт» лежал на кровати с разверзтым нутром, готовый поглотить все привычное содержимое, как и каждый раз во время повторяющихся из года в год сборов. На этот раз на дне лежала лишь расческа.

Он заставил себя собрать банные принадлежности, набор для бритья, хотя и сомневался, что в последующей жизни будет бриться. Больше всего его озадачила электрическая зубная щетка. На острове есть электричество, это несомненно, однако он пренебрег необходимостью выяснить, приспособлены ли их розетки для американских вилок с двумя плоскими контактами или для британских с тремя контактами, а может, и вовсе для круглых европейских. Также он не знал, каково местное напряжение – 220 или 110 вольт. Весьма непредусмотрительно; следовало более тщательно и скрупулезно продумать некоторые детали. Они совсем недавно стали воспитывать в себе методичность, особенно плохо это давалось Глинис, которая не часто ездила в командировки за границу. Надо сказать, что несколько раз они таковыми и были.

Воспротивившись вначале дребезжащему звуку работающей электрощетки, со временем Шеп стал получать наслаждение от того, какими гладкими становились зубы после окончания процедуры. Очевидный прогресс делал невозможным возвращение к пластмассовой палочке с колючей щетиной. Но что, если Глинис, вернувшись домой, зайдет в ванную и обнаружит, что его щетки с голубыми полосками нет на месте, в то время как ее, с красными, преспокойно стоит на раковине? Лучше ей не начинать в этот вечер мучиться сомнениями и подозрениями. Можно взять щетку Зака – он никогда не слышал, как парень ею пользуется, – но Шеп представить себе не мог, что способен украсть зубную щетку у собственного сына. (Шеп, естественно, лично оплачивал все купленное в этом доме, но чувствовал себя так, словно ему принадлежит ничтожно мало или даже ничего.) Порой это его раздражало, но сейчас существенно облегчало задачу, позволяя без сожаления оставить сушилку для салата, тренажер и диван. Хуже было то, что они с Глинис пользовались одним зарядным устройством. Он не хотел оставлять ее один на один с зубной щеткой пусть даже на какие-то пять-шесть дней (он совсем не хотел покидать ее, но на то были другие причины), давая возможность пугающей нервозности стать лейтмотивом ее настроения, что обычно приводило жену к депрессивным состояниям.

Поэтому, едва начав откручивать настенное крепление, он вернул его обратно. Убрав руку от зарядного устройства, он воровато потянулся к шкафчику за старой щеткой. Придется привыкать к техническому регрессу, что, как бы он ни пытался убедить себя в обратном, благоприятно сказывается на состоянии души. Все же есть что-то в возврате к первобытному, тому, что кажется простым и понятным.

Он не собирался бросить все и сбежать, исчезнуть, не объяснив ничего семье. Это было бы жестоко, даже слишком. Он не планировал просто поставить их перед фактом и, повернувшись в дверях, помахать на прощание. Формально он попытается успокоить их, предоставив право выбора, за что заплатил кучу денег. А приобрел он нечто эфемерное, иллюзию, а они порой и оказываются самим дорогим товаром. Он купил не один билет, а три. Если чутье подведет и Глинис удивит его, то Заку это точно не понравится. Ему всего пятнадцать, и, если американский подросток поступит так, как ему велят, это точно окажется возвратом к первобытному строю.

Боясь быть пойманным, он действовал так быстро, что оставался еще приличный запас времени. Глинис не вернется в ближайшие часа два, а чемодан уже полон. Озабоченный проблемой розеток и напряжения, он бросил в чемодан некоторые инструменты и швейцарский перочинный нож – во времена вечного кризиса всегда лучше иметь под рукой плоскогубцы, чем телефон специальной службы «Блэкберри». Несколько рубашек, потому что ему хотелось носить разные рубашки. Или совсем никаких. Еще всякую мелочовку, которая позволяла человеку такого рода деятельности, как у Шепа, всегда иметь возможность почувствовать разницу между самостоятельностью и неизбежной катастрофой: клейкая лента, набор отверток, болтов и шайб; силиконовый герметик; пластиковые прокладки; резиновые ремни (эластичные, какими пользовались старые умельцы из Хэмпшира, как его отец); и небольшой моток проволоки. Фонарик на случай отключения электричества и к нему батарейки класса АА. Тщательнее всего он выбирал книгу, поскольку собирался взять только одну. Разговорник английский – суахили, таблетки от малярии, средство от москитов. Полупустой пузырек прописанной врачом мази с кортизоном от экземы на щиколотке.

В довершение всего, не пускаясь в дальнейшие размышления, чековую книжку «Мерил Линч». Он не считал себя расчетливым, но сохранил за собой единоличное право пользоваться счетом. Он мог – и сделал, конечно, предложение – предоставить Глинис половину суммы; она не заработала и десяти центов из этих денег, но они женаты, и так велит закон. Следовало предупредить ее, что даже сотен тысяч долларов надолго не хватит в Уэстчестере и рано или поздно ей придется заняться чем-то помимо «ее работы».

Он рассовал по чемодану газеты, чтобы содержимое не грохотало, когда багаж попадет в руки «Бритиш эруэйз». Он припрятал его в шкафу, предусмотрительно прикрыв банным халатом. Вид упакованного чемодана на кровати насторожит Глинис куда больше исчезнувшей зубной щетки.

Шеп устроился в гостиной, увлекшись поглощением живительного нектара под названием бурбон. Не в его привычке было начинать вечер с чего-то крепче пива, но сегодня от ряда привычек определенно можно отказаться. Вытянув ноги, он оглядел вполне симпатичную, но обставленную дешевой мебелью гостиную, неспособную вызвать горечь расставания с привычной обстановкой, за исключением фонтана. Мысль о том, что предстоит покинуть разбросанные подушки или этот чудовищный стеклянный кофейный столик, на который изредка попадали капли воды, даже воодушевляла. Фонтан наполнял его отчетливым чувством той жадности до чужого, присущей среднему классу, когда хочется иметь даже то, что уже имеешь. Он рассеянно подумал, влезет ли фонтан в «самсонайт», если тщательно завернуть его в газету?

Они все еще называли его Свадебным фонтаном. Блестящее, словно новенький серебряный стерлинг,«похожее на цветок сооружение заняло центральное место во время их скромных посиделок с друзьями двадцать шесть лет тому назад, являя собой объединение жениха и невесты, их талантов и сил. До сегодняшнего дня Свадебный фонтан был единственным их совместным проектом, которому и он, и Глинис уделяли равное внимание. Шеп отвечал за техническую часть агрегата. Помпа была тщательно скрыта изогнутой пластиной металла, отполированного до зеркального блеска, вокруг основания; поскольку механизм работал постоянно, за многие годы его приходилось неоднократно менять. Разобравшись в силе и направлении водных потоков, он отрегулировал длину струй на разных уровнях. Глинис же занялась самим металлом, и по ее распоряжению на нем были выкованы причудливые линии в ее же старой студии в Бруклине.

С точки зрения Шепа, фонтан был слишком прост, Глинис же он казался искусно украшенным, таким образом даже в оценке внешнего вида этого чуда голоса разделились поровну. К тому же фонтан выглядел очень романтично. Соединенные сверху изогнутые дуги переплетались, словно лебединые шеи, поддерживая друг друга, струя, бьющая из одной, стремилась напоить другую. Узкие в самой высшей точке, уходя вниз, они расширялись, являя все более причудливые фигуры и образуя подобие небольшого озера у самого основания, таким образом объединяя свои ресурсы. Глинис предпочитала думать о высоком. Шеп, всегда следивший за тем, чтобы потоки воды неслись вверх, поддерживал ее стремление заботиться о прекрасном и напоминал периодически о необходимости начищать металл до блеска. Однако без должного внимания с его стороны на нем могут появиться желтоватые пятна и некрасивый налет. Возможно, в его отсутствие она просто выключит фонтан и уберет с глаз долой.

Эта аллегория, вид двух потоков, соединяющихся, переплетающихся и образующих единое целое, выражала ту идиллию, которую они потеряли. Тем не менее фонтан благополучно вписался в их жизнь. Глинис не только работала с металлом; она сама была металлом. Жесткая, твердая, несгибаемая. Выносливая, неоднозначная, блестящая. Стройная вытянутая фигура, костлявая, как ювелирное украшение или столовые приборы, которые она когда-то сделала сама, выбор ремесла в художественной школе для Глинис был не случаен. Все ее естество отождествлялось с материалом неподатливым, не желающим принимать уготованную форму, устойчивым к внешним воздействиям и поддающимся только неистовой силе. Металл буен. При неправильной обработке зазубривается, неровные линии злобно поблескивают при свете.

Нравилось Шепу или нет, но стихией его была вода. Податливая, легко управляемая, склонная бежать привычным руслом, и он всегда плыл по течению, как они выражались в юности. Вода уступчива, покорна и готова закрутиться, запутаться в водовороте. Он вовсе не гордился этими качествами; гибкость не должна быть присуща мужчине. Однако видимая инертность жидкости обманчива. Вода изобретательна и находчива. Как хорошо знают многие владельцы домов с обветшалой крышей или поржавевшими трубами, вода коварна, и ее тоненькая, едва заметная струйка всегда проложит себе путь. Вода своенравна, хитра и настойчива, обладает способностью проникать в любую щель или в случайно не заделанную трещину. Рано или поздно вода просочится туда, куда ей надо, или – что наиболее актуально для Шепа – выберется наружу.

Его первый детский резервуар, сколоченный из такого неподходящего материала, как дерево, нещадно протекал, и бережливый отец отругал сына за это, как он выразился, «сито», которое только напрасно расходует воду. Шеп стал с большей изобретательностью подбирать предметы: миски с отколотыми краями, руки и ноги отвергнутых сестрами кукол; теперь из отобранных им сосудов вода могла только испариться. Впоследствии его игры становились все более живыми, предметы пришли в движение, в процесс были вовлечены лодки с гребным колесом, лопасти которого плюхали по воде, самолетики, парящие над заливом с подвешенными к ним всевозможными предметами, баллончики, позвякивающие кусочками ракушек или осколками стекла. Это хобби сохранилось и по сей день. В противовес безжалостной практичности его каникул выбранные сосуды казались фантастически легкомысленными.

Это оригинальное хобби выросло не из напыщенной метафоры, выражающей его характер, а из банального детского увлечения. Каждый июль Накеры арендовали дом в Уайт-Маунтин, рядом с которым протекал широкий бурный ручей. В те времена у детей были настоящие летние каникулы, туманный горизонт скрывал издержки беспорядочного времяпрепровождения. Очевидная бесконечность была мнимой, но от этого не менее притягательной. Возможность импровизировать, как виртуозный саксофонист. Для него мелодия бегущей воды была связана с покоем, усталостью и медлительностью, нехваткой остроты, по которой дети в эти промежутки между математическими лагерями, дополнительными занятиями, уроками и строгим, четким распорядком совсем не скучали. Именно такой видится и Последующая жизнь, уже не в первый раз подумал он и налил еще на пару пальцев бурбона. Он мечтал вновь вернуться в лето. На этот раз на весь год.

Ни одно занятие в воскресной школе или в Группе христианской молодежи не могло сравниться по значимости для формирования его характера с поездкой в Кению, в которую Гэбриэль Накер взял своего шестнадцатилетнего сына. Под эгидой пресвитерианской программы по обмену его преподобие согласился преподавать в небольшой семинарии в Лимуру, небольшом городке в часе езды от Найроби, и привез с собой семью. К огромному сожалению Гэбриэля, самым сильным впечатлением для его сына стало не страстное желание семинаристов познать Евангелие, а покупка продуктов. В их первый поход за провизией Шеп и Верил повезли родителей на местный рынок с прилавками, заваленными папайей, луком, картофелем, маракуйей, бобами, цуккини, тощими курицами и оковалками говядины: все это обернулось пятью до отказа забитыми сумками. Будучи человеком расчетливым – одной из претензий к нему отца до сих пор оставалась его излишняя увлеченность деньгами, – Шеп с легкостью в уме конвертировал шиллинги. Вся их ноша в результате обошлась в три доллара. Даже для 1972 года это была смешная сумма за провиант на неделю для всей семьи.

Шеп даже выразил удивление по поводу того, как торговцам удается получать прибыль при столь низких ценах. Отец отметил, что все эти люди чрезвычайно бедны; бедняги в этих отсталых странах живут меньше чем на доллар в день. Его преподобие полагал, что они указывают цены в пенни, потому что и расходы свои привыкли считать в пенни. Шеп был знаком с ростом экономики на базе роста производства; а сейчас узнал об экономии, связанной с ростом производства. Курс доллара был не фиксированным, а относительным. За сумму, на которую в Нью-Хэмпшире можно было купить лишь коробку скрепок, в кенийской глубинке продавали подержанный, но пригодный к употреблению велосипед.

– Почему бы нам не собрать все накопления и не перебраться сюда? – спросил он, когда они шли по тропинке вдоль поля.

Гэб Накер положил руку на плечо сына и окинул взглядом кофейные плантации, обласканные теплым экваториальным солнцем.

– Интересно.

Шепу тоже было интересно, очень интересно. Если человек способен выжить в таком месте, как Западная Африка, на доллар в день, то как же можно жить на двадцать баксов?

В школе Шеп всегда был жадным до знаний. Как и Зак, увы, он был сведущ во многих вопросах, но компетентен лишь в одном. В возрасте, когда так влечет ко всему абстрактному – дурманящее словосочетание «информационные технологии» должны были войти в жизнь только в ближайшее десятилетие, – Шеп выбрал то, что занимало и голову, и руки, – ремонт и замену расшатавшихся и обветшавших конструкций. Отец был образованным человеком и не ожидал, что сын станет работать мастером. Шеп, как человек воды, никогда не был сложным ребенком. Обладающему способностями и желанием ремонтировать вещи, казалось, следует остановить выбор на дипломе инженера. Он неоднократно повторял отцу, что очень, очень хочет поступить в колледж.

Тем временем неожиданная мысль, впервые пришедшая в голову в Лимуру, трансформировалась в четкое, осмысленное решение. Накопительство может стать не модным, однако доходы представителей среднего класса Америки позволяли что-то откладывать. Таким образом, с развитием промышленности, бережливости и самоограничения – важнейшими чертами морального облика общества – становится возможным раздуть и без того огромный пузырь желаний до невероятных размеров и добраться до мечты, купив билет на самолет. Страны третьего мира увеличивают продажу: два предмета идут по цене одного. Последующие годы Шеп посвятил развитию в себе необходимых качеств. Он даже не был уверен, что можно назвать развитием ситуацию, когда ты работаешь на пределе возможностей только для того, чтобы потом не работать.

Преследуя свою основную цель – деньги, Шеп отправился туда, где в Америке они сосредоточены в наибольшем количестве, и поступил в Городской колледж в Нью-Йорке. За это Гэбриэль Накер определил характер сына как «обывательский» и отругал за поклонение мамоне. Шеп же был убежден, что деньги – то, что связывает людей друг с другом и с внешним миром, – и есть характер; самой доказательной проверкой любого мужского характера является его способность управляться с бумажником. Послушный и прилежный ребенок, он никогда не тянул из отца деньги, понимая, как ничтожно мала зарплата священника в маленьком городке (не задумываясь над этим, Верил четырьмя годами позже выразила надежду на то, что отец оплатит ее обучение в Нью-Йоркском университете). С того самого дня, как заработал первые пять долларов за уборку снега, Шеп всегда платил за себя сам, будь то «Эмонд Джой» или образование.

Таким образом, решительно настроенный самостоятельно заработать на диплом, он отложил поступление в колледж в Бруклине и нашел поблизости квартиру с одной спальней в Парк-Слоуп, бывшем в те времена – об этом тяжело сейчас вспоминать – довольно стильным районом, к тому же очень дешевым. Многие дома обветшали и нуждались в ремонте, но небогатые семьи не могли нанять мастеров, предлагавших свои услуги по грабительским ценам. Освоивший азы работы электрика и плотника, когда помогал взрослым следить за домом в Нью-Хэмпшире, Шеп разослал листовки в ближайшие магазины, рекламирующие его как мастера старой школы. Вскоре по району разлетелись слухи о молодом белом парне, способном за умеренную плату поменять прокладку в смесителе и поставить новую балку, и у него появилось больше работы, чем он мог выполнить. К тому времени, когда он во второй раз опоздал подать документы в колледж, фирма «Нак на все руки» уже нанимала работников со сдельной оплатой по контракту. Два года спустя Шеп нанял первого сотрудника на постоянную работу. Он был рад возможности иметь много свободного времени, к тому же недавно женился. В то время Джексон Бурдина работал вдвое продуктивнее, чем сейчас, став лучшим другом Шепа.

Однако то, что его сын так и не поступил в колледж, оставалось для отца больной темой, Шепу это казалось нелепым; «Нак на все руки» процветал и без благословенной бумажки. В действительности проблемой было то, что Гэбриэль Накер не испытывал уважения к физическому труду – если только это не рытье колодца для бедняков в Мали с Корпусом мира или безвозмездный ремонт крыш пенсионерам. Жажда наживы была ему чужда. Как и любая другая деятельность, не связанная с добродетелью и не имеющая целью помочь нуждающимся. Если человек посвятил себя без остатка служению добру в этом мире, мир сам защитит его от напастей и невзгод.

Чуть более восьми лет назад, когда все достоинства Последующей жизни стали принимать более четкие очертания, Шеп решил не зарывать свои лучшие качества ради призрачного журавля в небе. Он всегда любил тяжелый физический труд, любил особенное чувство усталости, полученное не в тренажерном зале, а путем сколачивания книжных полок. Он предпочитал лично руководить происходящим и ни перед кем не держать ответ. С Глинис бывали определенные трудности, и, если она и не могла отнести себя к категории совершенно счастливых людей, можно было с определенной долей уверенности сказать, что ей было с ним комфортно – по крайней мере, не меньше, чем было бы с другим мужчиной, а это само по себе не может означать «очень». Он был рад, когда она сразу забеременела Амелией. Он спешил, хотел прожить всю жизнь за половинный отрезок времени, поэтому не возражал, когда Зак появился на свет практически сразу, а не через десять лет.

Что же касается Последующей жизни, Глинис, как казалось в момент их знакомства, вполне для нее подходила. Ее определенно привлекало его умение ставить цель и стремиться к ней. Без его дальновидности, умения предвидеть в Предстоящей жизни Шеп Накер был бы лишь еще одним бизнесменом средней руки, нашедшим свою нишу в жизни: ничем особенным. Поэтому выбор новой страны для ежегодной летней «исследовательской поездки» стал ритуалом, придающим новые силы. Они были, как ему казалось до мрачных событий последнего года, одной командой.

Когда в ноябре 1996 года он получил предложение продать компанию, это казалось невероятным. Миллион долларов. Конечно, он понимал, что деньги уже не те, что раньше, и ему придется заплатить большой налог. В любом случае сумма не теряла той благоговейной внушительности, которой он грезил с детства; не имеет значения, что сейчас многие обычные люди становятся «миллионерами», слово сохраняет свой смысл. Совместно с плодами жизненной экономии после продажи «Нака» в руках появится капитал, позволяющий снять кассу в офисе и никогда не возвращаться к ней вновь. Совсем не важно, что новый хозяин – а единственный работник фирмы был таким ленивым и безответственным, что балансировал на грани увольнения, но внезапно, к всеобщему удивлению, прижился и остался – был человеком крикливым, лысым и безграмотным.

Теперь он мог стать начальником Шепа. Несомненно, имело смысл стать простым наемным работником в некогда принадлежавшей ему фирме – переименованной в одну ночь в «Умельца Рэнди», название не только неуместное, но и весьма неточное, поскольку Рэнди Погачник был кем угодно, но только не умельцем. Эта мысль крутилась в голове месяц или даже два, пока они упаковывали вещи, распродавали ненужный скарб и думали обосноваться, по крайней мере на время, в доме на Гоа. Тем временем, чтобы капитал не был растрачен, Шеп вложил деньги в инвестиционный фонд, чтобы заработать и сохранить нажитое. «Доу» пошел вверх.

«Месяц или два» растянулись более чем на восемь лет безвольного подчинения капризам откормленного, веснушчатого и дурно воспитанного ребенка и навели на мысль – не стоит позволять так много – о реванше. За время, прошедшее с момента продажи фирмы, качество работ резко упало, поэтому должность ответственного по работе с клиентами, которая предполагала разбор многочисленных жалоб и которой не существовало в бытность Шепа директором, давала возможность получить работу на полный день.

Возвращаясь в прошлое, конечно, понимаешь всю безрассудность продажи их дома в Кэрролл-Гарденз несколькими годами ранее – на фоне надвигающегося кризиса на рынке недвижимости – и переезда в арендованный дом в Уэстчестере. Шеп с огромным удовольствием остался бы в Бруклине, но Глинис сделала вывод, что единственной возможностью для нее сфокусироваться «на работе» будет побег от «всеразрушающей силы города». Зная его слабость, она так же ловко предусмотрела один важный финансовый момент: школа в Уэстчестере давала образование высочайшего уровня, что позволяло сэкономить на оплате частной школы в Нью-Йорке. Это было чрезвычайно важно для Амелии. Однако позже, когда Глинис решила, что Заку требуется помощь – и это было правдой, – необходимость найти «школу лучше» свелась к самому простому, теперь они оплачивали его обучение в частной школе, лишавшее их еще 26 ООО долларов. Джексон и Кэрол обосновались в Виндзор-Террас, где полуразвалившаяся хибара стоила 550 ООО долларов. Выгода, полученная Джексоном от роста цен на рынке недвижимости, примирила его с такой суммой, чего не скажешь о Шепе; в те дни жены, едва впустив в дом мужа-мастера, начинали причитать, как невыгодно нынче ремонтировать старые дома, как дороги материалы и инструменты. Одинаковая ситуация наблюдалась во всех больших городах: Лос-Анджелесе, Майами – настоящая коммунальная истерия, словно все население бросилось играть в «Дайлинг фор долларе» с целью получить машину. Возможно, Шеп просто завидовал. Хотя в этом ажиотаже и было нечто безвкусное и отталкивающее, помешательство на игровых автоматах. Сын священника, он не был способен испытать восторг от получения джекпота, как и от всего, не заслуженного тяжелым трудом.

Недвижимость в Уэстчестере втрое возросла в цене за чуть более чем десять лет, потому, да, оглядываясь в прошлое, им следовало бы приобрести ее в собственность – и, не сходя с места, получить больший доход, чем он получил в результате продажи компании, плода двадцати двух лет тяжелой работы. Таким образом население страны, в том числе и Джексон, и делало деньги: не сходя с места. Он сетовал, что это не дает возможности разбогатеть. Налоги на прибыль росли. Джексон жаловался, что только получение наследства и инвестиции – не сходя с места – приносят доход. Шеп сомневался. Конечно, приходилось много работать, но ему воздавалось за труды. Мысль о Лимуру прочно сидела у него в голове, а он получал куда больше, чем доллар в день.

Из этих же соображений Шеп предпочел покупке дома его аренду, продумывая каждую мелочь на пути к достижению цели. Он хотел иметь возможность сняться с места без всякой волокиты – легко, быстро, без оглядки на рынок недвижимости и долгого ожидания продажи дома. Его раздражало самоуверенное спокойствие: все эти болваны с ключами от домов вели себя так, словно скоро начнется очередной бум, а они – настоящие гении бизнеса, финансовые воротилы, а не владельцы всякой рухляди. Может, он и переживал, что упустил возможность подзаработать на недвижимости; однако никогда не жалел о причине, вынудившей пойти на это. Он гордился своей целью, гордился тем, что принял решение уехать. Огорчало только, что пока приходится ждать.

Он старался ни в чем не винить Глинис. Честнее обвинять себя, а не других. Ведь это он стремился к Последующей жизни – он предпочитал не использовать слово мечта, – но мечта не может быть общей. Он старался многое ей прощать, и в большинстве случаев это получалось.

Когда они познакомились, у Глинис был свой маленький бизнес на дому, она делала ювелирные украшения, казавшиеся удивительными в эпоху царящей во всем грубости и поверхностности. Она обратилась в «Нак на все руки» с просьбой изготовить для нее верстак, привинчивающийся к полу, а позже, поскольку ей понравился владелец фирмы – его крепкие, жилистые руки и открытое, словно пшеничное поле, лицо, – стеллаж для молоточков, щипчиков и напильников. Шеп оценил ее педантичность в требованиях, как и она его тщательность в исполнении. Когда он во второй раз появился в ее квартире для того, чтобы закончить работу, по всей студии были разбросаны многочисленные произведения хозяйки (Глинис смущенно призналась однажды, когда они уже стали встречаться, что намеренно разложила свои переливчатые творения перед красавцем мастером, как «наживку»). Несмотря на то что он никогда не считал себя натурой художественной, украшения произвели должное впечатление. Изящные и чуть странные – например, серия удлиненных булавок для галстука походила на соединенные птичьи кости или браслеты, которые, точно змеи, опутали ее руку до самого локтя. Яркие, воздушные, но строгие, творения Глинис мистическим образом олицетворяли их создательницу. Сложно сказать, влюбился ли он сначала в Глинис или в ее произведения, поскольку позже они стали для него единым целым.

В начале их романа Глинис работала в летнем лагере и по совместительству в ювелирной мастерской, чтобы иметь деньги на оплату жилья. Иногда она выставляла свои колье в небольших галереях. Бывали моменты, когда она тряслась в лихорадке при мысли об оплате телефонных счетов. Несомненно, любой мужчина проявил бы инициативу и взял это на себя, тем более что Глинис – дисциплинированная, скромная и яркая – могла бы составить достойную партию. (Поразмыслив, он решил, что так и есть.) Кроме того, он никогда не планировал копить на Последующую жизнь в одиночку.

Мужчина, менее склонный к благотворительности, мог бы почувствовать себя обманутым. Беременность стала весомой причиной позволить ее инструментам остаться без дела, но это продлилось лишь восемнадцать месяцев за все двадцать шесть лет. Материнство не казалось большой проблемой, и ему потребовались годы, чтобы понять, как он ошибался. Глинис требовалось постоянное сопротивление, именно это необходимо металлу. В какой-то момент преодоление перестало казаться ей сложным, никакого тяжелого труда, необходимости тратить около трех недель для соединения нескольких маленьких деталей воедино. Муж обеспечил ей достойную жизнь, позволяющую просыпаться к полудню, пролистывать журналы «Ластер», «Америкэн крафт магазин» и «Лэпидари джорнал», а счета продолжали оплачиваться. По этой причине появилась потребность испытывать необходимость хоть в чем-то. Она не была способна избавиться от страданий, поскольку, если творческий процесс завершен, готовое произведение могло вызвать острые эмоции только в крайнем случае. В определенном смысле его забота наносила ей вред. Обеспечив ей финансовую подушку, покоясь на которой можно спокойно заниматься чем только металл пожелает, он разрушил ее жизнь. Окутал расслабляющей кисеей уступчивости, одарил праздностью, как смертоносным даром.

Глинис была ленива. Поскольку она все еще занималась творчеством (хоть и мысленно, но его это ранило), все остальные домашние заботы квалифицировались как помехи, в связи с чем выполнялись поспешно, будто нехотя. Не то чтобы она ничем не занималась, но заботила ее только работа с металлом. Она погрузилась в создание столовых приборов и шла по жизни, позвякивая своими побрякушками, сделанными с помощью множества самых порой неожиданных инструментов. В доме появилась лопаточка для рыбы; несколько великолепных столовых приборов; тончайшей работы китайские палочки с чуть сплющенными, словно подтаявшими концами. До сих пор каждое новое произведение было плодом таких невероятных мук и творческих исканий, что, закончив, она не могла решиться его продать.

Единственное, чего она точно не делала, – так это денег. Лишь однажды, когда Зак и Амелия уже ходили в школу, он позволил себе заметить вслух, что она не заработала за всю жизнь и десяти центов. Глинис вспыхнула от злости и окинула его леденящим душу взглядом (больше он себе ничего подобного не позволял). Но ее нулевой вклад в общую копилку не воспринимался Шепом как недостаток. Для него это был просто факт. Как было фактом и то, что, когда они поженились, Шеп не собирался вечно тащить на себе весь груз домашних забот, но делал это.

Кроме того, он ее понимал. Вернее, началось с того, что он понял, сколь многого не понимал. Географические поиски Шепа становились все более вялыми, и он пришел к выводу, что надо что-то делать, и сделал. Для Глинис перейти от принятия решения к действию было равно прыжку через реку, на которой смыло мост. Иными словами, мотор у нее работал исправно, а зажигания не было вовсе. Глинис могла принять решение, но на этом останавливалась. Таков был ее характер, издержки воспитания, возможно, но исправлять их было уже поздно.

Много лет не позволяя себе упоминать об этом, он не должен был допускать, чтобы все вырвалось наружу однажды за завтраком, пару лет назад (во время непростого периода в «Умельце Рэнди»), когда он посетовал на то, что они не могут откладывать на Последующую жизнь, потому что… Не успел он закончить предложение, как Глинис, не произнеся ни слова, встала из-за стола и направилась к выходу. Вернувшись вечером того же дня домой, он застал жену за работой. Поистине странно, что расшевелить эту женщину можно было не мольбами, а оскорблениями. С тех пор она занялась разработкой моделей для «Живущих во грехе», фирмы высококлассного шоколатье, чья фабрика была расположена неподалеку в Маунт-Киско. В тот месяц они начали производить товар для Пасхи. Вместо полировки авангардных столовых приборов, достойных, по ее мнению, стать экспонатами музея, его жена мастерила формы зайчиков, чтобы потом их отлили из шоколада и заполнили апельсиновым кремом. Занятость была частичной и не приносила значительного дохода. Ее зарплата вносила смехотворный вклад в общую казну. Тем не менее она продолжала работать.

Единственное, что он мог сделать, – позволить ей и дальше заниматься этим. Она ничего не могла с собой поделать. Да и зайчики получались веселые.

Когда тебя постоянно ругают, это очень раздражает и не вызывает положительной ответной реакции. Он не требовал благодарности, но не рассчитывал вызвать обиду, поскольку это еще больше отдаляло бы их друг от друга. Глинис возмущало ее зависимое положение, она находила его оскорбительным. Раздражало ее в большей степени не то, что она не стала знаменитым мастером ковки, а то, что ее профессиональная несостоятельность была очевидна всем, включая и ее саму, и произошло это исключительно по ее собственной вине. Глинис раздражало то, что дети отвлекали ее от работы, когда были маленькими; а поскольку они уже выросли, то раздражали тем, что больше не требовали внимания. Ее раздражало, что муж, а теперь еще и независимые дети украли у нее самое дорогое: ее отговорки. Раздражение порождало еще более негативную ответную реакцию, и ее начинало раздражать собственное раздражение. Не обладающая по своей природе склонностью жаловаться, она чувствовала себя еще более оскорбленной.

Шеп по складу характера был всегда и во всем настроен положительно, хотя и у него было множество поводов для раздражения, которые он старался не замечать. Он, как мог, помогал жене и сыну. Поддерживал и дочь, которая уже три года училась в колледже. Заботился и о престарелом отце, и о том, чтобы не оскорбить этой самой заботой достоинство столь уважаемого человека. Он несколько раз давал «кредиты» сестре Верил, которые она никогда не возвращала и, по-видимому, не собиралась выплачивать в будущем; однако они все равно считались именно «кредитами», а не подарками, поэтому Верил не чувствовала себя неловко. Он полностью взял на себя оплату похорон матери, и, поскольку больше желающих не нашлось, он не настаивал и все сделал сам. В семье у каждого была своя роль, Шепу предписывалось за всех платить. Все его родственники воспринимали это как должное, поэтому и он воспринимал свою роль так же.

Он редко покупал что-то лично себе, но ему ничего и не было нужно. Или одна вещь ему все же была нужна. Почему именно сейчас? Почему, когда прошло уже больше восьми лет с момента продажи «Нака», а девять могло и не наступить? Почему, если это могло случиться сегодня вечером, не могло случиться завтра?

Потому что в штате Нью-Йорк было начало января и стояли холода. Потому что ему уже исполнилось сорок восемь, и чем неумолимее приближалась цифра «пятьдесят», тем явственнее Последующая жизнь, если он до нее доживет, представлялась просто ранним выходом на пенсию. Потому что его «беспроигрышный» инвестиционный фонд только в последний месяц сравнялся с суммой первоначальных вложений. Потому что по своей наивности он на голову превзошел тех, кто казался заинтересованным в обгоне всех в этом мире планирования, проверки машин, пробок на дорогах и телемаркетинга. По мере того как окружение его взрослело, восторженные возгласы за спиной походили на насмешку. А иногда и не за спиной, например в «Умельце Рэнди», где его, Шепа, «мечта о побеге», как называл его план Погачник, неустанно вызывала веселье. Он сам стал сомневаться в реальности Последующей жизни, подготовку к которой в случае отсрочки исполнения он просто не мог продолжать. Он, словно глупый осел, не видящий морковки перед собственным носом, размяк, соблазнившись неожиданной отсрочкой, не пытаясь даже подумать о том, что может уехать хоть завтра, как мог уехать и сегодня.

Теперь же ощущение абсолютной свободы делало этот пятничный вечер восхитительным.

Когда Глинис открыла входную дверь, Шеп виновато повернулся к ней. Он столько раз репетировал, но сейчас сценарий вылетел из головы.

– Бурбон, – сказала она. – Особенный случай? Отбросив застрявшую в голове мысль, он хотел объяснить,

что случай вовсе не особенный, что само по себе было особенным.

– Привычки для того и существуют, чтобы их менять.

– Некоторые. – Она подошла, сняв пальто.

– Хочешь? Глинис его удивила.

– Да.

Глинис по-прежнему оставалась стройной, люди неблизкие даже не предполагали, что ей почти пятьдесят, но сегодня она выглядела такой утомленной, что ей можно было дать и семьдесят пять. Усталость стала проявляться в ее облике по крайней мере с сентября, она боролась с постоянными приступами лихорадки и подавленности, на которые он старался не реагировать. Кроме того, в последнее время у нее появился небольшой животик, хотя тело по-прежнему оставалось худым; столь непропорциональные изменения в фигуре были свойственны ее возрасту, и он, будучи человеком тактичным, старался воздержаться от комментариев на эту тему.

Они оба любили побаловать себя крепкими напитками, и он дорожил этой их общей привязанностью. Брошенное им «Где ты была?» прозвучало как обвинение.

Глинис умела быть уклончивой в ответах, но никогда не отмалчивалась. Он смирился и с этим.

Свернувшись в своем любимом кресле со стаканом виски со льдом, Глинис поджала колени. Ей всегда хотелось чувствовать себя защищенной, она словно скрывалась в невидимом коконе, но сегодня это было особенно очевидно. Может быть, она задолго поняла его намерения. Когда он извлек из внутреннего кармана три листочка распечатанных электронных билетов и положил на стеклянный столик у Свадебного фонтана, она изогнула бровь:

– А подробнее?

Глинис, женщина утонченная, была ему необходима – Шеп навсегда попал в ее сети. Он медлил, размышляя, не станет ли без Глинис, не вставшей на его сторону, Последующая жизнь пустой и унылой.

– Три билета до Пембы, – ответил он. – Я, ты и Зак.

– Очередная исследовательская поездка? Мог бы подумать об этом перед Рождеством. У Зака уже начались занятия.

Несмотря на то что не в ее правилах было, говоря о чем-то, подразумевать нечто другое или ссылаться на кого-то, сейчас в ее словах «исследовательская поездка» мелькнула интонация Погачника, произносящего «мечты о побеге». От него не ускользнуло то, с какой решительностью она выдвигала причину, дающую понять, что его каприз неуместен, ловко избегая даже малейшего намека на собственное недовольство. Шеп всегда полагался в решении проблем лишь на собственные способности; Глинис же полагалась на свои, чтобы выдвинуть контраргументы, которые выведут разговор в нужное ей русло. Он не возражал, если только им не приходилось решать проблемы, интересующие обоих.

– Все три билета в один конец.

Он полагал, что, когда Глинис вникнет в сказанное им, когда осознает, что он сейчас так небрежно бросил на стеклянный столик, ее лицо станет мечтательным, на нем появится выражение понимания или, напротив, готовности к сражению. Вместо этого оно приняло выражение крайней озадаченности. Он не раз сталкивался с насмешками в «Умельце Рэнди» («Да уж, конечно, ты же в любой день можешь уехать в Африку, ты и Мерил Стрип») и подчас, хотя это и наполняло его чувством презрения к себе, смеялся вместе со всеми. Но скептицизм во взгляде Глинис убивал его наповал. Он подозревал, что она больше не поддерживает его, однако не предполагал, что все настолько ужасно.

– Расточительно, – спокойно произнесла она, поджав губы и растянув их в легкую улыбку. – На тебя не похоже.

Она правильно подметила, поскольку билеты в один конец стоили дороже, чем туда и обратно.

– Жест щедрости, – ответил он. – Я о деньгах.

– Я и не предполагала, что речь может идти не о деньгах. Вся твоя жизнь, Шепард, – заявила она, – была посвящена деньгам.

– Но ведь не ради их самих. Я никогда не был жаден, как многие другие, ты знаешь – им нужны деньги просто для того, чтобы чувствовать себя богатыми. Я же собирался их тратить.

– Я долго в это верила, – грустно сказала она. – Сейчас я думаю, понимаешь ли ты сам, что хочешь купить. Кажется, еще меньше, чем то, для чего ты их копил.

– Понимаю, – продолжал он. – Я хочу купить себя. Возможно, я сейчас похож на Джексона, но он прав в определенном смысле. У меня был долгосрочный контракт. Это совсем не свободная страна с данной точки зрения. Если хочешь получить свободу, тебе придется ее купить.

– Свобода – это как деньги, не так ли? Обладать ею бессмысленно, если не знаешь, как распорядиться. – Аргументы казались пустыми, даже скучными.

– Мы обсуждали, как я хочу ими распорядиться.

– Да, – устало кивнула она. – Постоянно. Он проглотил обиду.

– Часть похода – выбор направления.

При всем желании Шеп не смог бы завести с ней разговор, еще больше отдаляющий их друг от друга.

– Гну, – протянул он, выделяя «Г»; эта внезапная нежность призывала вспомнить их первую поездку в Кению, когда она изображала этих животных, поднимая руки над головой, имитируя рога, и придавала своему продолговатому лицу жалобное и грустное выражение. Эти ужимки были по-детски трогательными. Он стал называть ее Гну и только позже – много позже – заметил с огромным удивлением, что уже никак ее не называет. – Это настоящие билеты. На настоящий самолет, который отправляется через неделю. Я очень хочу, чтобы ты поехала со мной. И чтобы Зак поехал с нами, и, если есть шанс уехать, как настоящая семья, я готов за волосы тащить его по трапу. Но я еду в любом случае, с вами или без вас.

Черт бы побрал Глинис, если это ее не раззадорит.

– Значит, ультиматум? – Она поднесла бокал к губам, словно хотела скрыть улыбку.

– Приглашение, – уточнил он.

– Через неделю ты планируешь сесть в самолет, улететь на остров, где никогда не был, и провести там остаток жизни. Для чего же были все эти «исследовательские поездки»?

В этом ты вместо мы и был ее ответ, он не был готов к столь неожиданному решению. Хоть он старался быть реалистом, но все же надеялся, что Глинис и Зак в конце концов полетят с ним в Пембу. Все же их разрыв только намечался, и он не терял надежды, что – впервые в жизни – она еще может передумать.

– Я выбрал Пембу намеренно, поскольку мы ни разу там не были. А это значит, ты не сможешь выдвинуть миллион причин, почему стоит рассмотреть другие варианты.

Когда она ничего не ответила, он принялся вспоминать, о чем думал сегодня днем, выворачивая руль, чтобы отъехать от Генри Гадсон.

– Гоа кажется вполне подходящим местом, но, как только прочтешь об убийстве Бритон местными жителями в собственном доме, сразу становится страшно. Всего одно убийство. Словно люди никогда не убивали друг друга в Нью-Йорке. Болгария очаровывает, когда вы оказываетесь там впервые, привлекает широтой, почтовой службой и чистотой воды. Но еда безвкусна. Еда. Мы даже не смогли раздобыть хоть немного чеснока или розмарина. Тем временем цены на недвижимость стали расти, и теперь уже поздно. Дитто-Еретриа влекла вначале: молодая страна, приветливые жители, на каждом шагу можно выпить эспрессо, но архитектура ужасна. Теперь, к твоему счастью, правительство подало в отставку. Тебе нравилось Марокко, помнишь? Аромат корицы и дома терракотового цвета. Ни еда, ни пейзаж не были безвкусными. Казалось, что это то самое место, и мы даже решили задержаться, но у мамы случился инсульт, и мы опоздали всего на полдня, чтобы проститься.

– Ты все компенсировал.

Да, оплатил похороны. Если бы Шеп не предложил семье помощь, это сделала бы за него Глинис.

– Но после 11 сентября, – упорно продолжал он, – неожиданно все мусульманские страны – включая, к моему огромному сожалению, и Турцию – были вычеркнуты из списка. У нас имелась еще одна потрясающая возможность обосноваться в Аргентине, когда рухнула валюта. Во время финансового кризиса мы могли купить хоть что-то в Северо-Восточной Азии. Но сейчас их экономики пришли в норму, и нам уже не хватит средств прожить там лет тридцать-сорок. На Кубе невозможно жить из-за отсутствия шампуня и туалетной бумаги. В Хорватии из-за волокиты с оформлением документов на жительство. Трущобы Кении вызывали депрессию; вообще в Южной Африке тебя не покидало чувство вины за белый цвет кожи. Лаос, Португалия, Тонга и Бутан – я даже уже не вспомню, что там было не так, хотя… – он подавил в себе нарастающую злость, – уверен, ты помнишь.

В облике Глинис появилась угрожающая мягкость, она определенно была собой довольна.

– А ты вычеркнул Францию, – сладко пропела она.

– Верно. Нас бы задушили налоги.

– Всегда деньги, Шепард, – пожурила она его, словно шаловливого ребенка.

Его поражало, как люди, считающие себя выше денег, – высокодуховные натуры, как его сестра или их старик отец, – оказывались именно теми людьми, кто не заработал ничего, чтобы иметь право так утверждать. Глинис прекрасно знала, что в Последующей жизни они должны быть хорошо обеспечены материально, иначе существование превратится лишь в банальный длинный отпуск.

– Но ты решила перекрыть мне все пути к действию, так ведь? – не унимался он. – Тебя не только не устраивала каждая страна, но и время отъезда. Нам пришлось ждать, пока Амелия окончит школу. Нам пришлось ждать, пока Амелия окончит колледж. Нам пришлось ждать, пока Зак окончит начальную школу. Теперь среднюю. А почему не колледж? Нам пришлось ждать, пока наш инвестиционный фонд пополнится после кризиса, потом после 11 сентября. Что ж, теперь все в порядке.

Шеп не привык говорить так долго и сейчас из-за пустой болтовни чувствовал себя глупо. Он, как Глинис, был зависим от этого сопротивления, вернее, ее сопротивления.

– Хочешь сказать, я вел себя эгоистично. Возможно. Но лишь однажды. И это не касается денег, речь о… – он помолчал, смутившись, – о моей душе. Ты, конечно, скажешь, нет, уже сказала, что это будет не то, чего я ожидал. Но и это я ожидал. Поверь, меня никогда не занимала мысль провести остаток дней на пляже. Солнце быстро надоедает, я отлично это понимаю. Даже скажу больше: я планирую спать восемь часов. Кажется, что мало, но это не так. Я обожаю спать, Глинис, и… – Нельзя молчать, словно проглотил язык, только не сейчас, пока не выговорился до конца. – И особенно мне нравится спать с тобой. Если я скажу на вечеринке в Уэстчестере, что намерен спать по восемь часов в день, они меня засмеют. Засмеют. Для работающего человека эта мысль настолько абсурдна, что над ней можно только посмеяться.

Поэтому мне все равно, поеду ли я в Пембу или куда-то еще, где постоянно отключают электричество. Что будет, если и на этот раз я отступлюсь? В глубине души я осознаю, что этого никогда не случится. Даже не видя другого берега, я буду плыть вперед, Гну. Мне надоело постоянно подчищать и исправлять все за этими увальнями в безруком «Умельце Рэнди». Мне надоело часами стоять в пробках на шоссе и слушать Эн-пи-ар. Мне надоело постоянно заезжать за молоком в «Эй-энд-Пи» и получать «бонусы» на нашу накопительную карту супермаркета, чтобы, потратив за год тысячи долларов на продукты, выиграть бесплатную индейку ко Дню благодарения.

– Не самая плохая жизнь.

– Возможно, – ответил он. – Хотя я не уверен. Мы повидали немало нищеты – смердящие нечистотами сточные канавы и женщин, вылавливающих из них шкурки манго. Но они знают, почему так живут, и уверены, что, будь у них в кармане несколько шиллингов, или песо, или рупий, все изменится к лучшему. Страшно, когда постоянно твердят, что тебе выпала самая счастливая доля, а с годами ничего не меняется, вокруг все то же дерьмо. Говорят, что это самая великая страна в мире, но Джексон прав: это блеф, Глинис. У меня уже штук сорок разных «паролей» для банковских карт, телефонов, кредитных карт, интернет-адресов и сорок же разных счетов, и все это существует и действует. Мне все это отвратительно, физически отвратительно. Огромные торговые центры в Элмсфорде, «Кей-март», «Уолмарт», «Хоум-дипоу»… кругом пластик, хром, яркие контрастные цвета, и все бегут – куда?

Нет, ему не показалось. Она действительно его не слушала.

– Извини, – пробормотал он. – Ты все это уже слышала. Возможно, я и ошибаюсь и действительно через несколько недель примчусь домой виноватый и с поникшей головой. Но я лучше попробую и признаю, что ошибался, нежели сразу откажусь от этой идеи. Это будет для меня равносильно смерти.

– Думаю, у тебя все получится. – Голос звучал так размеренно, в каждой интонации было столько мудрости и сдержанности, которую он не замечал раньше. – И вовсе это не похоже на смерть. Ничто в этом мире не похоже на смерть. Мы просто используем эту метафору для более мелких и низменных чувств.

– Если таким образом ты предполагаешь заставить меня изменить решение, знай, это не сработает.

– Когда ты планируешь покинуть родные берега?

– В следующую пятницу. Рейс на Лондон в 22:30. Затем в Найроби, в Занзибар и Пембу. У вас с Заком будет время подумать до закрытия стойки регистрации. Я решил убраться из дома пораньше, чтобы вам не мешать. – Дать вам возможность соскучиться по мне – вот что он имел в виду. Соскучиться, пока есть шанс все изменить. И, честно говоря, он боялся ее. Если он останется, у нее появится возможность его отговорить. Она мастер на такие штучки. – Я поживу у Кэрол и Джексона. Они меня ждут, ты сможешь найти меня там в любое время, пока я не улетел.

– Надеюсь, ты не улетишь, – сказала Глинис, как-то немного лениво.

Взяв со стола стакан, она встала и расправила брюки тем жестом, который он характеризовал как «приведение себя в порядок», чтобы отправиться готовить еще один весьма ординарный ужин.

– Раз уж ваш Рэнди такой умелец, попроси, пусть подберет мне страховку получше.

Тем же вечером, когда Глинис все еще возилась в кухне, Шеп проскользнул в спальню и выложил из чемодана банный халат. Две рубашки он вернул на место в третий ящик комода, разгладив образовавшиеся заломы. Затем нашел плоскогубцы, отвертку и ножовку и разложил по ячейкам в большом красном ящике с инструментами. Наткнувшись на расческу, занимавшую свое место рядом с коробкой из-под сигар, в которой хранилась оставшаяся от предыдущих поездок иностранная валюта, он взял ее и задумчиво провел по волосам.

– Он никогда не сможет уехать, – сказала Кэрол, перебирая веточки рукколы.

– Ерунда, – отмахнулся Джексон, выуживая кусок итальянской колбаски из острого соте. – Он уже купил билет. Я видел его своими глазами. Вернее, их. И сказал, что не стоит зря тратить деньги еще на два. Она не поедет, это уж точно. Я это понял еще раньше Шепа. Глинис воспринимала эти поездки как увлекательную игру. Игру, от которой она уже устала.

– Ты всегда думал, что я считаю его малодушным, а это не так. Просто он слишком ответственный человек. Он никогда не бросит семью в трудную минуту; это не в его характере. Уйдет и не обернется? Начнет жизнь с чистого листа почти в пятьдесят? Ты когда-нибудь встречал таких людей? Даже если он и уедет, чтобы что-то доказать, то очень скоро вернется домой. Флика, уже прошло полчаса. Ты закапала искусственные слезы?

Их старшая дочь издала звук, похожий одновременно на глубокий вздох, стон и блеяние. Эти внутриутробные звуки могли означать как согласие, так и отрицание. Она быстрым движением сунула руку в карман, достала маленький полиэтиленовый пакетик и поочередно поднесла к каждому глазу пузырек, который всегда напоминал Джексону бомбу «Толстяк», сброшенную на Нагасаки. Как обычно, глаза защипало, ресницы намокли и слиплись от геля.

– Что, поджала хвост? – спросил Джексон. – Никакого уважения к мужской гордости.

– Ах вот как? – Кэрол буквально испепелила его взглядом. – Ладно, где находится эта Пемба?

– Недалеко от побережья Занзибара, – ответил Джексон. – Славится тем, что там выращивают гвоздику. По всему острову стоит запах этой пряности. По крайней мере, так говорил мне Шеп. Так и вижу его покачивающимся в гамаке, со стаканом виски в одной руке и куском тыквенного пирога в другой.

– А я готова поспорить, что он уедет, – подала голос Флика. – Если он сказал, значит, так и сделает. Шеп никогда не лжет.

Ее, шестнадцатилетнюю, часто принимали за младшую сестру, которой было одиннадцать; откровенно говоря, следовало рассчитывать ее возраст как возраст животного относительно человеческого, и это означало бы, что ей скоро стукнет сто три. Сейчас, являясь свидетелем вечного противостояния, Флика, и это очевидно, мысленно была очень далеко отсюда.

Джексон взъерошил ее светлые волосы. В детстве они всегда стригли их коротко, чтобы они не были постоянно перепачканы рвотными массами, но после операции фундопликации ее может стошнить только чем-то твердым, поэтому Флика решила отрастить волосы.

– Вот уж неверующая!

– А что он там будет делать? – не отступала Кэрол. – Модернизированные фонтаны для стран третьего мира? Шеп не такой человек, чтобы валяться в гамаке без дела.

– Не обязательно фонтаны. Он может рыть колодцы. Шеп привык приносить пользу. С этим ничего не поделаешь. Доведись мне жить в грязной полуразвалившейся хибаре, я бы хотел иметь такого соседа.

– Флика, немедленно отойди от плиты!

– Я вовсе не рядом с плитой, – ответила Флика, сохраняя свой обычный невозмутимый вид. Она всегда говорила в нос, словно у нее были проблемы с аденоидами, и казалась пьяной, как Стефан Хокинг после бутылки «Уайлд Терки». Голос всегда звучал грубо, это стало чертой ее характера. Джексон обожал ее за это. Она отказывалась играть роль задорного, жизнелюбивого ребенка-инвалида, поражающего окружающих мужеством и отвагой.

– Порежешься! – сказала Кэрол, вырывая нож из рук Флики, и швырнула его на столешницу.

Флика, пошатываясь, вернулась к столу той походкой, которую обычно называют неуклюжей, но Джексон считал, что в ней есть необъяснимая грация: туловище слегка покачивалось из стороны в сторону, руки чуть разведены, помогая держать равновесие, шажки мелкие, с пятки на носок, словно она шла по канату.

– Ты что думаешь, – произнесла она, – я покрошу пальцы в салат, приняв их за морковку?

– Не смешно, – сказала Кэрол.

Да, это не смешно. Когда Флике было девять, она решила помочь приготовить салат из свежих овощей, и Джексон просто чудом заметил, что капуста меняет цвет – с зеленого на красный – и обратил внимание, что у дочери на указательном пальце нет одной фаланги. В больнице ее пришили, но с тех пор они никогда не ели салат из капусты. Возможно, это и не плохо, что твой ребенок нечувствителен к боли настолько, что способен отрезать себе кусок пальца даже без местной анестезии, но, когда Джексон рассказал об этом коллегам, их лица побелели. Он постарался объяснить, что такие дети могут сломать ногу и заметить открытый перелом лишь через некоторое время, поняв, что им что-то мешает бегать. Для Флики ушибы и кровоточащие раны были лишь досадной неприятностью, наподобие прорвавшегося случайно пакета с рисом или скользкого пола.

– Никогда не понимала, почему ты так хочешь, чтобы Шеп уехал из страны? – продолжала Кэрол. – Он же твой лучший друг. Не будешь по нему скучать?

– Конечно, малыш. Буду скучать по этому сукиному сыну. Джексон взял еще пива и подумал, что он точно не будет

скучать по сомнениям Шепа относительно фирмы. (Про себя он до сих пор называл ее «Нак на все руки», каким бы нелепым и безвкусным оно ни было, но за годы накрепко засело в мозгу.) Скорее всего, следовало подождать, пока Шеп сядет в самолет, но он не смог сдержаться сегодня днем после ланча, когда веб-дизайнер сделал несколько ехидных замечаний. Джексон с огромным внутренним удовлетворением сообщил, что Шеп уже купил билет, лузер, и с этого дня ему больше не надо приходить в этот ненавистный офис. К счастью, это заставило кретина замолчать. Несмотря на то что он не обсуждал это с Кэрол, у него возникла идея, что они могли бы навестить Шепа, когда тот устроится на новом месте. Хотя он сам себе не признавался, что имеет весьма смутное представление о том, как повезет всю семью в Пембу. Конечно, Кэрол сейчас даже думать об этом не захочет, но он уверен, что настанет момент, когда всем станет ясно, что перемена места просто необходима.

– Хоть кому-то удастся выбраться отсюда и добиться чего-то лучшего, верно? – сказал он, делая внушительный глоток пива, и вытянул ноги. – Господи, пусть хоть эмигранты получат эту возможность. Так и вижу, как все коренное население этой огромной страны собирает вещи, закрывает за собой дверь и массово выбрасывает ключи. Затем все разбредаются по заброшенным деревням в Мозамбике и Канкуне и селятся в пустующих домах местных жителей, которые как раз в тот момент моют туалеты где-нибудь в Кливленде. Если им так хочется здесь жить, пусть живут, черт возьми. Они могут работать как проклятые и отдавать половину зарплаты правительству, которое иногда будет ремонтировать для них тротуары, если повезет, и тратить их деньги на вторжение в другие страны с такой легкостью, словно это их собственные доходы. Их жилье с двумя спальнями будет стоить больше, чем они могут заработать за всю жизнь, их дети не будут уметь считать, но будут профи по части «собственного достоинства»…

– Джексон, не начинай.

– Я и не начинаю. Я только сказал…

– Я не хочу, чтобы Флика волновалась.

– Ты из-за меня волнуешься, Флик?

– А ты не начинай говорить о налогах, иждивенцах и своих Сатрапах и Слюнтяицах, – прогудела Флика. – О том, что миром завладели азиаты. Что никто в этой стране не производит ничего, что не сломалось бы после первого же использования. О том, что они развращают наших детей. Тогда я волнуюсь, да.

Эта девочка выглядела десятилетней, а рассуждала как вполне взрослая, если не сказать, пожилая женщина, но следует признать, что Флика всегда была умненькой – «человек широких возможностей», эту фразу Джексон почему-то всегда воспринимал как оскорбление. Не совсем честно по отношению к Кэрол, на которую легла основная масса забот о девочке, но Флика оставалась папиной дочкой. Она всегда была бледным, худеньким ребенком с плохими волосами, воспаленными прыщами и – он никогда не слышал о таком до вынесения врачами вердикта – синдромом семейной вегетативной дисфункции. Он был сорокачетырехлетний, крепкий молодой мужчина, с баскскими корнями, но их эмоциональное состояние было весьма схожим, его можно было охарактеризовать одним словом: отвращение.

– Когда будешь повторять эту ерунду о том, «что миром завладели азиаты», не забудь добавить, что папа говорит: они это заслужили, – проворчал Джексон; окажись рядом кто-то, способный расшифровать ее нечленораздельную речь, содержащую столь смелые расистские выпады, у Флики, а особенно у ее отца могли бы возникнуть крупные неприятности. – Китайцы, корейцы – они упорно трудятся, игнорируя при этом советы стариков учителей прежде выучить таблицу умножения, учить до тех пор, пока она не засядет у них в кишках. Они истинные американцы и оккупировали все наши лучшие университеты не по обмену, а заслугам.

Как и обычно, Кэрол не обращала на его речи ни малейшего внимания. Устав от безделья в «Наке», он начинает выискивать на сайтах малоизвестные факты и сообщает потом семье, но жене всегда казалось, что она уже где-то это слышала, но давно выбросила из головы. Некоторые женщины были бы благодарны мужчине, приносящему каждый день в дом новую, любопытную (если не сенсационную) сплетню, у которого к тому же есть индивидуальный, очень острый (возможно, немного пессимистичный) взгляд на вещи и индивидуальное восприятие мира. Чего не скажешь о Кэрол, которая казалась вполне довольной своей ролью, покорно отмывала майонез, остатки которого он всегда размазывал по всей тарелке, аккуратно делала пожертвования в Фонд патрульных полицейских, не принимая в расчет, что слово благотворительность не ограничивается расстоянием в пять миль, и которая настояла на том, чтобы бюрократическая машина распоряжалась большей частью его дохода, полагая, что проявляет таким образом заботу об обществе. В общем, она предпочла бы иметь мужа, купившегося на это промывание мозгов и зараженного идеей «патриотизма», который превратил простой факт рождения в бессмысленное марширование на митингах в средней школе, чему Джексон предпочитал тусовки на лестнице.

Естественно, все ее старания претерпевали крах, иначе Кэрол не была бы такой, какой стала. Когда он впервые ее увидел, она занималась ландшафтным дизайном в том же доме, где он долго выполнял работы из гипсокартона; их сблизило то, что оба считали владельца полным придурком и оба находились в одинаково зависимом от него положении. После колледжа она бралась за любые заказы и училась и вскоре должна была получить диплом университета в Пенсильвании хотя ее отец (он всегда полагал, что дочь вышла замуж под давлением) был вовсе не доморощенным «мастером», а владельцем вполне солидной фирмы, занимающейся строительством. Джексон заинтересовался симпатичной молодой женщиной, которая не боялась замарать руки и сама перетаскивала тридцатифунтовые брикеты торфа. Но больше всего его привлекало в ней умение спорить. Она не соглашалась с ним ни по одному вопросу и казалась очень довольной этим, вот так за пивом после трудового дня у них все и сладилось. Сейчас она вела себя так, словно победила во всех спорах, что было довольно странно, поскольку Джексон не помнил, чтобы проиграл хоть в одном.

Еще в ней никогда не было отравляющей жизнь серьезности и занудства. Она была смешливая, по крайней мере, всегда смеялась над его шутками, что доставляло ему даже большее удовольствие, чем подтрунивать над ней. Это его качество передалось и Флике. Ответственность меняет людей. По этой причине Кэрол больше никогда не пила даже пиво: в любое мгновение их дочери может потребоваться помощь матери, и жизнь Флики будет зависеть от ее способности трезво мыслить. Это то же самое, что быть вечным дежурным врачом. Всегда надо находиться на связи.

Джексон решил вернуться к теме, которая, казалось, занимала его жену.

– Хорошо, ты не понимаешь, почему для меня важно, что Шеп приблизился к выходу из этого театра абсурда под названием «свобода». Давай посмотрим на ситуацию с другой стороны. Почему для тебя было так важно, чтобы это не произошло?

– Я не говорила, что для меня это «важно», – возразила Кэрол. – Я сказала, что он не тот человек, чтобы бросить семью в трудную минуту.

Джексон медленно опустил ноги на пол с голубым покрытием «мармолеум» от «Форбо». (И кто помогал им его положить? Шеп Накер.)

– Тебе просто претит сама мысль о том, что кому-то удалось вырваться! Что кто-то отказывается тащиться по жизни, исполняя каждое движение чисто механически, маршируя в шеренге прямиком в могилу! Что существует такое понятие, как Человек с большой буквы. Смелый! Мыслящий! Волевой!

– Хочешь поругаться? Отлично, это самый верный способ расстроить твою дочь. Давай продолжай, – бубнила себе под нос Кэрол с той монотонностью, которая больше походила на помешательство. – Не тебе придется потом впихивать ей диазепам в задницу, потому что глотать его она отказывается.

В продолжение разговора о лекарствах в кухню очень кстати вошла Хитер и спросила:

– Еще не пришло время для моего кортомалофрина? – Джексон понятия не имел; никогда не помнил, надо его принимать до или после еды.

– Хитер, мне надо сейчас заняться ужином, у нас будет гость, и он должен прийти с минуты на минуту. Думаю, тебе лучше принять лекарство вместе с Фликой после еды.

– Но я как-то странно себя чувствую, – запротестовала Хитер, слегка покачнувшись. – Голова кружится, тело ломит, жарко и все такое. Я ни на чем не могу сосредоточиться.

– Ох, хорошо. Налей себе молока.

Кэрол отперла верхний шкафчик, где под замком хранились леденцы, и это было частью их спектакля. Таков корто-малофрин, название было придумано ими спонтанно, после того как годами в их жизни присутствовал катапрес, клоназепам, диазепам, флоринеф, риталин, проаматин, депакот, ламиктал и нексиум, которые составились в считалочку для Флики, похожую на стишок из «Алисы в стране чудес». Как и когда принимать кортомалофрин, было по всем правилам указано в рецепте. Джексон с удивлением узнал, что в арсенале фармацевтов наряду с лекарственными препаратами существуют так называемые таблетки плацебо, очевидно, не одна Хитер чувствовала в них потребность и жадно тянулась к маленьким коричневым пузырькам из «Гуд энд Плентиз» по десятке за штуку.

Кэрол вытряхнула на ладонь три шарика, и Джексон отвел взгляд. Он считал все это чепухой. Ох, он говорил Кэрол, что Хитер просто хочет подражать сестре, постоянно принимающей всевозможные пилюли. Девочке необходимо больше внимания, и фальшивый рецепт – не выход из положения. Ее следует научить ценить хорошее здоровье и беречь его. Когда Кэрол была беременна Фликой, в лабораториях еще не проводили обследование на семейную вегетативную дисфункцию, поэтому им сказали, что с малышкой все в порядке, и будущие родители расслабились. (Ха, ха, в скором времени их ждал большой сюрприз. Когда их педиатр наконец-то объявил им какой-то диагноз, похожий на вердикт девятнадцатого века вроде «синдрома тотального отказа», объяснив тем самым нежелание новорожденной брать грудь, потерю веса и постоянную рвоту, его было очень сложно осознать, памятуя о заверениях врачей во время первого триместра.) Слава богу, во время второй беременности Кэрол обследование уже проводили, и они знали, что вероятность того, что и у второго ребенка будет подобный синдром, один к четырем, они волновались до самых родов. Когда акушер с улыбкой сообщил, что все хорошо, мама Хитер расплакалась от счастья. Интересно, Хитер никогда не думала о том, что если бы в утробе у нее нашли ген СВД, то сейчас ни о какой ревности к родительскому вниманию не было бы речи? Нет, конечно, ребенку не говорят о том, что мать была буквально в шаге от прерывания беременности.

И старшей дочери об этом также не говорили, поскольку было совершенно ясно: знай они об этом, обязательно дразнили бы Флику. Он никогда не согласился бы на такой шаг, просто размышлял. В один из самых трудных периодов их жизни – когда уже заканчивался этап реабилитации после проведенной на позвоночнике операции – врачи сообщили о необходимости провести «фундопликацию Ниссена», которая решала основную проблему ребенка с желудком – Флика внезапно разозлилась, и не на то, что именно ей предстояло все это пережить, а на родителей, которые обрекли ее на это. Разозлилась просто на то, что жила.

Зная, как ей тяжело, он неустанно повторял Флике – к счастью, она не выбрала для себя ту затасканную маску невинного ангела-мученика, которая была бы невыносима для ее отца, – что она стала для них лучиком счастья. Именно он был виноват в том, что она росла непослушным ребенком – ироничным, веселым, но все же невоспитанным. Да и как можно не избаловать такого ребенка? Как ни старался он не обращать внимания, но не мог не понимать, что фундопликация станет для Флики шагом назад, а не вперед. А она всегда была такая симпатичная. Даже если сейчас ничего и не изменилось на первый взгляд, он все чаще замечал, что ее округлившийся подбородок приподнимается, как у моряка Папая, и лицо при этом становится недовольным и раздражительным. Даже постоянно наморщенный нос изменил направление и стал расти вниз, словно хотел соединиться с подбородком. Губы растянулись, и рот стал непропорционально большим, глаза отдалялись один от другого, появилась привычка выдвигать вперед верхнюю челюсть, зубы при этом лежали поверх нижней губы. Его беспокоило даже не то, что она на глазах теряет очарование; он был озабочен происходящим внутри, чем-то более страшным, но скрытым, а оттого не менее пугающим.

Он вновь задумался о Хитер, а затем опять о Флике. Возможно, Кэрол права и не стоит пренебрегать чувствами Хитер. Несколько леденцов не повредят, а ей так приятно хвастаться перед друзьями, что она принимает кортомалофрин. Большинство детей в классе Хитер принимали лекарства – похоже, иметь серьезный диагноз стало у этого поколения такой же модной штучкой, как замшевый пиджак в шестидесятых. Единственное, что не могло примирить его с таблетками плацебо, – это то, что Хитер, и без того коренастая и приземистая, стала поправляться. Виной тому были не сами пилюли, в них было не больше пяти калорий в каждой; а элементарное внушение. Ее одноклассники, сидящие на антидепрессантах и других «анти», уже походили на откормленных поросят.

Джексон пришел в уныние, когда понял, что в свои одиннадцать Хитер уже стремится не выделяться из толпы. Он никогда не понимал этого желания быть как все, притом что вокруг полно идиотов. В детстве он, хоть и был мальчиком, всегда старался отделиться от общей массы; похоже, природа отыгралась на его дочерях. Их тщеславие ограничивалось единственным способом привлечения внимания – появиться в школе, звеня арсеналом пузырьков.

В то же время он, возможно, был большим, консерватором, чем хотел казаться. Взять, к примеру, имя Хитер. Они выбрали его, потому что сочли редким. В результате у дочери в классе три девочки Хитер. Что такого особенного в этом имени? Вам кажется, что вы никогда его раньше не слышали, но оно всегда незримо присутствовало в воздухе где-то рядом, как запах бензина, поэтому еще несколько пар в округе решили назвать ребенка Хитер из-за нераспространенности имени. Просто чудо, что в классе их старшей дочери не было больше ни одной Флики. Все благодаря детскому увлечению Кэрол глупыми книгами о лошадях. Нет, посмотрите, он опять думает о Флике. Даже десяти секунд не может уделить младшей дочери. Наступит, однако, время, хочется верить, не очень скоро, когда он будет думать только о Хитер, потому что она останется его единственной дочерью.

– Джексон, можешь покормить детей. Уже поздно.

– Да, наверное. Шеп и Глинис, должно быть, выясняют отношения. Насколько я знаю Глинис, без боя она его не отпустит. Неизвестно, когда он приедет.

– Милый, – осторожно начала Кэрол, – ты должен быть готов к тому, что он может и струсить. Или передумать, вспомнив о том, что у него есть семья, сын, а Пемба – это просто миф. Подумай об этом.

Типично женская логика: мужчины считаются способными на ребячество, на спонтанные необдуманные поступки.

Джексон не сводил с нее глаз. Это был один из тех моментов, когда смотреть на жену было невыносимо трудно. Она была прекрасна. Звучит странно, но ему казалось, что с возрастом она становится еще сексуальнее, высокая – выше его, – с длинными янтарными волосами, округлой грудью размером с половинку крупного грейпфрута каждая. За все эти годы она не поправилась ни на унцию. И все это не благодаря диетам или тренировкам в зале, а оттого, что постоянно таскала восьмидесятипяти фунтового ребенка вверх-вниз по лестнице и в больницу на процедуры и анализы. Он уже не помнил, всегда ли лицо Кэрол было столь безмятежно и невозмутимо, словно высечено в мраморной плите, или стало таким с годами, чтобы окружить Флику атмосферой умиротворенности и спокойствия. Со временем ее было все сложнее вывести из себя, и он уже перестал пытаться.

Он всегда с гордостью появлялся с ней в компаниях друзей и их полинялых, мешковатых жен, но больше всего любил находиться дома, где был единственным мужчиной, на которого Кэрол могла обратить внимание. Не сказать, что он выглядел уродливо, но боялся, что они являются одной из тех пар, о которых за спиной люди говорят: Кэрол сногсшибательна, но что она в нем нашла? Зачем такой красотке этот приземистый работяга с волосами до плеч? Где-то он читал, что залогом успешного брака являются равные внешние данные обоих партнеров, и это его нервировало. Многие мужчины сочли бы его чокнутым, но он хотел, чтобы жена стала совершенно домашней. То, что она постоянно находится дома, казалось ему недостаточным, несмотря на то что на первый взгляд это одно и то же.

Джексон расставлял тарелки для детей, когда поймал полный ужаса взгляд Флики. Колбаски в соусе с перцем были фирменным блюдом Кэрол, всегда принимаемым с восторгом, хотя фенхель и чеснок были для Флики совершенно бесполезными приправами. С ее притуплённым обонянием и языком бесчувственным, как рожок для обуви, она могла есть все, что угодно. Она научилась, превозмогая боль, глотать так, чтобы пища попадала в пищевод, а не в трахею, она тщательно и очень медленно прожевывала каждый кусочек, а когда мать отворачивалась хоть на минуту, быстрым движением выбрасывала содержимое тарелки в мусорное ведро. Страшная правда жизни заключалась в том, что чувство голода не ассоциировалось в ее голове с едой. Время, потраченное на все, что связано с пищей, она считала потраченным впустую. Всевозможные причуды сервировки – салатные тарелки или ножи для рыбы, мучительные раздумья над меню в ресторане, равно как и домашняя пицца с аппетитной хрустящей корочкой, которая могла испортить настроение на весь вечер, – все это было для нее непостижимо, как и ритуал жертвоприношения в культуре анимизма. Восторг сестры при виде шоколада, когда организм уже насытился и не требует дополнительных калорий, казался абсурдным и бессмысленным, словно Хитер продолжала заливать в бак бензин, хотя он уже выливался наружу и тек по корпусу машины.

– Флика, я приготовила тебе отдельную порцию, без соуса.

– Оставь себе, – грубо ответила Флика. – Я могу заправиться и баночкой «Комплита».

– Не желаю ругаться с тобой из-за этого каждый вечер. – Кэрол говорила так спокойно и нежно, что любой сидящий рядом удивился бы: а кто ругается?

– Да, да, если семья жрет вместе, то и живет вместе. Огромный смысл.

– Диетолог сказал, что тебе обязательно надо есть каждый день небольшими порциями. Если ты научишься есть хоть чуть-чуть, тебе будет проще завести новых друзей.

Флика засмеялась булькающим смехом, и по подбородку потекла слюна, которую она утерла правой рукой. Поскольку это случалось постоянно, движение стало для нее привычным.

– Каких друзей?

– Мы платим врачу из собственного кармана…

– Вам бы понравилось, если бы посторонний человек постоянно совал вам пальцы в рот? Карен Беркли нужна вам, а не мне.

– Просто ешь. – Господи, Кэрол, казалось, едва сдерживалась.

Переложив пакетик с каплями для глаз из кармана в школьный рюкзак, Флика встала из-за стола, придерживаясь за занавески с большими подсолнухами, и потянулась к стоящей на столешнице маленькой кастрюльке с сосисками без соуса. Прежде чем Кэрол опомнилась, она вывалила содержимое в блендер, залила двумя стаканами воды и включила агрегат на максимальную скорость. Масса мгновенно стала похожа на коричневую жижу, что начисто отбило Джексону аппетит. Злобно сверкая измазанными вазелином глазами, она взяла большой шприц, прикрепила к нему прозрачную трубку, второй ее конец соединила с канюлей на животе, которая чем-то была похожа на пластиковую крышку на коробках сока «Тропикана». Она вытащила поршень и вылила в шприц содержимое чаши блендера, позволяя всем собравшимся следить, как отвратительного цвета жидкость ползет по трубке. Флик держала шприц высоко в правой руке и стояла с видом победительницы, прямо как эта чертова статуя Свободы.

Да, это была открытая война. Продолжая издеваться, Флика заявила:

– Я ем.

– Трубку будет сложно прочистить, – произнесла Кэрол сладким, словно сахарная глазурь, голосом, и в этот момент зазвонил телефон. – Дорогой, ты не мог бы подойти? У меня, кажется, появились срочные дела.

– Ну, так и есть, – отрывисто сообщил Джексон, возвращаясь в кухню. – Он не едет.

– Он не приедет или он не уезжает?

– И то и другое.

Кэрол подхватила со стола пару тарелок, и он уловил, как изменилось на секунду ее лицо.

– Ты, должно быть, на седьмом небе от счастья?

– Я молчу!

– Но ты рада, правда?

Кэрол посмотрела на Флику, кивнула и затем покачала головой. Он, кажется, слишком бурно реагировал.

– Я рада за Глинис, – сказала она, звуки растекались, словно приторная тягучая карамель.

– Для этого нет повода.

Несмотря на то что конторы «Умелец Рэнди» были разбросаны по всему городу, основной офис и самый большой магазин остались на Седьмой авеню в Парк-Слоуп, менее чем в миле от Виндзор-Террас. На работу Джексон добирался пешком, поэтому ему ничего не стоило прийти пораньше, чтобы постараться свести к минимуму все шуточки при появлении Шепа. Он умышленно решил стать сдерживающим фактором для витающей в воздухе, что весьма естественно при сложившихся обстоятельствах, агрессивности и нервозности. Тем не менее атмосфера в офисе была сдержанно-веселой; бухгалтер, веб-дизайнер, экспедитор – все собрались у стойки администратора с такими лицами, словно вот-вот станут засовывать в рот кулаки, чтобы не рассмеяться в голос. Когда с невозмутимым видом вошел Шеп, все притихли, он с ленивой обреченностью прошел к своему рабочему месту, и это тоже было вполне обыденно; у Шепа и Кэрол определенно есть что-то общее в характере. Не имеет значения, что еще подбросила ему жизнь – «жизнь» лишь весьма деликатный способ выражения; многим это нравится – Шеп не всегда обращал внимание на подобные выпады, как, например, на то дерьмо, которое вылили на него родственники, когда он оплатил похороны матери, словно это было нечто неприличное, как испортить воздух в добропорядочной компании, и об этом лучше никогда не вспоминать. Затем Марк, веб-дизайнер, которого Джексон поставил на место в прошлую пятницу, лукаво прищурился и спросил: – Что, не удалось позагорать?

Шеп спокойно ответил, что в выходные было облачно. Он сел за стол и принялся просматривать электронные письма, уткнувшись в экран компьютера; Джексон по одному взгляду на него понял, что их накопилось немало.

Было жарко. Джексон привык и зимой носить рубашку с короткими рукавами, иначе возвращался домой мокрым до нитки. Погачник включал отопление на полную мощность, только чтобы позлить Шепа, осуждавшего неоправданные расходы. С точки зрения их упертого босса, неоправданные расходы и были основой бизнеса: тропическая жара в январе и арктический холод в августе являются главным признаком преуспевающей компании. Именно это сообщает окружающим о достатке и процветании, как и лишний вес: если вы переедаете, значит, можете себе это позволить; теперь можете себе позволить. Шеп никак не мог всего этого понять, но все его благие разговоры с Погачником приводили к противоположному результату, и, когда он недавно вежливо попросил немного снизить температуру в помещении, тот прибавил еще два градуса. В общем, все нововведения Погачника прежде всего имели целью вывести из себя Шепа Накера и довести его до необходимости посещать семинар «Взаимоотношения с неконтактными коллегами», тогда как именно он, Погачник, и был тем самым неконтактным коллегой.

В 11:00 босс все же снизошел до него и шаркающей походкой двинулся прямиком к рабочему месту Шепа.

– Полагаю, ты должен извиниться, Накер.

– Да, – произнес Шеп, не меняя каменного выражения лица.

– Ну?

– Я извинюсь.

Погачник навис над столом, словно ожидая продолжения.

– Я нижайше извиняюсь, – произнес Шеп. – Должно быть, у меня был трудный день.

– То, что ты владел этой компанией, когда она еще была совсем крошечной фирмочкой, не делает тебя особенным. Но тебя я прощаю, тогда как любому другому сотруднику указал бы на дверь. Хотя после тебя все остальные…

– Ценю, что ты дал мне шанс. Я никогда не надеялся на особенное отношение. Больше подобное не повторится.

Наблюдая эту сцену с расстояния двадцати футов, Джексон слушал заискивающие речи и все отчетливее понимал, почему многие предпочитают работать на себя и колесят по всей стране с сумками, набитыми инструментами. Именно в таких «крошечных фирмочках» сложнее всего работать. Шеп продал «Нак на все руки» в тот самый момент, когда Всемирная паутина только начинала охватывать мир. Откуда ему было знать, что вскоре подобные услуги будут продавать через Интернет? После того как Погачник зарегистрировал домен www.handi-man.com (уже существовал сайт www.handyman.com, и они забрали себе всех безграмотных заказчиков; на то она и Америка, чтобы бизнес только разрастался), их клиентская база значительно увеличилась. Погачник приписывал все заслуги себе, словно его звали Альберт Гор и это его называли «отцом Интернета». Сейчас компания стоила раза в четыре дороже, чем этот плут заплатил за нее, и Погачник запустил рекламу по телевизору, в которой снялся сам и произносил, копируя Сэмми Дэвиса-младшего: «Умелец, ах, мастер все может!»

Едва заслышав это, Джексон мгновенно переключал канал. Друг казался таким крутым, когда получил чек на миллион баксов, а сейчас получалось, что тогда Шеп совершил самую большую глупость в жизни.

Когда позже оба сидели в кафе за привычными сэндвичами – Джексон считал жизнь без моцареллы и прошутто, именуемых в простонародье сыр и ветчина, просто бессмысленной, – он не удержался от вопроса:

– Откуда это желание лизать задницу Погачнику?

Шеп всегда был человеком сдержанным, но даже для него события прошедшего утра были из ряда вон выходящими. Это было похоже на задержание за вождение в состоянии алкогольного опьянения, его заставили дотронуться пальцем до носа и, стоя на одной ноге, считать в обратном порядке от ста до семидесяти, и не важно, что задержал его не полицейский, а он сам был не за рулем.

– Ах это… – пробормотал Шеп. – Когда я в пятницу уходил из «Умельца Рэнди», – он раньше всегда называл фирму «Нак», а не «Умелец Рэнди». Господи, он похож на Пола Ньюмана в «Хладнокровном Люке», после нескольких дней в карцере тот тоже говорил: «Да, сэр, да, сэр», потому что был совершенно сломлен, – мне казалось, я сказал что-то типа: «Пока, засранец!» Не думал, что придется снова вернуться.

– Хорошо, понимаю, надо было извиниться, но так лебезить?

– Было нужно. Джексон задумался.

– Медицинская страховка.

– Угадал. – Шеп откусил сэндвич и отложил его на тарелку. – Поправь меня, если я ошибаюсь, но мне показалось, что коллеги решили, будто я планировал отправиться на экскурсию. Мое появление в офисе вызвало несказанное удивление.

– Послушай, извини меня. На прошлой неделе Марк опять начал острить, и я решил, что пора его проучить. Но я был уверен, что на этот раз ты точно уедешь… Я не оправдываю себя, но для нас обоих было бы лучше, если бы ты все эти годы молчал о своем грандиозном плане и рассказал, только когда наступил бы час икс.

– У меня не было причин скрывать свои планы все эти годы. Я действительно собирался так поступить.

– И все же я думаю, ты должен мне разрешить рассказать всем в «Наке» о Глинис. Они должны знать, что это были не пустые разговоры и ты не уехал на Пембу не потому, что струсил.

– Глинис не хочет распространяться об этом. Я получил разрешение рассказать только тебе и Кэрол. Это ее право. Я не собираюсь использовать ее, чтобы изменить ситуацию на работе к лучшему. Она такая, какая есть, и уже ничего не изменишь.

– Как думаешь, почему она это скрывает? Шеп пожал плечами:

– Она привыкла все держать в себе. Рассказать – значит вынести сор из избы.

– Но все и так узнают.

– Тем не менее, – сказал Шеп.

– Послушай, – начал Джексон, когда они шли обратно, – может, по пивку, прежде чем поедешь в Элмсфорд?

Для Шепарда Накера была в новинку возможность пойти куда-то просто так, для собственного удовольствия, просто потому, что захотелось, но его просил Джексон, и он не мог отказаться.

– Конечно, – ответил он.

– Только ненадолго, – сказал Шеп, подъезжая к Виндзор-Террас.

– Ладно. У нас все равно в девять встреча с группой поддержки больных СВД. Терпеть их не могу. Все бы ничего, если бы все сводилось только к обмену информацией о побочных эффектах лечения и так далее. А все эти еврейские штучки уж слишком. Не пойми меня неправильно. Я не из тех «евреев-антисемитов». Я вообще не антисемит и… э… не еврей. – Джексон нес какую-то чушь, но это было лучше, чем сидеть в полной тишине. – Моя мама не была набожной, отец соблюдал баскские обычаи, но ничего серьезного – это не значит, что я фанат всего испанского, ничего подобного. А Кэрол выросла в католической семье. Но один ее дедушка по линии отца был ашкенази. Так сложилось, что теперь вокруг Флики крутятся эти любители фаршированной рыбы, хотя она даже не еврейка.

А эти правоверные болваны… Когда они женятся, отказываются делать анализ ДНК. Даже если рождается ребенок с СВД, они и потом не делают амнио. У одной семьи в Краун-Хайтс трое таких детей. Такое вот наказание за глупость. Вероятно, таким образом иудеи борются с абортами. Кроме того, почему раввины в любом направлении иудаизма всегда придерживаются радикальных взглядов? Они говорят: если у плода обнаружили СВД, избавься от него. Вроде как Бог не хочет, чтобы они мучились. Вот так вот все запущено.

Знаешь, что меня убивает? Принято считать это еврейским счастьем, и полагаешь, можно выбирать, во что верить? Нет. Эти гены передаются из поколения в поколение, дружище. Эти люди избранные.

В сложившихся обстоятельствах Джексону больше не на что было жаловаться, и он замолчал.

Кэрол и Шеп обнялись, и Кэрол сказала, что очень, ну очень сожалеет. Когда они расположились на кухне, Шеп рассказал, что почти все выходные провел в Интернете, и поведал о том, что узнал. Он сказал, что в конце недели возьмет день за свой счет, чтобы поехать с Глинис к онкологу, и выяснит все подробно. Кэрол спросила, как отреагировала на это Глинис, он сказал, что пропустила мимо ушей, но, поскольку она все всегда пропускает мимо ушей, судить сложно. Тогда Кэрол спросила, как он сам к этому относится, но Шепу этот вопрос показался неуместным. Он сказал, что, конечно, боится, но не должен распускаться. «Я просто обязан держать себя в руках. Мои чувства не имеют значения. Я сам уже не имею значения». Это была единственная фраза за весь день, которую он произнес с какими-то эмоциями.

Кэрол выразила сочувствие по поводу поездки на Пембу, хотя Шеп великолепно знал, что она считает эту идею бредовой. Он сказал, что мысли о Последующей жизни кажутся мелкими и пустыми, словно это произошло очень давно. Он сказал, что оказаться на таком вираже стоило только для того, чтобы понять, что по-настоящему ценно. Сейчас ему не надо мучиться необходимостью принять решение, уезжать или нет, потому что после сообщения Глинис все уже не важно. Нет никакой Пембы, словно остров в одно мгновение погрузился в пучину океана. «Можете мне не верить, – сказал он, – но в моей жизни никогда раньше не случалось такого, чтобы в одно мгновение все стало ясным и понятным». Шеп размышлял вслух, говорил, что это похоже на Божественное провидение. Он не хотел уезжать на Пембу без Глинис и Зака. Без них нельзя было уезжать, а теперь он и не может так поступить. Все предельно просто. В определенном смысле смена приоритетов стала для него спасительной соломинкой. Избавила от колебаний. Внесла определенность, указала, как необходимо поступить. «И как хочу поступить, – многозначительно добавил Шеп. – Я нужен Глинис. Возможно, был нужен ей и раньше, но это не было столь очевидно». Затем Шеп сказал, что прекрасное ощущение, когда ты нужен своей жене, и Джексон почувствовал укол зависти, поскольку никогда не испытывал ничего подобного.

Шеп не всегда был таким чувствительным. Нельзя назвать его бессердечным, вовсе нет, но он был таким, как все. С точки зрения Джексона, это была нормальная жизнь, достойная уважения: он оставлял за людьми право самостоятельно решать, каковы его истинные чувства. Он не оскорблял их и не надоедал им. Поэтому, когда признался, что любит Глинис и до настоящего момента даже не подозревал насколько, что теперь сожалеет о своих планах и о том, что всего лишь неделю назад постыдно считал самоисцелением, Джексона это задело и тронуло одновременно. Джексон задумался о том, насколько Флика изменила их с Кэрол и как ужасны были некоторые перемены, например то, что они не высыпаются из-за поздних ужинов и редко занимаются сексом, но некоторые перемены все же были к лучшему. В их жизни был императив. У них было общее дело, а это куда важнее секса и, что удивительно, намного интимнее и более возбуждающе. Возможно, сообщение жены о том, что она может умереть, воздействует с такой силой, что заставляет многое переоценить и сконцентрироваться на том, что необходимо поддерживать друг друга на этом нелегком пути.

Когда Шеп сказал, как он рад, что теперь ему не надо «покидать Глинис», «расставаться с сыном», Джексон был слегка ошарашен; никогда раньше он не слышал, чтобы его друг употреблял такое слово, как покидать. Шеп говорил, что, услышав предполагаемый диагноз, подумал: «Господи, пронеси эту чашу мимо меня», как сказал бы его отец, у Джексона и самого возникла эта мысль, но он промолчал, заметив, однако, что произошедшее неожиданным образом изменило Шепа, пробудив в нем чувства истинного христианина. Вместо этого Джексон сказал, что смешно стараться избежать ответственности и все больше погружаться в заботы. Шеп признался, что сейчас чувствует себя самим собой. Нормальным. Совершающим правильные поступки. Заботящимся о жене.

– Мне кажется, – сказала Кэрол, – ты не смог бы уйти в никуда.

– Нет, – ответил Шеп с легким сожалением. – Это был бы не я.

– Точно, – поддержала Кэрол. – Знаешь, как говорят о бесполезности строить планы на будущее.

Шеп согласился и сказал, что, как ни странно, люди все равно это делают. Это прозвучало как философское размышление, он даже стал казаться старше, и Джексон только тогда заметил, что в его друге нет больше той ребячливости, которая всегда была ему присуща.

Проблемы в жизни всегда напоминают о том, что они есть у всех. Шеп отвлекся от Глинис и Пембы и спросил о Флике – девочки были наверху, делали уроки – и, конечно, потом о Хитер. Он даже поинтересовался, как дела у Кэрол на работе, на что больше никто не решался, поскольку это была слишком нудная тема, и не скучает ли она по садоводству. Да, она очень скучала, скучала по физическому труду и копанию в земле. Шеп сказал, что ему знакомо это чувство, что ему тоже хочется отремонтировать или смастерить нечто такое, что сделает жизнь людей лучше, а он сможет увидеть результат своего труда, вместо того чтобы о чем-то договариваться, что-то обсуждать по телефону. Кэрол работала в отделе продаж Ай-би-эм, поскольку они не требовали ее присутствия в офисе и разрешили пользоваться любым компьютером, будь то у нее дома или на Таити; она могла сама регулировать свой рабочий день, лишь бы справлялась со всеми обязанностями – такая политика фирмы в отношении сотрудников, о которой они, смеясь, договорились, не должна была казаться революционной, но казалась, поскольку единственным критерием был результат. В любом случае ландшафтный дизайн тоже не предполагал фиксированных часов работы, поэтому, насколько помнил Шеп, у Кэрол всегда была возможность вернуться домой к приходу девочек из школы, в середине дня отвезти Флику к врачу, даже при необходимости доставить ее в больницу в экстренном случае. Он спросил: стоило ли от всего этого отказываться ради большей зарплаты? Джексон едва подавил раздражение; его выводило из себя, что Кэрол получает больше его, как и страшно бесило то, что она была вынуждена забросить любимое дело, в отношениях мужчины и женщины вообще многое изменилось, и это не должно его касаться.

– Ой, да я вовсе не из-за зарплаты пошла работать в Ай-би-эм, – объяснила Кэрол. – Когда «Нак» стал «Рэнди» – ты же знаешь, как Погачник любит с наименьшими затратами получить максимальную прибыль, – он выбрал самую дешевую страховку. С нашими расходами на лечение Флики, с постоянными операциями и обследованиями мы не могли покрыть это одной страховкой Джексона.

Понимаешь, – продолжала она, – эта страховая компания «Уорлд Уилнесс труп» – исчадие ада. Система совместных платежей распространяется на все, даже на лекарства. А у нас ежемесячно по дюжине рецептов. По нашему плану мы оплачиваем десять центов, а компания несколько тысяч баксов. Цены на услуги у них настолько «разумны и привычны», как они пропагандируют, что визит врача обходится как в 1959 году. Правда, они очень строго следят, чтобы к каждому пациенту находили индивидуальный подход, а Флике это просто необходимо. Кроме того, возможно и сострахование: приходится оплачивать двадцать процентов счета. Но существуют и подводные камни: расходы не ограничены. Прибавь сюда регулярные банковские платежи – ты знаешь, какой процент они обычно дерут – хорошо, что еще процент не очень высок, получается всего-то два-три миллиона, хотя такой ребенок, как Флика, может до двадцати лет не раз превысить сумму… Надо искать другой страховой пакет.

– Бог мой, я и не предполагал.

– А должен предполагать, Шеп, – многозначительно сказала Кэрол. – У тебя такая же страховка.

Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «Мерил Линч» 934-23F917

1 декабря 2004 – 31 декабря 2004

Стоимость портфеля ценных бумаг: $731 778,56

Пока они ехали в «Фелпс Мемориал» в Слипи-Холлоу к юго-востоку от Нью-Йорка, Шеп одной рукой держал руль, а другой обнимал жену. Оба были спокойны; ее ладони были сухими. Оба неотрывно смотрели вперед.

– Тебе не стоило, – сказал он, – одной проходить все обследования.

– Ты жил в своем мире, был занят собственными проблемами, – ответила она. – Поэтому я одна занималась своими.

– Ты, должно быть, чувствовала себя одинокой.

– Да, – сказала она. – Но я уже давно так живу. – Когда они въезжали на территорию, она добавила: – Ты стратег, Шепард. Всегда все планируешь наперед. Но тут ты сам себя превзошел. Этот план насчет Танзании много месяцев зреет в твоей голове.

Для него было огромным облегчением, что она вообще с ним разговаривала. Пусть она его и критиковала, он был рад этому.

Он ужаснулся, узнав, что Глинис уже сделала рентген, УЗИ брюшной полости и МРТ. В голове все встало на свои места.

Два дня подряд в декабре она не только не завтракала, но и отказалась от кофе, что для Глинис было невероятно. Он пытался найти объяснения, но все они казались ему надуманными, его обидел именно ее отказ выпить кофе; она нарушила священный ежедневный ритуал. Два дня подряд за ужином она выпивала по нескольку стаканов воды. Ее не мучила жажда, просто хотела поскорее вымыть из организма контрастное вещество, которое вводили для исследования. Также память подсказала ему еще один случай: он вошел в ванную, прежде чем она нажала слив в унитазе, и заметил пятна крови. Для ее обычного цикла это было слишком рано, но ей уже пятьдесят, возможно, начались сбои; она очень болезненно реагировала на приближение менопаузы, поэтому он сделал вид, что ничего не заметил. Только теперь он все понял: это были не месячные. Он вспомнил, что она вдруг стала надевать на ночь сорочку, и не потому, что мерзла; старалась скрыть шрам от лапароскопии, который он только сейчас заметил. Всего в какой-то дюйм длиной, он стал для него сигналом тревоги: вот и первое вмешательство, но далеко не последнее. Ночная рубашка тоже его обидела. Они двадцать шесть лет спали обнаженными.

После знакового вечера в прошлую пятницу они говорили только об анализах и обследованиях. В выходные выяснилась еще одна деталь. Перед МРТ, при которой необходимо снять все украшения, прежде чем плавно въехать в трубу аппарата, надо было повторить рентген.

– Они узнали о моих занятиях ковкой металла, – сказала она, – и решили, что я могу его притягивать. Говорят, металл мог попасть внутрь. Можно и не почувствовать, как мельчайшие частички или стружка проникают в тело.

Он просто обязан был понять, зачем Глинис ему это объясняет: она гордилась собой. И не должен был спрашивать: «Они ничего не нашли?» Ожидаемый, но приводящий в бешенство ход – она ни слова не произнесла в ответ, что в подобной ситуации было вполне объяснимо. Врачи не нашли ни кусочка. Последнее время она так мало времени проводила в мастерской, что могла не опасаться МРТ. Однако даже то, что она сказала, не заставило его задуматься.

Жил в своем мире. Ее желание уколоть его не имело бы успеха без надлежащей реакции с его стороны. Если бы он и заметил, что живот ее немного вздулся и при этом она похудела, то все равно не сделал бы должного вывода. Пожалуй, к лучшему, что он ничего не знал. Он думал о том, что и представить себе не мог, в каком плачевном состоянии находится их брак, и неожиданно вспомнил, что до прошлой пятницы вообще намеревался ее бросить.

– Тем вечером, – сказал он, – ты не должна была слушать мои разглагольствования о Пембе. Надо было меня остановить.

– Мне было интересно.

– Это нехорошо.

– А мне и не было хорошо.

– А как тебе было? – Шепу стало стыдно. Все прошедшую неделю он был таким заботливым, порой даже докучливым. Сейчас впервые за много месяцев он спрашивал ее о чувствах.

Она помолчала.

– Страшно. В определенном смысле мне было легче, что ты не знал.

– Потому что теперь ты вынуждена позволить себе бояться. – Он сжал ее ладонь. Всего лишь. – Я буду о тебе заботиться. – Смелое обещание, которое он, возможно, нарушит. Но нарушит с честью, в этом он себе поклялся.

Доктор Эдвард Нокс поздоровался с Шепом, рукопожатие было мягким и приветливым. Онколог не пользовался множеством антисептиков с характерным запахом, поскольку принадлежал к разряду тех врачей, которые действительно умели мыть руки. Этот больничный запах вызывал у Шепа тревогу.

– Мистер Накер, счастлив, что вы все же к нам присоединились.

Шеп воспринял эту фразу как порицание за возмутительное невнимание к супруге. Когда-то он бы обвинил жену за то, что попал в такую ситуацию, но сейчас решил, что не имеет на это права, возможность свалить все на нее стала непозволительной роскошью, оставшейся далеко в прошлом.

По тому привычному для нее движению, которым Глинис придвинула стул, он понял, что она уже бывала в этом офисе. У этих двоих сложились отношения, и хоть Шеп «все же» был здесь, он чувствовал себя лишним. Возникло стойкое ощущение, что для Глинис этот офис стал местом восстановления сил.

Доктор сел в крутящееся кресло, Шеп пригляделся и понял, что онкологу под сорок, хотя последнее время ему стало труднее определять возраст собеседника. Однако пока он еще видел разницу между шестьюдесятью и шестьюдесятью пятью, но все, кто был моложе, выделились в отдельную категорию «моложе меня», что было весьма эксцентрично, поскольку он и сам еще не добрался до той черты, хоть и представлял, как этот возраст отражается на характере и в зеркале. Когда в перспективе лишь старение, ты уже не понимаешь, что такое тридцать семь и как человек выглядит в этом возрасте. Молодые люди казались Шепу несмышленышами, их самоуверенность, которую сейчас и излучал доктор Нокс, пустой и беспочвенной – она представлялась фальшивой и наигранной. Шеп очень хотел доверять этому человеку, надеялся, что сможет по-дружески называть его Эдвард, если даже не более дерзко – Эд.

Подтянутый и ухоженный, Нокс, скорее всего, предпочитает на десерт фрукты и выделяет в течение дня время для занятий на беговой дорожке в тренажерном зале больницы; сам ведет тот образ жизни, который пропагандирует. Шеп всегда симпатизировал практикующим врачам, которые имеют фунтов двадцать лишнего веса и тайком покуривают на парковке для персонала.

Лицемерие обезоруживает. От врачей Шеп всегда ждал не авторитетных заявлений, а извинений.

– Хочу извиниться за то, что мы так долго не могли поставить точный диагноз, – начал доктор Нокс, обращаясь к Шепу. – К сожалению, мезотелиому не так просто выявить, необходимо было исключить ряд других заболеваний, протекающих с такими же симптомами, например повышение температуры, вздутие живота, вялость, нарушение перистальтики желудка.

Шеп понятия не имел, что такое нарушение перистальтики, но спросить не решился, поскольку врач сразу бы понял, как мало он знает о характере заболевания жены, как мало обращает на это внимания.

– Полагаю, супруга сообщила вам, что перитонеальная мезотелиома встречается крайне редко, – продолжал Нокс. – Не буду от вас скрывать, что это весьма серьезно. Дело в том, что брюшина покрывает все внутренние органы очень тонкой пленкой, скажем, как пищевая пленка, опухоль может находиться глубоко внутри, и ее невозможно будет удалить хирургическим путем. – Шепу понравились эти сравнительные обороты речи, по крайней мере, они были ему понятны, поскольку он знал, что такое пищевая пленка; Нокс не предполагал, что муж его пациентки до такой степени равнодушно относился к столь серьезному заболеванию жены, что даже не удосужился заглянуть в энциклопедию и поинтересоваться предполагаемым диагнозом. – К сожалению, приходится констатировать, что симптомы заболевания не проявляются на первых стадиях. Тем не менее в распоряжении современной медицины целый ряд новейших методов лечения. Постоянно разрабатываются новые препараты, новые подходы к решению проблемы. Смертность уменьшается.

Шеп читал обо всем этом в Интернете, но решил, что будет неуместно заявить об этом именно сейчас. Кроме того, он счел необходимым дать возможность врачу произнести традиционную вступительную речь. Шеп прочитал множество статей, поэтому понимал, что доктор еще не закончил: помимо обнадеживающих, оптимистичных речей, Нокс наверняка припрятал в рукаве парочку фактов, способных отравить их существование. По спокойному выражению лица врача стало очевидно, что он привык к подобному ходу разговора, допускающего множество отступлений. Манера говорить, несмотря на методичность, была доброжелательной – он улыбался и смотрел Шепу прямо в глаза – Эдвард Нокс с самого начала поразил Шепа своей мягкостью.

Однако, как ни стремились доктора казаться добродушными, это качество было в действительности присуще им лишь отчасти. Их новости, даже преподнесенные в самой деликатной манере, на поверку были весьма жестокими, а если таковыми не оказывались, то были ложными, а от этого становились еще более жестокими. Шеп не понимал, почему они идут на это. Хотя, конечно, стентирование, шунтирование артерий и восстановление водоснабжения с технической точки зрения схожие операции. В определенном смысле врач имеет много общего с мастером, который, бывает, стучится в вашу дверь и говорит: «Прошу прощения, но мне не удалось починить кран». Самая приятная и в том и в другом случае фраза «Прошу прощения». И потом он уходит и, возможно, даже машет на прощание, оставляя вас наедине с глухо урчащим краном. Кто захочет иметь такую работу?

– Но у меня есть и хорошие новости, – продолжал Нокс. – Во-первых, как я уже говорил вам на прошлой неделе, миссис Накер, МРТ не выявила никаких патологий в легких. Более того, готовы результаты лапароскопии. Мезотелиома бывает двух разновидностей – два типа клеток злокачественного новообразования. Эпителиоидные медленнее развиваются, саркоматозные быстрее. В вашем случае обнаружены только эпителиоидные клетки. Это позволяет сделать более оптимистичный прогноз.

Глинис, сидевшая с видом послушной школьницы, кивнула, словно поступила правильно. Шеп хотел спросить: что же это за прогноз? Он уже открыл рот, но понял, что внутри пересохло. Он закрыл его и с трудом сглотнул. Вместо желаемого вопроса произнес совсем другое, желая выразить признательность и всем своим видом продемонстрировать воодушевление, что от него здесь и требовалось:

– Да. Действительно, очень хорошая новость.

В то же мгновение он подумал, что всего неделю назад «хорошей новостью» для него было увеличение стоимости пакета акций на 23 400 долларов, для чего ему даже пальцем не пришлось шевельнуть. Их сын наконец сдал экзамен по алгебре. Рэнди Погачник удрал на какой-то гольф-курорт, поэтому в ближайшие три дня атмосфера в офисе будет если и не такой, как в былые времена, то, по крайней мере, более дружелюбной. Глинис прибывала в безмятежном состоянии духа и изъявила желание посмотреть некоторые серии из сериала «Клан Сопрано». Сейчас он готов был вступить в новую жизнь, в которой «хорошей новостью» считается наличие в животе у его жены не саркоматозных, а эпителиоидных клеток, и это должно приводить его в восторг.

– Что же касается дальнейшего лечения, – сказал врач, – вы можете пройти консультацию у другого специалиста. Возможно, другой специалист порекомендует другие методы, я же со своей стороны подготовил для вас стандартное лечение при таком типе онкологических заболеваний. При условии, что диагноз подтвердится, вам, миссис Накер, следует как можно скорее лечь на циторедуктивную операцию. Ее целью является удаление максимального количества опухолевых очагов. Мы выявили три таких очага в брюшной полости. К сожалению, хирург, с которым я консультировался, высказал предположение, что один может оказаться недоступным. Курс химиотерапии, который необходимо будет начать сразу после того, как вы оправитесь после операции, предотвратит дальнейший рост клеток. Абдоминальный хирург установит вам катетер в брюшной полости. Таким образом, мы сможем вводить вам подогретый цисплатин, который будет воздействовать локально, в отличие от химиотерапии, когда вещество поступает в кровь. Кроме того, у этой процедуры меньше побочных эффектов.

– Значит ли это, что у меня выпадут волосы? – спросила Глинис, инстинктивно касаясь прически, словно желая убедиться, что все на месте.

По лицу онколога пробежала едва уловимая тень сожаления, грусти, как понял Шеп, что проблемы изменений во внешнем виде станут для его пациентки самыми ничтожными.

– Каждый организм по-разному реагирует на терапию, – осторожно произнес он. – Предсказать очень сложно.

– Кроме того, они ведь опять отрастут? – сказал Шеп. Такова сегодня была его роль. Ни в коем случае не падать духом.

Еще одна тень, но на этот раз Шепу не удалось понять его выражение.

– Да, когда лечение завершится, несомненно, отрастут, – сказал доктор Нокс и оглянулся. – Многие пациенты говорят, что они даже становятся гуще прежних.

У Шепа возникло внезапное впечатление, что его визит, если отбросить всю эту шумиху с УЗИ и рентгеном, выпадением волос, «брюшными полостями» и предстоящими жуткими процедурами, больше похож на фарс, макабрическую шараду. Наблюдая за тем, как доктор изо всех сил старается быть вежливым и тактичным, Шеп едва не рассмеялся. Однако он понимал, что негласно вступил с врачом в коалицию, цель которой – приободрить его собственную жену. Глинис уже хватило одной шутки. Злой, презренной шутки, за которую ей предстоит расплачиваться каждым мгновением своего существования. Он не желал быть частью всего этого. Но будет частью этого.

– Как дальше сложатся наши отношения? – продолжил онколог. – Поскольку это заболевание не вполне обычное, я ограничен в расходах на лечение. За двадцать лет в «Фелпс Мемориал» находились только двое пациентов с подобным заболеванием. В госпитале «Каламбиа Пресвитериан» есть терапевт по лечению заболеваний внутренних органов, работающий в паре с высококлассным хирургом. У обоих богатейший опыт работы с мезотелиомой и безупречная репутация.

– Вы хотите от нас избавиться? – произнес Шеп с холодной улыбкой.

Доктор Нокс улыбнулся в ответ:

– Да что вы. Больные мезотелиомой приезжают к Филиппу Гольдману со всего света. Вам повезло, что он буквально ваш сосед. Его услуги стоят недешево. К сожалению, этот медицинский центр не входит в перечень клиник по вашей страховке. Необходимо будет получить разрешение от страховой компании, но, думаю, у вас все получится. И даже если последует отказ от провайдера, я настоятельно рекомендую вам, по крайней мере, проконсультироваться у доктора Гольдмана. Большая часть ваших счетов в любом случае будет оплачена; я не знаю, какой у вас план медицинского обслуживания, но, возможно, вам просто увеличат процент оплаты. Полагаю, деньги не имеют значения.

– Конечно нет, – услышал Шеп собственный голос. – Мы заплатим любую сумму, только бы Глинис выздоровела.

Если вспомнить о той смехотворной сумме, которую она получила от шоколатье, его поведение больше походило на фарс. Да и слово «выздоровела» звучит как насмешка.

Однако Нокс уже писал координаты знаменитого и высокооплачиваемого шамана черной магии, сумма на оплату услуг которого «не имела значения», по словам Шепа. Сами по себе деньги, конечно, не представляют ценности. Они лишь средство. Но все же нельзя сказать, что они совсем «не имеют значения». Они дают многое. Еду, крышу над головой, одежду. Безопасность в определенной мере и шанс на спасение. Силу, могущество, власть. Беззаботность, свободу, право выбора. Благородство, милосердие; и если не любовь к детям, жене, сестре и отцу, то хотя бы ее видимые проявления. Образование; если не мудрость, то возможность получения верной информации. Если не ощущение счастья, то определенный комфорт, который иногда может его заменить. Билеты на самолет – опыт, красоту и возможность сбежать. От разговоров об их спасителе из «Каламбиа Пресвитериан», о животном желании выжить. Перед лицом смертельной болезни они не просто должны следовать рекомендациям, планировать распределение сил и желаний; они могут купить жизнь. Они выкупят жизнь Глинис день за днем и в конце смогут на все навесить ценники.

– У вас еще есть вопросы? – спросил доктор Нокс.

– Побочные эффекты… – подала голос Глинис. В них, конечно, не было для нее ничего побочного. Просто эффекты – жестокие и неотвратимые.

– Лекарства оказывают различное действие на каждого пациента. Обещаю, вас обязательно предупредят, к чему следует быть готовой. Давайте сначала проведем операцию. Не стоит забегать вперед.

В угнетающей тишине Шеп повернулся к жене, затем к врачу и почувствовал нарастающую панику. Ему не хотелось попрощаться и, сев в машину, испытать ощущение, будто что-то недосказано, упущено, что он смалодушничал и это будет заполнять его изнутри, как отравленные токсичные пары. Шеп не мог понять, почему именно он должен задать этот вопрос. Глинис наверняка могла обсуждать это и раньше, но просто невозможно представить, чтобы она скрыла от него ответ.

Стараясь нагнать все, что упустил, и узнать как можно больше о болезни, о которой не имел ни малейшего понятия до прошлой пятницы, Шеп провел все выходные у компьютера. Теперь он знал врага в лицо. Несмотря на то что на медицинском сайте были подробно описаны все методы лечения и процедуры, которые необходимо пройти больным мезотелиомой, он в результате добрался до раздела «Процент выживаемости». Он почти наизусть запомнил первый абзац, поскольку долго смотрел на него:

На этой странице приведены подробные данные о проценте исцеления на разных стадиях мезотелиомы. Мы предоставляем их, поскольку многие задают этот вопрос. Однако не все пациенты с онкологическими заболеваниями хотят знать эти факты. Если вы не уверены в себе, возможно, вам лучше пропустить эту страницу. У вас всегда есть шанс вернуться к ней.

Таковым и было его первое желание. Хотелось скорее закрыть страницу. Ему всегда было сложно посмотреть в лицо опасности. В данной ситуации все было немного по-другому, поскольку это была не его беда. Но он был с ней связан, это не его проблема, но он тоже имеет к ней отношение. Пока текст светился на экране, внутри постепенно нарастал страх. Он потянулся к колесику на мышке. Одернул руку. Не смог покрутить его. Он еще трижды, как и советовали на сайте, «возвращался к ней». Но ни разу не смог прочитать до конца. Он не был готов. Сейчас, в офисе, когда он был не один, наконец настал момент узнать правду.

– Каковы ее шансы? – медленно произнес Шеп, не в силах перейти сразу к самой сути. – Сколько? – Это был тот случай, когда все должно быть предельно ясно и понятно. Он полностью сформулировал вопрос. – Сколько осталось жить моей жене?

– Это невозможно предсказать, – раздался голос Глинис. – Все люди разные, ты же слышал, что сказал доктор. Каждый пациент реагирует по-своему, и, как он сказал, постоянно появляются новые лекарства.

Глядя прямо перед собой, Нокс подбирал верные слова.

– Главное – не терять надежду. От меня часто требуют предсказать ход болезни, но, даже если я порой и немного смягчаю вердикт, не поверите, сколько раз я ошибался. Сколько раз я прогнозировал, что пациенту осталось еще столько и столько, и через несколько лет, когда он уже должен был лежать, обложенный цветами, он обыгрывает своего приятеля в сквош.

– Еще очень важно, – сказала Глинис, – что у меня хорошее здоровье. Нет лишнего веса, холестерин в норме, а мне ведь почти пятьдесят.

– Совершенно верно, – уцепился за ее слова Нокс. – Определять дату Страшного суда все равно что идти на войну и заранее решать, в какой день тебя убьют. В медицине, как и в военном деле, положительный исход операции во многом зависит от настроя.

Шеп не раз сталкивался с подобным определением болезни как вооруженного противостояния: «борьба» с раком, когда пациента сравнивают с «настоящим воином», обладающим «арсеналом» медикаментов, которые помогут ему «одержать победу» над вражескими клетками. Такая аналогия казалась ему неуместной. Его опыт в этом деле был ничтожно мал, но ему казалось, что это все равно что бороться с непогодой. Все выглядело так, словно врач призывал их «объявить войну» штормовому ветру или снежной буре.

– Да, я не хотел бы, чтобы мои слова прозвучали пессимистично, существует огромный выбор…

Шеп покорно отступал. Однако он был весьма удивлен. Несмотря на ее жесткость, непокорность, скрытность – из них двоих именно он был не склонен доверять оптимистичным речам Нокса, – для себя он отнес Глинис к тем посетителям сайта, которые смогли бы покрутить колесико мышки и дочитать страницу до конца. Несомненно, ему еще предстоит узнать о ней много нового. Возможно, мы начинаем по-настоящему понимать человека, только когда чувствуем, что можем его потерять.

Таким образом, чтобы «не забегать вперед», Шеп решил вернуться назад.

– Асбест, – сказал он. Странно, что за все время их разговора они ни разу не произнесли этого слова. – Мезотелиома всегда связана с асбестом. Как это могло произойти с моей женой?

– Мы это уже обсуждали, но, к сожалению, так и не приблизились к разгадке. Она сказала, что, насколько ей известно, никогда не работала с этим материалом. И как я понял, изоляцию в доме вы тоже не меняли. Однако он так быстро проникает внутрь… достаточно одного вдоха или маленького кусочка волокна… Латентный период для мезотелиомы может колебаться от двадцати до пятидесяти лет. В связи с этим практически невозможно определить, что и когда стало причиной заболевания. Да и имеет ли это значение?

– Для меня имеет, – с жаром заявила Глинис. До этого момента она казалась кроткой и смиренной; в этой вспышке гнева проявился ее истинный характер. – Если на улице какой-то проходимец пырнет вас ножом в живот, неужели вы не захотите узнать, кто он такой?

– Может быть… – сказал доктор Нокс. – Но меня больше бы волновало, как скорее попасть в больницу. Если несчастье произошло лишь потому, как говорят, что «оказался в ненужном месте в ненужное время», то кто – а вернее, что – стало причиной произошедшего, является предметом праздного любопытства.

– В моем любопытстве нет ничего праздного, – заявила Глинис. – Поскольку именно меня распотрошат, как рыбу, затем накачают лекарствами, от которых я буду постоянно блевать, полысею и стану спать дни напролет – если повезет, – я хочу знать, из-за кого это произошло.

Онколог стал покусывать щеку изнутри. Эти стены, должно быть, не раз становились свидетелями таких внезапных приступов гнева.

– Возможно, мне стоило раньше задать этот вопрос. Чем вы зарабатываете на жизнь, мистер Накер?

– Я владею… я работаю в компании, занимающейся ремонтом. Мы предоставляем рабочих, материалы…

Взгляд врача стал напряженным.

– Вы сами выполняете или раньше выполняли какие-то работы?

Мастер звучит унизительно – отец считал их людьми низшего сорта, и Джексон старался подобрать множество синонимов, чтобы избежать употребления этого слова, – но Шеп не считал свою работу чем-то постыдным. Глинис предпочитала во время званых ужинов представлять его руководителем компании, но он не видел в этом пренебрежительного отношения к физическому труду. С его точки зрения, куда более унизительно было просидеть годы согнувшись над одним столом.

– Конечно, разумеется.

– Вам приходилось сталкиваться с изоляцией труб, цементом… звукоизоляцией, противопожарной изоляцией, кровельными материалами, желобами, водостоками… виниловыми полами, штукатуркой… бочками для воды?

Шеп насторожился, так ведут себя на допросе в полиции преступники со стажем, отказываясь свидетельствовать против себя по праву, данному им пятой поправкой к конституции. Невиновные же, уверенные в своей правоте, напротив, простодушно выбалтывают все как на духу. Неудивительно, что у слова невинный есть два значения: безгрешный и наивный.

– Да, со всем из вышеперечисленного. Почему вы спрашиваете? Я никогда не брал Глинис с собой на работу. Если во всех этих вещах содержится асбест, заболеть должен был я.

– Вы могли приносить частички на одежде домой. Я часто вспоминаю историю об одной женщине из Британии, больной мезотелиомой. Она судится с их министерством обороны. Ее отец работал инженером на судостроительной верфи, занимался изоляцией, и она была убеждена, что асбест попал в ее организм еще в детстве, когда она обнимала отца.

Как человек взрослый, Шеп редко краснел, но сейчас его щеки запылали.

– Какой-то притянутый за уши аргумент.

– М-м-м, – сказал доктор Нокс. – Мельчайшая частичка на пальце, которым коснулись рта? К сожалению, это вполне возможно.

Обжигающая волна пробежала по телу и сменилась ледяным потоком, когда Глинис повернулась к нему. В глазах застыл укор. Он подумал, что настолько застрял в «своем собственном мире», что жена даже не призналась ему, что больна неизлечимой болезнью, которой именно он ее и заразил.

* * *

Они не произнесли ни слова, пока шли к стоянке в Форд-Вашингтон.

– Я думал, асбест давно запрещен, – сказал Шеп, открывая машину.

– До сих пор нет, – ответила Глинис, ссутулившись на пассажирском сиденье. – Управление по охране окружающей среды добилось запрета в 1989 году, но в 1991-м промышленники опротестовали решение в суде. Его нельзя использовать в изоляции, еще где-то, строить что-то новое нельзя, вот и все.

Шеп поразился, какую работу проделала Глинис, чтобы узнать все это, – сложно представить, что эта информация, полученная ранее случайно, хранилась у нее в голове до положенного срока – и как долго воздерживалась от разглашения множества новых фактов о своей болезни, хотя ей наверняка хотелось выговориться. Она весьма смутно представляла себе, каковы могут быть побочные эффекты при приеме препаратов, названия которых, как и те самые недостатки, были до мельчайших подробностей перечислены на сайте; она не смогла прочитать до конца. Однако больше всего ее интересовала информация не о том, что с ней происходит или будет происходить, а кого во всем винить. Ей всегда было свойственно выбирать неверное направление для приложения жизненных сил.

– Мне не совсем понятно, как я мог об этом знать. – Он не завел двигатель, но внимательно смотрел в лобовое стекло, словно вел машину. – Я использовал те же материалы, что и все. Нанимал профессиональных кровельщиков, водопроводчиков только с лицензией… Я никогда не гнался за прибылью и не использовал материалы, которые другие мастера не жаловали.

– Очень просто ты мог знать, должен был! Первые данные о том, что асбест опасен, датируются еще 1918 годом. В 1930-х фактов стало огромное количество, но производители пресекали все попытки провести исследования. Асбест впервые объявили причиной мезотелиомы в 1964 году. Это было еще до того, как ты открыл «Нак»! К 1970-м тот факт, что асбест способен убивать, стал общеизвестен. Я росла среди людей, с которыми это происходило, и ты тоже!

– Глинис, попробуй вспомнить, – сказал Шеп, стараясь произносить слова спокойно и сдержанно. – В первые годы я работал по двенадцать, иногда четырнадцать часов в день, чтобы поднять фирму. У меня не было времени прочитать все документы, не говоря уже о том, чтобы вглядываться в микроскопические буковки, прежде чем открыть очередную банку.

– Мы не говорим о том, что тебе надо было следить за ходом мирных переговоров на Ближнем Востоке. Ты был обязан соблюдать технику безопасности и думать о здоровье, поскольку это касается непосредственно твоей работы. И следить за новыми разработками, чтобы выбрать гарантированно безопасные, а не смертоносные материалы. Речь не только о тебе или твоей жене и детях. А ты подумал о других работниках?

– У меня нет никаких других работников, – тихо произнес он. – Глинис, зачем ты это делаешь? Мстишь мне за Пембу?

Она не собиралась менять тему.

– Эти компании черт знает сколько времени судятся с сотнями людей, но нет, ты прячешь голову в песок и отказываешься это замечать!

Шеп не имел склонности к судебным тяжбам. По складу характера он не был сторонником однозначного отношения к чему-либо; более того, предпочитал посмотреть на проблему со всех возможных сторон, отчего порой у знакомых складывалось впечатление, что у него вообще отсутствует собственное мнение. Он всегда обращал внимание на детали, всевозможные хитросплетения и смягчающие обстоятельства. Он никогда не критиковал чужих взглядов; Джексона считал забавным. Во многих вопросах сторонники выдвигали неопровержимые доказательства и побеждали. Он был рад, что у его жены есть право голосовать и что черным больше не надо пользоваться отдельными фонтанчиками для питья. Безусловно, хорошо, что правозащитники выступают против использования асбеста и его коллегам больше не надо работать с материалами, способными лишить их жизни, и невольно стать причиной болезни жены.

Тем не менее он основал свою фирму и лучше, чем кто-либо, знал свое детище: ничего ужасающего или необычного. Коллектив состоял из разных людей – в том числе и не очень аккуратных сотрудников, и фанатиков своего дела, готовых десятилетиями трудиться в одиночку. Здесь же было сосредоточение всевозможных товаров, и каждый поставлялся другими компаниями, в которых работало много людей, им тоже не всегда хотелось утром идти на работу, но они шли, чувствуя определенную долю ответственности – перед поставщиками, инвесторами, страховыми компаниями и пенсионными фондами. Но были и такие, кто искренне любил эту компанию. Нельзя сказать, что он находил оправдание плохому выполнению работ, но должностные преступления, с одной стороны, не касались его, а с другой – становились чем-то глубоко личным. Он испытывал удовольствие, обвиняя «компанию» гораздо меньше, чем «индустрию» в целом. В конце концов, достаточно посмотреть на Глинис. Обвиняя во всем «индустрию», она все же получала удовлетворение оттого, что искала, кого конкретно можно наказать.

Интересно, Эдвард Нокс понимает, насколько мучительным для Глинис было осознание того, что она могла получить рак из-за простых объятий.

Тем не менее, если она хочет считать главным виновником всего работу Шепа, пусть так и будет. Возможно, это и незначительные уступки, но ему так не казалось.

– Прости, – сказал он. – Я не предполагал, что асбест может стать причиной смертельной болезни. И не знал, что он содержится во всем, что перечислил врач. Ты права, я был обязан прочитать все аннотации. Прежде чем начать работать с каким-то материалом, надо знать наверняка, что в нем содержится. Я вел себя безответственно. – Он поперхнулся на последнем слове, никогда в жизни ему не приходилось выдвигать подобные обвинения ни в собственный адрес, ни в адрес других людей. – И тебе приходится за все платить. Это несправедливо. Заболеть должен я. Мне было бы легче, если бы так оно и было. Если бы я мог забрать твою болезнь себе.

Он не очень верил, что это правда. Но при определенных обстоятельствах могло стать правдой.

* * *

Когда они вернулись домой, Глинис настаивала, что не голодна, но Шеп убеждал ее, что сейчас необходимо поддерживать силы. Он отлично знал, что для нее такое предложение будет равносильно жизненному проклятию, но все же отважился и посоветовал ей набрать вес перед операцией. После буйства в гараже в Форд-Вашингтон – никто из них не поднял руку, но то, что произошло между ними, действительно было буйством – они вели себя спокойно, подчеркнуто безразлично. Шеп вызвался приготовить ужин, хотя это никогда не считалось его обязанностью. Он старался представить это как жест раскаяния; он хотел обозначить своим поступком начало целой эпохи раскаяния, в которой еще будет много уступок и жертв и еще много приготовленных им ужинов. Она не была настроена ругаться, как и готовить ужин, поэтому уступила.

– Папа готовит ужин? – удивился Зак, заглянув в кухню. По складу характера или из-за возраста в свои пятнадцать он стремился привлекать меньше внимания и оставаться почти незаметным. Он посмотрел на отца, чистящего картошку. – Что ты натворил?

Интуиция детей всегда поражала Шепа и немного раздражала.

– С чего мне начать?

Они решили не говорить детям о болезни матери до тех пор, пока не смогут подготовить их к тому, чего следует ожидать, и не получат вторичное подтверждение диагноза. Возможно, это был лишь повод; они просто старались отложить неприятный разговор. Но Зак чувствовал: что-то произошло. Поскольку он никогда не ужинал с родителями, этот факт проникновения в кухню можно было расценить как шпионскую вылазку, а изучение содержимого холодильника – всего лишь как предлог.

Однако Шеп был рад появлению третьего лица, что помогало разрядить обстановку и создавало видимость нормальной семьи – голодный прожорливый подросток, родители, роющиеся в кладовке в поисках продуктов. Банальная сцена из прошлой жизни. В скором времени Заку предстоит научиться быть «хорошим сыном», а заодно и притворяться.

– Куда-то уходишь? – спросил Шеп.

– Не-а, – ответил Зак, для друзей Зет.

Родители окрестили его Закари Накер еще до того, как узнали, что родится мальчик. Им обоим хотелось гармоничного звучания имени и фамилии, так стрекочет печатная машинка, тук-тук, и ритмично стучит колесами по рельсам старый паровоз. Похоже на название одной из книг «доктора Сьюза» («Кот в котелке» был, кажется, последней книжкой, которую Зак прочитал от корки до корки). Благодаря своему яркому имени он становился центром внимания, что было слишком для мальчика, отчаянно старавшегося не отрывать глаз от пола, зато он ютился в конце алфавитного списка и обозначался самой таинственной и загадочной буквой.

– Но сегодня же пятница! – сказал Шеп.

Он просто старался удержать сына в кухне. Зак нечасто выходил из своей комнаты. Редкие вылазки он совершал в основном в комнаты своих друзей. Они жили в Сети и часами не отходили от компьютера, не отрывались от игр, которые вначале приводили Шепа в отчаяние, пока он не нашел этому объяснение. Самым привлекательным в них была не жестокость и кровь. В те дни, когда выдавалось свободное время – когда это было? – Шеп любил разгадывать кроссворды. Он не был очень в них силен, но это даже лучше; к ним можно было вернуться в следующий раз, поскольку много клеточек так и оставались незаполненными. Смешно, конечно, сравнивать эти два занятия, но драйв тот же. В обоих случаях главным была предельная концентрация внимания; не важно на чем. Против этого нечего было возразить, он и не стал.

– Для меня это просто очередной день недели, – сказал Зак, закидывая пиццу в ростер.

Он был долговязый и худой, поэтому мог позволить себе такую еду. Шеп закончил с картошкой и с интересом посмотрел на сына. Части его лица росли и изменялись каждая по-своему: лоб слишком широкий, губы слишком пухлые, подбородок слишком маленький; полное несоблюдение пропорций, похоже на старый драндулет, собранный из деталей разных машин. Шеп мечтал успокоить мальчика, сказать, что через два-три года все уладится, черты лица обретут симметрию и четкость.

Он не знал, как сказать это, чтобы не показаться льстивым, боялся, что его обещания, что Зак скоро будет очень красивым, лишь дадут понять сыну, насколько он сейчас безобразен.

– Привет, ма. – Зак покосился на мать, сидящую на краешке стула с необычайно сосредоточенным лицом. – Устала? Ведь только семь часов.

Она слабо улыбнулась:

– Мама стареет.

Шеп почувствовал, что игра в счастливое семейство для Зака уже слишком. Мальчик не знал, что до прошлой недели его отец собирался сбежать на Восточное побережье Африки, что его матери только что поставили редкий и страшный диагноз, и он даже не подозревал, что в болезни мамы виноват отец. Все недосказанное, эти непроизнесенные звуки вызывали тошноту, как гаджет, создающий набор высокочастотных ультразвуковых волн, который некоторые магазинщики прикрепляют на ночь к витрине, чтобы отпугнуть воришек. То, что притупившийся слух взрослого человека не позволял уловить, было доступно для подростка, такое поведение можно назвать эмоциональным мошенничеством.

Зак вытащил пиццу из ростера раньше времени, завернул в бумажное полотенце и понес свой полусырой ужин к себе наверх, даже не удостоив родителей фразой: «Давайте, пока».

Запеченная курица, отварной картофель и зеленая фасоль на пару. Глинис оценила его старания, но съела лишь несколько кусочков.

– Чувствую себя толстухой, – призналась она.

– Ты слишком худая. Тебе просто кажется. Надо перестать об этом думать.

– Я же не могу в одночасье стать другим человеком.

– Оставайся такой, какой была, но ешь больше.

– Думаю, – сказала она, – тут дело не в твоей курице. – Это было истинной правдой. Говоря о пользе хорошего питания, надо было учитывать, что хороший аппетит напрямую связан с общим позитивным настроем.

Шеп поймал себя на совершенно бесполезном, но очень сильном желании, чтобы этого всего никогда не происходило. Ему захотелось прекратить все одним властным приказом: так он говорил Заку, что запрещает ему играть в компьютерные игры, пока тот не станет учиться лучше, и все быстро разрешится. Но ничего не разрешилось, и желание пропало. Он встал у нее за спиной, положил руки на плечи и потерся щекой о ее висок, как преданный хозяину жеребец.

– Это не потому, – сказала она, – что любая уважающая себя женщина захочет, чтобы муж с ней остался.

– Ох, не думаю, что я смог бы уехать вопреки всему. Даже если бы ничего не произошло.

С его точки зрения, еще одна жертва. Вероятно, он действительно не смог бы уехать на Пембу. Как неустанно напоминал Свадебный фонтан, стоящий в соседней комнате, он был водой.

– А что, если бы все выяснилось через неделю или две? Было ясно, что их разговор о том, почему женщина всегда

хочет, чтобы мужчина остался с ней, продолжается, хоть и немного иносказательно на тот случай, если Зак опять появится в кухне. Типичный для многих родителей способ общения, приводящий, как правило, к обратному результату – подслушав такой диалог, дети находят в недосказанности подтверждение самых страшных своих опасений. Не важно. Во время их разговора Шеп был вынужден признать куда более страшные факты.

– Я бы вернулся, как только узнал, – сказал он.

– Ты же сказал, что не смог бы уехать.

– Ты говорила гипотетически. Я тоже. Прошу, давай не будем об этом.

Нелепая просьба. Десять лет назад ее сестра Руби отправила им в подарок настольный письменный прибор, однако ее выдала табличка на обратной стороне, сообщающая, что это бесплатная рекламная продукция «Сити-банка»; Глинис не упускала случая ответить ей тем же на каждый следующий день рождения. Так же Петра Карсон, ее заклятая подруга по художественной школе, приняла за чистую монету призывы Глинис откровенно высказать мнение по поводу ее работы и отважилась заметить, что ее лопаточка для рыбы, возможно, «немного коротковата и толстовата»; бедняжка пыталась, поняв свою оплошность, засыпать Глинис комплиментами, но безрезультатно. Если Глинис и могла воздержаться от комментариев по поводу передаренных подарков или критики ее творений, то простить или забыть о супружеском предательстве было выше ее сил.

Измотанная за день, Глинис решила лечь пораньше, и Шеп обещал вскоре к ней присоединиться. Когда она ушла наверх, он вышел во двор. Поле для гольфа через дорогу выглядело неухоженным и походило на запущенный сад. Погода прохладная, небо безоблачное. Без пальто было неуютно, он поднял голову и следил за самолетом на фоне звездного неба. Дождавшись, когда стихнет гул и исчезнут из вида проблесковые огни, он вернулся в дом, запер на ночь дверь и поднялся в кабинет. Из-под двери комнаты Зака пробивался свет. Шеп достал из верхнего ящика стола сложенную распечатку электронных билетов. На них стояла сегодняшняя дата. Один за другим он вставил их в шредер. Аппарат с треском поглотил бумагу; в корзину сыпались мельчайшие, словно конфетти, кусочки, в которые превращалась его Последующая жизнь. Он когда-то купил шредер, чтобы избежать случайного похищения документов; чудесным образом теперь аппарат похитил его собственное «я».

Шеп сел к компьютеру и зашел на сайт, адрес которого отыскал, нажав три клавиши. Найдя раздел «Данные о случаях выздоровления», решил не останавливаться ни на секунду – он всегда лучше всех нырял в ледяном озере в Уайт-Маунтин. Резко крутанул колесико на мышке. Внимательно прочитал статью, затем перечитал еще раз. Выключив компьютер, он старался плакать бесшумно, чтобы не разбудить жену.

«Рэнди Шаловливые Ручки» – пошлое прозвище, придуманное персоналом, – было таким точным, что оставалось удивляться, почему Погачник не придумал для своей фирмы название, менее располагающее к перефразированию, – Джексон давно смирился с новым положением дел. Он не пытался останавливать коллег, продолжавших отпускать колкие шуточки в адрес Шепа и иронизировать по поводу его «бегства от реальности». На его счастье, они узнали, как Погачник издевается над бывшим владельцем, и теперь чувствовали себя отвратительно. Чертовски отвратительно. Джексон это предвидел.

Он сознавал, что был для своего друга единственным доверенным лицом, с момента ужасной, глупейшей продажи «Нака», которая понизила Шепа от босса до рядового служащего, до сегодняшнего дня, – с тем сложным положением, в котором оказалась Глинис, и падением Пембы их отношения перешли в другую форму. Сейчас он стал для Шепа буфером. Эта роль давалась ему тяжело.

Шеп всегда стойко и мужественно сносил невзгоды, он мог быть за него спокоен. Нет, он никогда не протягивал руку, прося о помощи (как поступают многие в их никчемной жизни). Однако в его нестабильном положении из-за проблем с Фликой, пристрастия к азартным играм и постоянной задолженности по кредитной карте ему было просто необходимо иметь рядом плечо, на которое можно опереться. Ему приходилось молчать, а молчать для Джексона всегда было чем-то сверхъестественным.

Существовал один вопрос, поднять который было бы весьма соблазнительно, утешало то, что в этом случае у него есть прекрасный предлог и его стеснительность на этот раз не заставит, как это обычно случалось, отложить разговор. Обычно мужчины не говорят о таких вещах, хотя, возможно, и должны были бы, поскольку с женщиной такие вещи точно не обсуждают. Кроме того, следовало подумать и о восстановлении права на невмешательство в частную жизнь в той стране, где на каждой автобусной остановке вам расскажут жуткую историю из жизни совсем незнакомого человека, хотя вы просто попросили прикурить.

Когда в час дня они вышли из офиса на время короткого сорокаминутного перерыва на обед, Шеп предложил прогуляться вместо еды; после работы он спешил домой к Глинис и отменил еженедельные занятия в тренажерном зале на Пятой авеню. (Джексон испытал небольшое облегчение, когда эти тренировки прекратились; у Шепа всегда все получалось лучше его.) Хоть Джексона и расстроила перспектива остаться без любимого сэндвича, он сказал: «Конечно». Перед лицом рака все пасуют.

– Ты знаешь, Глинис никогда не умела долго хранить секреты, даже если очень старалась, – сказал Шеп, когда они довольно быстро шли по Седьмой авеню; было чертовски холодно, совсем не время для праздных прогулок. – Начали приходить счета.

– Ха, уж мне не объясняй, – горько усмехнулся Джексон. – Дай сам догадаюсь: и не один, их дюжины, верно? На пятнадцати страницах, все перечислено до мельчайших подробностей. А эти «Расшифровки услуг»!

– Я бы сказал, это объяснение, за что с тебя содрали деньги.

– Бумагами Флики занимается Кэрол, я этому рад, прямо до слез.

– И больше всего меня убивает, что в них практически невозможно разобраться. Пока у меня не появился бухгалтер, я сам вел бухгалтерию в «Наке» и не полный профан в этих вопросах. А тут сижу часами, чтобы понять, сколько и куда переводить.

– Черт знает что, ведь они должны все упростить, чтобы получить деньги, – возмутился Джексон. – Мне кажется, что все это сделано специально. Стопки бумаг, номера, коды. Это все для того, чтобы запутать окончательно. Ты заплатишь триста баксов за перевязку и даже не заметишь.

Джексон окинул улицу безнадежным взглядом. Он скучал по старому Парк-Слоуп – пиццерии, маленькие кофейни, в которых не просили четыре доллара за чашку, магазины инструментов, где можно было купить любую необходимую отвертку, а не набор по четыре штуки. «Облагорожено» – хотя ему было трудно понять, зачем выпускницы Бернарда уничтожили все, что назвали «устаревшим», – теперь здесь были площадки для занятий йогой, в барах подавали смузи из органически чистых продуктов, вели прием ветеринары.

– Помнишь, что сказала Кэрол? – спросил Шеп. – Правда, тогда я ее не понял. О «Уорлд Уилнесс груп». Они оплачивают услуги по тем ценам, которые считают «разумными и распространенными в определенном регионе». Иными словами, по таким, какими они должны быть, но на деле все совсем не так.

– Да, для тебя это в новинку, старик, – сказал Джексон с некоторой снисходительностью в голосе.

– Я покопался в Интернете и понял, кто устанавливает такие тарифы. Это просто разные подразделения одной компании. Они и под присягой в этом не признаются, но им выгодно, чтобы цифры были как можно ниже. Я бы сказал, они на все готовы, чтобы их не повышать.

– Так вот все и получается, – почти равнодушно произнес Джексон. – Допустим, мы собрались куда-то поехать на твоей машине, а я согласился оплатить бензин. Останавливаемся на заправке, ты заливаешь полный бак, говоришь мне, что это стоит пятьдесят баксов, и протягиваешь руку. Я с выражением, словно делаю тебе одолжение, достаю двадцатку. «Что это?» – удивляешься ты. А я отвечаю, что столько бензин должен стоить – поскольку он столько и стоил, когда мне было лет двенадцать. Страховщики живут в каком-то нереальном мире, а мы, на беду, застряли в этой действительности.

Шеп покачал головой:

– Мы с Глинис всегда строго контролировали расходы. Старались отложить на Последующую жизнь. Мы даже шампуни в супермаркете покупали по спецпредложениям. Туалетную бумагу выбирали в экономичной упаковке по двенадцать рулонов, только однослойную. Заказывали бургеры с индейкой, если они предлагались по специальной цене, даже если очень хотелось стейк. А теперь пятьсот за это, пятьсот за то… И они никогда заранее не предупреждают, что сколько стоит. Это похоже на лотерею, идешь в магазин покупать рубашку, а ни на одной нет ценника. У нас двадцать процентов в состраховании, но только после того, как расходы превысят определенную сумму. Самый маленький счет за анализы – это же черт знает сколько туалетной бумаги можно накупить.

– И двуслойной, – сказал Джексон.

– Я вот думаю: зачем мы ели эти бургеры с индейкой? Может, мне не стоит об этом задумываться? Впрочем, я и не задумываюсь, сейчас для меня главное – Глинис.

– Они на это и рассчитывают, наивный. С Фликой то же самое. А это ребенок. Что нам делать, сказать, что не будем лечить ее от пневмонии в очередной раз, потому что хотим купить пишущий плеер? Эх, дружище… Ненриятно такое говорить, но это только начало.

– Я знаю, – тихо признес Шеп, они свернули налево на Девятую авеню и пошли по Проспект-Парк. – Для того чтобы оплатить кипу последних счетов… Знаешь, я уже залез в деньги, оставшиеся от продажи «Нака». Они предназначались для Последующей жизни, я к ним никогда не прикасался. Наших сбережений не хватило, и я был вынужден взять деньги из «Мерил Линч». Я ни разу не выписал ни одного чека на этот счет. Номер 101 пошел на оплату УЗИ.

– Полагаю, ты уже выписал и 115. Послушай моего совета и заранее закажи новую чековую книжку. Чем быстрее, тем лучше.

– Подписать первый было невероятно сложно. Несмотря на то что это «всего лишь» деньги, как сказал бы отец.

– Да, «всего лишь» результат двадцатилетнего труда. «Всего лишь» восемь лет унижений перед Рэнди Погачником.

– Это не имеет значения. Ведь тогда я даже не подозревал, на что их откладываю.

– Не подозревал? А Пемба?

– Нет, – сказал Шеп и сменил тему. – Думаю, тем не менее нам повезло. Мы живем в Штатах. У нас самое лучшее медицинское обслуживание в мире.

– Подумай, что ты говоришь, старик. Сравни с другими богатыми странами, например с Англией, Австралией, Канадой, не помню остальные. Просмотри статистику – детская смертность, скончавшиеся от рака – сам скажешь. Мы последние в списке. А платим раза в два больше.

– Да уж. По крайней мере, у нас нет социальной медицины.

Джексон загоготал. Шеп не глупец, просто предупредительный и вежливый человек. Монстр под названием «социальная медицина» зародился в 1940-х, когда Гарри Трумэн ввел Государственную службу здравоохранения, как в Британии. Обеспокоившись, что врачи будут загребать деньги, Американская медицинская ассоциация придумала этот термин времен холодной войны, еще долго наводящий ужас на граждан. Злой гений стереотипов. Так, например, супермаркеты предлагают линейку продуктов «собственного производства» и упаковывают вполне нормальные продукты в некрасивую, черно-белую упаковку, гарантирующую, что никто никогда это не купит, по цене вполовину ниже брендовых товаров. Это срабатывает. Даже весьма стесненная в средствах мать Джексона готова скорее умереть, чем положить в тележку такой товар.

– Ты отдаешь себе отчет в том, что сорок процентов населения страны обслуживаются по программе «Медикейд» или «Медикэр»? – сказал Джексон; на уроках истории Шепа всегда клонило в сон. – Все эти охи-ахи о том, как нам не нужна социальная медицина. У нас есть социальная медицина почти для половины населения. Поэтому вторая половина платит за двоих. Слюнтяи платят первый раз за томографию Сатрапов плюс еще конфискационные налоги, – «конфискационные» казалось ему прекрасным словом, которое Джексон узнал около года назад и употреблял при каждом удобном случае, – а второй раз за их личные обследования на этом чертовом томографе.

– Ты с таким презрением говоришь о «Медикейд» и «Медикэр». Не хочешь же ты, чтобы малоимущие и старики не получали вообще никакой медицинской помощи.

Джексон вздохнул. Такая реакция была предсказуема. Среди простодушных дурачков, к которым Джексон, безусловно, тоже принадлежал, Шеп Накер мог бы стать лидером.

– Нет, дело совсем не в этом. Я хочу сказать, что люди, получающие пособие по болезни, даже не подозревают, что сами оплачивают все свои счета. Они цепляются за страховки, полученные на работе, и радуются халяве. Но это не халява! Они не понимают, что получали бы сотен на пятнадцать больше, если бы не это проклятое пособие! Все чертовски печально, приятель.

– Деньги не могут взяться ниоткуда, Джеке. Налоговую декларацию тебе через крышу пропихнут, но заставят заплатить. Туда и уходят твои пятнадцать штук. Грустно, если к тому же и зарплата невелика.

– Не все обращают на это внимание. Подумай об этом. Каждая бумажка, которая попадает к тебе в почтовый ящик, стоит денег. Какому-то болвану платят зарплату за то, что он заполнил эту бумажку, каждую строчку, пометил нужные квадратики галочками и отправил все пять копий в пять разных мест. Тридцать процентов денег, потраченных на медицинское обслуживание в этой стране, идет на так называемое «администрирование». На деле самый жирный кусок прибыли страховых компаний исчезает на пути от Глинис к ее врачу, целая стая проклятых кровопийц делает деньги на ее болезни. И ни один из них понятия не имеет, как вылечить сломанную руку. Убрать этих гадов из схемы, и на эти деньги можно будет вылечить всю страну, причем без пятидесяти счетов, приходящих каждую неделю на твой адрес.

– Ты хочешь, чтобы правительство взяло на себя обязанности по обеспечению медицинского обслуживания? – спросил Шеп, криво усмехнувшись, и покачал головой. – Джеке, ты же ненавидишь правительство. Ты анархист.

– Все эти компании так повязаны с правительством, что могут и сами стать правительством. – Джексон замолчал, сбитый с толку поразительной наивностью Шепа; да, возможно, его рассуждения не во всем верны, но, по крайней мере, он много читал об этом, размышлял, в отличие от других, которые принимали все, что им говорят, на веру. – А по какой причине тогда, по-твоему, ни один мало-мальски перспективный кандидат в президенты, в том числе и демократ, не обещал ликвидировать всех этих нахлебников? Если власти ничего не изменят к лучшему, то хуже уж точно не будет. Основной принцип страхования – перераспределение рисков, верно? Объединить здоровых людей и таких, как Флика, чтобы добиться равновесия сил. Что может быть лучше «разделить риск» между всем населением? Здравоохранение, пожалуй, единственное, чем это чертово правительство обязано заниматься. И возможно, я сказал, возможно, если человеку не надо будет брать кредит, чтобы пойти к врачу, они будут думать: «Да, мы платим большие налоги, но, по крайней мере, и получаем что-то». А сейчас ты хрен что получаешь. Ой, прости. – Джексон пнул ногой бордюр. – Вот, например, новые бордюры получаешь. Вечно забываю.

Он же дал себе слово молчать и сконцентрироваться только на проблемах Шепа. Но до сих пор самое главное они так и не обсудили.

– Эй, – сказал он, поймав грустный взгляд, которым Шеп обвел тусклый, в сероватой дымке парк, зимой он был похож на размытый рисунок. – Это не пустые разговоры, дружище. Это касается вас с Глинис, сложившейся ситуации, из которой надо найти выход, а ты меня не слушаешь.

– Извини. Просто… Ну, мы получили еще одно заключение специалистов. Из «Каламбиа Пресвитериан». Они работают в паре, терапевт и хирург. Не пойми меня неправильно, но они классные. В определенном смысле.

– В определенном смысле, – повторил Джексон, заставляя себя сосредоточиться. Умение слушать не было его отличительной чертой.

– Я думал, они скажут что-то другое. – Шеп понуро опустил голову. – Ведь эта мезотелиома встречается редко. Она практически неизвестна. Я даже сам не предполагал, до чего надеялся на то, что они скажут: все это ошибка. Когда они сообщили, что диагноз подтвердился, мне казалось, что я теряю сознание. Честно, перед глазами все поплыло, какие-то черные круги. Я чуть не упал в обморок, как девчонка. Именно Глинис, а не я восприняла это как настоящий мужчина. Она уже уволилась.

– Это все чертовски тяжело, старина.

– Прежде всего для Глинис. Она ослабла, устала и напугана. Она весь день одна, и, когда я прихожу вечером, мне хочется, и я считаю себя обязанным, хоть немного поднять ей настроение. Обычно у меня ничего не получается. Приходится столько носиться с бумажками. Для повторной консультации мне пришлось столько всего собрать. Рентгеновские снимки. Биопсию. Взять во всех отделениях результаты анализов и письменные заключения. Заполнить дюжину всяких бланков по истории болезни. Каждый вечер я сидел до двух ночи. Кроме этого, мне приходилось еще и готовить. Делать покупки. Появляться в офисе и хотя бы делать вид, что работаю.

– Да, я хотел тебя предупредить. Я случайно услышал, как Погачник интересовался, сколько отгулов ты уже взял. Будь осторожнее с прогулами.

– У меня нет выбора. Два дня я потратил на пререкания со страховой компанией. Этих спецов из «Каламбиа» нет в списке, как и предупреждал доктор Нокс. Пришлось умолять оплатить консультацию Глинис у этих профи, а это значит снова и снова вести разговоры. Сам знаешь, тебя переключают на разных людей. Потом сорок пять минут сидишь и слушаешь «Зеленые рукава» по сотому разу. Никак не могу выкинуть все из головы; просто с ума схожу. Наконец тебя соединяют, и выясняется, что это не тот отдел. Опять возвращаешься к набору в тональном режиме. В нашем офисе без перегородок я не могу часами висеть на телефоне, если только не говорю, спасибо нашим специалистам, с леди, у которой взорвался установленный ими бойлер.

Шеп всегда вел себя сдержанно и хладнокровно, Джексон редко замечал за ним желание выговориться.

– В любом случае, – продолжал Шеп, – я имею право опротестовать. Погачник оформил эту страховку, они настоящие сволочи, даже пальцем не пошевелили. У Эдварда Нокса за всю практику был лишь один случай мезотелиомы. По бумагам страховой компании выходит, что он чуть ли не дока в этих вопросах. Если мы будем обращаться за консультацией в «Каламбиа», придется платить сорок процентов сострахования.

– Сорок процентов чего?

– Сорок процентов счета.

– Господи. А вы и правда не можете обойтись услугами Нокса?

– Тут решается не вопрос, какую туалетную бумагу покупать. Если врачи из «Каламбиа» действительно такие хорошие специалисты, я готов на них раскошелиться. Речь идет о жизни Глинис.

– Джим! – Джексон вспомнил фразу Доктора Маккоя из телесериала «Звездный путь» («Речь идет о человеческих жизнях, Джим!»), но друг даже не улыбнулся.

– Я не собираюсь выбирать бургеры с индейкой, когда стоит вопрос о жизни и смерти.

– Тебе еще повезло, что у тебя есть запасы. Многим на твоем месте пришлось бы платить кредиткой.

– Весьма своеобразное везение. Но да, мне повезло. Я богат.

– Но сейчас…

– Я богат, – перебил его Шеп, и Джексон достаточно хорошо знал сына священника, чтобы понять, что это не пустое хвастовство. Он чувствовал свою вину. – Ты не путешествовал так много, как я.

– Что ж, извините. Совершенно забыл отдать десять лет жизни работе с Корпусом мира в Малави.

– Мне не следовало говорить о деньгах. Надо просто вычеркнуть эту программу из системы, потому что по сравнению с Глинис… у меня нет причин жаловаться на работу. Почаще напоминай мне об этом.

– Я никогда не слышал, чтобы ты на что-то жаловался. Думаю, тебе лучше понемногу привыкать к этому. Нехорошо, когда жизнь все подбрасывает человеку новое и новое дерьмо, если он и так уже в лежачем положении.

– Мы оба в лежачем положении, Джеке. Только ты при этом еще и не затыкаешься.

– Тогда хочу сказать, что придумал новый заголовок для моей книги, – сказал Джексон, стараясь, чтобы голос звучал задорнее. – Готов? ОБДИРАТЕЛЬСТВО: Как Ловкие Паразиты от Бродяг до Вице-президентов Дурят Нас, Трусливых Меринов.

Шеп ответил легкой улыбкой:

– Неплохо. Особенно понравилось «обдирательство» и «меринов». Хорошая метафора. Только «паразиты» сюда не очень подходит.

– Буду над этим работать.

– Вот это и значит «трусливый». Никогда не замечал, что все твои лозунги так или иначе связаны с членом?

Джексон тяжело взглянул на друга:

– Хочешь мне его отрезать? В основе моего сочинения лежит личный опыт.

– Что ж, кастрация тоже… практикуется. Мой любимый намного острее.

– Какой?

– Демократия – это шутка.

– Да. Просто и колко, – самодовольно произнес Джексон. – Хорошая фразочка. Теоретически вполне возможно, чтобы пятьдесят один процент населения добились от оставшихся сорока девяти всего, чего им нужно. Тот парень в Венесуэле, как его, Чавес, кажется. Он так и делает. Просто отправляет чеки беднякам. Даешь этим попрошайкам деньги, и они за тебя голосуют.

– И ты хочешь об этом написать?

– Может быть, – уклончиво ответил Джексон. – Главное в этом деле – заголовок. Если он будет правильным, уже не важно, что внутри. Можно продать пачку чистых листов, если написать на обложке «Как ирландцы спасли цивилизацию». Эти ирландцы такие самовлюбленные, что мигом раскупят их по двадцать пять баксов за штуку, только для того, чтобы положить на журнальный столик, а сами могут и не заглянуть дальше титульного листа.

– Может быть, в этом и проблема твоих заголовков. «Пенисы и приколы». – Шеп стал вспоминать. – «Как Мы, Бесхарактерные Тупицы, С Удовольствием Позволяли Высасывать Из Себя Все Соки, Тогда Как Другая Половина С Удовольствием Их Сосала». Такие слова никому не лестно услышать.

– Дело в том, что тот, кто этими книгами торгует, сам чувствует себя полным идиотом, в отличие от всех остальных, которые этого не понимают.

– Уверен, любой человек предпочтет спасти цивилизацию.

– Только не мои читатели. Они лучше спалят.

Когда они возвращались, Шеп поднял воротник и закутался шарфом.

– Глинис назначили операцию через две недели.

– Это мы проходили, – проворчал Джексон. – Мы с ужасом ждали операцию Флики на позвоночнике. Лично я на милю бы не подпустил человека с ножом к ребенку. – Ему было трудно сдерживать себя, и он постоянно требовал, чтобы на ночное дежурство оставили более опытного сотрудника.

– Вообще-то я хотел извиниться, – сказал Шеп.

– За что?

– Я никогда не проявлял должного сочувствия к тому, что вам пришлось пережить с Фликой. Я даже представить не мог, чего вам, ребята, это стоило, пока сам не оказался по уши в таком же дерьме. Мне следовало быть более внимательным.

– Бред, приятель. Ты был очень внимателен. Да и как такое можно понять, пока сам не переживешь? – Однако ему приятно было это слышать. Шеп действительно даже не представлял, что происходит, да он и сейчас еще не до конца понимает.

– Я столько раз слышал о том, что кто-то «ложится на операцию». Но никогда об этом не задумывался всерьез. Отдает Средневековьем. Словно я повезу жену на скотобойню.

– Действительно, очень тяжело. Это только кажется, что самое страшное происходит в операционной, на самом деле самое страшное начинается после. Флика говорила, что она лежала и думала о том, например, стоит ли ей беспокоить маму и просить ее подать журнал с комода. Не самой взять – только попросить.

– Спасибо, – с горечью произнес Шеп. – Это очень успокаивает.

– Послушай, а что ты хочешь? Чтобы я рассказывал тебе сказки? Глинис – «стойкая женщина», способна «все преодолеть» и стать «здоровой как лошадь».

– Прости. Нет, я понимаю. Мы должны быть готовы ко всему.

– Не заморачивайся. Все равно ко всему готов не будешь. Джексон проводил тяжелым, презрительным взглядом джоггера, который только что пробежал мимо, и с чувством собственного превосходства сильнее сжал бутылку воды. Интересно, как нашим предкам удалось пресечь западные границы, когда колодцы были расположены на мили друг от друга, а современный американец хочет пить через каждые пять минут.

– Хотел предложить вам с Кэрол прийти к нам на ужин, – сказал Шеп. – В следующее воскресенье, если сможете найти няню. Посидим вчетвером. Это будет как «фотография до». Знаю, звучит странно, но мне бы хотелось хорошо провести время.

– Обещаю, что не просто постараюсь, – ответил Джексон, прикидывая, что время, пожалуй, выбрано не самое удачное. – Если ты хочешь, чтобы мы все были веселы, как Лари, – не стоит вспоминать об асбесте и прочих штуках. Не стоит говорить о наболевшем.

– Если мы не станем говорить о наболевшем, то весь вечер будем молчать.

– Она все еще на тебя злится? Шеп фыркнул.

– А сам как думаешь?

– Что эта мысль греет ее по ночам.

– И убаюкивает. Я уже понял, что даже после такого диагноза люди не меняются.

– Ты бы сам не захотел, чтобы она изменилась.

– Мне очень тяжело находиться рядом. Я бы в любом случае чувствовал себя отвратительно, но еще ужаснее осознавать, что стал тому причиной. Все из-за моей небрежности. Извечное разгильдяйство. Начинаю понимать, каково людям, заразившим партнера СПИДом.

– Большинство из них отлично знает, что у них ВИЧ, но продолжают свое дело. А ты не знал. Ведь даже нельзя сказать наверняка, что частицы перенес именно ты, как сказал доктор. Не занимайся онанизмом, – уняв дрожь в голосе, сказал Джексон. – Ты занимаешься пустым самобичеванием. И все потому, что тебе стыдно за Пембу.

– Глинис намерена судиться, заставить «их» заплатить. Но мы не сможем предъявить иск ни одной компании, если я не вспомню, с какими материалами работал. Мне надо вспомнить, цемент какой марки я закупал с 1982 года.

– Я сделал, как ты просил, и тоже над этим подумал, но ничего не вспомнил. Тот список, который ты мне дал, – это марки кровельного покрытия. Знаешь, стройматериалы ведь не такие важные вещи, которые не забываются и через двадцать пять лет.

– Если она не возьмет в свои руки предъявление иска компаниям, она схватит ими меня за горло. Я предпочитаю найти того, кого можно обвинить во всем. Это мне поможет. Я извинялся перед ней до посинения, но рак все равно никуда не исчез.

Они были, конечно, лучшими друзьями, но Шеп умел в любой ситуации держать язык за зубами, поэтому, удивленный откровенностью, Джексон решил сделать еще круг по парку, чтобы дать возможность другу успокоиться.

– Ерунда все это, – сказал Шеп, взяв себя в руки. – До субботы мне придется всем рассказать.

– Об операции?

– О том, что Глинис больна. Пока никто не знает, кроме вас с Кэрол.

– Тебе не кажется, что будет лучше, если Глинис сама это сделает?

– Нет, для всех будет лучше, если это сделаю я. Особенно для ее семьи в Аризоне. Ты же знаешь Глинис. Она позвонит маме, спасует, ничего не скажет и будет полчаса слушать ее рассказ о соседях-мексиканцах, которые не сортируют мусор. Однажды Глинис не выдержала и назвала ее расисткой, Хетти обиделась и сказала что-то оскорбительное в ответ. И как это будет выглядеть? Бип. «Что тебе надо!» – «Я хотела сказать, что у меня рак!» Бах, трубка упала на рычаг.

– Господи, я не могу этого слышать! – воскликнул Джексон. – Я так ее люблю!

– Да, я тоже.

Когда они приближались к офису «Умельца Рэнди», Джексон стал насвистывать мелодию «Зеленые рукава».

– Сукин сын! – вскрикнул Шеп, по крайней мере, Джексону удалось его рассмешить. – Когда-нибудь я с этим покончу!

Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «Мерил Линч» 934-23F917

1 января 2005 – 31 января 2005

Стоимость портфеля ценных бумаг: $697 352,41

После работы Шепу пришлось сделать крюк и забрать Берил, которая позвонила несколькими днями ранее и сказала, что собирается приехать в Элмсфорд и «зависнуть», надеясь получить приглашение на ужин. С одной стороны, момент был не самым подходящим – сейчас все могло стать опасным, с другой – весьма удачным. Зак собирался остаться на ночь у друга, и Шеп мог потренироваться сообщать неприятную новость на Берил. Они решили рассказать обо всем детям завтра, и ему предстояло еще раз все проанализировать. Единственное, чего он не знал: стоит ли говорить о прогнозах на будущее, поскольку с Глинис они это не обсуждали?

«Сделать крюк» было не совсем точное выражение, поскольку ему предстояло забрать сестру из Челси, а это означало тащиться из Бруклина в Манхэттен в самый час пик. Ей никогда в голову не приходило, что можно доехать на метро.

В обратной ситуации Берил, разумеется, никогда бы не предложила его подвезти, да Шеп и не рассчитывал. Он давно смирился со своей участью всегда давать, как и его сестра привыкла получать, словом, у них были разные миссии. А Джексон всегда ругал друга за то, что он постоянно помогает людям, а сам никогда ни о чем не попросил никого на свете. Общению с сестрой он бы предпочел работу в две смены. В связи с этим желание Берил выкроить время в ее плотном рафике, чтобы уделить внимание скучному и нудному брату, значало лишь то, что ей что-то от него нужно. Нечто большее, чем ужин.

Мезотелиома могла стать для его сестры причиной крушения всех надежд, похожее чувство горечи он испытывал, когда вспоминал о Пембе. Он не солгал Джексону. Действительно, старался не думать об этом. Он сосредоточился лишь на одном, и это забирало все его душевные силы. Раковая опухоль Глинис мгновенно переключила его внимание с Последующей жизни на себя, так Зак погружается в компьютерный мир, сосредоточившись лишь на происходящем на экране. Шеп чувствовал себя потерянным из-за того, что пришлось отказаться от Пембы, сломленным и даже, пожалуй, впервые в жизни по-настоящему разозленным. Однако он не намерен сворачивать с выбранного пути. Он сделает все от него зависящее, чтобы создать комфортные условия для Глинис и помочь ей преодолеть трудности. Он все сделает, чтобы спасти ей жизнь.

Накануне визита Берил, предыдущим вечером, он до трех часов ночи готовил пласты для лазаньи и промывал зелень для салата. Он никогда не готовил и не любил это, но сейчас его желания не имели никакого значения. Он сверился с рецептами. В них было прописано все до мельчайших подробностей, которым просто нужно было следовать, что он и делал с предельной точностью.

На данный момент все, что касается выбранного пути, было многократно обдумано и взвешено – он прочитал дюжины страниц с рекомендациями, как лучше подготовить Глинис к операции. Добравшись до Бруклинского моста, Шеп позволил себе немного отвлечься и подумать о Джексоне и его бредовой идее с книгой. Даже сам Джексон не верил, что когда-то ее напишет. Он принадлежал к тому типу людей, которые умеют красноречиво рассуждать, но при виде клавиатуры сразу пасуют. Шепа всегда поражали люди, болтающие без умолку, при этом оживленно жестикулируя, но после всех этих «бла-бла-бла» не умеющие заставить себя написать ни строчки, даже если это представляется жизненно важным. Их уверенность и осведомленность исчезают без следа, словарный запас сокращается до двух слов «кот» и «есть», и они не могут описать даже, как пройти утром к почтовому ящику. Таков был Джексон. Сегодня днем он потому так и загорелся идеей написать заголовок на пачке чистых листов, поскольку заголовки – это единственное, что ему удавалось. БОЛВАНЫ: Как Кучка Обманщиков и Глупцов Превратила Америку в Страну, Где Мы Не Можем Ни Жить, Ни Зарабатывать, Тогда Как Эта Страна Всегда Считалась Отличным Местом. Хм, возможно, заголовки действительно удачные.

Что же касается теорий друга, которые казались не вполне продуманными и взвешенными, Шеп не был уверен, что тот и сам в них полностью верит. (Сложно отнести эти лозунги к программе политической партии, а Джексон был политической партией, хоть и не имел избирателей.) Все сводилось приблизительно к следующему. Американцы делились на тех, кто играет по правилам, и тех, кто играет этими правилами (или попросту их игнорирует). Джексон говорил, что одна «половина» пьет кровь другой, но намекал, что пропорции находятся совсем не в таком соотношении; часть нахлебников равняется не половине, а трети или даже четверти от всего населения. За годы Джексон придумал этим двум классам множество прозвищ, в которых неизменно присутствовала аллитерация, как в названиях некоторых детских книг: Простаки и Паразиты. Лохи и Ловкачи. Недотепы и Нахлебники. Батраки и Бездельники. Ишаки и Шакалы. Лакеи и Лодыри. Последние года три или четыре он использовал выражение Слюнтяи и Сатрапы; вероятно, оно нравилось ему больше прежних.

По словам Джексона, Сатрапы составляли большинство прежде всего в правительстве и среди тех, кто жил за счет правительства: снабженцы, «советники», «мозговой центр» и лоббисты. Особое презрение он испытывал к юристам и бухгалтерам, которые любили при каждом удобном случае давать понять, что они на твоей стороне, эта каста зажравшихся паразитов принимает очередной закон, думая не о стране, а об увеличении собственной прибыли, их непомерные аппетиты ведут к росту налогов. К Сатрапам также относились живущие на пособие. Разумеется, Джексон утверждал, что они наносят меньше всех вреда, как и преступники. Марафонцы, по неосторожности растянувшие мышцы и ставшие нетрудоспособными. Банкиры, которые ничего не производили, чье стремление делать деньги из денег породило лженауку, дурманящую не одно поколение. В их число не входили только скромные дельцы, которые не нажили огромных состояний – что волноваться, если он украл лишь пятьдесят центов с каждого доллара? (Джексон с возмущением отвергал тот факт, что вырос на антикоммунистической пропаганде. Если вы половину всей жизни работаете на правительство, значит, страна коммунистическая.) Богатые наследники, к которым относился Погачник. Нелегальные эмигранты, которые были «недокументированными» и оставались таковыми навсегда, если это им выгодно; они были похожи на Слюнтяев, ставших членами политических партий, получение документа сделалось для них высшей целью.

Преступники, естественно, также причислялись к Сатрапам. Джексон презирал влиятельных Сатрапов, скрывающих свою алчность под маской добродетели, нравственности и самопожертвования (выражение «слуги народа» сводило его с ума), простые жулики вызывали у него чувство восхищения. Джексон утверждал, что самое разумное для молодого поколения работать на самого себя, без всяких там налогов. Он с почтением относился к тем, кто не ведет двойную бухгалтерию и не связан с черным рынком. Он питал слабость к фильмам про мафию и смотрел сагу «Крестный отец» пять раз. Преступники были для Джексона олицетворением боевого духа Америки.

Что же касается Слюнтяев, тут Джеке с радостью признавал свое пожизненное членство. Он причислил к этой группе всех лохов, которым пришлось покориться судьбе, поскольку на другое не хватало мужества или изобретательности. У Слюнтяев не было ни находчивости, ни гибкости ума, считающихся национальными чертами характера. Никогда не бунтовавшие в детстве, Слюнтяи казались немного заторможенными и в зрелом возрасте, фигурально выражаясь, накрывали на стол и покорно выносили мусор. Может, они и могли себе позволить выругаться в присутствии отца, но никогда не позволяли материться. Даже по пятибалльной шкале моральных суждений (Шеп понятия не имел, где Джексон ее откопал, но подробно растолковал им все о ней, когда они вчетвером собрались вместе, как делали каждое лето), Слюнтяи прочно засели в самом низу. Основной мотивацией для них была не сила, а страх. Они обливались потом при одной мысли об уплате налогов, подсчитывали суммы на мятых квитанциях на 3,49 и 2,67, нервничали, когда калькулятор при повторном подсчете не выдавал тот же самый результат с точностью до цента – даже не задумываясь о том, что получатель их жалких отчислений даже не обратит внимания на 349 миллионов долларов, исчезнувших где-то в Главном бюджетно-контрольном управлении, или, не задумываясь, выбросит 267 миллиардов долларов на бесполезную военную операцию в какой-нибудь пустыне или суперсовременный шаттл, что странным образом не вызывало у Слюнтяев подозрений, что их обманули, или на худой конец горькой усмешки. Они всегда вовремя оплачивали страховку на машину; в них неожиданно врезается несущийся на красный свет гватемалец, естественно, без страховки, и они, будучи не в состоянии позволить себе полную страховку, вынуждены были опять платить. Они никогда не начинали ремонт или перестройку дома без соответствующего разрешения, прежде всего обманчиво полагая, что он им действительно принадлежит. Эти неудачники шли по жизни, даже не задумываясь, что могут в одночасье потерять все, что досталось им тяжким трудом, короче говоря, они просто глупцы.

Но Джексон настаивал, что так быть не должно. Украдкой, осторожно, Слюнтяи стали пытаться захватить систему, которая наверняка огорчила бы отцов-основателей, никогда не желавших породить монстра. Не то чтобы они хотели создать демократию, как альтернативную религию или разрушительное оружие, предлагаемое на экспорт, продать которое за границу, кстати, стоит немалых денег. Томас Джефферсон и его команда предполагали построить государство, в котором человек чувствовал бы себя свободным и мог жить так, как захочет, пока не причиняет никому вреда, – короче говоря, «тепленькое местечко».

С точки зрения Джексона, существующее правительство представляет собой некоммерческую организацию, о влиянии которой магнат средней руки может только мечтать: монополия, имеющая возможность требовать все, что считает нужным, не возлагая при этом на себя никаких ответных обязательств. Бизнес, не дающий права выбора миллионам клиентов покупать или нет тот мифический продукт, – это еще хуже, чем быть запертым в маленькой комнате с пакетом просроченной еды. Поскольку все политики были по определению «при кормушке», никто из них не имел никакого желания сдерживать влияние и растущую мощь этой удивительной корпорации, да им это было и не под силу. Поэтому на протяжении десятилетий «ЮСА инкорпорейтед» занималась исключительно экспансией. Джексон предрекал, что в самом ближайшем будущем Слюнтяи поумнеют и заявят о себе. Когда все население работает только на содержание правительства, страну не может не лихорадить. Он объяснял, что подобное происходило и в Европе. Когда соотношение Сатрапов к Слюнтяям станет сто к нулю, им уже не из кого будет пить кровь, и они вымрут естественной смертью или уничтожат друг друга.

Шепу не хотелось думать, что он ничего не получает от правительства. Дороги. Мосты. Светофоры и парки. Все это Джексон обозначил одним словом «тротуары». Муниципальные власти создали необходимую для нормальной жизни инфраструктуру, но это был лишь малюсенький кусочек от всего пирога, такой тоненький, что почти незаметен на тарелке. Как любил повторять Джексон, если бы все граждане внесли одинаковую первоначальную сумму в банк, они бы с легкостью покрыли все расходы на коммунальные нужды – об этом и говорил в свое время Джордж Вашингтон.

Пока Шеп забавлялся, наблюдая, как обществу предлагают новые необходимые вещи – тест на наркотики и допинг, контроль над пробками в воздухе, – он признал, что ощутить личную выгоду от исправной уплаты налогов на удивление трудно. Также стоило признать огромное количество отделов и инстанций, контролирующих его жизнь, но это нельзя назвать порядком. Любой порядок хорош, даже грубо навязанный, он лучше хаоса.

Если бы он и смог признать карикатурную классификацию Джексона, все же причислил бы себя скорее к Сатрапам, нежели к Слюнтяям. Человеком, от которого зависят другие, настоящим мужчиной в его понимании этого слова. Он признавал существующее негласное правило – сегодня ты заботишься о людях, завтра они о тебе – и выполнил свой долг, от которого даже не думал отказываться. Он до конца своих дней останется для всех источником, а не сточной канавой, поскольку на него можно положиться, он вполне уверен в себе и способен оставаться в форме. Крупное, прочно стоящее на земле создание шутя справится с маленьким. Победит и самодовольство, и мошенничество, и подлость. Не возникнет проблем и с возмущением неблагодарного должника. Удивляло только, что Джексон, всегда высмеивающий именно таких людей, надежных, мощных, восхищался Шепом Накером, обладавшим всеми этими качествами.

Непонятным оставалось и то, что его лучший друг тратит столько сил на пропаганду идеи, которая выявляет его слабость, малодушие и трусость. Было очень мудро со стороны Шепа продать «Нак» с оговоркой, что руководящий персонал будет получать шестизначную зарплату, и потребовать письменное заверение Погачника, поэтому Джексон зарабатывал достаточно денег, хотя и постоянно жаловался на высокие налоги, что заставляло Шепа задуматься, сделал ли он доброе дело. Что с ним не так, почему он постоянно чувствует, будто что-то упустил в жизни, что-то недополучил?

Удивительно, но Берил уже стояла у окна в фойе, и ему не пришлось кружить по Шестой и Седьмой авеню, дожидаясь, когда она спустится. Она устроилась на переднем сиденье, закутанная в какие-то накидки и шарфы, позвякивая при этом украшениями из камней и перьев, которые так ненавидела Глинис. Ее наряд навевал мысли о магазине распродаж, но он был готов поклясться, что она заплатила бешеные деньги, чтобы ее внешний вид имел налет богемной небрежности – платье Берил было типичным для поколения, ностальгирующего по шестидесятым. Ее старший брат и сам почти скучал по той эпохе, но сталкивался в жизни с такими последствиями эры хиппи, которые начисто отбивали желание тосковать по ушедшим временам. Именно эти люди сейчас и пополнили ряды Слюнтяев. Вечно ищущие, где занять деньги, или попросту украсть, неустанно болтающие всякую антикапиталистическую ерунду, они свалились тяжким грузом на плечи родителей. Шепу было жаль парней, погибших во Вьетнаме. Выжившие превратились в старые развалины.

Берил чмокнула его в щеку и воскликнула: «Шепардо!» – детское прозвище в стиле неоренессанса всколыхнуло в нем пеструю гамму чувств.

– Господи, надеюсь, никто не увидит меня в этой колымаге. Ты должен помнить, я снимала акцию группы активистов движения по борьбе с глобальным потеплением, когда они били такие машины.

Если Берил так волновали выбросы углеводорода в атмосферу, она должна была бы воспользоваться метро.

– Это «мини-купер», – мягко сказал он. – Вполне новый.

Она небрежно спросила, как дела. Шеп был рад, что сестра не обратила внимания, что он не ответил.

– Над чем сейчас работаешь? – поинтересовался он. Разумнее всего сейчас было поговорить о Берил. Состояние

дел в «Умельце Рэнди» ее никогда не интересовало; она считала, что там вообще ничего не происходит. Это была тяжелая работа, предубеждение к которой она унаследовала от их отца.

– Фильм о парах, которые решили не иметь детей. В центре внимания люди лет сорока пяти, практически упустившие последний шанс. О том, довольны ли они своей жизнью, не считают ли, что пожертвовали чем-то очень важным, отказавшись иметь семью. Очень любопытно.

Шеп попытался сделать заинтересованное лицо, что на этот раз далось ему с невероятным трудом.

– Большинство из них сожалеет?

– Большинство нет. Они совершенно счастливы!

Она стала рассказывать подробности, и Шеп заметил, что со стороны ее речь кажется бессвязной. Как документалист, по крайней мере, в таком качестве она была известна, если вообще была известна, она сняла фильм, в котором пела хвалебную оду Берлину, в Нью-Хэмпшире произносили Бер-лан, на провинциальный манер выходцев из Европы, в чем, по его мнению, скрывалось определенное очарование, и говорила о немецких эмигрантах времен Первой мировой войны. Она использовала интервью с представителями общины, население которой неуклонно уменьшалось. В ее работе было рассказано многое о жизни Новой Англии, и она в целом напоминала фильм Майкла Мура. Шепу понравилось. Он искренне порадовался за Берил, когда ее часовая работа была заявлена для показа на кинофестивале в Нью-Йорке. Потом сестра сделала короткий документальный фильм о людях, лишенных обоняния, и более серьезный о выпускниках университетов, бравших кредит на получение высшего образования.

Выбранная ею тематика только казалась случайной, на самом деле тогдашний друг Берил был членом как раз той группы, которая крушила машины, а сама Берил поддерживала их акции лишь по той причине, что не могла позволить себе купить автомобиль. Берил было немного за сорок, и у нее не было детей. Как и Шеп, Берил выросла в Нью-Хэмпшире, в городе Берлине. Сестра от рождения была не способна воспринимать запахи – имела полное представление о предмете – и до сих пор не выплатила кредит на образование. Личную причастность сестры к тематике работ подтвердила ее прошлогодняя картина о тех, кто снимает документальные фильмы, в работе присутствовал легкий налет грусти и было задействовано множество друзей.

Решительность, напористость, взбалмошность, свойственная ей в юности, с годами превратилась в жесткость и постоянно угнетенное состояние духа. Она «покажет им», кто бы они ни были. Производить фильмы на весьма скудные средства казалось в ее случае скорее не привычкой, а вызовом. Будучи недостаточно юной, чтобы к ней относились как к молодому дарованию, Берил все еще не смогла утвердиться в жизни настолько, чтобы ее воспринимали так, как ей того хотелось. Ах да, обоняние появилось у Берил еще в раннем детстве. За фильм она получила множество денежных премий от художественного совета. Однако фестиваль прошел много лет назад. Технический прогресс, позволяющий ей работать с портативной камерой и держаться в рамках бюджета, доказал, что любой желающий может сделать то же самое, это привело к растущей конкуренции. Ограниченность в средствах в ее возрасте делала ее все больше похожей не на талантливую женщину, посвятившую жизнь творчеству, а на неудачницу.

– Ты больше не думал о спонсорстве фильма о людях, бросивших погоню за деньгами? – спросила она, когда они надолго встали в пробке на Вест-Сайд-хайвей. – Я думала назвать его как-нибудь «Вера в Последующую жизнь».

Шеп уже пожалел, что поделился с ней столь личными для него выражениями.

– Нет.

– Ты будешь смеяться, но такие фантазии встречаются достаточно часто.

– Спасибо.

– Я просто хотела сказать, ты будешь не одинок. Что-то типа клуба. Хотя, честно говоря, я с трудом нашла тех, кто реализовал свою мечту. Всего два случая, но и эти люди вскоре вернулись. Одна пара уезжала в Южную Африку, и женщина там едва не умерла; еще один мужчина продал все, что имел, и уехал на греческий остров, где ему было скучно, тоскливо и языка он не знал. В обоих случаях никто не продержался больше года.

Шеп старался не вникать во все перипетии, которые уже разрушили большую часть ее жизни, и решил переключить разговор на семью. Слава богу, он ничего не говорил Берил об отъезде в Пембу.

– Разумеется, ты могла поговорить только с теми, кто вернулся, – заметил он. – Люди, нашедшие свое счастье, сейчас далеко отсюда.

Сейчас для него это были пустые рассуждения, но все же, стоя в громадной пробке, он желал, чтобы хоть для кого-то Последующая жизнь стала реальностью.

– Эй, ты сделал новый фонтан? – спросила она.

Куда более безопасная тема. В отличие от его семьи Берил считала его фонтаны очаровательными.

Когда они свернули на Крессент-Драйв, Шеп понял, какую ошибку он чуть не совершил в разговоре с сестрой, хотя, возможно, так было бы и лучше. Он неожиданно понял, что имела в виду Глинис, когда сказала, что не хочет, чтобы ей было хорошо. По непонятной причине Шеп хотел, чтобы Берил было как можно сложнее.

Жена и сестра сдержанно поздоровались в кухне. Отсутствие театральной жестикуляции и вздохов позволяло Глинис сделать вывод, что Шеп ничего не сказал сестре в машине о ее болезни; обмен взглядами подтвердил ее правоту. У них была общая тайна, и это только их дело, когда и кого посвящать в нее. А пока неприятный вечер продолжался – неприятный для Берил, – Шеп понял, что полезного вынесла для себя Глинис из множества исследований и анализов. Ожидание делало ее сильнее. Нечто похожее на хождение по дому с заряженным пистолетом в руке.

Глинис возилась с фольгой на лазанье. Шеп посетовал, что должен заниматься едой. Берил была слишком рассеяна, чтобы заметить, что обычно ужином занималась ее невестка. Она, похоже, также не заметила, с какой заботой Шеп помог Глинис занять место за столом и сам принес ей выпить. За последние две недели Глинис не сделала ни глотка вина, и он очень надеялся, что это поднимет ей настроение. Берил даже не подумала принести с собой бутылочку. Впрочем, она никогда этого не делала.

Пока они ждали, когда будет готово горячее, Берил осушила бокал и принялась поглощать оливки и бросать косточки прямо на стеклянную поверхность стола, не обращая внимания на специальную мисочку, стоящую рядом со Свадебным фонтаном. Она нервничала, отчего Шепу стало вдруг легче.

– Итак, Глинис, – начала она, – что сделала новенького? С удовольствием посмотрю. – Этот разговор был начат не просто с целью заполнить паузу – Берил была готова поклясться, что невестка несколько месяцев не заходила в мастерскую. Глинис и Берил ненавидели друг друга.

В любом другом случае Глинис немедленно бы встала в боевую стойку, но на сегодняшний вечер у нее были другие планы, поэтому вела она себя сдержанно, но щурилась по-кошачьи хитро и лукаво.

– Ничего с тех пор, как ты спрашивала об этом в прошлый раз, – сказала она. – Нет вдохновения.

– Так дерьмово?

– По-разному. Без дерьма не обходится.

– Все еще делаешь формы для шоколадной фабрики?

– Вообще-то я недавно уволилась. Но если тебя интересует, остались ли у нас коробки бракованных сладостей, то да. Они немного помялись, но еще свежие, можешь взять сколько захочешь.

– Я совсем не об этом… – Она клонила именно к этому. – Но если ты настаиваешь, то конечно. С удовольствием.

Глинис скучала по своей работе больше, чем он ожидал. Шеп поставил коробки рядом с дверью, чтобы они напоминали ей, насколько незначительна ее потеря.

Он налил сестре еще вина. Размышления о тайных планах на сегодняшний вечер доставляли садистское удовольствие, но может так случиться, что они вообще не коснутся этой темы.

– Да, знаете, на прошлой неделе я ездила на автобусе к отцу, – сказала Берил, которая предпочитала наведываться в Нью-Хэмпшир только с братом на машине. – Я немного за него переживаю. Не думаю, что он сможет и дальше жить один.

– До этого он прекрасно справлялся. И с головой у него все в порядке.

– Ему почти восемьдесят! Ночами он, как правило, спит в кресле в гостиной, чтобы не тащиться наверх по лестнице. Питается исключительно сэндвичами с сыром. Его бывшие прихожане помогают и приносят продукты, но они такие же дряхлые, как и он. И еще мне кажется, что ему очень одиноко.

Шеп, который раза в три чаще бывал в Берлине, великолепно знал о кресле, но желание отца ночевать в гостиной было вызвано скорее ленью, чем трудностями с передвижением. Отец засыпал с детективом в руках – слава богу, не с Библией – и очень любил сэндвичи с сыром, поджаренным на гриле. Однако Шепу было приятно беспокойство сестры.

– Что ты надумала?

– Надо бы поместить его в один из этих домов для стариков.

У его сестры все же очень смешная манера говорить.

– Ты же знаешь, они не попадают под программу льготного медицинского страхования для пожилых людей.

– Почему?

– Какое это имеет значение – почему? – вскипела Глинис. Берил считала, если выяснить, почему так происходит, то можно все изменить.

– Их услуги не относятся к медицинской помощи, – терпеливо объяснил Шеп. – Я уже выяснял. Проживание в таких местах стоит от семидесяти пяти до ста тысяч в год. У отца нет накоплений, поскольку он всегда раздавал деньги нуждающимся, а пенсия ничтожно мала.

– Шепардо! Я говорю о том, что наш отец нуждается в уходе, а ты опять о деньгах.

– Потому что твое предложение требует больших затрат.

– Больших затрат от нас, если говорить точнее, – сказала Глинис. Тот факт, что Шеп «одолжил» сестре десятки тысяч долларов, выводил его жену из себя, а маленькая зарплата сделала ее еще более щепетильной в этих вопросах. – Или ты решила внести свою лепту? Ведь он и твой отец тоже.

Берил подняла руки и воскликнула:

– Какое жестокосердие! Полагаете, что в тот день, когда я выиграла в лотерею, вы просто забыли купить газеты? Я уже потратила все деньги, полученные на последний фильм о бездетных, и заканчиваю его на собственные средства – на то, что от них осталось. Я вовсе не бесчувственная дрянь. Просто нахожусь в стесненных обстоятельствах.

Бедность – вещь неприятная, но сейчас Шеп завидовал сестре, поскольку из-за безденежья она лишалась множества проблем. Отсутствие достатка позволяло Берил о многом не беспокоиться, начиная с реставрации Уильямсбергского моста, заканчивая уходом за отцом. Берил была «неплатежеспособна», но это не избавляло ее от ответственности в других вопросах, Шепу казалось, что в данный момент ему необходимо встать на сторону жены.

– Если ты решила поместить отца в дом престарелых, то тебе и счета оплачивать.

– Разве не ты продал «Нака на все руки» за миллион долларов? Господи, Шеп!

Он поклялся себе, что в будущем будет нем как рыба.

– Мой карман не бездонный. Мне есть на что тратить деньги. Если мы поступим так, как ты предлагаешь, то загоним себя в кабалу на ближайшие пять-десять лет при условии, что здоровье отца не ухудшится.

Взгляд Берил потух; она определенно надеялась получить еще одну дотацию от брата.

– А что, если отец переедет сюда? Ведь комната Амелии пустует.

– Нет, – резко ответил Шеп, ругая себя за то, что не сообщил новость о болезни Глинис в машине. Это избавило бы его от столь неприятного разговора. – Не сейчас.

– А почему не к тебе? – спросила Глинис. – У тебя роскошные апартаменты на Манхэттене. Кроме того, если ты не можешь содействовать материально…

– Верно, – подхватил ее игру Шеп. – Я бы мог тебе помогать.

Разумеется, Берил никогда не поступится личными интересами ради исполнения дочернего долга, но Шеп решил, что если ему и не удалось загнать сестру в угол, то уж понервничать ей точно пришлось.

– Этот фокус у вас не пройдет, извините, – отрезала Берил. – Но это только одна из тем, которую я хотела сегодня обсудить.

Шеп интуитивно предчувствовал, о чем она хотела поговорить. Они перебрались на кухню, где уже подгорала лазанья.

Уже много лет Берил жила в огромной квартире с высокими потолками и прочими атрибутами апартаментов на Западной Девятнадцатой улице и платила за нее сущие гроши. Проживание в громадной квартире с тремя спальнями сказалось на продолжительности ее романов. Она всегда могла отправить партнера в ссылку в другую спальню, что воспринималось благосклонно, поскольку даже кладовка в ее хоромах была больше всей квартиры, которую эти мужчины могли себе позволить. Шеп не считал нужным высказывать свое мнение, что кавалеров привлекает в сестре только жилплощадь, возможно, они и любили Берил, но прежде всего любили ее квартиру.

Она жила в одном из зданий, которое входило в программу «контроля аренды» для домов, построенных после Второй мировой войны. Владельцы домов были одержимы мыслью выселить жильцов любой ценой и после ремонта сдавать квартиры по «рыночным ценам», ради исполнения задуманного они даже готовы были поджечь здание.

– Если арендатор умер, – сообщила Берил, с царственным видом принимаясь за салат, – ну, хоть тело еще не успело остыть – уф, вызываются рабочие «для ремонта», они рушат все, включая карнизы и люстры! Громят все. Владелец полностью переделал фойе, хотя оно было недавно отремонтировано, а в подвале сделал маленькие квартирки-студии, поэтому теперь у нас нет прачечной. Недавно принялся за квартиру моего соседа. Таким образом, семьдесят пять процентов здания переделывается, а это уже расценивается как «капитальный ремонт». Значит, дом больше не попадает под программу стабилизационной аренды. Ума не приложу, как мне быть!

– Ты хочешь сказать, что тебе придется платить столько, сколько она стоит в реальности? – спросила Глинис.

– Да! – Берил трясло от злости. – Вместо сотен придется отдавать тысячи! Тысячи тысяч!

– Я поражен, – сказал Шеп. – Арендаторы в этой программе всегда были надежно защищены законом, почти как вымирающие виды животных.

– Мы и есть вымирающие виды. Все бы ничего, кроме одного: владелец наконец добрался до необходимых семидесяти пяти процентов, нанял каких-то болванов и устроил настоящую охоту на ведьм против незаконной аренды. А тот парень, который является официальным квартиросъемщиком еще с каменного века, уехал в Нью-Джерси.

– Ты хочешь сказать, что арендатором была не ты?

– Фактически, конечно, я! Я жила там семнадцать лет! Интуиция подсказывала Шепу, что проблемы Берил вот-вот

станут его проблемами – они всегда рано или поздно перекочевывали к кому-то, – но он злорадствовал, что наконец-то сестра лишится возможности жить в шикарной квартире почти даром.

– О да, – задумчиво произнес он, – по рыночной стоимости это будет тысяч пять-шесть в месяц.

На лице Глинис не было и следа злорадства; она выглядела радостной. С тех пор как врач поставил ей диагноз, она впервые увидела перед собой человека, которому повезло еще меньше; а еще приятнее было то, что это произошло именно с Берил.

– Так каков твой план? Только не говори, что ты решила занять комнату Амелии.

– Я буду судиться!

– С кем и за что?

– Он годами планировал, как все устроить, а меж тем в этой «реставрации» нет никакой необходимости.

– Постой, это его здание?

– Но это моя квартира!

– Только при условии, что ты готова платить аренду. Послушай, – Шеп подцепил вилкой подгоревший краешек лазаньи, – думаю, в этой ситуации лучше считать, что стакан наполовину полон, а не наполовину пуст. Подумай, как тебе повезло. Как у тебя все прекрасно складывалось все эти годы. Да, этому пришел конец. – Он кашлянул. Как тебе повезло; как у тебя все прекрасно складывалось; да, этому пришел конец. Он мог сказать все это и самому себе.

– Никто не ощущает себя счастливым, – парировала Берил, – до того, как счастливые дни заканчиваются.

– Повтори это для него еще раз, – сказала Глинис. Редкий случай единодушия.

Шеп предложил всем еще по кусочку. Он взял знаменитую лопаточку Глинис для рыбы, чуть громоздкую для лазаньи и способную поцарапать дно формы для запекания. Но он хотел подчеркнуть достоинства жены, у которой последнее время совсем не было возможности покрасоваться перед благодарной публикой. Когда они сели за стол, невозможно было не заметить изящную серебряную вещицу с вставками цвета аквамарина и бирюзового, что вызвало восторг в глазах сестры и давало понять, что Глинис способна создать настоящие произведения искусства. Это приносило гораздо больше радости, чем натянутые комплименты Берил, сомнительное удовольствие для Глинис.

Глинис отказалась от лазаньи. «Пожалуйста», – прошептал Шеп. Пожалуйста. Он все равно положил ей на тарелку небольшой кусочек, продолжая бормотать себе под нос. Ты не понимаешь. Важна не сама еда, а хочешь ты или нет. Берил была слишком погружена в размышления о жилье, чтобы заметить их многозначительный обмен взглядами. Он понятия не имел, как направить разговор в нужное русло, чтобы наконец перейти к основной теме, и теперь старался всем своим поведением продемонстрировать, что ему есть что сказать.

– Знаешь, говоря о невезении, – неожиданно произнес Шеп, – у тебя есть медицинская страховка?

– Готова поклясться своим первенцем, что никакой страховки у меня нет.

– Что же ты будешь делать, если, например, попадешь в аварию или внезапно заболеешь?

– Черт подери, – Берил не отличалась хорошими манерами, – разве меня не обязаны привезти в приемное отделение?

– Только для оказания первой помощи. Но все равно потом тебе выставят счет.

– Который они могут засунуть туда, где никогда не светит солнце.

– Это может повлиять на оценку твоей платежеспособности, – сказал Шеп, начиная раздражаться; именно о платежеспособности он думал, когда собирался сбежать в Пембу.

– Меня это не касается, большой брат. Это твоя жизнь, не моя. – Всем своим видом Берил старалась больнее задеть степенного братца, живущего в самом обычном доме в Уэстчестере, имеющего машину-развалюху и избалованную бездарную жену.

– А вдруг случится что-то ужасное… – не унимался Шеп. – Ну, кому за все это платить? Мне? Отцу из его крошечной пенсии? Я только из этих соображений оплачиваю страховку Амелии.

– Плати на здоровье. Я не буду против, если ты и мне оформишь страховку. Я так понимаю, ты больше беспокоишься не о моем здоровье, а о себе.

– В твоем возрасте придется платить немалые деньги ежемесячно.

– Бывают месяцы, когда мне приходится жить на тысячу, – сказала Берил. – Подумаешь, я буду жить на улице, на помойке, зато у меня будет самая дорогая страховка из всех возможных!

– Если у тебя нет полиса, – заметила Глинис, – в больнице за услуги с тебя возьмут в два раза больше.

– Как разумно, – фыркнула Берил, – брать двойную цену с тех, кто даже страховку не может себе позволить.

– Не будем обсуждать систему, – спокойно заметил Шеп. – Ты не молодеешь, всякое может случиться, и об этом надо заранее побеспокоиться.

– Послушай! Я не собираюсь скопытиться в ближайшее время только потому, что у меня проблемы, ясно? Если ты действительно за меня беспокоишься, то можешь мне помочь. Поскольку бороться я не в силах – просто не могу себе этого позволить, – остается только съехать. Я подумала, что могу на время перебраться в Берлин, отец сказал, что не возражает. Пересидеть там, накопить денег. Но чтобы опять снять квартиру в Нью-Йорке, мне надо иметь определенную сумму в качестве залога. И заплатить за аренду месяца за три вперед. Ты же знаешь, какова ситуация на Манхэттене – студия размером с туалет стоит три штуки в месяц! Послушай, мне очень неприятно, но… Ну, может, мне лучше что-то купить? Вместо того чтобы выбрасывать деньги на аренду? Если бы ты мог дать, скажем, сто штук или около того… Считай это капиталовложением.

– Ты хочешь, чтобы я дал тебе сто тысяч долларов. Или около того.

– Я больше не хочу оказаться в положении, когда владелец может запросто выставить меня на улицу из собственной квартиры. У меня нет другого выхода, Шеп, умоляю тебя.

Шеп украдкой под столом пожал руку Глинис. Они не раз страшно ругались из-за этих долгов Берил; его твердый взгляд дал ей понять, что на этот раз он не собирается тайком, пока Глинис отвернулась, сунуть сестре чек.

– Берил, – сказал он ровным, спокойным голосом, – мы не можем купить тебе квартиру.

Берил посмотрела на брата так, словно он в одну минуту пал в ее глазах.

– Может, ты все же об этом подумаешь?

– Мне не над чем думать. Мы не можем этого сделать.

– Почему же нет?

Подобного рода претензии заставляли изменить политику. Шеп был готов к этому. Он сделал глубокий вдох, очень глубокий, чтобы Берил успела успокоиться. Она, похоже, это заметила, но нежелание признавать, что «нет» в денежных вопросах означает «нет», заставляло ее отказаться от мысли сжечь мосты.

– И не говори мне, – начала Берил, – что ты копишь деньги на Последующую жизнь. Ты откладываешь миллионы на какую-то мифическую Валгаллу, а тем временем твою сестру выбросят на улицу. Ты будешь жить в свое удовольствие год за годом, делая вид, что занимаешься «исследованиями». Вернись к реальности! Если ты собирался сбежать в одну из стран третьего мира и лежать там на пляже, потягивая пино-коладу, почему же до сих пор не уехал? Тебе наплевать на мою жизнь! Нам всем приходится платить за твои бредовые идеи, за твою якобы исключительность, а на деле ты обычный работяга, каких в этой стране миллионы. Я всегда хотела заниматься чем-то интересным, создавала фильмы, заставляющие думать, показывающие, что жизнь бывает разной, и не моя вина, что такое искусство плохо оплачивается. Моя работа не легче твоей, а намного тяжелее. Но я не могу похвастаться высокими заработками, а теперь мне еще и негде жить – спасибо богатеньким капиталистам, таким как ты, которые думают только о собственной наживе. А ты меж тем живешь в солидном доме на окраине, ездишь на новенькой машине и имеешь счет с множеством нулей – почему? Ты только и думаешь, что о Последующей жизни, братец, и это отвратительно, что у тебя нет ни малейшего желания помогать своей семье!

Поняв, что сестра выговорилась, он тихонько сжал под столом ладонь Глинис и положил руки на стол прямо перед собой.

– Все правильно, – сказал он очень спокойно. – Я долго мечтал, но так и не решился начать размеренную благополучную жизнь в менее дорогой стране. Мне очень жаль, что так случилось. А еще больше я сожалею из-за причины, разрушившей мои планы.

– Какой это?

– Мы недавно узнали, что у Глинис рак. Это очень редкое заболевание, называется мезотелиома. Я сам мог стать тому причиной, поскольку работал с материалами, содержащими асбест. Сейчас именно на болезни Глинис сосредоточены все мои силы и средства. Между здоровьем жены и покупкой квартиры для сестры лежит пропасть гораздо большая, чем рынок недвижимости в Нью-Йорке. Я обязан сделать все, чтобы спасти жизнь Глинис.

Шеп поджал губы, едва сдерживая улыбку. Сегодня днем в парке он сказал Джексону, что собирается «нагнать на всех страху» и сообщить близким о болезни, а Глинис говорила, что ее родственники начнут нести всякую ерунду и она не сможет прервать их, чтобы сообщить о главном. Может быть, его и ее семьи не такие уж и разные, как он думал.

– Я знаю, что это неправильно, – смеясь, говорила Глинис, устроившись на диване, пока Шеп мыл посуду. – Но я сегодня великолепно провела время. Никогда не думала, что болеть раком может быть так весело.

– Ты же знаешь, она всегда считала Последующую жизнь бредовой идеей.

– Берил – человек творческий, а ты лопух. Люди придают большое значение условностям. Ей не надо, чтобы ты совершал смелые или странные поступки.

– А тебе? – Шеп отвернулся от раковины и посмотрел на жену.

– Возможно, – ответила она. – Но только вместе со мной.

– Говори правду, – потребовал он. – Дело только в этом? Ты действительно смогла бы бросить все и начать с нуля в другом месте?

– Насколько я тебя знаю, ты никогда бы не уехал.

– Спорный вопрос. – Он отвернулся и принялся яростно тереть пригоревшую форму, в которой запекали лазанью.

– Этот вопрос не должен быть для тебя спорным. Если ты любишь меня.

Рука с губкой замерла. Он оторвался от своего занятия и вытер руки полотенцем. Опустившись на колени, он обхватил обеими ладонями ее лицо, обращая к себе.

– Гну, обещаю тебе, что в ближайшие несколько месяцев ты сама поймешь, люблю я тебя или нет. – Он долго целовал ее в губы, пока не понял, что у нее даже не участилось дыхание.

Через минуту в раковине опять бежала вода. Когда стало ясно, что им предстоит «временно» переехать в Элмсфорд в съемное жилье – на языке взрослых временно значит навсегда, – он стал разрабатывать план установки фонтанчика в кухне. Предполагалось, что это будет монументальное сооружение на тему кулинарии: вода по пластиковым шлангам текла в емкость в форме индейки, откуда по кругу спускалась ниже, попадала в чайную чашку, затем струи огибали изогнутый половник для супа и старомодной формы бокал, причудливый молочник в виде коровы, ложечку для мороженого, которую он купил на барахолке, ей, должно быть, лет сто, и в конце потоки воды попадали в оловянную воронку, откуда поступали по трубам наверх. На всем пути струи воды сохраняли заданный напор и температуру, даже очень горячая вода не остывала ни на градус. Вся конструкция была похожа на детскую игру «Мышеловка», в которую в детстве они очень любили играть с Берил.

Фонтан был еще совсем новым, струи едва успели пробежать первый круг, когда они с Глинис вернулись из Пуэрто-Эскондидо несколько лет назад. В отсутствие родителей дети разъединили шланги, объясняя это абсурдностью идеи поставить фонтан в съемном доме, и решили вернуть все в прежнее состояние только к приезду родителей; как жаль, что забыли это сделать. Он не сказал детям, что они его расстроили. Ему было приятно, что они с удовольствием играют с предметом его невинного хобби. Огорчало его другое: он не научил их ценить то, что дорого их отцу.

– Что ты обо всем этом думаешь? – спросила Глинис, наблюдая завершение баталии с жиром. – Она хочет перевезти все свое барахло к отцу, пока ты не купишь ей квартиру. Хотя ты вполне мог сказать ей, что она может жить там и составить старику компанию.

– Берил пришлось съехать и расстаться с таким недорогим жильем, которое она считала своим. Естественно, она в панике.

– Ты не слишком либеральничаешь?

– Тебе повезло с мужем.

– Господи, это не укладывается ни в какие рамки! Можно подумать, это ее гражданское право] А заявление, будто она много работает и не ее вина, что за это не платят? Она сама выбрала профессию. Как говорится, назвался груздем – полезай в кузов.

– Ты лучше и успешнее ее в профессиональном плане, вот Берил и бесится.

– Она совсем тебя не уважает.

– Ей приятно так ко мне относиться. Не будем ей мешать.

– Нет, какая наглость! Сто штук! И это только начало, первый взнос. Я давно предупреждала тебя, что давать ей не всю сумму сразу, а частями только хуже.

– Я никогда не видел ничего страшного в том, чтобы ей помочь. Не вижу и сейчас. – Впервые сомнения закрались в его душу. Возможно, при других обстоятельствах он помог бы сестре и в этот раз.

– Ты ей что-то пообещал? Почему она так уверена, что поможешь?

– Берил ведет себя так, как и все люди, привыкшие жить в стесненных обстоятельствах. Они полагают, будто все остальные богаче их. Она считает, что деньги – просто деньги, для всех одинаковые. У нее нет детей, и она не знает, что сколько стоит. Как Зак, например. Автостраховка, налоги…

– Готова поспорить, она их не платит. Люди вроде твоей сестры считают, что такие, как мы, обязаны платить больше.

– Не очень хочется быть похожим на Джексона, но, понимаешь, Берил из тех людей, которые даже не задумываются, чего стоит их существование. Что кто-то убирает за ней мусор, что она может погулять в парке, за которым кто-то следит, что в больнице ей обязательно окажут квалифицированную помощь, без страховки, которой у нее нет. И за все это кто-то заплатит. Уверен, что она даже не задумывается об этом.

– Определенно, – кивнула Глинис. – У нее психология не победителя, а жертвы. Ее злость на весь мир выросла до размеров Вселенной. – Шеп оставил при себе соображение, что то же самое можно сказать и о самой Глинис. – Для меня, – продолжала она, – самым неприятным за весь вечер было даже не твое сообщение, а эти крокодиловы слезы в конце. Как напыщенно! По-любительски театрально и наигранно! Как и ее комплименты по поводу моей лопаточки… Берил отвратительная актриса. Но сильнее всего она сокрушалась о том, что больше не сможет запустить жадную ручку в твой карман.

– Я надеюсь, что перед лицом серьезной болезни трения между людьми, например тобой и Берил…

– Трения? – Глинис засмеялась, но даже такой злорадный смех был ему приятен в сложившейся ситуации. – Да она меня ненавидит!

– Допустим, но я надеюсь, что и этого не должно быть. Берил не имеет права больше к тебе так относиться, и очень стыдно, если она этого не понимает.

– В этом есть что-то будоражащее кровь. Сложно объяснить, но мне нравится наблюдать, как она пытается скрыть, что буквально кипит от злости. Это те немногие радости, которые дала мне моя мезотелиома.

Увидев, как Шеп любовно натирает ее лопаточку для рыбы, Глинис встала и обняла его, прижавшись к спине. Это вполне обыденное действие произвело на нее неизгладимое впечатление и словно придало сил.

– Да, и ты заметил? – Глинис потерлась о его рубашку и вновь засмеялась грудным смехом. – Она до сих пор помнит о шоколадках.

Время, которое Шеп потратил на ужин «фотография до», Джексон провел еще хуже, чем предполагал. Капли с вазелином, которые он купил вместо «Саран Рэп» – никогда нельзя покупать лекарства неизвестных брендов, – вытекли за ночь из глаз Флики, и наутро они горели огнем. Пока он отсутствовал всего несколько часов, она, скажем так, была более чем раздражена.

Кэрол постоянно твердила ему, чтобы он не концентрировал внимание Флики на «стрессе», поскольку их старшая дочь постоянно испытывала стресс и стала очень плохо его переносить. Флика стойко сносила жалобы отца на лживость нового «зеленого» закона, который так же необходим, как налог на пластиковые пакеты, и сетования на то, что все это делается лишь с целью выкачать из народа больше денег. Она не возражала против опухших красных глаз по утрам, с трудом позволяющих ей завтракать. Она не возражала против того, что ей трудно говорить, когда хочется так много сказать. Она не возражала против того, что у нее изо рта постоянно течет слюна, что она постоянно потеет; если детей в школе просили воздержаться от злых шуток, она предпочитала съязвить в ответ, чем быть вежливой или просто с презрением отвернуться. Она терпеть не могла ежечасные вливания в трубку раствора из сахара и соли, которые совсем не приносили того удовлетворения, как ее сестре глоток колы. Она устала каждое утро и вечер на пятнадцать минут надевать специальный жилет для очистки дыхательных путей.

Флика должна была быть благодарна этому жилету, потому что родители ее теперь были спокойны и ей не приходилось проходить процедуру дренажа, которая стала кошмаром ее детства: вставленные в нос трубки, булькающие звуки помпы, потоки слизи, льющиеся в контейнер; Джексона всегда поражало, сколько дряни может содержаться в этих двух маленьких легких, и, сколько бы Кэрол ни говорила, что процедура приносит облегчение, он никак не мог с этим смириться. Сколько бы он ни утешал себя, что с каждым разом процедура становится для девочки все менее отвратительной, сама Флика была далека от благодарности. У нее было столько причин для раздражения, что она перенесла свою ненависть на другую процедуру: постоянные клизмы, связанные с хроническими запорами от приема множества лекарств.

Более того, в этот момент у нее случился вегетативный криз, и, черт возьми, она ни за что на свете не хотела бы пережить это вновь.

Первые признаки появились, когда Кэрол готовила германский шоколадный торт для ужина с Накерами. Он знал, в чем причина. К шестнадцати годам организм Флики стал сопротивляться всему тому количеству медикаментов, которые ему пришлось поглотить. Разумеется, ей суждено было многое вынести, и сейчас организм выбросил красный флаг: «изменение личности» и «эмоциональная неустойчивость» были основными индикаторами криза. Дело в том, что большинство детей с синдромом Райли-Дея – старый термин для определения семейной вегетативной дисфункции, напоминающий по звучанию название дуэта, исполняющего веселые песенки на христианском радио, – стали бы ныть, что сестра единовластно пользуется домашним компьютером. Однако Флика была далека от этого. В ее случае «неустойчивость» проявлялась куда страшнее. Она обычно начинала ныть, что ненавидит жизнь и свое тело; что в будущем ее не ждет ничего, кроме очередной госпитализации, которая закончится помещением навсегда в инвалидное кресло и целым рядом новых болезненных симптомов – ужасающие скачки давления, постоянные припадки… Флика появилась в кухне, потея и ноя, что лучше бы ей сразу умереть. Любым родителям было бы тяжело такое слушать, особенно если эти эмоциональные всплески нельзя списать на счет подросткового стремления к театральности. Флика говорила именно то, что хотела сказать. Она хорошо знала, какова смерть на самом деле, и считала, что ее речь звучит великолепно.

Джексон был на заднем дворе и отчетливо слышал каждое ее слово, внутренне съеживаясь все сильнее. («Нет, я не надевала жилет, я его ненавижу, я все ненавижу. Чушь все эти разговоры о том, как хорошо жить, не понимаю, что вы все в этом находите!» Затем ласковые, убаюкивающие речи Кэрол о том, что не надо так говорить, ведь жизнь – дар свыше, прочие увещевания, отчаяние в голосе от желания успокоить дочь.) Он до сих пор чувствовал себя разбитым, словно сбившимся с курса; ему было сказано не садиться за руль, но он и не думал повиноваться. Досада достигла предела, когда он заполнял бак на Четвертой авеню и завел разговор с заправщиком, что было слишком даже для него.

– Почему ты не разрешаешь мне просто зарезаться? Разве жизнь того стоит? – гудела из кухни Флика.

Он вошел как раз в тот самый момент. Боже, неужели он не заслужил сделать для себя всего одну вещь, а? Одну?

– Не хочу твою дурацкую яичницу! – прохрипела Флика, когда в комнату вошел отец. – Я не желаю проводить весь воскресный день с логопедом, потом с физиотерапевтом, потом с кем-то еще. Все равно я скоро умру, поэтому оставьте меня в покое и дайте посмотреть телик! Что в этом плохого?

Кэрол гладила девочку по голове и старалась закапать ей искусственные слезы. (Одним из первых признаков СВД является неспособность новорожденного плакать, злая шутка судьбы; любой ребенок, окажись он в такой ситуации, рыдал бы от горя.) Флика причитала: «Оставьте меня! Дайте умереть спокойно!» – и задыхалась все сильнее.

К сожалению, из-за побочных действий лекарств: тошнота, головокружение, стоматит, боли в спине, удушье, метеоризм, сыпь – симптомы СВД сложно было определить сразу. Но все становилось ясно, когда у Флики начинались позывы к рвоте. Сухие и тяжелые, они напоминали те, которые случались до фундопликации, когда она скрючивалась над тарелкой ненавистной яичницы, приготовленной Кэрол. Ее рвало долго и надрывно, казалось, кишки вылезут наружу. Оставалось надеяться, что после Флике станет немного легче.

– Это точно криз, – грустно сказала Кэрол мужу. Большинство жен произнесли бы эту фразу с интонацией истеричной сериальной актрисы, Кэрол же по-врачебному сухо констатировала факт. – Слава богу, ты вернулся. Подержи ее.

Джексон прижал щуплое тельце дочери к груди. Ловко расстегнув пуговицу и молнию, Кэрол стянула с Флики джинсы, быстро смазала себе безымянный палец вазелином и, подцепив небольшую таблетку, глубоко засунула ее в прямую кишку дочери. Без лишних рассуждений, на которые у них не было времени, Кэрол вгляделась в лицо девочки – не так просто определить по виду Флики, падает у нее кровяное давление или поднимается, но Кэрол уже давно приспособилась и по одному взгляду поняла, что давление снижается – кожные покровы стали липкими, бледными и прохладными – таблетка проаматина действовала.

– Теперь запомни… – сказала Кэрол.

– Да, да, знаю, – перебил ее Джексон. – Надо следить, чтобы в ближайшие три часа ее тело находилось в вертикальном положении.

Кэрол неоднократно это повторяла. Он* отлично помнил, что, если девочка ляжет после таблетки проаматина, ее давление взлетит до небес.

Все это время Хитер держалась на некотором расстоянии и ревниво наблюдала за происходящим. Джексон даже немного обеспокоился тем, что она была молчаливее обычного.

Для верности Кэрол засунула еще таблетку диазепама, и через несколько минут он почувствовал, как тело Флики слегка содрогнулось. К счастью, Кэрол быстро добавила изрядную порцию валиума, дабы избежать второй волны криза – по силе это было сравнимо с ударом грузовика в столб – и иметь возможность доехать до больницы. Естественно, о торте все забыли, и теперь по всему дому разносился неприятный запах горелого шоколада.

– Прошу прощения за покупной торт, – говорила Кэрол, стоя в дверях. – Домашний у меня не получился.

Кэрол никогда не использовала проблемы с Фликой как оправдание – поступок, вызывавший у Джексона восхищение. Никто из них также не упомянул, сколько денег им пришлось потратить на сиделку. Когда Флика была в таком состоянии, они вызывали Вэнди Портер, медсестру, специализирующуюся на больных СВД.

– Мне нравится Глинис, – неожиданно сказала девочка, когда они крутились вокруг нее, убеждаясь, что она не сможет лечь. – Она никогда не обращается со мной как с идиоткой. Всегда расспрашивает о моей коллекции мобильников, а не только об этой дурацкой болезни. Она не зануда и говорит нормально, не сюсюкает, как все эти терапевты. А теперь и она заболела. Еще страшнее, чем я, хотя это кажется невозможным. Она станет ждать сегодняшней встречи, и, если вы все отмените, для нее это будет удар. Если вы останетесь дома только из-за меня, я выпью холодного молока и заработаю воспаление легких.

Шантаж, да, но это сработало; Флика не имела привычки делать пустые заявления.

Джексон суетился на кухне, пытаясь наколоть лед – они принесли две бутылки вина, и две бутылки шампанского уже были приготовлены к ужину, – намечалось веселье, хотя повод был не для праздника. Начало новой эры в жизни, этот вечер был последним в череде столь любимых ими посиделок, неразлучная четверка, впереди у которой боль, усталость, разочаровывающие результаты анализов, завершение одного этапа, который неминуемо дает начало следующему.

Шеп со всей серьезностью подошел к вопросу еды. Стол был заставлен множеством закусок, достаточных для вечеринки человек на двадцать пять: хумус, креветки на шпажках, запеченные на гриле, спаржа, редкая\в это время года, гребешки в беконе; он потратил сумасшедшие деньги только для того, чтобы подать на стол блюда, к которым подойдут серебряные палочки для еды, сделанные некогда Глинис. Она спустилась к гостям в черном бархатном платье в пол; горели свечи, отбрасывая дрожащие тени, атмосфера была завораживающая, словно в скором времени в этой комнате должен был произойти некий сатанинский ритуал. Джексон подошел и обнял хозяйку дома, его пальцы коснулись мягкой ткани, которой было слишком много, а Глинис под ней слишком мало. Ее плечи заострились и стали похожи на куриные крылышки.

– Ты выглядишь великолепно! – воскликнул Джексон.

Глинис поблагодарила его с девичьей стыдливостью, но он лгал. Это был первый случай из череды многих, когда она услышит слова неправды, хотя приятно уже то, что сегодняшним вечером хоть что-то начинается. Глинис была накрашена ярче, чем обычно; однако румяна и красная помада никого не могли обмануть. Печать страха уже появилась на ее лице. Тем не менее это все еще была высокая, эффектная женщина, которая выглядела максимально достойно в сложившейся ситуации. Он старался гнать от себя мысли о том, какой она может стать в скором времени.

Все устроились в удобных креслах, пока Шеп наполнял фужеры. В былые времена, а это значит шесть недель назад, Глинис обязательно завела бы разговор с гостями. Ее редкие фразы были ценнее болтливости, она принадлежала к породе людей, готовых долго слушать чужие споры, а потом одним высказыванием подводить итог многочасовой дискуссии. Теперь же в ее манере появилось нечто царственное, словно она королева вечера, готовилась вершить суд.

В свою очередь, они с Кэрол были настороже, готовые в любой момент закрыть рот. Они внимательно выслушали подробный рассказ Глинис о том, что ей предстоит в понедельник утром, хотя уже знали обо всем от Шепа. Если Глинис и находилась сегодня вечером в центре внимания, то это было то внимание, которого все в этой комнате с удовольствием бы избежали.

– Мне наконец удалось связаться с семьей Глинис, – сообщил Шеп. – Разговор с ее матерью, доложу я вам, – это было что-то.

– Она как настоящая примадонна, – сказала Глинис. – Я слышала ее рев в трубке в другом конце кухни. Я знала, что она превратит мою драму в личную. Со стороны вполне можно решить, что это у нее рак. Ей даже удалось заставить меня мучиться оттого, что я заставила ее страдать. Можете себе представить?

– Хорошо хотя бы то, – заметила Кэрол, – что ей это небезразлично.

– Ей небезразличны собственные чувства, – сказала Глинис. – Ее интересует все, что она сможет использовать в своем книжном клубе, – понимаете, такая несправедливость жизни, когда ребенок заболевает прямо на глазах матери, и прочее, прочее, прочее. Однако сестра сказала мне правду, они готовы приехать, но радуются, что все случилось не с ними. Может, мне повезет, и Руфь отправит мне ароматические свечи, которые они получили в подарок от «Мастеркард».

Глинис всегда была резкой на высказывания и суждения, и Джексон подумал о том, какая же реакция семьи порадовала ее больше.

– А что сказали дети? – спросила Кэрол. Глинис заметно помрачнела.

– С ними сложнее, – осторожно вмешался Шеп. – Амелия заплакала. Зак нет, но лучше бы он разрыдался. Мне показалось, что ему было еще тяжелее. Я никогда не подозревал, что мой сын может стать еще более закрытым. Оказалось, все возможно. Он окончательно ушел в себя. Даже не задал ни одного вопроса.

– Он уже все знал, – сказала Глинис. – По крайней мере, подозревал, что происходит нечто страшное. Я много спала, и глаза были постоянно красными. Мы много шептались и замолкали, как только он входил.

– Уверена, он решил, что вы разводитесь, – заметила Кэрол.

– Сомневаюсь. – Глинис повернулась к мужу, пожимая ему руку. – Шепард был очень нежен. И очень внимателен.

– Ну, это не такая уж редкость, чтобы Зак был удивлен! – поддержал разговор Шеп. – Знаете об этой проблеме, когда дети буквально запираются в своей комнате. Вот. Нанако, администратор в нашем доме, рассказывал мне о японских детях, которые никогда не выходят из своих комнат. Как они это называют, что-то похожее на хайкумори? Родители оставляют им еду у двери, забирают грязные вещи, а иногда и судно. Эти дети никогда не разговаривают и не переступают порог комнаты. Все дни они проводят у компьютера. У них это большая проблема. Ты должен знать об этом, Джек. Новая субкультура, дети, которые говорят: «Идите к такой-то матери, вы все дерьмо, оставьте меня в покое». Среди них есть и восьмилетки, и те, кому уже двадцать. Нанако считает, это реакция на японское воспитание. Из-за страха проиграть они перестали играть вообще. Эдакая версия Последующей жизни – только без перелета.

Шеп начал говорить о Японии с целью как можно дальше отойти от темы болезни. Кажется, Глинис расслабилась.

– Эти хики-кимчи, или как их там, – сказал Джексон, – бездельники-переростки, вот кто они такие. Они так привыкли, что о них заботятся, что отказываются это делать сами. Все ждут, что кто-то придет и сделает им суши.

– Но такую жизнь завидной не назовешь, – вздохнула Кэрол. – Мы не этого желаем Заку.

Наивная откровенность его жены порой переходит все границы.

– Знаешь, Шеп, я тут подумал, что мои заголовки не всегда выражают то, что я хочу опубликовать. -*- Джексон сделал вид, будто у него разыгрался аппетит, и с удовольствием зачерпнул кусочком питы немного хумуса. – Как тебе это: Го, что Ты Трусливый, Малодушный Дурак, Из Которого Умные и Смелые Люди Вытрясли Все до Нитки, Не Значит, Что Ты Не Можешь Оставаться Приличным Человеком.

Это было очень своевременно.

– Кстати, о тех, кто вытрясает все до нитки, – поддержала его Глинис. – Вчера у нас была Берил. Вы можете себе представить, она хотела, чтобы мы внесли первый взнос за ее квартиру на Манхэттене.

– Да, почему не забросить удочку, если есть возможность, – усмехнулся Джексон. – Господи, эта женщина просто Мегасатрап. Никогда не замечали, что эти богемные личности уверены, что все им обязаны? Словно мы должны быть счастливы и благодарны им за то, что они создают нечто значимое и прекрасное для нас, несчастных неандертальцев. А тем временем они маячат напротив с протянутой рукой, выпрашивая то очередной правительственный гранд, то пентхаус в Мидтауне у Старшего Брата Капиталиста.

Они с Берил встречались лишь однажды: масло и вода. С ее точки зрения, он был радикальным правым дурнем, а она, по его мнению, – безголовой, либерально настроенной занозой. Каждый раз, когда в разговоре речь заходила о сестре Шепа, Джексон не мог держать себя в руках.

– Но, дорогой, – обратилась к мужу Кэрол, – мне казалось, Сатрапы должны быть «умными и дерзкими». Я полагала, ты им симпатизируешь. Из чего следует, что и Берил тебе нравится, так?

– Я предпочитаю людей, которые знают, что останутся безнаказанными, и остаются таковыми. Берил же ведет себя так, словно стала жертвой вселенской несправедливости. Будто обществу необходим еще один документалист. Они все упертые, меня тошнит от каждого из них, честно.

Затем Джексон встал и вызвался помочь на кухне.

– Скажи, с тобой все в порядке? – заметил Шеп. – Ты как-то странно ходишь.

– Ох, просто переусердствовал в тренажерном зале. Что-то потянул.

По лицу Кэрол пробежала тень.

Ужин прошел в непринужденной атмосфере, блюда сменяли одно другое. Джексон боялся скованности в общении, но все же постарался не слишком налегать на вино, хотя каждый раз, когда брал в руки бокал, тот странным образом оказывался пуст. Он наливал снова и снова. Это был особенный вечер, и пребывать в дурном расположении духа было бы просто невежливо. Веселье достигло наивысшей точки. Все смеялись слишком охотно, слишком усердно и слишком долго. Но главное, им удалось победить хандру.

– Следили за судебным процессом Майкла Джексона? – начал Шеп.

Короля поп-музыки в очередной раз обвиняли в неподобающем поведении по отношению к маленьким мальчикам.

– Да, там полная неразбериха, – продолжил Джексон. – Он выпутается.

– Я не вникала в детали, – сказала Кэрол. – Меня угнетает его лицо – сплошь пластическая хирургия. Очень странное увлечение.

– Знаешь, так бывает, когда в голове слишком много заморочек, они ведь никуда не исчезают, – высказал свое мнение Шеп. – А теперь мы все должны любоваться их проявлением.

– Я тебя понимаю, – кивнула Глинис. – Такое впечатление, что все стали выставлять напоказ свои комплексы. Мы привыкли к тому, что нас окружают люди, старающиеся казаться нормальными, а уж когда они приходят домой, то могут выпускать всех своих монстров перед зеркалом. Теперь идешь по улице и встречаешь женщин с грудями размером с дирижабль «Гинденберг» каждая. Мужчины в платьях и лифчиках пуш-ап, а когда видишь, как их обтягивают колготки, кажется, что все они сделали операцию по изменению пола. Такое впечатление, что попала в другое измерение.

– Что касается Джексона, я имею в виду Майкла Джексона, – усмехнулась Кэрол, – что меня поражает, так это стыд. Он странным образом дает понять, что быть темнокожим унизительно, и старается вычеркнуть это из своей жизни.

– Я вообще не понимаю, – пожала плечами Глинис, – как можно лечь на операцию, если в этом нет необходимости для здоровья.

– У парня есть деньги, – сказал Джексон. – Если то, что он хочет купить, – внешность как у Элизабет Тейлор, – это его проблемы.

Все посмотрели на него так, словно у него выросли три головы. Он поднял руки.

– Я просто хочу сказать, что не вижу ничего плохого в том, чтобы пытаться воплотить мечту в реальность.

– Даже если от этого не будет толку? – спросил Шеп.

– Так ведь было с твоей Последующей жизнью, – напомнил Джексон. – Ты хотел, чтобы твое желание исполнилось.

– Мы говорим о том, чтобы искромсать свое тело, а не переехать в новый дом, – заметила Кэрол. – Совершенно ясно, что каждая новая операция нашей Чудной Обезьяны делает его только несчастнее. Каждое новое изменение формы носа доказывает, что он ненавидит не только свою расу, но и себя.

– Это как сексуальные фантазии, – предположила Глинис. – Не хочу вдаваться в подробности…

– Черт! – взорвался Джексон.

– Но пытались ли вы когда-нибудь от них избавиться? Бесполезно. Они существуют вне зависимости от ваших желаний. Они не отпускают вас даже после того, как вы их осуществили. Вам же лучше, если вы не пытаетесь выбросить их из головы. Отпустите их, и они выйдут, как детское место. И, Шепард… – Глинис сделала паузу и наколола на вилку несколько стручков фасоли, – я не думаю, что с Последующей жизнью было бы как-то по-другому.

Джексон занервничал, решив, что они коснулись слишком уж скользкой темы, но Шеп привык принимать удары в живот лишь с легким ух.

– Возможно, – только и услышали они от него. Затем он спросил, понравился ли ей миндальный соус к фасоли. Для него важнее ее слов было то, что Глинис, по крайней мере, попыталась поесть.

Еще до того, как они отодвинули стулья и вышли из-за стола, кто-то завел разговор о Терри Шиаво, пациентке с нарушением работы мозга, подключенной к аппаратам, чье лицо постоянно мелькало по телевизору. Муж требовал, чтобы врачи отключили ее от аппарата искусственного кормления, а родители настаивали, чтобы они продолжали поддерживать жизнедеятельность их уже не дочери и даже не «золотой рыбки», но ведь и куст азалии может быть человеку дорог.

– Слушай, друг, мне уже надоело смотреть одно и то же. – Джексон скорчил рожу, имитируя картинку, наиболее часто показываемую разными каналами.

– Прекрати, – одернула его Кэрол. – Это неуважение. Он слишком поздно сообразил, что выражение его лица

сейчас отдаленно напоминает лицо Флики.

– Больше всего меня раздражает то, что вся эта шумиха не имеет никакого отношения к Терри Шиаво, – сказала Глинис. – Муж и все ее родственники ненавидят друг друга, они переругались, и их интересует только, кто из них победит, а бедная девочка никого не волнует. Они с таким же успехом могли грызться и над ее останками.

– Это уже давно не семейное дело, – не согласилась с ней Шеп. – Вся страна готова перегрызть друг другу глотки в споре на эту тему. Хотя, честно говоря, когда видишь программу, в которой медицинские баталии заканчиваются только благодаря губернатору Флориды – брату президента – Верховному суду штата, легислатуре, Федеральному верховному суду и конгрессу Соединенных Штатов, возникает подозрение, что все происходящее надуманно и преувеличенно.

– Когда смотришь видео с Терри, – сказала Кэрол, – становится очевидно, что все это срежиссировано. Отключить аппарат искусственного питания – убийство.

– О господи, – не выдержал Джексон, – это вынужденные меры! Все равно что прихлопнуть комара. Только у комара больше мозгов.

– Меня удивляет другое, – поделился Шеп, – это то, что происходит с прессой все эти месяцы. Никто ни разу не упомянул, сколько стоило держать эту женщину на аппаратах целых пятнадцать лет.

– Да, и прибавь сюда еще расходы на адвокатов, судебные издержки и прочие траты на всевозможные бюрократические инстанции, – поддержал его Джексон. – Получается, одно растение в доме во Флориде может стоить миллионы, десятки миллионов – возможно, и сотни миллионов.

– И что? – Кэрол поочередно оглядела всех собравшихся. – Что это значит? Что это за цена?

– Мы же говорим о человеческой жизни, Джим! – поддразнил Джексон, но Глинис не улыбнулась.

– Это вас не касается? Сколько стоит человеческая жизнь?

– Все не так просто, – сказал Шеп. Джексон обратил внимание, что друг был готов пойти на попятную, но старался придерживаться выбранной линии. – Не все так однозначно. Чтобы спасти ребенка в Африке от диареи, требуется пять долларов. Приблизительно два миллиона детей умирают от этой заразы ежегодно. Если взять все деньги, которые потребовались на поддержание жизни Терри – если это можно назвать жизнью, – и передать их Африке, то, уверен, можно было бы спасти всех детей, скончавшихся в этом году.

– Но никто бы не потратил деньги в Африке, верно? – Глаза Глинис сверкнули. – Кого еще ты готов убить, чтобы сохранить деньги?

– Никого, Глинис. – К его чести стоит заметить, что он твердо выдержал взгляд жены. – Ты права, деньги в любом случае не попали бы в Африку.

Джексон решил рискнуть:

– Вопрос в том, кто эти сумасшедшие евангелисты, которые устроили шумиху вокруг спасения Шиаво – этого сто семидесяти фунтового младенца? Те же люди, которые выступают за смертную казнь. Ратуют за поддержку военных конфликтов за пределами страны. Будь это в их силах, они бы прокрутили время вспять, и мы не смогли бы контролировать рождаемость вне брака. Они против исследования стволовых клеток, потому что при этом используются микроскопические частички эмбриона, который в любом случае служит расходным материалом. Они за финансирование медицинских страховок для детей, а об их родителях думают меньше меньшего. В истерике кричат о педофилах типа Майкла Джексона, но внимания не обращают на изнасилования женщин, вынужденных рожать тех самых детей, о которых они так заботятся. Продолжать? По-моему, все ясно. Им плевать на взрослых.

Атмосфера стала накаляться. Кэрол никогда рьяно не отстаивала своего мнения, но этими словами он задел ее за живое.

– Это потому, что взрослый человек в состоянии сам за себя постоять, – произнесла она ледяным тоном.

– Только не в схватке с этими людьми!

– Эти люди борются за права слабых.

– Предпочитают иметь дело с более слабыми, – продолжал Джексон. – Никакого сопротивления. Они используют маленьких для решения своих больших проблем.

Кэрол округлила глаза.

– Дело в том, что мы понятия не имеем, что происходит с Терри Шиаво, возможно, она живет богатой внутренней жизнью. Сны, воспоминания. Вероятно, она чувствует присутствие близких и по-своему общается с ними. Ее муж не имеет никакого права распоряжаться ее судьбой, если он вдруг полюбил кого-то и решил избавиться от жены.

– Не могу не согласиться с Кэрол, – сказала Глинис. – Мы не можем судить о том, какой жизнью живет человек, даже если нам кажется, что он уже вообще не живет. Мы же имеем права ошибаться. Всякое случается. Никогда не знаешь, на что готов пойти, когда нет альтернативы.

Помогая убирать со стола, Джексон с волнением вспоминал завершение дискуссии. Их мнения, как и во всем обществе, резко разделились. Шеп и Кэрол оказались сентиментальны (они бы назвали себя сострадающими), а Глинис была по большей части на стороне Джексона. Они обладали большей практичностью (те двое сказали бы черствостью). А как Глинис оспаривала возможность продления жизни для женщины, которая давно вела жизнь созерцателя и которая – знает ли она, что изображение ее одутловатого лица имбецила красуется на первых полосах всех газет, – скорее сошла бы в могилу, чем захотела иметь одну из своих фотографий. Что ж, Шеп, должно быть, не ошибался. Рак не меняет людей.

* * *

К тому моменту, когда они раскладывали по тарелкам слоеный торт из кондитерской, появились способность к здравомыслию. Казалось, все вспомнили о причине сегодняшнего ужина; перевалило за полночь, и до операции Глинис оставалось около полутора суток. Они должны поддержать ее. Она выглядела уставшей, и Джексон стал готовиться к финальному акту, когда она сама к нему обратилась.

– Джексон, ты не думал о том, с какими материалами, содержащими асбест, вы с Шепом могли работать в начале восьмидесятых?

– Я действительно много об этом думал, но…

– Мы с Джексоном это обсуждали, я же тебе говорил, – произнес Шеп сладким голосом. – Может, забудем об этом?

– Эй, я не против, – сказал Джексон.

– Я против, – возразил Шеп.

– Если бы компании поступили так с вами, – настаивала Глинис, – вы смогли бы просто так забыть об этом?

– Это могло случиться с каждым из нас. – Шеп едва сдерживался, чтобы не сорваться на крик. – И если верна твоя теория о том, как могут передаваться частицы, то каждый за этим столом мог заболеть. Думаю, прежде всего стоит думать о выздоровлении.

– Одно дело, если бы я упала и свернула себе шею, – стояла на своем Глинис. – Или курила всю жизнь, зная, что это вредно, и заработала рак. Всему виной то, что кто-то поставлял на рынок вредные продукты только ради наживы. И эти люди должны платить.

Шеп с досадой оглядел гостей. Они были близкими друзьями и знали друг друга десятилетия, однако ему было неприятно, что они становятся свидетелями семейной сцены.

– Я знаю, что это несправедливо, – мягко начал он, – но только тебе одной придется расплачиваться за это, Гну, даже если ты выиграешь судебный процесс.

– Люди, для которых все решают деньги, могут быть наказаны, только если должны будут их отдать, – сказала Глинис. Для больного человека, активно проведшего вечер, она говорила на удивление страстно. То, что Джексон проявлял интерес к ее навязчивой идее, придавало ей сил. – Существуют юристы, специализирующиеся именно на случаях мезотелиомы, их объявления есть в Интернете. Асбест – их ежедневная практика, все их дела основаны на случайностях. К тому же их услуги не будут стоить нам ни цента, если именно это тебя беспокоит.

Джексон редко видел Шепа теряющим контроль над собой. Сейчас же на его щеках заходили желваки, серебряную вилочку он сжимал, как оружие.

– Повторяю: данные о закупках за то время не сохранились. Я разговаривал с Погачником. Я тщательно проверил все подозрительные материалы, с которыми мы могли работать в «Наке». Все фирмы в некоторой степени известные. Но лишь в некоторой степени, и они никогда не согласятся на перекрестный допрос в суде. У меня нет, – нет, Глинис, – доказательств, что я работал с какими-то конкретными материалами определенных производителей, которым мы можем предъявить иск.

Джексон подумал о том, сколько раз Шеп произносил эту речь. Глинис вела себя так, словно слышала все это не впервые, из чего он сделал вывод, что это далеко не первый разговор.

– Когда ты покупаешь материалы, тем более с которыми будешь работать профессионально, ты обязан полностью доверять производителю! Так же, когда покупаешь буханку хлеба, ты должен быть уверен, что туда не подсыпали мышьяк! В кузнице я соблюдаю определенные правила, чтобы избежать выделения вредных веществ или чтобы кусок серебра не взорвался у меня в руках! Я…

Она внезапно замолчала. На лице появилось выражение предельной собранности. Она чуть качнула головой, отвернувшись в сторону, и наморщила лоб.

– И почему мне сразу не пришло это в голову, – сказала она. – В художественном училище. Пайка блоков. Тигли для литья и прокладки, которые мы тогда использовали. Термостойкие рукавицы. Я почти уверена, что в них содержался… асбест.

– Почти уверена, – нервно повторил за ней Шеп. Для человека, которому жена только что дала шанс избежать обвинения в непреднамеренном убийстве, он выглядел слишком спокойным.

– О да, уверена, совершенно уверена. Возвращаясь в прошлое, я вспоминаю, как учитель мимоходом упомянул его. Но студенты вынуждены работать с тем, с чем велят. И мы – мы доверяли.

– Но ты не можешь подать в суд на училище, – сказал Шеп. – Ты говорила, что «Сэгваро арт скул» закрылась много лет назад.

– Да, но поставки всех материалов осуществлялись одной фирмой. Я прекрасно помню их логотип на блоках. Прокладки для тиглей были упакованы в картонные коробки, как виски высшего качества, только большего размера. Логотип черный с зеленым. Рукавицы были кремового цвета с маленькими розовыми цветочками и зелеными веточками. Наверняка эти товары уже не производят или из них удален асбест, но ведь компания до сих пор существует, я только в прошлом году заказывала у них товары. – Глинис сидела с таким видом, словно на нее снизошло откровение свыше, как Дева Мария после явления архангела. – Фирма называлась «Фордж крафт».

– Все это очень странно, – сказал Джексон по дороге домой. Машину вела Кэрол, которая после символического бокала шампанского пила только содовую. Она была из тех людей, которые могут остановиться в любой момент, если это необходимо, и он чувствовал себя немного виноватым – назовем это экспансивность, – поскольку редко мог поступить так же.

– Что? – Ее ледяной тон был связан с тем, что он, по ее мнению, выпил слишком много. Поэтому ей приходилось заниматься его проблемами, как она занималась и Фликой. Неудивительно, что за ужином ее муж так рьяно выступал за права взрослых. Кэрол тоже была вполне взрослым человеком, и он иногда задавался вопросом: в чем она видит радость жизни?

– Почему ей потребовалось так много времени, чтобы вспомнить, что она сталкивалась с асбестом в художественном училище. Несколько недель. А тем временем Шеп поедом себя ел за беспечность в «Наке».

– Память странная штука. – Несмотря на то что 87-е шоссе было полупустым, Кэрол всегда соблюдала скоростной режим.

– Полагаю, этот асбест стал золотой жилой для многих.

– Сомневаюсь, что Глинис хоть в малейшей степени интересуют деньги, – сказала Кэрол. – Я буду рада, если она перестанет обвинять Шепа. В ближайшие месяцы ему и так придется нелегко, не хватало еще и чувства вины за то, что он повинен в болезни жены. Тем не менее асбест – смысл ее жизни в данный момент. Рак становится чем-то большим, чем личная боль; важной общественной проблемой, а не неудачным стечением обстоятельств. Это связывает ее с внешним миром: с историей, политикой и правосудием. Я понимаю, почему она так настроена на борьбу. Когда человек тяжело болен, самое страшное – быть изолированным от внешнего мира, словно высланным в чужую страну.

Как и Шеп, Кэрол не очень любила высказывать свои мысли, но если начинала, то высказывала все, что накопилось. Он понимал, что она имеет в виду. Когда они обнялись на прощание в дверях, у него возникло ощущение, что он стоит на палубе океанского лайнера и сейчас прозвучит последний гудок. Всех провожающих просили сойти на берег. Когда они выезжали на дорогу, а двое их близких друзей стояли на крыльце и махали им на прощание, казалось, дом медленно отплывает от причала и уносится за горизонт, туда, откуда не приходят почтовые открытки.

– Как с Фликой и этими иудейскими штучками, – сказал Джексон.

– Да, именно. – Казалось, ей очень приятно, что они поняли друг друга. – Члены нашей группы… Дело в том, что СВД не только причиняет страдания детям ашкенази, но и позволяет почувствовать себя избранными, теми, кому Бог посылает испытания. СВД много для них значит. – Кэрол позволила себе немного прибавить скорость. – Конечно, это все не так.

Со стороны было невозможно понять, что Кэрол куда в большей степени нигилист, чем ее муж. Она часами в оцепенении просиживала у компьютера в поисках клиентов для Ай-би-эм, чистила и включала увлажнитель воздуха в комнате Флики, прежде чем закапать ей в глаза капли, многие годы вставала в час ночи, чтобы влить Флике первую баночку питания «Комплит» – и все это без ощущения выполнения некоей важной миссии. Она просто делала это.

Расплачиваясь с Вэнди наличными, Джексон понимал, что медсестра деньги заслужила, поскольку обе девочки чудесным образом спали. Прежде чем лечь в постель, он подождал, пока Кэрол почистит зубы, и проскользнул в их общую ванную, закрыв за собой дверь.

– Это для твоего же блага, – крикнул он, успев поймать ее испуганный взгляд. – Чтобы мой пердеж тебе не мешал.

Сколько раз в день можно запираться под таким предлогом? Ему следует быть изобретательнее и хорошенько продумать свое поведение. Он воспользовался уединением, чтобы поразмыслить над вопросами, поскольку вопросы стали причинять боль. Сначала казалось, что дискомфорт минимален; на самом же деле Джексон только сейчас почувствовал настоящее беспокойство.

Когда он появился в спальне, жена уже лежала в постели, ее округлая грудь не была прикрыта простыней. При стройной фигуре Кэрол она казалась слишком большой, но именно о такой мечтают все женщины.

– Почему ты в трусах?

– Ах да, как раз собирался тебе сказать… – Он весь день репетировал этот разговор. – У меня какие-то кожные проблемы, возможно, я подцепил заразу в душе в тренажерном зале. Дерматолог сказал, какие-то микробы, что-то в этом роде. – На самом деле Джексон прочитал об этом прошлым вечером на фармацевтическом сайте. – Это заразно, и, если я не буду осторожен, ты тоже можешь заболеть.

– Дай я посмотрю!

– Ни в коем случае. Выглядит отвратительно. Не хочу вызывать у тебя отвращение.

Кэрол села в кровати.

– Когда это ты вызывал у меня отвращение?

Господи, какое искушение! Эти розовые соски, словно вишенки, украшающие банановый десерт. Он любил, когда Кэрол распускала волосы, и всегда с нетерпением ждал, пока она вынет все заколки и шпильки на ночь. Большинство мужчин сочли бы его счастливчиком, но для Джексона испытывать непреодолимое желание к собственной жене было своего рода пыткой. Он всегда робел перед ней. Даже после многих лет супружества до конца не мог понять, что она в нем нашла.

– И еще, – продолжил он. – Мы не можем… ну, некоторое время. Эту штуку достаточно сложно вылечить, так он мне сказал.

– И все же я должна на это посмотреть.

– Ты весь день занималась Фликой, – сказал он и скользнул под простыню, стараясь не придвигаться слишком близко, – не хватало тебе еще со мной возиться.

Лежать с ней рядом в трусах было неприятно, но Кэрол не поняла бы его, будь он голый, – раз уж он сказал, что у него для нее сюрприз, действительно большой сюрприз, то он должен быть упакован до поры до времени.

Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «Мерил Линч» 934-23F917

1 февраля 2005 – 28 февраля 2005

Стоимость портфеля ценных бумаг: $664 183,22

В воскресный день перед операцией Глинис было запрещено есть твердую пищу. Из солидарности Шеп тоже решил ничего не есть. К своему стыду, он скоро проголодался. Холодильник был забит тем, что осталось от ужина с Джексоном и Кэрол, и ему казалось преступлением позволить испортиться такому количеству продуктов. Он дождался, пока Глинис пойдет в ванную, и с жадностью принялся за хумус.

Зак вернулся домой после ночевки у друга, схватил кусок холодного ростбифа и скрылся в своей комнате. Усталая и взволнованная до такой степени, что едва могла говорить, Глинис смотрела телевизор в гостиной. Он часто вспоминал медицинские рекомендации, которые прочитал на сайте: «Если случай не смертельный, то лечение будет сугубо индивидуально. Сообщите лечащему врачу о случаях аллергической реакции на препараты, выражающиеся в отеках лица и горла, затрудненном дыхании или сыпи. Побочной реакцией может также стать респираторное заболевание, насморк, боли в горле и головные боли… желудочно-кишечные проблемы, такие как кровотечение. В некоторых случаях возможны слабость и головокружения. В отдельных случаях возможны тошнота, диарея, кровоподтеки и нарушения сна. У некоторых пациентов наблюдаются мышечные спазмы, апатия и потеря аппетита… Обратитесь к лечащему врачу в случаях внезапной слабости и помутнения сознания, поскольку это может быть признаком редкой и опасной для жизни побочной реакции, называемой ТТП… возможна тяжелая форма пневмонии… увеличивает риск возникновения остеопороза и поражения глаз… повышается риск возникновения инфарктов и инсультов, способных привести к летальному исходу. Прием препаратов НПВС увеличивает риск возникновения дерматологических и желудочно-кишечных заболеваний, таких как кровотечения и язвы, которые требуют немедленного медицинского вмешательства, в противном случае могут привести к летальному исходу».

Вместо того чтобы помогать отцу в церкви, в детстве он бренчал на гитаре, напевая себе под нос что-то голосом, которым хорошо бы получилось рассказывать детям на ночь сказки об озорных медвежатах и любопытных котятах. Тем временем на экране статьи о препаратах, рекомендуемых при повышенном давлении, сменялись рекламой острых чипсов, объявления о лекарствах при повышенном холестерине предложениями заказать две пиццы по цене одной, реклама лекарств от гастрита анонсом открытия сети ресторанов.

Шеп пытался найти верные слова, чтобы поддержать и успокоить жену. Он с трудом сдерживал желание сказать ей, что она с легкостью перенесет операцию, поскольку не имел ни малейшего представления, как все пройдет. В рассеянном состоянии он принес Глинис столько яблочного сока, сколько она никогда бы не смогла выпить. Вчерашний ужин с друзьями казался чем-то нереальным, словно сон. Сегодня Шеп и его жена почти не разговаривали. Только теплая рука на шее выводила из оцепенения. Наступало время, когда главную роль играло тело. Общаться означало взаимодействовать через тело.

Он не хотел открывать Глинис свои мысли. Они были эгоистичны, и у него было для них слишком много времени. Слишком много пустоты и удушающей тишины. Он не мог заставить себя не думать, есть ли у них хоть маленькая надежда.

Он ненавидел свою работу. И ненавидел себя за то, что ненавидел; презрительное отношение к фирме, которой дал жизнь, казалось предательством своего детища. Ему было страшно сознавать, что оно взрослеет почти так же быстро, как Зак, – последнее время это было единственным, что делал сын, просто с каждым днем становился старше, не мудрее или увереннее в себе и не решительнее или строже. Он с ужасом думал о судебном процессе с «Фордж крафт»; в гражданской юриспруденции существует множество формулировок, процедур и системы отсрочек, в которые Глинис уже его посвятила. Кроме того, он не одобрял приезд семьи Глинис из Аризоны. Именно ему придется приютить их и заниматься ими, пока жена не поправится. Кормить, возить в больницу и развлекать. Нейтральное отношение к родственникам жены, которое ему удавалось сохранять многие годы, теперь могло трансформироваться в раздражение.

Он старался рассуждать здраво, ожидая счастливого для дочери дня бракосочетания. Но Амелия была в том возрасте, когда девушки выбирают себе совсем неподходящего парня, который вскоре становится им неинтересен. Он представлял, как будет произносить тост за счастливую пару, мысленно уже с грустью предрекая скорый развод. Он представлял, как гости станут обсуждать, сколько продлится этот брак, не забывая при этом отдавать должное большому выбору напитков в баре. Делая групповые снимки, он будет заранее уверен, что стыдливо спрячет их в самый дальний ящик. Прекрасные букеты цветов завянут и останутся лишь в памяти и на фотографиях. И только отцу невесты откроется ^сокровенная тайна о том, что через несколько лет эти двое, такие раскрасневшиеся и влюбленные, забудут даже адрес электронной почты друг друга.

Тем не менее Амелия мечтала о свадьбе с фатой, белым платьем и прочими обязательными атрибутами. Современная молодая женщина, которая в течение жизни способна два или три раза без зазрения совести повторить «пока смерть не разлучит нас». Совсем еще девочка. Например, одежда. Дочь была сторонницей разрушения всех стереотипов современной моды, тогда как ее мать всегда считала себя выше этого. Ее лихорадочное желание «развлекаться» слегка нервировало. Он был обеспокоен тем, что решимость жить активной жизнью в ее двадцать лет сочеталась с неожиданно пессимистичными взглядами на будущее. Он отчаянно переживал, что, как отец, стал для нее олицетворением безрадостного существования во взрослой жизни.

Он был рад, наверное, что она получила диплом. Но его интересовало, нельзя ли было всю ту информацию, которую она, бакалавр Дартмуна, приобрела на занятиях по «медиаисследованиям», получить из журнала «Атлантик мансли» и кабельного канала «Тернер классик» всего за пятьдесят долларов в месяц. Образование дочери значительно сократило его счет, который он пополнил после продажи «Нака». В свое время Шеп даже не рассчитывал на то, что отец оплатит его обучение, но сейчас так было принято: у детей есть право получить университетское образование. Ему не следовало считаться с расходами, и он не считался. После многих лет сидения на индюшачьих бургерах и покупки однослойной бумаги он воспринял это как наказание за бережливость, но был несколько сбит с толку. Стремительно уменьшающийся капитал лишал Амелию финансовой поддержки.

Разумеется, он не высказывал собственного мнения по поводу ее манеры одеваться – голый живот, откровенные вырезы, блестки на груди. Изо всех сил стараясь быть женщиной, она от этого казалась еще большим ребенком. Как следствие, он предвидел несомненный конфликт с матерью перед свадьбой, обладающей почти безупречным вкусом, которой… Которой там не будет.

При сложившейся ситуации с Глинис ничего нельзя было планировать. Ничего. Никто из друзей или знакомых не мог бы назвать Шепа Накера человеком, излучающим положительные эмоции, и все же в душе он оставался оптимистом. Хотя и не очень понимал, как можно оставаться оптимистом, когда в будущем его не ждет ни одно приятное событие.

Амелия позвонила ближе к вечеру. И очень его удивила. Явно расстроенная неприятным известием, она изъявила желание приехать перед операцией. О своих делах – работа над журналом об искусстве, убыточным и выходящим мизерным тиражом – упомянула вскользь. Разговор дочери с матерью был недолгим. Хотя сегодня ему не стоило упрекать членов семьи в том, что им нечего сказать.

Шеп стащил из холодильника еще одну шпажку с креветками и стал подниматься по лестнице. Он стоял перед дверью комнаты сына. Как это трудно – сделать всего один шаг и переступить порог. Он постучал сначала осторожно, затем более настойчиво. Открыв дверь, Зак остался стоять, блокируя вход, словно отец пришел что-то ему продать.

– Не возражаешь, если я войду?

Сын не возражал. Зак всегда производил впечатление хорошо воспитанного парня. Он вернулся на свое место у компьютера. Чувствуя себя немного глупо и неуютно, Шеп присел на край кровати, держа в руках бамбуковую шпажку. Он не увидел плакаты каких-то групп, о которых никогда не слышал, или беспорядка. Но чувствовал, что ему не рады. Дети уверены, что «их» комната принадлежит только им, не понимая, что она является частью дома, за который платят родители. Шеп имел право и с моральной, и с финансовой точки зрения входить сюда, когда ему заблагорассудится. И снова пришло смутное осознание, что дети столь яростно защищают свою территорию, в глубине души понимая, что не имеют на нее права.

– Я хотел узнать, нет ли у тебя вопросов, – сказал Шеп. – Я о том, что будет происходить дальше.

– Происходить? – Зак никак не дал понять, что не имеет ни малейшего представления, о чем говорит отец.

Сначала Амелия, теперь еще и этот.

– С твоей матерью, – пояснил Шеп, словно напоминая мальчику, что у него она есть.

– Ее будут оперировать. Потом она вернется домой, станет принимать лекарства и у нее выпадут волосы. – Сказано грубо, но, по сути, верно.

– В принципе, все так.

– Тогда почему у меня должны быть вопросы. – Зак произнес это как утверждение. – Об этом постоянно говорят по телику.

– Ну, не обо всем, – запинаясь, произнес Шеп.

Рак в мире кино стал простым и быстрым способом удаления героя, который выполнил свою миссию и должен уйти из кадра. Это предает серьезность сериалу и делает интригу более закрученной. Как правило, главные герои излечиваются от своего недуга за пару серий – в крайнем случае за сезон.

– Так что нас еще ждет?

Он хотел сказать, что агония. Возможно, долгое ожидание. Расходы, но об этом он даже говорить не хотел.

– Думаю, нас ждут тяжелые времена.

Мальчик смотрел на него равнодушно. Шепу казалось, у него должно быть много вопросов. Но похоже, Зак считает, что ему все известно, словно уверен, будто постиг все тайны мироздания. Напротив, образ его жизни сам по себе является тайной. Взять хоть этот компьютер. Когда Шепу было пятнадцать, он выполнял домашние задания на печатной машинке. Электрической. Возможно, он не вполне ясно понимал систему, как при нажатии клавиш на бумаге появляются буквы. Однако видел выбитые на металле знаки. Сам заправлял ленту, благодаря которой на листе появлялась буква «а». Когда же Зак печатал на странице букву «а», это представлялось волшебством. Как и его айпод. Цифровое телевидение казалось фантастикой. А также Интернет. Даже машину его отца, в которой мальчишки некогда впервые познали физиологическую сторону жизни, теперь обслуживал компьютер. Диагностика неисправностей сегодня не требовала возни мастера с двигателем и проверки уровня масла. Машину просто подключают к компьютеру в местном представительстве фирмы-производителя. Если бы у Зака и случились неполадки с техникой – в наши дни она не будет фыркать и издавать странное шипение или скрип; все современные механизмы либо исправно работают, либо мгновенно умирают, – ему и в голову не придет попытаться самостоятельно ее починить. Для этого существуют специальные маги-кудесники, да и процесс починки стал непонятным анахронизмом; все предпочитают купить новую технику, а не реанимировать старую. Человечество меняет свои взгляды на универсальность техники. В людях растут бессилие и некомпетентность. Они живут в мире предрассудков и идолопоклонничества. Верят в вуду – в заклинания, амулеты и хрустальные шары, которым они готовы полностью подчиниться и без которых жизнь кажется пустой и скучной. Вера в то, что, включив компьютер, человек способен получить желаемое, содержит в себе больше мистического, нежели рационального. Если экран потух, значит, боги разозлились.

В тот момент у Шепа появились первые догадки о том, почему Зак взрослеет исключительно во временном смысле. Ничто из того, чему его научили в школе, ни в малейшей степени не помогло выбрать правильный путь в жизни и разумно ею распоряжаться. Курс алгебры второго года обучения даже частично не давал представления о том, что делать в случае отключения Интернета, кроме того, что надо звонить в «Вери-зон» – магу-кудеснику; он даже не объяснял, какое на самом деле чудо эта технология передачи данных – «широкополосная передача». Такое пассивное, потребительское отношение к вещам возвращало его сына к безвольному, зависимому существованию маленького ребенка. Это в полной мере объясняло, почему Заку неинтересно, как будет проходить лечение его матери. Современные медицинские штучки были для него чем-то сверхъестественным, как и все остальное.

Сверхъестественным? Шеп хотел докопаться до скользкого, тонкого защитного слоя, похожего на перепонку между слоями луковицы. Он назвал бы ее луковичный мезотелий. Хотелось считать ее толстой, но это было лишь предположение; они счистят ее, как кожуру с овоща. Сорвут, кусочек за кусочком, эту пленку, которая выглядит своеобразно – слишком толстая, а может, неопределенного цвета. Похоже на то, как снимают кожу с индейки, когда готовятся фаршировать ее на День благодарения. Он хотел сказать, что все это старо как мир. Мир машинисток и испорченных овощей, и их с Глинис пугает не то, что все происходящее кажется немыслимым, а то, что они это осознают.

– Я думаю, было бы хорошо, если бы ты сегодня поддержал маму, – сказал Шеп. Именно это посоветовал бы ему его отец.

– Я не знаю как, – ответил Зак.

Шеп едва не сказал: «Я сам не знаю как», он не мог понять, как получилось, что все они настолько косные люди.

Вероятнее всего, люди были подвержены смертельным болезням с того момента, как их предки стали ходить на двух ногах. Во всем существуют определенные правила, возможно очень строгие.

– Она смотрит телевизор, – добавил Зак.

– Тогда сядь и смотри его вместе с ней.

– Мы любим разные программы.

– Иди и смотри то же, что смотрит она, и, по крайней мере, сделай вид, что тебе интересно.

Сын помрачнел и выключил компьютер.

– Она поймет, что это ты велел.

Поймет. И ему под силу заставить своего уступчивого сына побыть сегодня рядом с матерью, но он не может заставить его захотеть этого. Зак унаследовал худшие черты обоих родителей: покорность отца и вспыльчивость матери. Опасное сочетание. Если черты матери порой приносили некоторую пользу – умение бросить вызов, стремление противостоять существующим устоям, то смирение отца придавало его характеру лишь ненужную инертность.

Шеп положил руку на плечо сына.

– Следующие несколько месяцев будут очень сложными для всех нас. Мама не сможет отвозить тебя в школу; придется ездить на велосипеде. Мне понадобится твоя помощь по хозяйству – иногда убраться или приготовить все необходимое к приезду гостей. Главное, ты должен помнить, что, как бы тяжело нам ни было, твоей маме стократ тяжелее.

Желание сказать все это было спонтанным. Он играл роль хорошего отца, а не был им на самом деле. Зак порой очень щепетильно относился к техническим новинкам, ноя, что у него нет того, что есть «у всех», – для Шепа эти дорогостоящие игрушки были всего лишь промежуточным звеном, заполняющим пробел между тем, что действительно стоило и стоит приобрести. Зак считал постоянную экономию отца в пользу Последующей жизни странной, если не безумной, он организовал настоящую кампанию в пользу покупки айпода, и Шеп не выдержал и сдался. В остальных сферах жизни сын был совершенно нетребовательным. Единственное он четко уяснил для себя, узнав о болезни матери, – с этого момента возможность получить желаемое сводилась для него к нулю.

Вечером, лежа в постели, Глинис отвернулась от Шепа, приняв ту же позу, которую любила во время беременности. Он придвинулся к ней ближе, втайне надеясь, что его осторожные прикосновения сломят сопротивление. Он чувствовал ее отчуждение. И дело было не в Пембе; и не в «Фордж крафт». Виной всему было то, что все это произошло с ней, а не с ним. Он теснее прижался к ней, и, когда осторожно положил руку ей на живот, она так же осторожно ее убрала.

Шеп был уверен, что за всю ночь не сомкнет глаз, но понял наутро, что все же спал. Ему снилось, что он кроет крышу веранды и владельцы хотят, чтобы старая черепица была удалена, прежде чем он положит новую. Дом был очень красивый, как говорится, ладный. На крыше обнаружилось несколько слоев старого покрытия, один из которых был поразительно похож на обои, которыми была оклеена его комната в детстве. Когда он сорвал последний тонкий слой, ожидая увидеть чистые светлые доски, открылась промазанная дегтем черная искореженная бумага. Он с трудом оторвал ее. Доски были покрыты плесенью, в разные стороны расползлись отвратительные жуки и черви. Дерево было сырым и прогнившим, похоже, крыша много лет протекала. Когда он встал, чтобы позвать помощника, ветхая конструкция не выдержала его веса и рухнула.

* * *

Глинис не могла составить ему компанию, поэтому утренний кофе он пил в одиночестве, стараясь мобилизоваться за короткое время, оставшееся до отъезда. Он задумался о том, что каждое утро готовил кофе не ради самого кофе, а чтобы чем-то себя занять.

Было очень рано, поэтому движение в сторону Северного Манхэттена оказалось еще непривычно слабым. Еще даже не рассвело.

Шеп испытывал легкое волнение, пробираясь сквозь темноту пустынных улиц, такое же чувство было перед полетом в Индию, с регистрацией за три часа до рейса. Сейчас он тоже был возбужден, но это больше походило на нервное ожидание бури, сигнала пожарной сирены, как 11 сентября.

– Возможно, это прозвучит странно, – произнесла Глинис; он был рад, что она не молчит, – но больше всего меня пугают уколы.

Глинис всегда боялась инъекций. Как и большинство страхов, отсутствие опыта преодоления делало их еще более пугающими. Когда они смотрели фильм, где показывали, как наркоманы вставляли иглу в вену, она всегда отворачивалась, а он говорил ей, что все закончилось и можно опять смотреть на экран. Если в новостях передавали репортаж о новой вакцине, Глинис выходила из комнаты. Ей было стыдно, но она не могла заставить себя стать донором крови, а поездка в страны, отправляясь в которые требовалось сделать прививку от холеры или тифа, становилась предметом непременных конфликтов. Ему потребовались годы, чтобы оценить ту жертвенность, на которую Глинис шла ради него, позволяя игле вонзиться в свое тело.

– Я думал об этом, – сказал он. – А как же контрастная жидкость? Как ты это перенесла?

– С невероятным трудом. Перед МРТ я едва не упала в обморок.

– Но тебе надо еще сдать кровь на анализы…

– Знаю, – перебила его Глинис. – И не раз. И еще химио… Там придется лежать с иглой в вене часами. Когда об этом думаю, меня начинает подташнивать.

– Но во всем остальном ты просто молодец! Помнишь, как ты порезала палец в мастерской?

– Такое не забывается. Я тогда работала с буром, там такое сверло с зубьями, похоже на миниатюрную циркулярную пилу. Счастье, что я себе кусок пальца не отрезала. До сих пор ничего не чувствую подушечкой.

– Да, но ты спустилась вниз как ни в чем не бывало и сказала, что «кажется, мне надо наложить швы, Шепард, а я не смогу вести машину одной рукой». Таким же голосом ты бы попросила меня съездить в магазин за зеленым луком. Поэтому я не сразу заметил, что у тебя замотана левая рука и кровь чуть ли не капает на пол. Это было круто.

Она засмеялась:

– Если бы ты присмотрелся, заметил бы, что я бледная как смерть. После этого я не прикасалась к буру. Он до сих пор лежит в ящике с инструментами с коричневыми пятнами на сверле.

– Но что делать с твоей фобией? Попробуй расслабиться, и станет легче.

– До сих пор мне не удавалось. Это так глупо, Шепард. Меня распотрошат, как рыбу, а я боюсь какого-то укола.

– Может, тебе сконцентрироваться на оправданных страхах, тогда ты забудешь о неоправданных.

Она положила руку ему на бедро, этот жест показался таким естественным, что по телу побежали мурашки.

– Хоть у тебя и нет университетского образования, дорогой, но иногда ты говоришь очень умные вещи.

Вливаясь в поток машин на бульваре Милл-Ривер-Парквей, Шеп думал о том, что вчера им нечего было сказать друг другу, а сегодня выяснилось, что они должны о многом поговорить, а времени у них так мало. Он чувствовал, что поспешные разговоры после долгого времени, потраченного впустую, могут стать парадигмой их будущих отношений.

– Я никогда не говорил тебе… – начал он, – не помню, какой сериал смотрел, что-то связанное с криминалом, кажется «Место преступления Лас-Вегас». Группа экспертов делала вскрытие. Следователь сказал, что по результатам вскрытия может сделать вывод, что жертва подолгу и часто качала пресс. Я понятия не имел, выдумки это или нет, но эта сцена почему-то врезалась в память. Понимаешь, даже после смерти можно сказать, посещал ли человек тренажерный зал. Иногда, когда я занимаюсь на тренажерах, в голову «приходят мысли о том, что я попал в аварию и люди в морге изучают мышцы моего живота. Я хочу, чтобы мои заслуги были оценены по достоинству даже после смерти. Глинис рассмеялась:

– Смешно. Обычно людей беспокоит, чистое ли у них белье.

– Мне кажется, это то же самое, просто сказано другими словами – ну, хирурги вынуждены оперировать любых людей, даже самых дерьмовых. Обрюзгших стариков, толстяков, тех, которые никогда за собой не следили. Понятия не имею, как они к этому относятся, может, им все равно. У тебя прекрасная фигура. Подтянутое и стройное тело.

– За последнее время я пропустила несколько занятий степ-аэробикой в Женской христианской организации, – произнесла она сухо.

– Если человек прожил многие годы с чувством собственного достоинства – оно никогда его не покинет. Знаешь, я немного ревную, что кто-то будет к тебе прикасаться. Даже увидит такие части твоего тела, которые я никогда не видел и не увижу. Но я и горжусь тобой. И если этим хирургам нет дела до того, что они оперируют красивую женщину, они не понимают своего счастья.

Не отрывая глаз от дороги, Шеп почувствовал, как Глинис улыбнулась и пожала его руку.

– Я думаю, врачи совсем по-другому смотрят на человеческое тело, не так, как простые люди. Не знаю, можно ли внутренние органы назвать «красивыми», но мне очень приятно слышать от тебя эти слова.

Он припарковался и проводил ее до стойки администратора, тронутый тем, что Глинис не хотела с ним расставаться, стараясь задержать его насколько было возможно. Она была не из тех женщин, которые легко признаются, что им нужна помощь. Шеп заполнил все необходимые бумаги, с радостью отметив про себя, что помнит номер карточки ее социального страхования. Глинис написала расписку. Они сидели вместе и ждали. Молчание не было больше им в тягость. Это была мягкая, словно бархат, глубокая тишина, воздух между ними был похож на потоки теплой воды.

Шеп поднялся вместе с Глинис на лифте, представился медсестре, помог жене переодеться и завязал тесемки рубашки. Он не очень ловко справлялся с эластичными колготками, но очень старался. Потом они снова ждали. Ему было приятно это ожидание; он готов был просидеть так целую вечность. Наконец пришел доктор Хартнес. Это был жилистый мужчина, явно знающий свое дело; даже волосы у него были жесткие. Шеп сидел на кровати и слушал врача, в очередной раз объясняющего им всю процедуру от начала до конца, его голос звучал так, словно он читал вслух инструкцию по сборке мебели. Теперь Шеп был знаком со всеми деталями операции, разрез в точке А, переход к точке Б, его это не оскорбляло, поскольку никто и в мыслях не имел ничего подобного. В принципе, несмотря на то что люди говорят о врачах, человек, сидящий напротив, производил приятное впечатление.

– Пожалуйста, – сказала Глинис, с мольбой в глазах, когда доктор Хартнес вышел, – побудь со мной, пока мне станут делать седативный укол.

– Разумеется, – ответил он. – Старайся ни о чем не думать. Не смотри туда. Смотри на меня. Просто смотри мне в глаза.

Шеп провел рукой по щеке Глинис, стремясь поймать ее взгляд и самому не поворачиваться к анестезиологу, набиравшему в шприц лекарство. И потом он сказал жене, что любит ее. Действие препарата оказалось почти мгновенным, и эти его слова были последними, которые она расслышала.

Он вложил в них столько чувства, сколько эти три слова могли выразить. Однако мечтал, чтобы ситуаций, в которых он произносил их, словно заклинание, было в их жизни как можно меньше. Отношения между супругами очень быстро становятся небрежными, появляется легкое отдаление, добродушное подшучивание друг над другом по телефону. Он бы предпочел, чтобы в жизни возникло не больше трех столь важных моментов, когда необходимо сделать признание.

Слишком частое откровение делает эти слова банальными и лишает сакрального смысла. Из трех отпущенных ему возможностей сказать «Я тебя люблю» одну он использовал сегодняшним утром.

Оставив медсестре на посту номер своего мобильного телефона, Шеп выехал на Бродвей, освещенный белесым зимним солнцем. Он не подумал о том, чем занять себя в течение дня, лишь неясно осознавая, что необходимо выпить кофе. Глинис не отправят сразу в операционную, после укола ей еще необходимо дать общий наркоз, потом часа четыре будет длиться операция. А когда все закончится, ей сделают укол морфина, действие которого продлится до конца дня. Он опять подумал о судьбах мироздания – не понимал, в чем польза цивилизации, в правилах этикета которой четко прописано, что в конце декабря следует отправлять поздравительные открытки родственникам и друзьям, но ничего не сказано о том, как должен вести себя муж, у которого жена лежит на операционном столе.

Ему потребовалась лишь одна чашка кофе в кофейне в Вашингтон-Хайтс, чтобы понять, что одно правило все же существует. Весьма специфическое, но железное, его можно даже занести в конституцию. В Америке, если у тебя есть работа, которая обеспечивает тебе пусть самую мизерную страховку, и твоя жена серьезно больна… Если ты часто пропускал работу и еще пропустишь немало рабочих дней… Если твой работодатель кретин… В тот момент, когда твоя жена ложится под скальпель хирурга, каковы твои действия? Ты идешь на работу.

Джексон, увидев его в офисе, казалось, был очень удивлен, но лишь на мгновение. Он тоже был хорошо осведомлен об этих неписаных правилах. Через несколько минут Марк, веб-дизайнер, который особенно язвительно подшучивал над идеей Шепа уехать на Пембу, подошел к его рабочему столу и положил руку на плечо.

– Мы сегодня о тебе вспоминали, старик, – сказал он. Остальные сослуживцы ободряюще закивали и улыбнулись, они почти все работали в старом «Наке» – те немногие, кто не уволился. Даже Погачник был к нему внимателен и старался не попадаться на глаза. Значит, Джексон всем все рассказал. Шеп имел полное право оскорбиться – это переходило все границы, а Джексон знал, как его друг не любит огласки, – но неожиданно понял, что признателен Джексону за его поступок. Он чувствовал себя беззащитным: ранимым, нутро было обнажено, словно с него содрали кожу. Болтливость Джексона стала для него благом.

Шеп боялся, что в разговоре с клиентами не сможет сдержать раздражения, будет нервничать и сердиться. Однако, напротив, для него была важна каждая плохо приклеенная плитка, поскольку сейчас все казалось важным. Этим утром он был благодарен за предупредительность даже незнакомым людям: медсестре, которая провела кусочком льда по пересохшим губам его жены. Внимание со стороны совершенно чужих людей казалось актом возмещения душевных затрат. Он долго и терпеливо выслушивал все жалобы, выражая озабоченность тем, что мастера не справились с заданием, и обещал без промедления все исправить. Когда одна дама из Джексон-Хайтс стала возражать против мастера-мексиканца, уверяя, что все они работают нелегально – и это, если посмотреть правде в глаза, имело место быть, – он не стал пенять ей на нетерпимость, а спокойно заметил, что их мастера трудолюбивы и компетентны, несмотря на то что плохо говорят по-английски и не всегда могут понять, что от них требуют хозяева. И заверил, что к ней отправят коренного американца, свободно владеющего языком, который поставит ей новую дверь и проверит, чтобы она легко открывалась.

Он чувствовал себя одиноким и был рад даже общению с клиентами, рад просто слышать человеческий голос. Работа с клиентами сродни компьютерной игре: дает возможность думать о чем угодно, только не о «Каламбиа Пресвитериан». Он неожиданно почувствовал удовлетворение от власти над мгновением жизни этих людей – жизни, которая, в конце концов, состоит из мгновений, и только из мгновений. Пять минут их существования принадлежали ему единолично. А это не пустяк. Уходя в будущее по дороге, дающей возможность искупления грехов, они будут помнить о случайной встрече с любезным, услужливым мужчиной, который со вниманием отнесся к их проблеме и помог ее решить. Он торжествовал, замечая, что ему даже не приходится давить на клиентов. Как странно, что раньше, общаясь с ними по дюжине, даже сотне раз в день, он не понимал своей власти над ними – шутливой, сочувственной – и никогда не использовал ее себе во благо.

Он работал даже в обеденный перерыв и позвонил в больницу только в два. Глинис все еще была в операционной. Он позвонил в три. Она все еще была в операционной. И в четыре. Он поздравил сам себя с тем, что врачи, наконец, закончили. Слишком много времени она провела со вспоротым животом, выставляя напоказ то, о чем человек обычно не думает, не хочет думать, предпочитая оставаться в блаженном неведении. Сегодня жалобы клиентов помогли ему переключить внимание, он по нескольку раз просил владельца дома повторить, что его не устраивает, уточнял адрес и перечень работ.

То, что Глинис оставалась в операционной вдвое дольше запланированного, заставило его погрузиться в работу на весь день, и это стало для него весьма своевременно выброшенным спасательным кругом. Когда он смог связаться с доктором Хартнесом по телефону, было уже около шести. Джексон крутился рядом и, естественно, подслушивал.

– Что ж, по крайней мере… я вас понял. А что конкретно? Что это значит?.. Нет, я бы предпочел, чтобы вы были со мной откровенны… Сегодня вечером есть необходимость в моем?.. Нет, я все сделаю. Лучше услышать это от меня. Доктор Хартнес? У вас сегодня был напряженный день. Вы, должно быть, очень устали. Спасибо вам за желание спасти мою жену.

Шеп повесил трубку. Выражение лица Джексона давало понять, что он неверно истолковал его последнюю фразу.

– Основные показатели в норме, она отдыхает, – поспешил Шеп успокоить друга. – Но, ох… – Он вспомнил Глинис, спускавшуюся по лестнице, с замотанным окровавленной тряпкой пальцем. Сейчас настал очередной момент столкнуться с ужасной реальностью. – Все оказалось хуже, чем они предполагали. Они выявили так называемую «двухфазную» форму. Эпителиоидные клетки и саркомоподобные вперемешку. Врач сказал, как шоколадно-ванильное мороженое. Биопсия этого не показала. Эти саркомоподобные клетки жуткая гадость, и, я так думаю, химиотерапия на них не подействует. Поэтому они и не стали устанавливать катетер. Врачи сделали все, что могли, но это не значит, что они сделали все. Боюсь, просто разрезали ее и зашили.

– Это очень плохо, – произнес Джексон.

– Плохо.

Шеп много раз репетировал свою речь. Вечером он вернулся домой и рассказал обо всем сыну. У Зака возник лишь один вопрос. Отец ответил уклончиво:

– Все зависит от результатов после химии.

Зака интересовало не это. Он хотел услышать цифры. Что ж, если парень хочет знать, он имеет на это право. Он воспринял сказанное, издав странный приглушенный звук, нечто похожее на бульк, словно камень упал в бассейн, Шеп внимательно наблюдал за тем, как он исчезает из вида, опускаясь на дно. Казалось, в этом есть рациональное зерно. Сын не был шокирован. Хотя его отец болезненно воспринимал тот факт, что в современном мире такие вещи считались обыденными, даже стали ожидаемы.

По крайней мере, с этого момента они двое стали ближе друг другу. Жизнь обоих рушилась на глазах. Его объединяло с детьми то, о чем раньше Шеп не задумывался: если горе происходило в жизни его жены, то это становилось и горем для его детей. Людей объединяют общие проблемы, которые для посторонних не больше чем неприятности, поэтому он старался никогда не обсуждать болезнь Глинис с сослуживцами.

Они были вместе, просто невероятно. Зак вызвался посмотреть с отцом телевизор, что было неслыханно. Шеп извинился, сказав, что должен позвонить. Они вымыли посуду, и Шепу было приятно, что, несмотря на его снисходительное разрешение, сын решил не отключать фонтан.

Он удалился в кабинет. Открыл список контактов в компьютере. Ему еще пригодится этот список, когда настанет ответственный момент, он не хотел, но был вынужден признать, что еще воспользуется списком для передачи важного сообщения. Открыв список контактов жены, он добавил номера мобильных и домашних телефонов ее знакомых и разделил их на три группы: «Семья», «Близкие друзья» и «Знакомые», как это было сделано и у Глинис, тщательно проверяя каждую запись. Он подумал, что некоторых ее знакомых можно было отнести к группе «Близкие друзья», поскольку они знали о предстоящей операции и не забыли позвонить в воскресенье и пожелать удачи.

Он стал методично набирать номера. Самым трудным был звонок Амелии, поэтому он решил начать с дочери. Он говорил, заикаясь, и она его перебила:

– Но ведь с ней все в порядке, да? Она хорошо перенесла операцию, да?

Их разговор продолжался дольше, чем Шеп рассчитывал. Он снова и снова пытался объяснить то, что Амелия, по его мнению, должна была понять, пока, наконец, не удостоверился, что ей все ясно настолько хорошо, что она боится услышать от него что-то еще. Закончить разговор было для него сложнее, чем когда-то в детстве уйти от нее, уложив спать, – его дочурка прижималась к нему всем телом, ее руки было невозможно оторвать от его брюк.

Вскоре ему стало легче говорить обо всех подробностях: «Двухфазные» значит, что менее агрессивные эпителиоидные клетки перемешаны с более…" Голос звучал ровно. Ему не было дела до того, что спокойствие может быть истолковано как равнодушное отношение к происходящему. Когда речь заходила о прогнозах врачей, он ограничивался фразой «Менее оптимистичный прогноз», в которой все же присутствовало слово оптимистичный. Каждый из них мог найти необходимую информацию в Интернете, если действительно хотел знать правду.

Сейчас его обязанностью стало скрывать истинное положение дел, планировать посещения, беречь Глинис от нежелательных визитеров. Он приступает по совместительству к новой должности, нечто среднее между секретарем и церемониймейстером. Шеп инстинктивно с недоверием относился к людям, бурно выражавшим свое сожаление о случившемся и заверявшим, что «готовы помочь, чем только смогут». Из личного опыта он знал, что люди, не скупящиеся на обещания, не способны ни на какие реальные действия. Например, Берил была чрезвычайно красноречива, пустилась в воспоминания о тех чудесных днях, когда они вместе проводили время, что само по себе было большим преувеличением, и восхваляла достоинства женщины, которую никогда не любила. Смутившись, он поспешил повесить трубку, сославшись на необходимость сделать важный звонок. Отец, напротив, весьма сдержанно сказал, что «будет молиться за всю их семью». Шепа порой раздражали его банальные высказывания добропорядочного христианина, но сегодня он поразился тому, насколько лаконично и искренне прозвучал ответ.

Со временем их словесное общение сокращалось. Чем хуже Глинис себя чувствовала, тем более важным становились не разговоры, а рука, сжавшая плечо, заботливо взбитая подушка, переставленный на стол телевизор, чашка ромашкового чая. Все чаше, общаясь с людьми лично или отвечая на телефонные звонки, он вздыхал, молчал, испытывая при этом невероятную неловкость. Так было, например, с их соседкой Нэнси, помешанной на продукции «Амвэй». С этой женщиной у Глинис не было ничего общего, по крайней мере, она так считала. Что же касается хирургии, Нэнси нечего было сказать, поэтому она и не пыталась. Более того, Нэнси не делала попыток предложить свою «помощь», которой он в любом случае никогда бы не воспользовался. Она спросила только, когда Глинис сможет принимать посетителей и любит ли она домашние кексы. В выходные она принесла запеканку из брокколи с сыром, и они с Заком поделили ее пополам на ужин. Шеп уже понял, что в кризисной ситуации люди, которых ты считал близкими друзьями, далеко не всегда становятся теми, на кого можно положиться.

К своему удивлению, Шеп хорошо спал. Ему было стыдно, но спать в одиночестве было огромным облегчением. Спокойствие, дающие полную свободу просторы пустой широкой кровати. Он не сразу привык, что спит один, инстинктивно перемещаясь от центра- к краю кровати. Напряжение лежащего рядом, невозможность противостоять ощущению, будто из тебя высасывают жизненные силы. Обычно ты не задумываешься над тем, что если чего-то не можешь сделать и не делаешь, то и не требуется никаких физических затрат, а это совсем не так.

Спустя два дня утром Шеп испытывал беспокойство, сравнимое по силе с тревогой во время их разговора о Пембе, представляя, как жена увидит свое отражение в зеркале, трепет, который охватывает в ситуации, когда приходится сказать человеку то, что ему будет неприятно услышать. Он боялся, что они могли что-то поменять в жене, или вообще заменить другим человеком, или добавить что-то, сделав неузнаваемой.

Нельзя сказать, что волнением совершенно невозможно было управлять, Он не знал, что это был за «образ», под воздействием чего принял черты, не имеющие ничего общего с лицами из списка «Семья», «Близкие друзья» и даже «Знакомые». Возможно, «образ» или его более поверхностный собрат – «личность» был тонким, обладающим снисходительностью, на которую дает право хорошее здоровье, имеющим шанс выбрать развлечения, например боулинг, чего больные не могут себе позволить. Обладая природной прочностью и выносливостью, Шеп даже редкую, незначительную простуду или грипп превращал в трагедию. Он проклинал мрачность цветов, резкий звук музыки и птичьей трескотни, тревожную бессмысленность прилагаемых усилий, когда ты болен, поскольку сам переживал те же ощущения, словно весь окружающий мир занедужил. Сила духа его покидала, аппетит пропадал, не было желания шутить. Таким образом, малейший вирус, словно лимон, выжатый в стакан молока, заставлял его, крепкого, оптимистичного, веселого человека, скисать и становиться мрачным и безразличным занудой. Это было уж слишком для долгого сохранения «образа». Следовало умножить все это на тысячу, и становилось понятным, почему он так волновался, представляя, кто или что лежит в отделении интенсивной терапии клиники «Каламбиа Пресвитериан».

Шеп, скорее всего, был не одинок в ненависти к больницам, когда приходится навещать того, кого любишь, борясь с желанием бежать без оглядки. И дело было не в запахах или подсознательном страхе заразиться. Болезнь всех уравнивала, вопрос только, на каком уровне. Одетые в одинаковые рубашки, пациенты лишались индивидуальности, которой каждый из них обладал за пределами этого здания – самодостаточности, умения приносить пользу, любопытства. Поглощая жидкость, пищу и лекарства, они испускали лишь зловонный запах и все как один были обузой. Призрачный свет ночников в палатах, отсутствующие взгляды, обращенные к экрану телевизора, гнетущее ощущение того, что все эти люди не одинаково важны, а одинаково безразличны.

Тем не менее Шеп старался думать лишь о том, что все они имели право на лечение, и работник прачечной, и дирижер филармонии. Он верил, что служащий прачечной, каким бы недалеким, угрюмым, инертным человеком он ни был, получает не менее квалифицированную медицинскую помощь, чем маэстро. Лет пятнадцать назад, когда Шеп подпиливал бензопилой ветки дерева в Шепсхед-Бэй и поранил себе шею, это походило на инцидент с пальцем Глинис, только рана была больше и расположена очень близко к артерии. Кровь лилась рекой. У него до сих пор остался шрам. Лучше всего ему запомнилось охватившее его тогда удивление. Постепенно оно сменилось состоянием шока. Он даже не мог развлекать медсестру, оказывающую ему первую помощь, веселыми историями. Человек, всегда гордившийся умением приносить пользу людям, теперь не сможет даже прикрепить кронштейн для жалюзи или установить стеклопакет на чердачное окно. Кто-то, совершенно ему незнакомый, прикладывал к ране чистое полотенце, чьи-то руки приподнимали его и перекладывали на носилки. В голове вертелись мысли о том, что будет вполне объяснимо, если в приемном отделении больницы его спросят не только о том, принимает ли он какие-то лекарства и нет ли у него аллергии на пенициллин, но и высок ли его IQ и может ли он построить десятиэтажный дом; сколькими языками он владеет, когда последний раз делал что-то полезное; хороший ли он человек. И все это вместо того, чтобы как можно скорее остановить кровотечение, даже если вы едва произносите каждое слово.

Из-под простыни тянулось множество трубок, а Глинис, казалось, занимала на кровати место не больше ребенка. Ее тело напоминало куль, забракованный и отброшенный в сторону. По словам доктора Хартнеса, прошлой ночью они отказались от инъекций морфина и убрали трубку из носа. Хирург также предупредил, что, когда она проснется, сознание ее будет чуть рассеянным. Она казалась вялой, полусонной, лицо было мертвенно-бледным. С первого взгляда он даже не смог поверить, что этой женщине пятьдесят.

Шеп аккуратно переставил стул, стараясь не царапать ножками пол. Присел на краешек. По сравнению с суетностью Бродвея этот мир казался болотом, где ожидание радости намного приятнее, чем сам факт, – глоток ананасового сока, бланманже с клубничным соусом во вторник, посетитель с букетом цветов, чей сладкий аромат проникает в желудок и заставляет его бунтовать. Мир, похожий на нирвану, позволяющий надеяться лишь на ослабление боли, а не на полное избавление от нее. Он панически боялся здесь оказаться, словно не был сейчас именно здесь. Ему так хотелось разрубить эти трубки могучим мечом, словно цепи, удерживающие возлюбленную в темном подземелье, и, подхватив ее на руки, унести в бурный мир света, такси, хот-догов, наркоманов и ростовщиков-доминиканцев, поставить голыми ногами на асфальт, чтобы она вновь почувствовала себя живым человеком.

Он взял свободную от капельницы руку Глинис и попытался согреть ее своими ладонями, голова ее перекатилась по подушке, и она повернулась к нему лицом. Веки дрогнули. Она медленно облизнула губы, с трудом сглотнула.

– Шепард.

Его имя, произнесенное гортанным голосом, прозвучало с мурлыкающей нежностью, которая его всегда возбуждала, даже если она и не ставила такой цели. Теперь ее глаза были широко распахнуты, и он узнал жену.

Это была она, Глинис, хотя и находилась не совсем здесь. Она отправилась в далекое путешествие, из которого вряд ли вернется.

– Как ты себя чувствуешь?

– Какая-то тяжесть… но и легкость одновременно.

Она говорила, словно была пьяна, и каждое движение языка давалось с трудом. Ему так хотелось напоить ее, но это было запрещено. Ничего не должно попасть в кишечник, пока не восстановятся его функции.

– Удивительно. – Кажется, она произнесла именно это слово, подняв глаза к потолку. – Просто поразительно.

Конечно, она не могла оглядеть палату, как это мог сделать он.

– Старайся много не разговаривать.

– Сны… Такие реальные. Такие длинные и запутанные. Что-то о серебряной тиаре. Она была похищена, и ты помог мне отомстить…

– Ш-ш-ш. Позже расскажешь. – Потом она, скорее всего, и не вспомнит. – Ты знаешь, где находишься? Помнишь, что произошло и почему ты здесь?

Глинис сделала глубокий вдох и резко выдохнула. Матрас прогнулся сильнее.

– Долго не могла вспомнить. – Голос стал резким, никакого мяуканья. – Было так хорошо. Словно время повернулось вспять. Но память вернулась. Я даже не предполагала, что можно забыть, что у тебя рак. Можно, и это очень приятно. Но когда ты все вспоминаешь, это ужасно. Тебе еще раз приходится пережить весь кошмар.

– И совсем одной, во второй раз, – сказал он. – Тебе не надо больше говорить с врачом наедине, Гну. Я всегда буду рядом.

– Это не имеет значения. Все равно я одна.

– Нет, ты не одна. – А ведь она была права.

– Операция. Я все понимаю, не беспокойся. Это было единственным утешением, когда я все вспомнила. – Она опять с трудом сглотнула. – И помню, что они все там выскребли.

Не все, не до последнего кусочка, чтобы осталось лишь то, с чем можно справиться уколами. К счастью, она была более вменяема, чем он ожидал, только немного вялая, а ведь он обещал врачу, что сам все ей скажет. Несмотря на то что врач должен поговорить с ней утром. Шеп должен сообщить ей мягко – какое простое наречие, – значит, он должен сделать это сейчас.

– Гну, операция прошла очень удачно.

– Состояние у тебя стабильное, ты быстро восстанавливаешься. Никаких осложнений. Вернее, только одно. Дело в том, что они нашли кое-что. – Он решил перейти на фразы, ставшие привычными после долгих телефонных разговоров. Менее оптимистичный прогноз.

– Никаких катетеров, – только и произнесла она, когда он закончил свою речь. – Слава богу. Мне эта идея не нравилась. Я никогда не говорила об этом Флике, но, как только подумаю, что у меня в животе пластиковая трубка, сразу охватывала дрожь. Чувствуешь себя наполовину человеком, а наполовину… пакетиком сока.

Он заморгал. Она его не расслышала.

– Ты поняла, что я сказал?

– Я тебя поняла, – сказала Глинис с раздражением. – Разные клетки, никакого катетера, химия. В любом случае мне будут делать химию.

Она совершенно отказывалась воспринимать информацию. Может, дело в морфине.

Шеп отпросился с работы на все утро и стал ждать хирурга. Хартнес опаздывал, и Шеп старался не злиться на человека, который так много сделал для его жены. Тем не менее еще два часа ожидания будут стоить ему двойной нагрузки на работе днем. Он не может себе позволить отсутствовать целый день. Ему было тяжело поддерживать разговор, и, когда Глинис задремала, пошел пить отвратительный кофе, которого совсем не хотелось. Наконец появился хирург, и Шеп стал свидетелем похожего разговора, но уже наблюдал за всем со стороны. Вновь те же двухфазные клетки, вновь полное отсутствие реакции со стороны Глинис – ни разочарования на лице, ни вопросов, ни слез.

Доктора Хартнеса вызывали по громкой связи.

– Не думайте, что мы готовы сдаться. Будете принимать алимту. Это очень сильный препарат. Мы сделаем все, что в наших силах. Назначим вам интенсивное лечение.

Интенсивным принято называть развитие опухоли, и употребление того же прилагательного для определения характера направленного против нее же действия лишь еще раз подчеркнуло тщетность всех мер, как бессмысленность борьбы с погодой. Со снежной бурей или со штормом.

Глотая таблетки тайленола, словно это было драже «Тик-так», Джексон все больше убеждался, что антибиотики не действуют. Сейчас было не время концентрироваться на его скудных познаниях в медицине и фармакологии, и он был этому рад. Шла вторая неделя пребывания Глинис в клинике; ее перевели из отделения интенсивной терапии в одноместную палату, и она смогла принимать посетителей.

Он голову сломал, размышляя над тем, что ей принести. Шеп сказал, что кишечник ее заработал и она может есть небольшими порциями жидкую пищу. И все же что принести человеку, недавно перенесшему сложнейшую операцию? Ванильный пудинг? Цветы могли стать переносчиком инфекции, поэтому были запрещены. Кэрол недавно вернулась и принесла симпатичную шерстяную накидку на молнии, насыщенного красного цвета, которую Глинис могла надевать и лежа в кровати, – изумительный подарок, к которому он теперь испытывал зависть. В результате он остановился на кварте свежевыжатого сока маракуйи. Если это было и не так, то казалось полезным для здоровья, и был рад тому, что не придется наведываться в Парк-Слоуп; все, что ему надо, можно купить в отделе деликатесов на Седьмой авеню. Черт, невозможно представить, сколько еще раз ему придется пережить этот кошмар с выбором презента. Внутренний голос подсказывал, что со временем еда, книги, одежда или музыкальные диски будут приносить ей все меньше радости.

Найти палату Глинис оказалось несложно; у дверей весело болтали несколько женщин, словно у Глинис намечался девичник. Не самое удачное время. Он остановился, чтобы собраться, поправил брюки, не вынимая рук из карманов. Это были самые свободные слаксы в его гардеробе, которые он носил, пока не похудел на десять фунтов. Теперь он научился ходить, натягивая руками в карманах ткань так, чтобы она не касалась тела.

Он узнал одну из дам, болтавшую с двумя другими женщинами. Ей определенно было за семьдесят, но изобилующий аксессуарами яркий наряд кричал: «Возможно, я и не молодею, но еще не утратила чувство собственного достоинства»; это была Хетти, ее мать. Они встречались лишь однажды, за ужином у Шепа, когда Хетти была весела и жизнерадостна. Больше всего во время их знакомства в Элмсфорде его поразило, что она стремилась всегда быть в центре внимания. Она вела активную общественную жизнь в родном Тусоне, посещая все мероприятия и лекции, начиная от занятий по реставрации антиквариата, заканчивая курсами йоги для тех, кому за шестьдесят пять. Она напоминала его бывших одноклассников, которые каждый день после уроков посещали все «школьные кружки»; Хетти тоже могла бы ходить на репетиции школьного ансамбля и выставлять свою кандидатуру на пост вице-президента школьного клуба дебатов. Он никак не мог понять, была ли ее чрезмерная активность связана с желанием каждый день жить полной жизнью, или, напротив, это был побег от себя. Непреодолимое стремление отвлечься от того, что известно только ей одной, и, как следствие, окончательная неспособность добиться всеобщего уважения, которого так не хватало. Тем не менее она была из тех дам, которые и на смертном одре будут лежать с учебником хинди, ни на минуту не задумываясь о том, что им не суждено попасть в Дели и спросить у местного жителя: «Где находится вокзал?» Несмотря на то что прошло много времени, он хорошо помнил тот вечер, поскольку Глинис тогда здорово разозлилась. Хетти позволила себе сделать, с точки зрения Джексона, вполне невинное замечание, которое было воспринято Глинис как унизительное сравнение ее искусства работы по металлу с плетением корзин. Глинис встала и ледяным тоном сообщила, что у нее, к счастью, есть диплом, что ее работы выставлены среди экспонатов двух музеев, и перечислила галереи, где представлены ее творения, – в центре Нью-Йорка, между прочим, не в каком-нибудь захолустье на окраине. Вспоминать об этом ему было неприятно. Глинис взрослая женщина и вполне могла сдержаться и не обратить внимания на пустые замечания. Когда она перечисляла названия всех галерей, походила на маленькую капризную девочку.

Сейчас он явственно понимал, что излишняя сентиментальность Хетти Пайк с годами только росла. Следует заметить, что, откровенно говоря, она была весьма ординарной особой. Джексон всегда удивлялся тому, как мелкие недостатки или странности вполне обычного, ничем не выдающегося человека могут казаться вопиющими, если их родители не знаменитости, а простые люди. Глинис и ее мать были полными противоположностями. Глинис была замкнутой, придирчивой, мрачной; Хетти же человеком солнечным, эмоциональным, а не обеспокоенной тем, что ваза, сделанная в гончарной мастерской, вышла бесформенной и протекала. Они даже не имели внешнего сходства – Хетти невысокого роста, круглолицая, с пышными пепельными волосами, тогда как Глинис угловатая, вытянутая, похожая на своего отца, сухопарого рослого мужчину. Глинис его боготворила. И если ей нечего было сказать, она упрекала мать, что именно он, а не Хетти повредил свое лошадиное лицо в горах лет двадцать назад.

Даже если не принимать во внимания все эти различия, Глинис сдержанно воспринимала тот факт, что они с матерью совершенно разные люди, но то, что ей никогда не удавалось заслужить материнское одобрение, приводило ее в бешенство. Даже в более зрелом возрасте она все еще что-то требовала от старухи, и он едва сдержался за обедом, чтобы не толкнуть ее и не прошептать на ухо просьбу оставить мать в покое. Хетти была обыкновенной, несколько ограниченной женщиной, вполне возможно считавшей себя, пусть и опрометчиво, хорошей матерью. И что? Уже поздно требовать большего. И то, что требовала Глинис – а порой это были такие абстрактные вещи, как одобрение, понимание и признание, – не каждый родитель способен дать своему ребенку.

В конце концов, мама и папа самого Джексона были очень скромными людьми, которые много лет держали в гараже магазинчик по продаже подержанной мебели. В понимании Джексона ответственность являлась проявлением мужественности и силы, и именно ее он взял на себя десять дней назад. Не стоит ждать, что кто-то придет и даст тебе то, что ты хочешь, – надо самому идти и брать. Это и есть демонстрация внутренней силы человека, и именно это рождает в нем самоуважение.

– Джексон Бурдина! – Хетти помахала ему, поставила на пол кастрюлю, которую держала в руках, и сжала в ладонях руку Джексона. Хорошая память на имена присуща всем учителям. – Как приятно тебя видеть, но мне жаль, что мы встретились по такому поводу. У тебя тоже есть дети, думаю, ты понимаешь… – На глазах ее выступили слезы. – Для матери нет ничего страшнее.

– Да, печально, – произнес он, мечтая, чтобы она отпустила его руку.

Вместо этого она потянула его к женщинам, стоявшим в сторонке. По-видимому, таким образом в их учительском кругу было принято знакомиться с новыми людьми.

– Ты, наверное, не встречался с другими моими дочерями. Руби? Деб? Поздоровайтесь с Джексоном. Он и его жена – очень близкие друзья вашей сестры.

Он пожал им руки, заметив про себя, как поразительно Руби, средняя сестра, похожа на Глинис и при этом выглядит фантастически несимпатичной. Глинис была стройной, а Руби костлявой, какой-то неуклюжей. Черты лица не казались такими утонченными, как у младшей сестры, можно сказать, природа не была к ней столь щедра – у Глинис, по крайней мере, была грудь. Глинис всегда одевалась просто, но элегантно; на Руби были линялые черные джинсы и серая толстовка, что тоже было просто, но пошло. Однако больше всего их отличали манеры. Глинис была присуща некоторая застенчивость и отрешенность, что придавало образу царственную загадочность. Руби тоже старалась дистанцироваться от окружающих, но это выглядело грубо; она постоянно поглядывала на часы и расхаживала взад-вперед, словно вся эта шумиха вокруг рака сестры отвлекала ее от чрезвычайно важных дел. Не успели они сказать друг другу дежурную фразу о том, что рады знакомству, как у нее зазвонил мобильный телефон. Посмотрев на экран, она нахмурилась:

– Прошу прощения, мне надо ответить.

В клинике не разрешалось пользоваться мобильным телефоном во избежание сбоя в работе оборудования. (Полная туфта, как удалось вычитать в Интернете Джексону, когда дело касалось Флики. Они просто хотят собрать деньги за пользование стационарными телефонами в палатах. Эта политика с «людьми – по-мышиному, с мышами – по-человечески» еще одна проблема, которую стоило бы изменить.) Поэтому Руби побежала на улицу, чтобы спокойно поговорить, оставив его наедине с Деб, безобидной толстушкой с добродушным лицом. Облегающая кофта с высоким воротом, цвета апельсина и невыразительная темно-синяя юбка подобающей женщине ее возраста длины совсем не красили Деб.

– Я молюсь за Глинис с той самой минуты, как узнала о ее горе, – сказала она. – Все прихожане в Тусоне молятся за нее. Знаешь, у нас уже были случаи, доказано, что это помогает.

Конечно, не честно считать всех верующих людей автоматами. Но почему он должен быть честным?

– Мы обсуждали, как нам быть, Джексон, – сказала Хетти, кладя руку ему на плечо. – Глинис очень устала, и мы не хотим ее утомлять. Думаю, нам лучше заходить в палату по одному и не задерживаться надолго. Сейчас у нее Шеп, и, если у тебя есть время, Джексон, мы решили, что следующей пойдет Деб, затем Руби, а потом я передам ей ее любимое печенье. – С такой методичностью она, вероятно, выстраивала класс в шеренгу у фонтана.

Шеп выскользнул из палаты, оглядел присутствующих и посмотрел на Джексона, выпучив глаза. Нет ничего хуже, чем увидеть в такой момент почти незнакомых членов семьи дорогого тебе человека, поэтому он не сводил глаз со старого друга, испытывая благодарность и облегчение, словно внезапно за поворотом увидел родной дом.

– Она ваша, – сказал Шеп, обращаясь к Деб и Хетти, увлекая Джексона в глубь коридора. – Старик, как это было непросто, – бормотал он. – Уговорить Глинис встретиться с родными, раз уж они прилетели из самой Аризоны. Они были на волоске от того, чтобы вернуться в Элмсфорд. Она дерьмово себя чувствует и совершенно не желает думать о том, что сказать и как себя вести, чтобы не сделать людям больно. Все эти посещения… Я уверен, она будет рада тебя видеть. Но со стороны Глинис это будет скорее милость. Ее все достало.

– Ну а как бы она себя чувствовала, если бы к ней никто не пришел?

Шеп улыбнулся:

– Дерьмово.

– Вот зараза!

– Ты не знаешь таких слов, как больной человек? – спросил Шеп. – Оно больше подходит для Глинис.

– Если бы с ней не было так сложно, ты бы еще больше нервничал.

– Да. Но я все равно нервничаю.

Когда они вернулись к палате, дверь была приоткрыта, позволяя стать свидетелями происходящего. Даже вернувшаяся Руби и ее мать лишь делали вид, что заняты своим разговором. Никто не хотел, чтобы его заподозрили в подслушивании.

– В голове не укладывается, что ты решила воспользоваться тем, что я еле живая после сложной операции, чтобы поиграть в миссионера. – Глинис говорила чуть медленнее из-за инъекций морфина, но Джексон был рад, что в голосе звучали знакомые нотки. – Лежачего не бьют.

– А что, если я права? – умоляющим голосом спросила Деб. – Это же логично, Глин. Если ты права и нас всех ждет черная пустота, не имеет значение, во что ты веришь. Но если я права – если Иисус прав, – ты должна поверить в Него, как в единственного спасителя души. Надо защитить себя, ведь верно? На всякий случай. Это же простой расчет, понимаешь? Твой путь ведет в никуда, в моем случае душа получает возможность обрести вечную жизнь. Это же бесплатная лотерея, почему бы не попробовать? Все учителя в школе считали тебя очень умной.

– Мой путь позволяет сохранить гордость, – прохрипела Глинис. – И я не собираюсь благодарить тебя за то, что ты

проделала этот долгий путь до Нью-Йорка, чтобы спасти мою душу. Я не хочу в рай. Я хочу домой.

– Никогда не рано начать готовиться к встрече с Богом и впустить Иисуса в сердце.

– Сейчас в каждой семье есть такой проповедник, – прошептал Шеп. – Обычно это какая-нибудь старая карга.

– В нашем случае не очень старая, – пробормотал в ответ Джексон.

– Наверняка она сидит на диете Аткинса. Такие люди неудачники по жизни. Ничего не смогли добиться, не получилось сделать карьеру. Домохозяйка, пятеро детей. Все эти христианские штучки привносят в ее жизнь смысл.

– Обманчивое ощущение, – констатировал Джексон.

– Не важно, главное – это работает:. Если у тебя есть две сестры, с которыми ты не можешь бороться по их правилам, надо поменять правила. Бинго! У нее есть преимущество больного человека, поэтому она может унизить тех людей, которые унижали ее всю жизнь.

– Вы, стервятники, носитесь по всей стране и набрасываетесь на людей, которые слишком слабы, чтобы оказать вам сопротивление, – говорила тем временем Глинис. – Вы охотники за головами. Даже у Нэнси хватило ума не приходить сюда, чтобы продать мне «Амвэй».

– Не упоминай имя Господа всуе, – сказала Деб. – Многие люди, которые не верят в Бога, как и ты, все же постоянно вспоминают о Нем, говоря: «Господи, Боже мой, Господи всемогущий» и «Всемилостивый Боже». Наш священник посвятил этому целую проповедь. Он сказал, что мы, сами того не ведая, просим Господа защитить нас. Мы все знаем, что милосердный Боже рядом с нами.

– Деб, будь я проклята, если его «милосердие» было со мной последние три месяца.

– Видишь, опять: «Будь я проклята». Ты и будешь, если не впустишь Бога в свое сердце. Кто знает, может, эта болезнь послана тебе свыше, чтобы ты пришла к Нему, прозрела.

– Иными словами, это наказание за то, что я жила как язычница? Уверена, ты не станешь утверждать, что ни у кого из твоих верующих друзей не было рака.

– …По крайней мере, ты постройнела, – неожиданно задумчиво произнесла Деб.

– Да, это точно. Раковая диета. В книгах этого не пишут, но, если хочешь пойти по моим стопам, начинай жевать изоляцию.

– Шеп говорил, что это как-то связано с асбестом.

– Скорее всего, эта гадость попала в организм в художественном училище. Будь моя воля, я бы «наградила» каждого поставщика такой премией, как мезотелиома. Из них стоит вытрясти немного денег.

– Ты должна гнать от себя такие жестокие мысли.

– А других у меня нет.

– Я подозревала нечто подобное, – осторожно сказала Деб. – Это душевная болезнь.

– Какие слова! А ты когда-нибудь слышала о «бездушной болезни»? – Смех перешел в надрывный кашель. – Подумай над тем, что болезнь всегда бездушна.

– Я считала, что в таком положении люди становятся добрее, милосерднее и терпимее. – В голосе Деб слышалось раздражение.

– Во мне «такое положение» вызывает лишь горечь и ярость. Когда у тебя будет рак, веди себя как считаешь нужным.

– Но сейчас у тебя есть возможность увидеть, как твоя семья и друзья беспокоятся о тебе. Шеп рассказывал, как непросто ему составить график посещений, поскольку очень много людей хотят тебя навестить. Ты должна чувствовать себя обласканной милостью.

– Я чувствую себя проклятой. Потому что вынуждена выслушивать эти проповеди от таких, как ты, кто совершенно не понимает, что говорит.

– Можешь язвить сколько угодно! – Голос Деб неожиданно стал звучать хрипло.

– Не сомневайся, так и поступлю, – парировала Глинис.

– Однако хочу, чтобы ты знала, что я всегда восхищалась.. . – сипение, – и равнялась на тебя. Ты красивая, талантливая и… – глухой сип, – ты любима, вырастила… двоих… двоих прекрасных детей. Никогда не забывай… – Сипение и вновь сипение и хрипы. – Я всегда гордилась, что ты была моей сестрой!

Глинис вздрогнула и подалась вперед:

– Черт тебя побери, ты в каком времени употребляешь глагол! – Казалось, она готова запустить в сестру первым попавшимся под руку предметом.

Деб в слезах вылетела из палаты, держа возле рта ингалятор.

– Похоже на петушиные бои, – сказала Руби, наблюдая, как Хетти обнимает и успокаивает младшую дочь. – Победила курица-бентамка из палаты 833 и теперь принимает всех жаждущих ее видеть. Пожелайте мне удачи.

– Не задерживайся надолго, – предупредил Шеп.

– Об этом можешь не беспокоиться, приятель, – пообещала Руби. – Я попытаюсь смыться до того, как она выдерет мне все перья из хвоста.

Возможно, Руби решила скрасить ожидавшим в коридоре время и оставила дверь широко открытой. Шеп заранее предупредил всех, чтобы они не целовали Глинис, поэтому Руби лишь коснулась левого колена сестры, придвинула стул и села, положив длинные тощие ноги на железный обод под кроватью.

– Тебе обязательно было доводить Деб? Она ведь такая чувствительная.

– У меня хватило сил лишь для легкой разминки. Кроме того, она сама виновата, просто возмутительно воспользоваться ситуацией для проповеди.

– Она хочет, чтобы тебе было комфортно. Вера – это единственное, что у нее есть.

– Ей совершенно запудрили мозги. Такое впечатление, что ко мне наведался один из этих кретинов-зомби, чтобы превратить меня в живого мертвеца.

Руби покосилась на дверь:

– Она может тебя услышать.

– Плевать.

– Но она правда верит во все то, о чем говорит. То, что мы другие, не значит, что она лицемерит.

– Ненавижу искренность.

– Отлично. Тогда постараюсь быть максимально фальшивой.

– Превосходно.

– Итак, как дела? – спросила Руби. Беспокойство, подчеркнутое сострадание обычно звучит в вопросах посетителей пациентов в больнице и, как правило, вызывает определенную ответную реакцию.

Глинис вздохнула:

– Что я могу сказать? У меня болит все тело. Ночами не могу заснуть. Пять минут лежания в темноте длятся как вся палеозойская эра. Потом целый день я как в тумане. А еще приходится поддерживать разговор с такими, как ты, хотя о чем нам говорить? О том, что произошло? Телевизор здесь крошечный, да и показывает только несколько каналов, по которым постоянно идут разные шоу. Днем из-за солнечного света картинка на экране вообще расплывается, и я не могу посмотреть даже шоу «Цена удачи». Постоянные капельницы сводят меня с ума. Я беспрерывно нервничаю, что пластырь отвалится и игла выскочит из вены. Приучаю себя не смотреть на руку.

Джексон отлично ее понимал, поскольку сам был в таком же положении, когда стараешься не смотреть, но каждые пять минут тщательно все проверяешь.

– Еда тошнотворная, – продолжала Глинис, сделав глоток воды. – Стоит мне поесть, случается запор, и мне в задницу суют шланг. Если рядом нет Шепарда, чтобы помочь мне, медсестру в половине случаев не дождаться. Приходится самой справляться с судном. Иногда я писаюсь прямо в постель. Тебе интересно все это слушать?

– Конечно.

– Лгунья. Все спрашивают меня: «Как дела?» И я отвечаю, что хорошо. И все довольны.

– Когда тебя выпишут?

Она наверняка не первый раз отвечала на этот вопрос.

– Приблизительно через неделю, – заученно ответила она.

– Мама и Деб останутся, а мне придется улететь до того, как ты вернешься домой.

– Ты только прилетела и уже с ходу сообщаешь мне, что должна вернуться. – В голосе слышалась обида, хоть Глинис и говорила, что не хочет видеть свою семью. Это был хороший знак. Несмотря на болезнь, она по-прежнему оставалась самой собой.

– Ничего не с ходу. В конце недели начинается ярмарка, у нас будет стенд. Кто-то должен находиться там, и еще надо следить за магазином.

– Значит, наплевать, что у родной сестры рак, главное – заработать побольше денег.

– Глинис. Жизнь не стоит на месте.

– Не для всех.

– Да, Глинис, не для всех, – согласилась Руби. – Ив этом нет моей вины.

– Я думала, твои дела в галерее идут блестяще. Гребешь деньги лопатой.

– Все нормально, – сдержанно ответила Руби.

– Конечно, многие мастера сочли бы это удачным стечением обстоятельств – сестра, вступившая в сговор с врагом. Тем хуже для меня.

На половине фразы Шеп не выдержал и застонал.

– Только не это. Руби потерла висок.

– У тебя недостаточно работ для персональной выставки.

– Потому что я очень ленивая. Целыми днями слоняюсь по своему красивому дому и ем конфеты.

– Потому что ты слишком долго и мучительно обдумываешь каждый шаг, Глинис. Я никогда не понимала почему.

– И не поймешь.

– Но жизнь слишком коротка, не стоит тратить ее на всякие выкрутасы. Может, сейчас ты поймешь это. Все авторы, чьи работы я выставляю, просто работают. Работают, а не рожают каждую вещь в муках.

– А я такая. Я рожаю каждое свое произведение. Не ты ли твердила мне, каким гламурным стал Тусон, а твой захудалый зал в торговом центре превратился в уважаемое заведение и в крупнейший художественный центр? Я предложила выставить всего одну-две работы, но ты сказала: «Нет!»

– Мы уже все обсудили! Кроме того, мы взяли название «Ближе к истокам» и специализируемся на искусстве пуэбло и навахо, иногда выставляем творения разных племен, обитавших на юго-западе и находившихся под влиянием их культуры. Твои работы выделялись бы, как белые вороны в черной стае. Они слишком – строгие, слишком – модернистские.

– Боже, ненавижу все это этническое дерьмо, – проворчала Глинис.

Руби опустила ноги на пол и хлопнула рукой по бедру.

– Зачем снова к этому возвращаться? К чему ссориться? Тебе не кажется, что это глупо?

– О чем желаешь поговорить? Об Ираке? О Терри Шиаво?

– Может, о том, как мы любим друг друга?

– Отлично. Мы до сих пор любим друг друга, – усмехнулась Глинис. – Закончили. Что дальше?

Возникла долгая пауза, обе женщины чувствовали себя неловко.

– Ирак меня больше не интересует. – Глинис выругалась. – Как и Терри Шиаво. Буду рада, если они все сдохнут. Радуюсь продолжающемуся глобальному потеплению, развитию ядерной энергетики и сокращению запасов питьевой воды. Я теперь просто специалист по землетрясениям, наводнениям и птичьему гриппу. Мне очень интересно, что мировые запасы нефти иссякнут к 2007 году и что весь этот мир может превратиться в пыль после столкновения с астероидом размером с Сатурн.

– Господи, Глин! Я так понимаю, болезнь заставляет людей проявлять не лучшие свои качества.

– Возможно, – произнесла в ответ Глинис, зарываясь в подушку. – Может, то, что кажется мне лучшим во мне, совсем не то, что ты считаешь во мне лучшим. Может, мне импонирует мстительность и ненависть. Злопыхательство – вот еще хорошее слово. Я всем желаю пережить такую болезнь, как моя.

– Меня предупреждали, чтобы я у тебя не задерживалась и не утомляла тебя, – сказала Руби, хотя сама выглядела измотанной до изнеможения. – Может, увидимся завтра?

– Отлично. Сможем еще полчаса поговорить о том, как «любим» друг друга. – Глинис передразнила южный акцент сестры.

– Что только пожелаешь, Глинис.

– Нет. Я все решила. Не то, что я пожелаю. Надо подготовить сценарий, которому бы я следовала. Поговорю с Шепардом, попрошу его скачать из Интернета.

Когда Руби вышла, Шеп сразу предложил всем отправиться в доминиканскую кофейню неподалеку, пока Хетти, как выразился ее зять, нанесет дочери визит вежливости. Привлекала возможность поболтать лишь с несколькими представителями клана Глинис, поскольку, когда собиралась вся семья, никто не мог позволить себе кинуть камень в спину близких родственников и все молчали, словно, кроме сплетен, больше не о чем поговорить.

Они устроились под навесом. Как приятно было сесть! Джексон почувствовал странное головокружение, жар от неожиданного тягостного ощущения, которое старался гнать от себя. Нет, сейчас совсем не время думать о собственных проблемах. У него есть возможность их решить, для этого просто потребуется больше времени, чем он ожидал. Болезнь обречена – и неприятные выделения, и отек. Это просто легкая припухлость, и она пройдет. Возникло непреодолимое желание удалиться в мужскую комнату и еще раз на все посмотреть, но он не видел двери со знакомой табличкой; к тому же в таких сомнительных заведениях, как это, в туалетах, наверное, шатаются всякие проходимцы. Поэтому он просто шире раздвинул колени. И случайно задел Шепа. Джексон сидел как ни в чем не бывало, и тот бросил на него подозрительный взгляд.

– Вся эта враждебность связана с тем, что когда-то я отказалась выставить ее работы в своей галерее, – объясняла Руби Шепу. – Почему она никак об этом не забудет?

– Вы бы все равно рано или поздно поругались из-за этих «Истоков», – сказал Шеп.

– Скорее рано, потому что «поздно» уже не будет. В этом все дело. Давно пора расслабиться. Кстати, в сложившейся ситуации она могла бы помягче держаться с Деб? Ведь можно было сказать, например: «У меня свое понимание веры, и не думай, что оно во многом отлично от твоего». Можно ведь было пойти на компромисс, уступить сестре..

– Хм… разве Глинис когда-то пыталась тебя понять, Деб? – спросил Шеп.

– Никогда, она всегда с презрением относилась к моей вере, – ответила Деб.

Шеп откинулся на спинку стула и взял ламинированный листок меню.

– Вы, друзья, стремитесь все изменить. Залечить старые раны. Я вас в этом поддерживаю. Вы хотите, чтобы ваши отношения были открытыми, как говорил мой отец, «праведными». Если плохое перейдет в худшее, мы все равно будем спокойно спать по ночам. Но посмотрите на ситуацию с другой стороны: может, Глинис не хочет, чтобы все было по-другому.

– Почему это Глинис должна быть против того, чтобы наши отношения стали, как ты говоришь, «праведными»? – спросила Руби. – Это и в ее интересах.

– В глубине сознания – глубже, чем вы можете себе представить, – Глинис понимает, что очень скоро ничего не будет вызывать в ней интерес. Это живо в ней лишь сейчас.

– Не поняла, – пожала плечами Руби.

– Ну, вы трое всегда ругались?

– Да! Хватит об этом!

– Но Глинис пытается удержать то, что у нее есть. Такие отношения, какие уж есть отношения.

Джексон загоготал.

– Представить не могу, что ты такое сказал. Тавтология, отличительная черта Рэнди Погачника, стала

предметом постоянных насмешек в офисе («Это есть то, что есть, приятель!» или «Люди просто люди, верно?»), как и его уверенность в том, что изрек нечто глубокомысленное, не понимая, что сморозил глупость или банальность.

– Да, знаю, должно быть, устал, – вздохнул Шеп.

– Но я понял, что ты имел в виду, – кивнул Джексон. – Ей важно осознание самой сути их существования. Даже дерьмовые отношения для нее важны. Мне кажется, если начнет слезливо разглядывать открытки «Холмарк», Глинис будет уже не той Глинис, какой привыкла себя считать. Своего рода смерть раньше установленного срока.

– Все же нам было бы приятно, если бы она хоть немного о нас думала, – заметила Деб. – После того, что ты сказал об этих клетках… – Она опять заплакала. – Эти… сармакоиды или как их там. Я хотела сказать, кто знает… Каждое наше посещение может оказаться последним… И нам останется только вспоминать о ее желчности, грубости и стремлении унизить!

– Да, – сказал Шеп с улыбкой. – Это будет означать, что вы запомнили свою сестру такой, какая она есть.

– Как вам идея с печеньями? – спросила Руби после того, как принесли кофе.

Шеп поднес ко рту чашки, и из-за кромки показались его удивленно приподнятые брови.

– Отвратительная идея.

– Я вот думаю, что шоколад, бразильский орех и масло… Все это не очень полезно для пищеварения.

– Это мягко сказано, – кивнул Шеп.

– Мне кажется, это слишком тяжелая пища для Глинис.

– Да. – Глаза Шепа сверкнули. – Это может обернуться серьезной проблемой.

– Мама всегда была такой, – вздохнула Деб. – Она говорила, что нужно дарить такие подарки, которые самой было бы приятно иметь.

– Теперь ясно, почему мы получаем клетчатые фартуки и букеты засушенных цветов, – усмехнулся Шеп. – Глинис была от них не в восторге. А набор прихваток просто ужасен.

– Мама хотела испечь печенье не для того, чтобы принести Глинис, – сказала Руби. – Простите ее за докучливость. – Она повернулась к Джексону: – Когда мама решила заняться готовкой, она отправила Шепа в магазин, а затем еще раз, потому что забыла сказать ему о бразильском орехе. В ближайшем супермаркете его не оказалось, и Шепу пришлось тащиться в Скарздейл, в магазин здорового питания. Она замучила вопросами, как пользоваться плитой, где лежат миски, где ложки. Она не привыкла к ручному миксеру, поэтому тесто разбрызгалось по всей кухне – по стенам, полу, потолку. И при этом она считает, что помогла.

– Мама любит, когда ее считают полезной, – пояснила Деб. – Она любит производить хорошее впечатление. Заметили, что она только помыла посуду, пока Шеп сделал все остальное на кухне. Когда она работает, то даже этого не делает, оставляет на нас.

– Если ваша мать действительно хочет сделать дочери что-то приятное, – сказал Шеп, – пусть принесет ей несколько самоцветов и минералов из коллекции ее отца. Глинис давно мечтала использовать их в своих работах.

– Как она планирует сделать это сейчас? – осторожно уточнила Руби.

Шеп отставил чашку с кофе.

– Ей предстоит еще курс химии… Мы не знаем. Может, сработает. В противном случае зачем ее вообще делают.

Вполне здравое замечание.

Все вчетвером они потащились обратно в больницу. Деб попросила разрешение воспользоваться компьютером Шепа, когда они вернутся в Элмсфорд. Она была членом религиозной группы молящихся за жизнь и здоровье Терри Шиаво, которая жила только благодаря системе жизнеобеспечения.

– Я так понимаю, что исполнение твоего сокровенного желания, – обратилась Руби к Шепу, – уехать за границу… теперь откладывается.

– Семья всегда считала эту идею безрассудной, – отвел взгляд Шеп.

– Боюсь, мы просто не все понимали, – сказала Руби.

– Я не говорил, что вы не понимали. Я сказал, что все считали эту идею безрассудной.

– Возможно, несколько эксцентричной. Хотя суть не в том, что в другой стране тебя ждет райская жизнь, эдакая Валгалла, – дело не в месте, счастьем может стать и новая работа, и удачный брак или долгожданная беременность, которая, кажется, поможет человеку найти ответы на все вопросы. Твое стремление мне понятно, но я не думаю, что в этом случае вообще можно найти выход. Я в прошлом месяце смотрела постановку Чехова «Три сестры» в Темпле. Там три женщины рвались в Москву. И все прекрасно понимали, что с переездом в Москву для них ничего не изменится. В определенном смысле им повезло, что они туда не уехали. Может, и в твоем случае так же. Ты сохранишь надежду на то, что где-то существует место, в котором все твои проблемы будут решены.

– Да это не страна, а одно название. – Шеп был рад, что они уже вошли в клинику. – Ты знаешь, что есть государства, где можно месяц жить на деньги, на которые на Западе удается купить лишь пачку скрепок? Представь, ты целый месяц вкалываешь, чтобы купить пачку скрепок.

В кафе Шеп взял счет прежде, чем Джексон успел его перехватить, и, несмотря на то что сумма была небольшой, это стало еще одним доказательством того неоспоримого факта, что все счета всегда стекаются к Шепарду Накеру, как и то, что все дороги ведут в Рим. Джексон знал, что Шеп оплатил дорогу своей тещи на том основании, что ее зарплата учительницы ничтожно мала и пожилой женщине «достаточно тяжело» смириться с тем фактом, что она может пережить свою дочь. Он заплатил и за билет Деб. У этой ревностной поборницы веры были дети, получающие домашнее образование, и муж, который работал полный рабочий день на «Рейтион» – фирме по разработке и производству ракетных комплексов, – и ей пришлось платить няне, чтобы та заботилась о детях на время ее поездки на Восток. Купить ей билет – это «самое простое, что он мог сделать». Когда вся толпа, наконец, прибыла, нет нужды объяснять, что ему приходилось платить и за продукты, и за газ, расплачиваться каждый раз в кафе, когда они, как сейчас, желали выпить лимонада. Перед возвращением Глинис всех ее родственников было решено перевезти в гостиницу (после полученного опыта общения с ними Джексон понимал почему). Из-за многочисленных забот с Глинис Шеп не мог помочь Берил и со свойственной ему энергией взяться за перевоз скарба из ее практически дармовой квартирки на Западной Девятнадцатой улице, поэтому просто оплатил – хотя Берил и настаивала, что всего лишь берет эти деньги в долг, – доставку груза в Берлин. Он до сих пор материально помогал Амелии, в противном случае она не смогла бы позволить себе работать в редакции журнала со штатом десять человек, и оплачивал школу Зака, хотя за такие деньги тот вполне мог бы учиться в частном колледже. Кстати, отец Шепа понятия не имел, во сколько ему обходится отопление в зимнее время, поскольку уже много лет не оплачивал счета сам.

Все это помимо тех расходов, которые потенциальные иммигранты не принимали во внимание, стремясь в Соединенные Штаты с пляшущими значками доллара в глазах: весьма высокая аренда жилья (хорошо, что Шеп купил дом в Уэстчестере, иначе ему предстояли бы бесконечные выплаты по ипотечному займу, налог на собственность, расходы на ремонт – такое впечатление, что ты арендуешь собственный дом, – сумма не многим бы отличалась от выплаты аренды). Страховка на дом. Страховка на машину и ремонт ее же по грабительским ценам. Стабильно растущие счета за газ, электричество. Пользуясь электронной системой оплаты проезда, ты не обращаешь внимания, что каждый раз, проезжая через туннель Холланд, платишь восемь баксов. Счета за мобильную связь вырастают до нескольких сотен в месяц, если у тебя есть дети, которые, кажется, ежедневно шлют сообщения всем жителям Китая. Пенсионное страхование (якобы эти фонды заботятся только о твоей старости и ничего с этого не имеют, но Джексон был уверен, что, когда им с Шепом стукнет по шестьдесят пять, им не достанется ни цента, поскольку вся система к тому моменту рухнет). И это еще без регулярных выплат на тротуары. А если ко всему этому добавить еще и оплату сорока процентов из трех долларов за каждую пачку аспирина или другого лекарства, Джексон не сомневался, что очень скоро неприкасаемый счет в «Мерил Линч» оскудеет.

Когда они поднялись на восьмой этаж клиники, Хетти стояла в холле, по-прежнему держа в руках жестяную банку с печеньем. Она растерянно смотрела на него припухшими глазами.

– Шеппи, дорогой, какое счастье, что ты вернулся. – Свободной рукой она обняла зятя. – Я подозревала, что Глинис не очень хорошо себя чувствует, но ведь это совсем не она. А я ведь столько времени потратила на это шоколадное печенье с бразильским орехом. Раскладывать их на противень, постоянно следить, чтобы не подгорели, вытаскивать, остужать… Все только для того, чтобы дочь попробовала что-то домашнее, чтобы чувствовала материнскую любовь и заботу. Пусть ей не хочется пробовать их сейчас, но почему она на меня разозлилась? Что я сделала не так? Мне очень сложно быть с ней строгой, когда она такая невообразимо худая, невозможно бледная, что у меня возникает желание обнять ее и плакать…

Шеп обнял ее за плечи.

– Поверьте, Глинис получила больше удовольствия, ругая вас за печенье, чем могла бы иметь проблем, если бы его съела.

– В самую точку, – констатировал Джексон.

– Слушай, – сказал Шеп, – я, пожалуй, отведу ее что-нибудь перекусить. («И заплачу за это», – мысленно добавил Джексон.) Ты не хочешь пока поздороваться с Глинис? И постарайся…

– Не волнуйся.

Внутренний голос кричал Джексону: Не заставляй ее еще раз говорить об операции лишь для того, чтобы проявить участие, не вспоминай обо всех этих клетках, пока она сама не заговорит о них, не пялься на нее, потому что она выглядит страшнее смерти, но в то же время по тебе не должно быть видно, что ты стараешься не смотреть не нее, потому что она выглядит страшнее смерти.

От всех этих мыслей Джексон впадал в ступор. Входя в палату, он думал о том, что даже ее сестры поразительным образом старались держать дистанцию; обе старались не переступать невидимую черту. Всем известно, что рак не заразен, однако панический страх перед болезнью заставляет поступать вопреки здравому смыслу. Он и сам испытывал те же чувства и боролся с ними, когда отодвинул стул и опустился на край кровати рядом с ее коленями. Поскольку тайленол помогал ему не больше, чем пригоршня ментоловых леденцов «Алтоид», он лучше остальных ее посетителей понимал, что такое боль; именно она давала ей право наложить вето на неприятную тему в самом начале разговора и отказаться от общения с нежеланным гостем, так что голова была занята только решением этих вопросов.

– Привет.

Глинис мгновенно закрыла глаза, и он испугался, что она слишком устала, чтобы разговаривать еще и с ним, хотя этот жест можно было воспринять и как комплимент; ей было с ним легко, и она могла позволить вести себя как хочется. Джексон достал пакет с соком маракуйи и поставил на прикроватную тумбочку. Он решил не заострять ее внимание на том, что он принес; не хотел быть похожим на Хетти. Его целью было сделать для нее что-то приятное, а не заработать себе очки.

Прошло три-четыре минуты. Джексон, будучи по натуре человеком мнительным, надеялся, что его молчаливое присутствие ей так же приятно, как и ему. Воспользовавшись тишиной, он стал разглядывать стоящий на тумбочке маленький самодельный фонтанчик, и отрешенно подумал, что его тихое журчание должно придавать жизненные силы.

Надо сказать, фонтан выглядел ужасно и симпатично одновременно. Основанием служило судно. Струи воды стремились вверх, выливаясь из большого шприца (вот почему Шеп попросил у них один из тех, что они использовали для Флики), напоминая павлиний хвост. По краям судна были приклеены латексные хирургические перчатки, со вставленными в них картонными руками; ладони изгибались, стараясь защитить это хрупкое творение, окружить его заботой. Это была грубая работа – должно быть, он использовал эпоксидную смолу, – но удивительнее всего оказалось то, как этот сукин сын нашел время, чтобы смастерить это чудовище. Джексону казалось, что на месте Глинис он порадовался бы такому подарку.

Глинис приоткрыла глаза.

– У меня язык не поворачивается сказать ему, что от этого звука мне постоянно хочется писать.

– В этом весь Шеп.

Она улыбнулась и опустила веки.

– Шепард такой, какой он есть.

Когда не знаешь, как сделать человеку приятное, порой лучше всего спросить.

– Что мне для тебя сделать, Глинис? Мне радостно просто видеть тебя. Тебе не обязательно со мной разговаривать. Если ты уже наговорилась, я уйду, чтобы дать тебе спокойно отдохнуть.

– Нет, побудь немного. – Она повернула к нему голову. – Ну и где же твоя речь?

– Речь?

– Да, речь. Как ты обычно рассуждаешь. Говори, о чем хочешь. Что тебя волнует. Это звучит для меня как музыка. Как звуки любимой мелодии.

Джексон почувствовал себя бабочкой, такое ощущение возникало у него в те редкие моменты, когда они с Кэрол лежали в постели и она была в настроении, а он нет. Они называли это «сбой в работе».

– Что ж, – сказал он уклончиво, – я тут думал над новым заголовком.

– Давай.

– ПРОМОКШИЙ НАСКВОЗЬ: Как Нас, Мокрых, Малодушных Слабаков, Обдирают, Словно Липку, И Почему Мы Этого Заслуживаем. Я тогда работал над темой прачечной.

– М-м-м. Отличное начало. Не останавливайся на этом.

– И хм… вчера мне выписали штраф за неправильную парковку. – Глинис зацокала языком. – Вчера я купил для Хитер мороженое «Хааген-Дацс» в «Ки-Фуд», в том, что рядом с «Наком», так? А Флике нельзя есть мороженое – жидкое и тает, – Хитер, конечно, обожает есть его на глазах у Флики и причмокивать от удовольствия. Но мы следим за этим, и Хитер знает, что будет наказана за такое поведение.

Джексон встал с кровати. Он ходил по палате, жестикулируя, и поглядывал на лежащую с закрытыми глазами Глинис. Это было не просто шутовство, начиналось настоящее шоу.

– Я останавливаюсь у автомата, опускаю четвертак – вполне достаточно за полчаса, так? У окошка экспресс-обслуживания в «Ки-Фуд» никого нет, я клянусь, что вернулся на парковку минут через пять. И что я вижу? Один из блюстителей закона уже выписывает штраф, я говорю: «Эй, я здесь, уже уезжаю», но ему, конечно, все равно, ведь эти Талоны не имеют ровным счетом ничего общего со справедливостью или равенством. Это просто способ наживы, одна из афер властей штата, одна из форм грабежа. Я ему говорю: «Слушай, я пять минут назад опустил в автомат двадцать пять центов». Так этот напыщенный индюк показывает на экран автомата, и, представляешь, он оказывается прав: там красный флажок. Я глазам своим не поверил и опустил еще монету, чтобы проверить автомат, повернул ручку, но ничего не изменилось, красный свет. Этот чертов аппарат сломался. И знаешь, что выяснилось? Я сам виноват: припарковался у неисправного автомата, и не важно, что заплатил за час, хотя не простоял и десяти минут. Этот гад выписал талон и с улыбкой протянул мне. Он знал, что автомат не работает. Может, он не первую неделю сломан. Сволочь, он болтается поблизости и ждет, когда такой идиот, как я, в спешке не обратит внимания и не додумается проверить, все ли в порядке с парковочным автоматом. Я понимаю, сейчас все дорого, но шестьдесят пять баксов за пинту мороженого – это круто. И в чем мораль? – Джексон повернулся к Глинис, чтобы убедиться, что выражение ее лица по-прежнему остается безмятежным; кажется, она даже что-то мурлыкала себе под нос. – Я плачу налоги, чтобы все эти автоматы были исправны – верх пренебрежения, – получается, я сам плачу за то, чтобы меня дурили. А если им наплевать, если они не используют мои деньги по назначению, значит, я же и виноват, и должен платить дважды. Власти штата все делают по своему усмотрению, не задумываясь о реальной пользе, а порой даже действуя вопреки здравому смыслу.

Ему казалось, что он очень удачно закончил свою яркую речь, но через пару секунд Глинис открыла глаза и бросила на него сердитый взгляд:

– Ты просто скупердяй. Начало не очень. Давай дальше. Набирай обороты. Выкладывай все, что накопилось.

– Ладно, – сказал Джексон, как-то неопределенно пожав плечами, решая, что не стоит выкладывать ей все о порочной болезни, о которой ей, возможно, и хотелось бы услышать. – Знаешь, я играл в эту игру с Шепом – мистером Честность, мистером Мы Все Должны Делать Свое Дело, иными словами, мистером Чемпионом, – он уже пытался предположить, что же мы в результате получаем оттого, что исправно платим налоги. Модель платы за предоставляемые услуги насквозь фальшива и служит лишь маскировкой обычного воровства, собака вылизывает себя, потому что может. Я, например, считаю, что и они забирают наши деньги, потому что могут. И с каждым годом берут все больше, потому что могут. Как подумаешь об этой неограниченной власти, становится страшно. Сославшись на право принудительного отчуждения частной собственности, они отберут и твой дом. Они могут обойти любой закон, и ничто им не помешает с завтрашнего дня ввести налог в 99,9 процента. Ты понимаешь, что внутренняя налоговая служба может без труда запустить руку и, словно перстом Божьим, опустошить твой банковский счет? И не просто без разрешения, но и без элементарного предупреждения. Один парень из «Нака» пошел в прошлом году снять деньги в банкомате, и на экране высветилось «Недостаточно средств». Проверил баланс на карте и вместо суммы в несколько тысяч получил ответ «ноль». Он даже бутылку пива не мог купить. Потребовалось несколько дней, чтобы выяснить, что во всем виновата налоговая. Оказывается, его бывшая жена что-то им не заплатила. Это при том, что они уже много лет были в разводе и прожили вместе всего год, но, когда она оказалась неплатежеспособна, они сразу вышли на него. И взяли, что хотели, взяли все. Ты можешь в такое поверить? У парня не осталось ни гроша! Точно тебе говорю, единственное, почему нас еще не обобрали до нитки, – это потому, что этим ублюдкам нужны рабы, которые продолжают производить. Забрав у нас все, они просто убьют курицу, несущую золотые яйца. Установленный налог всего лишь обозначает сумму, которую они планируют украсть, но чтобы и нам, придуркам, что-то осталось, чтобы мы не сдохли, работали, как и раньше, и принесли хороший доход в следующем году. Правительство относится к гражданам как к выращиванию зерновых культур: собрав урожай, необходимо оставить горсточку семян для посадки.

Когда-то Шеп назвал все эти вещи индустриальным сельским хозяйством, и прежде всего он имел в виду полицию. Они защищают нас от преступников, обеспечивают безопасность. Ох-ох. Я уверен, полицейский только и ждал, когда я натолкнусь на этот сломанный парковочный автомат. Скажи, мой штраф помог обеспечить чью-то безопасность? А попробуй сказать нашим бравым молодцам в синей форме, что на тебя напали на улице или вломились в твой дом. Да они рассмеются тебе в лицо. По какому-либо серьезному поводу они только бумажки умеют писать. Преступников они никогда не поймают и даже не будут пытаться. Они же заняты куда более важными делами, они гоняются за наркоторговцами, которые в «свободном обществе» ничем не отличаются от простого бизнесмена, покупающего и продающего товар, который никому не приносит вреда, за исключением, разумеется, его потребителей. Продажа героина наркоманам ничем не хуже продажи выпивки пьющим, сливочного масла больным ожирением и сигарет кому бы то ни было. И мы платим этим стражам порядка, навязывающим нам свои правила, а они тем временем зарабатывают миллиарды, миллиарды на этих криминальных делишках, делая вид, что гоняются за преступниками. Это весьма символично, вернее, это я называю символичным, – уточнил он, нервно и тяжело вздыхая. – Копы и наркобароны в принципе заодно; они нужны друг другу. И те и другие получают доход из одного источника.

Какова твоя реакция, когда ты видишь проезжающего мимо копа? «Господи, как хорошо, что они рядом»? Нет! Любой нормальный человек начинает паниковать: «Что я сделал не так?» – или что-то в этом роде, он скорее напуган: «Могут ли меня заподозрить в совершении чего-то противозаконного?» Полицейских воспринимают как хищников, опасных зверей, обитающих рядом с нами, и тот факт, что ты из собственного кармана платишь за их утренний пончик, заправляешь их машину, оскорбляет еще больше.

Джексон бросил взгляд на подушку и увидел, что его затянувшаяся речь убаюкала Глинис. И прикрыл одеялом ее плечи. Он больше не завидовал столь удачно выбранному подарку Кэрол. Он знал, что сейчас нужно Глинис и что брать с собой, собираясь ее навестить: неистовое возмущение.

Вернувшись после очередного посещения Глинис, уже дома в Элмсфорде, Джексон был в приподнятом расположении духа. Некоторых страшит встреча со смертельно больными людьми, но он стал находить в этом удовольствие. То, как рьяно Глинис отреагировала на его подарок – злость сочилась из нее, по определению Джексона, напоминая масло первого отжима; плотная, вязкая, тягучая субстанция, пачкающая руки и одежду, оставляющая липкие следы на дверных ручках, – заставляло возвращаться к этим воспоминаниям на протяжении всего дня. Приехав после работы в Элмсфорд, он внутренне готовился к исполнению своей партии «крещендо», это будет кульминация желчности и язвительности, представленная как легкая, веселая болтовня. Интересно, Глинис понимает, что, когда человек выигрывает машину на телевизионном шоу, он должен выплатить определенный процент ее стоимости налоговой службе, причем наличными? Знает ли она, что многих американцев теперь обязали платить минимальный альтернативный налог, что вопиющий по своей беспринципности современный режим позволяет себе облагать налогом все, даже налоги, и это называется налоговым законодательством?

– В 1969 году альтернативный налог платили лишь две сотни семей по всей стране! – выкрикивал он, меряя шагами ее спальню. – Теперь они просто убрали ограничения, ссылаясь на инфляцию, и заставляют платить почти половину населения. Все преподносится так, будто это действительно честно и справедливо, а на самом деле просто приманка – наподобие одной из тех деревянных уточек, которые ставят на каминные полочки. Красиво, но несъедобно. В действительности налоговая система ужасающая, но мы не несем за это никакой ответственности, поскольку она альтернативная. То же самое и в штате Нью-Йорк с этим «налогом на особняки». Вероятно, они об этом не подумали. В Бруклине полно развалюх на одну семью, с заросшим садом размером с коврик в ванной и вонючим подвалом. Но из-за сумасшедшего бума на рынке недвижимости их продают за миллион баксов.

Полнейшая неразбериха! Но это считается уже особняк, и штат берет три процента. Клянусь, за всеми этими махинациями с недвижимостью стоит правительство. Уверен, никто из простых людей, живущих в таких местах* не обрадуется, что его район станет элитным – стакан воды будет стоить баксов сто. Но это, безусловно, в интересах штата. Они стригут купоны! А эти несчастные пожилые пары в Нью-Джерси, прожившие в своих домах по пятьдесят лет? Они вынуждены съезжать. Не могут заплатить налоги. За халупы, в которых вырастили своих детей и состарились. Теперь придется выкладывать по двадцать пять штук в год лишь за право жить в родном доме!

Глинис, стремящаяся скорее набраться сил, время от времени возмущенно покашливала, демонстрируя таким образом свою косвенную причастность к происходящему. Он вышел из спальни со странным ощущением смакования ругательств на языке, схожим с кисловатым привкусом ката – листьев, которые, как объяснил Шеп, в Восточной Африке жуют дни напролет. Кат – легкий амфетамин, и Шеп его однажды пробовал. Он сказал, что при этом появляется раздражение, беспричинная нервозность, беспокойное ожидание чего-то, что может и вовсе не произойти. Он говорил, что такое состояние напоминало ему о Джексоне.

Толкнув дверь в кухню, Джексон с первого взгляда понял, что Флика пребывала в состоянии средней степени тоски – значит, она не может нормально ходить, говорить, дышать и даже плакать, в общем, все как обычно, – и ему повезло очутиться не в самом эпицентре катастрофы, а лишь стать свидетелем легкого шторма, который они уже давно считали нормой жизни. Флика зло посмотрела в его сторону и сквозь зубы процедила приветствие. Все остальные члены общества поддержки уверяли, что их дети всегда милы и вежливы – потому что никто уже не обращает внимания на их выходки, – все счастливы уже тому, что в добром здравии встречают новый день, – Джексон всегда подозревал, что родители говорят неправду. Но даже если они и не лгали, ребенок Джексона все равно оставался угрюмым, замкнутым мизантропом.

Флика сидела за обеденным столом, с сосредоточенным лицом склонившись над учебниками, и слюна струйкой стекала на страницу. Ей следовало бы вытереть рот, но она не обращала внимания на капли, расплывающиеся на задачах по алгебре.

– Не понимаю, зачем мне учить разложение на множители, если я не проживу столько, чтобы воспользоваться всей этой ерундой, – ворчала она.

– Ну, если тебе станет легче, – перебил Джексон, – скажу, что и те твои одноклассники, которые будут жить до девяноста пяти, тоже никогда не станут пользоваться разложением на множители.

– Думаю, если мне суждено скоро умереть, я должна иметь право сама выбирать, когда этому случиться. А все это нельзя назвать приятным времяпрепровождением для жизни, равной по продолжительности собачьей.

– Если бы мы позволили тебе прожить столько, сколько живут собаки, – и при этом не учиться, – ты бы даже не смогла решить, чего хочешь.

– Я бы смотрела сериал «Друзья».

– Умница моя. Ты бы очень скоро устала от «Друзей».

– Дрянь, – не унималась Флика. – Это не для меня, а для таких, как вы с мамой. Не хочу делать вид, что я такая же, как все дети, и ходить в школу. И чтобы вы могли делать вид, что у нас нормальная семья. Представляли бы, как я окончу школу, поступлю в колледж, выйду замуж и у меня будут свои дети. Я бы притворялась, что тоже этого хочу, пусть это и не так. Все ложь, я от этого устала. Предупреждаю, больше не играю в эти игры.

Проблема заключалась в том, что Джексон был с ней согласен. Возможно, они оберегали Флику, поддерживали ее «наивность», читай «неведение», и так им было легче, но в наше время, в эпоху Интернета, трудно что-то долго скрывать от детей. Они с Кэрол впервые подключились к Интернету в 1996-м, и это было их фатальной ошибкой. Флика моментально оценила новшество, и первый ее запрос – в «Альта Висте» или на портале «Нозен Лайт» – было название ее болезни. Она сбежала вниз (вернее, проковыляла по ступенькам, покачиваясь от стены к перилам), и ее вырвало, из глотки, словно снаряды, вылетали последствия негодования и возмущения. На нее подействовало не столько прочитанное, сколько тот факт, что родители скрывали от нее все это. Тогда ей было восемь.

Сегодня он внутренне противился продолжению начатого трагедийного представления. Следовало вести себя крайне осторожно и сказать, что медицина не стоит на месте и постоянно появляются новые методы лечения, поэтому ей не стоит делать поспешные выводы о том, сколько она проживет. Ему следовало напомнить Флике, что раньше большинство детей с СВД не доживали и до ее возраста, – когда она родилась, никто не предполагал, что она протянет более пяти лет, – сейчас же такие люди живут и более тридцати лет. Эти слова постоянно звучали на встречах с группой поддержки, но Флика великолепно знала, что если обратиться к статистике, то все они умирали до тридцатилетнего рубежа. Флика не хотела, чтобы отец вел себя как лидер группы поддержки, да и ему это было неприятно.

– Посмотри на это с другой стороны, – сказал он беззаботным голосом, – если ты знаешь, сколько дней проживешь, значит, ты можешь их подсчитать.

– Ха-ха. Кстати, мама оставила тебе на плите чоризо с нутом.

– Вкусно? – смущенно спросил он, беря вилку. Она фыркнула.

– Мне-то откуда знать?

Джексон переложил еду в тарелку и поставил в микроволновку.

– Выбора у нас нет, Флика. Ты обязана ходить в школу, таков закон.

– Поверить не могу – мой отец согласен с законом. «Деспотичная тирания», я тебя же цитирую. Кроме того, можно перейти на домашнее обучение.

– Твоей матери приходится работать для того, чтобы обеспечить тебе медицинскую страховку. У нее просто не останется времени…

– Ей не придется постоянно возиться со мной. Я могу сама тихонечко сидеть или читать что-нибудь. Мне же не надо постоянно надевать жилет для дыхания, совать таблетки, делать всякие упражнения или пшикать искусственные слезы.

– Пшикать? Так ты полагаешь, тебе не нужно получать образование.

– Да. Какой смысл делать из меня полноценного члена общества, когда я не смогу даже стать по-настоящему взрослым человеком. Для меня посещать школу все равно что сидеть с няней. Мне не нужно знать причины начала Гражданской войны, вы это должны понимать. Что изменится, если я все это выучу? Знания кремируют вместе со мной. Выражаясь литературным языком, они превратятся в дым.

Услышав, как Флика легко употребляет слово «литературным», он испытал внезапное чувство гордости. Любопытно, как ему удалось научить ее отчаянно защищаться и придерживаться своей линии во время их разговоров. В этом смысле душа его была за нее спокойна. Это качество их объединяло.

– Неужели тебе не нравится общаться с детьми, заводить друзей?

– Не очень. Я для них что-то вроде живого талисмана. Общаясь со мной, они доказывают самим себе, какие они хорошие. Возвращаясь вместе со мной из школы, получают возможность похвастаться родителям, какие они толерантные, что идут рядом с этой тощей, корявой девчонкой, которая шатается из стороны в сторону, словно вот-вот упадет. Они считают, что выполнили свой долг, и больше меня не приглашают.

Звякнул таймер микроволновки, и он сел с тарелкой напротив дочери. Кусок с трудом лез в горло.

– Мне казалось, что твои учителя и одноклассники относятся к тебе с уважением.

– Потому что они сейчас считают меня умной, а когда я впервые открыла рот, чтобы что-то сказать, подумали, что я идиотка. Я разговаривала как идиотка. Я немного задыхалась, и у меня была грудь – не подумай, что грудь для меня что-то значит, папа. Пожалуйста, не покупай мне всякие лифчики с подложками, у меня все равно никогда не будет парня. Понимаешь, все считают поразительным, что я вообще умею строить предложения. И что я похожа на Стивена Хокинга.

Папа, ты даже не представляешь, сколько раз я слышала, что разговариваю в точности как он. Ничего себе комплимент! Он похож на дебила.

– Могло быть и хуже.

Джексон подул на кусок колбаски и мысленно извинился. Разумеется, слова о том, что она очень умная, – полная чушь. Она рисовалась перед ним, говоря о том, какой умной ей надо быть, чтобы понять, что в глобальном смысле она не такая уж и умная.

– Я получаю лучшие оценки, чем заслуживаю. Пишу я отвратительно. Печатать не умею. Но ни у кого из учителей не хватает смелости меня завалить. Такое впечатление, что они боятся быть арестованными за это. Все это похоже на дискриминацию.

Поскольку ее сочинения всегда несли в себе какой-то тайный смысл, порой несколько комический, а мысли имели явное сходство с анархичными высказываниями отца, Джексон немного обиделся.

– Твои работы короткие, но куда более оригинальные, чем у твоих одноклассников, уж в этом можешь мне поверить.

– Возможно, – кивнула Флика. – Но этим тормознутым все равно. Они будут охать и ахать, если я смогу открыть пачку с хлопьями. Меня все боятся. Всех уже предупредили, что я могу «расстроиться». Знаешь, так говорит мама, спокойно, ласково, когда хочет меня связать. Если в школе когда-то увидят мой приступ, они испытают ужас. Как в «Сумеречной зоне», когда маленький мальчик превращал всех, кто с ним спорил, в «Джека из коробочки»* или отправлял на кукурузное поле. Поэтому никто не велит мне замолчать и не накажет за невыполненное задание. – Флика смяла лист и бросила шарик в мусорную корзину.

Она промахнулась.

* «Джек из коробки» – популярная детская игрушка; коробка с фигуркой, выскакивающей, когда открывается крышка.

– Вот баскетболиста из тебя бы не вышло, – усмехнулся Джексон, поднимая бумажный мячик с пола.

Ему казалось, что листок надо разгладить и положить на стол, но какой в этом смысл? Он выбросил его. Дочь была права, права во всем; она уже великолепно знала разложение на множители переменных величин, с которыми будет иметь дело в жизни. Он обязан настоять на своем и убедить ее, что ей, как и другим детям, необходимо обладать хотя бы элементарными знаниями. Он всегда делал Флике замечание, чтобы она не употребляла плохие слова, но был не настолько придирчив, как большинство родителей, и она могла позволить себе выражаться так, как и отец.

Однако разрешить Флике не делать уроки и материться в присутствии отца косвенно означало бы позволить и в дальнейшем переходить допустимые границы. Он любил ее, но порой она была несносна. Он любил и тот факт, что она была несносна, что давало ей право вести себя еще более несносно.

Тем не менее Джексон верил в силу образования, потому как сам пренебрегал этим, когда учился. Он презирал учителей, был уверен, что знает больше их, и лишь спустя годы пришел к выводу, что они все же смогли его кое-чему научить, когда он был еще совсем молод, чтобы оценить необходимость образования. В зрелом возрасте он старался заучивать все услышанное и прочитанное, но чувствовал, как ему не хватает знания самых азов; он не мог упорядочить полученную информацию, разложить по полочкам, у него получалось лишь сбросить все кучей в одно большое хранилище в голове. Все факты, найденные им в Сети, казалось кощунственным подвергать сомнению, Интернет был своего рода Библией: ты найдешь железные доказательства всему, чему пожелаешь, если хорошенько поищешь. Поступать в колледж казалось пустой тратой времени, когда «Нак» был завален заказами, да и у Шепа не имелось диплома, так ведь? Университетское образование – это уж совсем ерунда. Интуиция подсказывала, что если он и решит получить высшее образование, то только лично сможет убедиться, что это полная ерунда.

Единственное, что его по-настоящему беспокоило, – это слова. В тридцать с небольшим Джексон разработал целую систему пополнения словарного запаса, вызывая немало насмешек среди работников «Нака», поскольку считал словосочетание «счастливый домовладелец» оксюмороном: «Окси… что, профессор; наши клиенты тупые, пустоголовые болваны». (Времена изменились, пришли новые рабочие, он даже немного скучал по колким шуткам в свой адрес. Введение санкций против нелегальных эмигрантов из Гондураса не соответствовало нормам.) Но заучивание слов в зрелом возрасте разительно отличалось от восприятия всего нового в детстве. Их значение было словно отделено от них самих, ему приходилось несколько раз прочитать вслух значение слова гегемония (интересно, в середине «г» произносится мягко или твердо?), прежде чем уверенно употреблять его в речи, обычно уже тогда, когда необходимость отпадала. Поскольку слово корова было синонимично большому домашнему животному, то слово вроде и не существовало. Если бы он знал, как ему пригодится это в будущем, все детство сидел бы и заучивал наизусть словари.

– Папочка, мне стало плохо в лаборатории, пришлось уйти раньше! – Хитер влетела в кухню и направилась прямиком к холодильнику за стаканчиком «Дав».

За последние несколько месяцев Хитер поправилась еще фунтов на пять. Черт, ничего не поделаешь. Только дай им свободный доступ в кладовку, и они начинают набирать вес. Стараешься следить за питанием, они становятся нервными, едят тайком и тоже поправляются. Может, им с Кэрол стоит радоваться тому, что Хитер не соревнуется со старшей сестрой, кто из них тоньше, иначе она могла бы умереть от дистрофии.

– Но сейчас с тобой все нормально? – поинтересовался Джексон.

– Не совсем. – Хитер немного умерила свой пыл, но лицо ее при этом приобрело жалостливое выражение. – Голова до сих пор кружится.

– Если ты неважно себя чувствуешь, может, не стоит есть мороженое?

– У меня, скорее всего, понизился уровень сахара в крови. Кимберли постоянно ест сладкое, иначе она падает в обморок. Папочка? – Хитер забралась к нему на колени. Когда ее внушительная попка коснулась определенной части тела, его пронзила такая боль, что слезы едва не хлынули из глаз. Он попытался осторожно подвинуть дочь. – У меня проблемы с концентрацией внимания на уроках, я очень беспокоюсь. Может, мне увеличить дозу кортомалофрина?

Господи, она уже не первый месяц ищет причину плохой успеваемости. Правда в том, что Хитер не обладает задатками яркой личности, как ее сестра, возможно, уровень ее IQ весьма средний, что и создает проблемы в классе.

Странно, если ты немой, то это считается твоей проблемой, а если у тебя синдром дефицита внимания, то это уже медицинский диагноз. В случае неспособности ребенка к обучению он не получает никаких привилегий, как, например, дополнительное время на контрольных работах, и глупые и умные должны сдать работы до того, как прозвенит звонок. Черт, неспособные дети все же должны получать дополнительное время, поскольку им требуется принимать лекарства, чтобы успевать по всем предметам.

– Возможно, – ответил Джексон. – Но тебе не кажется, что стоит просто уделять учебе больше внимания?

– Не поняла.

– Концентрация внимания – это не процесс в организме. Это то, что ты регулируешь самостоятельно. Заставляешь себя делать. Как ты сама можешь заставить себя, например, не ерзать.

– Как?

Джексон задергал коленом, на котором сидела дочь, и Хитер заохала «ух-хух-ух-хух-ух-хух» и засмеялась.

– Не ерзай!

– А я ерзаю! И как ты говоришь, не могу остановиться! – Он тряс коленями до тех пор, пока ей это окончательно не надоело, и она не встала. – Видишь? Ты можешь сделать то же самое с вниманием. Учитель обсуждает с классом прочитанное, а ты сидишь и думаешь о мороженом и мечтаешь скорее его съесть. А ты попробуй забыть о еде и переключить внимание на то, что говорит учитель.

– Все не так просто. Я уверена, мне необходимо принимать больше кортомалофрина. – Хитер вновь опустилась отцу на колени и закрутила головой. – Фу, чем это так воняет! – воскликнула она и встала.

Флике повезло, что у нее нарушено обоняние.

– Послушайте меня обе, – сказал Джексон, доставая из кармана пиджака несколько сложенных листков. – Не хотите поиграть?

– Мы не сможем играть, – ответила Хитер. – В кухне нет компьютера.

– Для этой игры компьютер не нужен. Это интеллектуальная игра. Один мой друг прислал мне по почте школьный тест 1895 года. Представляете, как давно это было?

Хитер поморщилась:

– В стародавние времена?

Даже сквозь толстые стекла очков было видно, как Флика вытаращила глаза.

– Полагаешь, пятиклассник сможет вычесть 1895 из 2005 без калькулятора?

– Так, Флик, если будешь издеваться над сестрой, попробуй сама справиться с заданием для учеников на два класса младше тебя.

– На три, – пробурчала Флика. – Если бы я не провела столько времени в больнице, уже была бы старшеклассницей.

– Что ж, на три. Смотри, это задание в 1895 году должен был выполнить каждый ученик школы в Салине, в Канзасе, чтобы перейти в девятый класс. В такой глухомани. На краю мира. А мы живем в Нью-Йорке, почти в центре вселенной, поэтому должны быть умнее и образованнее всякой деревенщины с Запада, верно?

– Верно! – воскликнула Хитер.

– Мы живем во времена технического прогресса и поэтому должны обладать куда более глубокими знаниями, чем люди сотни лет назад, верно?

– Верно! – согласилась Хитер.

Флика с сомнением отнеслась к предложению отца и не разделила всеобщий восторг. Она чувствовала некий подвох и с подозрением покосилась на листочки с заданием.

– Итак, Хитер, для тебя это, безусловно, сложное задание, поскольку оно предназначено для детей на три года старше. Но Флика должна справиться с ним без труда, поскольку уже давно прошла этот материал. Начнем с первого вопроса, он очень простой. «Перечислите девять правил написания слов с большой буквы».

– Мое имя! Мое имя! – закричала Хитер.

– Отлично. Это первое. А еще восемь?

По выражению лица Флики он понял, что она размышляет, стоит ли ввязываться в игру. Поскольку ее все считали несколько заторможенной, ей хотелось воспользоваться случаем и доказать обратное.

Она пожала плечами:

– Страны. Города. Штаты.

– Хорошо. Думаю, ребята из Канзаса согласились бы, что географические названия можно объединить в одно правило.

– Мистер, миссис и тому подобное, – сказала Флика. – Первое слово в предложении.

– Умница. – Джексон чувствовал себя идеальным отцом. – Мы насчитали четыре правила. Осталось пять.

– Когда пишешь письмо по электронной почте и ругаешься! – сказала Хитер.

– Верно, но в 1895 году не было электронной почты, а значит, это не считается.

– Заголовки книг и фильмов, – продолжала Флика. – Названия организаций.

– Великолепно. Осталось три. Тишина.

– Мне уже надоело.

– Тебе не надоело, Флика, просто ты не думаешь.

Она могла бы сослаться на то, что необходимо закапать капли в глаза, но в создавшейся ситуации это выглядело бы бегством.

– Ладно. Давайте перейдем к следующему заданию, – предложил Джексон. – «Назовите модифицируемые и немодифицируемые части речи».

– Черт возьми, что такое модифицируемые? – проворчала Флика.

– Следи за моими губами, – ответил он, все больше вживаясь в роль Настоящего Отца. – Не спрашивай меня, я всего лишь читаю вопросы теста. Но хоть части речи ты можешь назвать?

– Визжать и шептать? – спросила Хитер. Флика сверкнула глазами.

– Это как слова-названия и слова-действия?

– Это называется существительные и глаголы. Только не говори мне, что в десятом классе вы до сих пор говорите слова-названия и слова-действия.

– Ну да. Я тут ни при чем, – пожала плечами Флика.

– Да уж. Но я, девочки, выплачиваю бешеные налоги, чтобы вас хоть чему-то научили, и не хочу, чтобы всякие неучи преподавали вам грамматику.

– Как только ты вошел, я сразу сказала тебе, что мне не нужно все то дерьмо, которое мы проходим. Это пустая трата их времени и моего.

– Система образования не рассчитана на тех, кто собирается умереть к двадцати годам, – фыркнул Джексон. Ему не следовало этого говорить, но Флика всегда так грубо отзывалась о своих перспективах на будущее, и он часто не мог сдержаться, чтобы не ответить такой же грубостью. Кроме того, боль в паху становилась нестерпимой, лишая его терпения и способности рассуждать здраво. Он постарался взять себя в руки и вернуться к игре. – Перейдем к математике, – произнес он. – «Глубина вагона два фута, длина десять футов, ширина три фута. Сколько бушелей пшеницы поместится в вагон?»

– Мне нужен перерыв, – заявила Флика.

– Не нравится задача? Давай другую: «Партия пшеницы весит 3942 фунта, какова будет ее общая стоимость при цене пятьдесят центов за бушель, за вычетом тары, весящей 1050 фунтов?»

– Что за дерьмо, – поморщилась Флика. – Это математика для неотесанных мужланов с фермы. Им больше ничего не надо знать в этом Канзасе.

– Хорошо, вот вопрос, который вполне актуален и в Нью-Йорке в наши дни: «Каков будет процент прибыли от суммы 512,60 доллара за восемь месяцев и восемнадцать дней при ставке семь процентов?» Начинайте. Можешь взять ручку. А знаешь, если хочешь, я даже разрешу тебе пользоваться калькулятором.

Флика скрестила руки на груди.

– Ты знаешь, что у меня плохо с математикой.

– А как насчет географии? «Перечислите все страны Европы и назовите столицы».

– Хватит, папа, я поняла. Мы все идиоты, а в «стародавние времена» все были гениями.

Но Джексон был настолько увлечен тестом, что не мог оторваться.

– «Расскажите, что вы знаете о нижеперечисленных объектах: Монровия, Одесса, Денвер, Манитоба, Хекла, Юкон, Хуан-Фернандес, Аспинуолл и Ориноко».

Поскольку он с трудом произнес слово «Ориноко» – черт знает, что это вообще такое, – Флика встрепенулась:

– Ты сам не знаешь, что это такое.

Джексон рассмеялся и уже был готов сознаться, что мог ответить на два-три вопроса из всего пятичасового теста, когда в кухню вошла Кэрол.

– Зачем ты пытаешься доказать собственным детям, что они бестолковые?

– Ничего подобного! Я пытаюсь объяснить, что им не хватает образования, а это не одно и то же.

– Готова поспорить, они этого не поняли. – Кэрол взяла у него листок. – Что это? «Общая сумма с округа номер тридцать три 35 ООО долларов. Сколько следует заплатить за семь месяцев за школу при стоимости 50 долларов в месяц плюс 104 доллара на мелкие расходы?» Умоляю тебя. И это в восьмом классе? Кто это решил тебя надуть? Хитер, не пора ли чистить зубы?

– Никаких шуток. Это настоящий тест.

– С чего ты взял? – усмехнулась Кэрол. – Ты веришь всем чатам и всему, что приходит на твой ящик.

– Мы платим достаточно, чтобы наши дети что-то знали. А они настолько изнеженны, что Хитер не может получить даже нормальную отметку. Что обычно написано у нее в табеле? «Выполнено с помарками», «выпилено с посторонней помощью». Там нет даже «не выполнено», «выполнено, но неудовлетворительно». А ты читала новость: учителям теперь запретили использовать ручку красного цвета. Красный слишком агрессивный цвет, поэтому теперь они исправляют ошибки более сдержанным зеленым. Они отменили звонки на уроки и перемены, чтобы сделать обстановку более «доброжелательной». Представь, Хитер вырастет, пойдет работать, и босс отчитает ее за опоздание или поручит какое-нибудь задание, у нее возникнут проблемы, поскольку она его не выполнит, потому что у нее не было настроения. И как она тогда поступит? Спрыгнет с моста?

– Если в твое время порядки в школах были жестокие, дети были настроены друг против друга, – сказала Кэрол, – совсем не значит, что твои дети тоже должны страдать от унижения.

– Но это навязанное мнимое самоуважение – да, у них нет проблем с чувством собственного достоинства, но лишь до тех пор, пока ты собой доволен. Сейчас их убеждают, что они все дары Божьи, они верят в это, словно заколдованные. И я читал статью не в чате, будь уверена, а в «Нью-Йорк таймс», которую ты боготворишь, полагаю, ты еще в ней не разочаровалась. Они проводили опрос среди корейских и американских детей, считают ли они себя хорошо знающими математику; тридцать девять процентов американцев ответили, что знают ее великолепно. Только шесть процентов корейских школьников сказали, что знают ее нормально, а остальные признались, что совсем не знают. Но если посмотреть на результаты их тестов, выясняется, что корейские дети на несколько шагов впереди американских. Ученики в этой стране не страдают манией величия.

– Поэтому ты решил заставить наших детей стыдиться самих себя, что, кстати, не заставит их лучше учиться.

Лишь быстрые, нервные движения Кэрол говорили о том, что она не в себе от бешенства. Она с грохотом запихивала тарелки в посудомоечную машину, всем своим видом демонстрируя, что с большим удовольствием расколотила бы их о пол.

– Эй, чоризо с нутом удалось на славу.

– Пожалуйста, не пытайся меня умаслить. Флика, ты сделала домашнюю работу по математике?

Старшая дочь не решилась повторить «мне-не-надо-делать-эту-дурацкую-математику-потому-что-я-скоро-умру», зная, что на мать это не действует.

– Я… закончила, – мрачно сказала она. К счастью для Флики, голова матери была занята другими проблемами.

– Как Глинис? – равнодушно спросила Кэрол, словно ее это и не очень волновало.

– Немного лучше. Переживает, что пришлось выписаться раньше положенного, поскольку страховая компания настаивала. Впрочем, ты все знаешь, раз видела ее вчера.

– Ее все еще мучают боли. Я тоже считаю, что ей было лучше еще немного полежать в клинике. Представляю, сколько ты пичкал ее своими реакционными правыми взглядами.

– Мои политические взгляды вовсе не правые. И Глинис не могла сказать, что я ее «пичкал». Она зла на весь мир, для нее в радость поговорить с человеком, настроенным как и она.

– Джексон, ты отлично понимаешь, что такое поведение неуместно.

Джексон терпеть не мог слово неуместно, используемое в наши дни повсеместно, чтобы пристыдить людей и заставить их почувствовать себя ничтожествами. Хочется сразу проверить, чистое ли у тебя белье. В значении слова был скрытый подтекст, некая умышленная неопределенность, словно ты сделал что-то настолько отвратительное, что об этом неприлично говорить вслух. Оно заставляло посмотреть на простое действие сквозь спектр моральных норм. Беспрестанное апеллирование словом неуместно придавало легкий гламурный блеск тому, что на самом деле было не чем иным, как регрессивным конформизмом. Употреблять это наречие особенно любили параноики, которые не упускали возможность предать позору педофилов, подвергнуть репрессиям любое проявление сексуальности и пропагандировать среди детей свои чопорные викторианские взгляды. Ему было неприятно, что это слово употребляет его собственная жена, так же как было бы неприятно, если бы она вернулась после посещения общественного бассейна с бородавками по всему телу.

Кэрол размашисто терла тряпкой столешницу, безмолвно давая понять, что вместо того, чтобы тратить время на бесполезные тесты для восьмиклассников, он мог бы навести порядок на кухне. Ее негодование было не совсем искренним, поскольку она в некотором роде испытывала чувство благодарности за то, что ей есть чем заняться. Без постоянных стирок, оплаты счетов, присмотра за*вечно сопливыми детьми, которым постоянно требуется то закапать капли и надеть жилет, то просто человеческое внимание, Кэрол сошла бы с ума. Чем больше она думала о ведении хозяйства как о тяжком наказании, тем больше зависела от нескончаемых обязанностей, не оставляющих ей времени на безделье, к которому она не привыкла. Усердие Кэрол имело некоторое сходство со стремлением развивать кипучую деятельность матери Глинис, с той лишь разницей, что Хетти с мрачной настойчивостью пыталась самоутвердиться; Кэрол было просто необходимо постоянно служить кому-либо. Ее альтруизм граничил с самопожертвованием. Ей в голову не приходило, что можно сделать что-то для личного удовольствия, к чему все эти жертвы? Он с тоской подумал, что все эти годы она, возможно, путала два понятия: получение удовольствия и услужливость.

Кэрол достала упаковки таблеток. Хитер пошла готовиться ко сну, а Флика до сих пор копалась у стола, дольше обычного выковыривая таблетки из блистера. Девочки обожали вмешиваться в чужие дела и сейчас интуитивно чувствовали: что-то произошло. Флика знала, как мама не любит проявления ее чрезмерного любопытства, но ничего не могла с собой поделать. Перекладывая оставшийся нут, Кэрол зло бросила Джексону:

– Теперь ты доволен.

– Меня совсем не расстроило происходящее, – ответил он, положив ноги на стул, и принялся за пиво, испытывая при этом невыносимое желание залезть в штаны и почесаться. – Хотя у меня складывается впечатление, что ты хотела сказать совсем другое.

– Ты смотрел новости?

– А что? – Джексон немного расслабился. Кэрол не станет обсуждать при Флике ничего серьезного. В последнее время любой их разговор порождал в нем томящее чувство вины, и теперь он был благодарен жене за стремление сменить тему, как и она ему за невымытый пол. – Почему я должен радоваться, что Терри Шиаво умерла?

Все доводы родственников были исчерпаны, и, по требованию мужа, аппарат искусственного питания был отключен две недели назад. Бедная женщина протянула даже дольше, чем ожидали врачи.

– Закончены неоправданные расходы, – продолжала Кэрол, – теперь можно отправить медикаменты и ее постельное белье в Африку, как и хотели вы с Шепом.

– Откровенно сказать, я рад за нее. Наконец-то закончились мучения, – сказал Джексон.

– Но ведь ты сам говорил, что она ничего не чувствовала. Она вовсе и не жила, с твоей точки зрения. О каких страданиях тогда идет речь?

– Любимая, я не понимаю, почему эта история так тебя взволновала. Ты даже не была с ней знакома. Разве она приходилась тебе близкой подругой? О ее прошлом, о том, каким человеком она была, газеты писали лишь вкратце.

– Тем не менее она была живым человеком; и это самое главное! А ее убили. Это все равно что пустить ей пулю между глаз.

– Но ведь не я ее убил. Что ты на меня-то злишься?

– Ты ее убил. Твое мировоззрение ее убило. Эта женщина уже не красива, никому не нужна, давайте выдернем вилку из розетки! С кем еще ты бы предпочел поступить так же? Кто еще тебе неудобен или дорого обходится? Старики? Или дети с болезнью Дауна? Может, отправишь их в газовую камеру за то, что они не смогли пройти твой тест для «восьмого класса»? Ты ступил на скользкий путь!

– Оставь эти рассуждения про «скользкий путь», – повысил голос Джексон. – Мы все идем по «скользкому пути», нравится нам это или нет. Странно, что мы еще умудряемся держаться на ногах. Мы убиваем людей. Серийным убийцам делаем смертельные инъекции, косим огнем Талибан в Афганистане…

– Можно подумать, я в силах это прекратить, – сказала Кэрол и осторожно покосилась на Флику. Сейчас уже было поздно выдворять ее из кухни и объяснять, что в свои шестнадцать она не имеет права принимать участие в обсуждении злободневных тем вместе с родителями.

– А я рада, что она умерла, – сказала Флика.

– Флика, не смей такое говорить. Никогда. Ни о ком. Это отвратительно.

– Что в этом отвратительного? Мозг Терри Шиаво давно умер, от нее никому никакой пользы. Она была жирная, не могла ходить, только ворочалась в постели.

– Значит, теперь надо уничтожить всех полных людей?

– Я уверена, если бы эта женщина знала, во что превратится, она сама бы выдернула вилку.

– Не нам судить, что хорошо, что плохо, – сказала Кэрол, – и что люди думают, когда уже не могут говорить. Человеческая жизнь – это святое, какой бы она ни была.

– Ничего в этом нет святого, – жестко парировала Флика. – Очень часто она убогая. Вся шумиха вокруг Терри Шиаво не заслуживает большего внимания, чем крики: «Ой, я наступила на жука».

Флика определенно хотела завести мать еще больше, чтобы та не сдержалась и перешла все грани; это был негласный сговор между Фликой и отцом, оба умирали от желания увидеть Кэрол вышедшей из себя. Кэрол никогда бы не позволила себе такое поведение, чтобы не «расстроить» дочь. Хотя все замечания родителей, кажется, только и нужны для того, чтобы расстроить ребенка. Если этого не добились, значит, цель не достигнута. Но как могла Кэрол быть строгой матерью, когда она больше всего боялась, что установка строгих границ и правил может вызвать у больного СВД анафилактический шок.

– А ты? – холодно спросила Кэрол. – Ты бы хотела, чтобы кто-то раздавил тебя, как жука?

Флика знала, что этого лучше не говорить, однако сняла очки и потерла глаза.

– Иногда я ощущаю себя жуком. Не понимаю, почему жизнь считается чем-то прекрасным. Мне она кажется гадкой и отвратительной. Честно говоря, я с трудом ее терплю. Терри Шиаво повезло.

Если бы у Флики не было СВД, Кэрол наверняка дала бы ей пощечину. Но Флика была больным ребенком.

– Жизнь прекрасна по сравнению с альтернативным состоянием, – предположил Джексон.

– Откуда ты знаешь? – спросила Флика. – По мне, так «альтернативное состояние» звучит лучше.

– Милая, ты устала, – сказала Кэрол. – Пойдем спать.

– Да, я устала, – фыркнула дочь в ответ. – От всего. От этих нежностей. Капель в холодильнике, оттого, что не могу нормально гулять по школьным коридорам…

– Нам пришлось вести долгие переговоры с министерством… – начала Кэрол.

– Я знаю, это «невероятная удача», что они согласились за нее платить, но каково мне с ней? Лаура – полная дура и ходит за мной по пятам. Не дает вздохнуть. Она все время боится, что я споткнусь или начну задыхаться, а ее выставят виноватой. Всегда называет меня «дорогуша» или «тыковка», а меня это раздражает. Мне надоело спать с оксиметром на пальце. Постоянно слушать идиотское пищание. Его сигнализация орет на весь дом и всех будит. А в большинстве случаев со мной все в порядке, просто прибор сошел с ума. Сколько можно спать с кислородной маской на лице. Я даже не могу перевернуться на живот, потому что оттуда торчит трубка. Приходится всегда заводить будильник на час ночи и на четыре утра…

– Послушай, – попытался перебить ее Джексон, – мы тебе говорили…

– Я уже слышала, что вам «приятно заполнять мешок едой». Но я больше так не хочу! Я хочу, чтобы в доме все спокойно спали! Вы не высыпаетесь годами. Вскакиваете среди ночи, потому что надо дать ребенку еще баночку питания. Все равно что ездить на разваливающейся машине, у которой постоянно течет масло. Дело в том, что я сама от этого устала. От всего этого дерьма.

– Конечно, это все дерьмо! – воскликнул Джексон, обнимая дочь; она такая тоненькая и хрупкая, что забываешь о ее возрасте. – Но это наша жизнь. Вы с Хитер единственное, что у нас есть. Так что давай держись!

Порой Флика и сама забывала, что ей уже шестнадцать, и сейчас она прижалась к отцу, он подхватил ее на руки и понес наверх.

* * *

– Не переношу, когда она говорит такие вещи, – сказала Кэрол, когда они ложились в постель. – Понимаю, она не хотела сказать ничего плохого, возможно, она в в таком настроении после клонопина или депакота. Они оба вызывают «суицидальные мысли», таков побочный эффект. Она и сама не понимала, что говорит, но тем не менее мне очень неприятно.

– Возможно, она имела в виду совсем не то, что ты поняла.

– В таком случае она очень жестока. Кто о нас подумает? Все время напоминает нам о том, как ей трудно, словно мы сами этого не знаем. Она использует СВД, чтобы воздействовать на нас.

– Разумеется. Мы все пользуемся тем, что под рукой, верно? – Когда Кэрол расстегнула бюстгальтер, Джексон ощутил легкий толчок, а затем острую нестерпимую боль в паху.

– Что за запах? Джексон зашмыгал носом.

– Ничего не чувствую.

– Он преследует меня весь вечер. И в кухне так пахло. Я уже думала, что в кладовке что-то протухло, а теперь тот же запах и в спальне.

– Ох, – проблеял Джексон, – у меня что-то живот пучит, может, от нута.

– Я знаю, какой запах бывает в таких случаях, Джексон. Это не аммиак, это еще хуже. Похоже на запах тухлятины.

Он поежился и пожал плечами:

– У тебя всегда было превосходное обоняние. Я ничего не чувствую.

– Как думаешь, может, под дом заполз какой-нибудь зверек и умер? Может, кошка или енот. Если вонь не выветрится, придется тебе залезть и проверить.

– Хорошо, когда в доме есть опытный мастер. С такой веселой работкой я каждый день сталкиваюсь в «Наке». – Откинув простыню, Джексон направился в ванную.

– Опять начинаешь, – проворчала Кэрол.

– Что? – прокричал он, стараясь заглушить звук льющейся мочи; струя словно обжигала его изнутри.

– Закрывать дверь, когда писаешь. Ты так делаешь уже несколько недель. С чего это ты такой стеснительный? Я тысячи раз видела, как ты писаешь.

На прошлой неделе Кэрол попыталась войти в ванную и обнаружила дверь запертой. Это было не принято; она решила, что муж сошел с ума – он стал путано объяснять, что привык запирать за собой дверь на работе, а сейчас просто не подумал; на его счастье, она не вспомнила, что в кабинках с писсуарами в офисе просто-напросто нет дверей. В любом случае, чтобы не вызвать излишних подозрений, в будущем ему следовало быть внимательнее. Сегодня она вошла внезапно.

– Да ладно, – кокетливо произнесла Кэрол. – Ты же знаешь, мне это даже нравится.

Он в последнюю минуту успел натянуть штаны.

– Поздно! Придется подождать следующего раза.

– Я уже с нетерпением жду.

Кэрол обняла его за талию и прижалась к спине обнаженной грудью. Господи, он рассчитывал, что его тайна если и раскроется, то не так скоро, и ведь уже близок тот день, когда «кожная инфекция» должна пройти. Кэрол может не купиться на его объяснения.

Однако он решил, что сможет продержаться еще несколько вечеров, так бывает, когда из пустого тюбика с зубной пастой, к большой радости, удается выдавить еще пару сантиметров.

– Я бы с удовольствием, солнышко, – сказал он, поспешно застегивая пуговки на трусах, – но ты же знаешь, что сказал врач.

Он чувствовал, как Кэрол внутренне напряглась и опустила руки. Увлекая ее в спальню, Джексон едва сдерживал внутреннюю дрожь. Неужели настал момент, когда следует признать, что тюбик «Колгейта» окончательно опустел.

– Не все кожные заболевания заразны.

– Ну, ведь это-то заразно. – Ему было немного не по себе, словно он плохо продумал все вопросы и ответы.

– Я искала в Гугле название твоей болезни. Ни одного совпадения.

– Я же говорил, – он снял часы и повернулся спиной к жене, – она очень редкая.

– Невозможно, чтобы названия заболевания, которое обнаружили у нескольких человек, не было в поисковой системе.

– Может, ты неверно написала.

– Генитальный кортамакриас, так? – Господи, название его ложного скрофулеза до смешного схоже по звучанию с кортомалофрином Хитер, ему ни за что нельзя сдаваться. – У этого слова не так много вариантов написания. Я их все перепробовала.

– Похоже, Ай-би-эм понапрасну платит людям деньги! Она не оценила его шутки.

– Это не объясняет, почему я ничего не нашла. Простая сыпь не может быть настолько опасна. А если все действительно так плохо, тогда мне тем более надо посмотреть. Эта часть твоего тела отчасти и моя тоже.

– Я не могу переступить через мужскую гордость. – Джексон осторожно стянул слаксы, чтобы ненароком не сползли трусы. Они уже растянулись от носки, да и трикотаж был достаточно тонкий. – Мазь мне помогает, просто надо лечиться дольше, чем я предполагал.

– Какая мазь?

– Просто мазь! Господи, к чему этот допрос с пристрастием, когда я всего лишь забочусь о тебе? – Воистину лучшая защита – нападение, смешение ужаса и обиды – для большего эффекта Джексон всплеснул руками. – Мне тоже неприятно спать рядом с тобой обнаженной в трусах. Мне тоже нужен секс. Но я не имею права рисковать твоим здоровьем, да и своим то…

И тут случилось то, что и должно было случиться. Кэрол воспользовалась тем, что он размахивал руками, потянулась и стащила его трусы до колен. Отшатнувшись, она сделала шаг назад и закричала.

Кэрол нельзя было назвать впечатлительной особой; она с легкостью сама могла бы спуститься в подвал с фонариком, чтобы поискать случайно попавшего туда енота, по складу характера она больше подходила для этого, чем муж. Честно говоря, он раньше никогда не слышал, чтобы она так кричала. И очень испугался. Ужас, застывший на ее лице, был связан не с чем иным, как с видом его пениса.

Прежде всего, он был неприятного цвета. Красный, но не того бодрящего розовато-красного цвета, который приобретал в моменты физической активности, а багрянистого, как кусок сырой печени.

Плоть была воспаленной, неправильной формы, желтоватая жидкость сочилась из нее тонкой струйкой. Отвратительный запах стал более отчетливым и быстро распространился по всей комнате. Осознание собственной ущербности вызвало у Джексона тошноту. Отвратительное животное добралось с нижнего этажа до самого верха.

Хуже всего было то, что форма его пениса даже отдаленно не напоминала пенис.

Откровенно говоря, он никогда не был озабочен размерами, как многие мальчики в определенном возрасте. Однажды, когда ему было лет восемь, девочка на игровой площадке увидела, как он писает в кустах, и завизжала приблизительно так же, как сейчас Кэрол. Вероятнее всего, она просто впервые увидела пенис.

– Ой, что это за штука? Какая гадость! – воскликнула она и убежала прочь.

Был и еще один случай, в подростковом возрасте. У него уже начался пубертатный период. Он тогда вышел из душа в раздевалке после физкультуры и слегка замерз. Тем не менее старшие ребята посмотрели на него и не удержались от насмешек: «Похоже, ты засунул в штаны маленькую морковку и пару бобов». После этого к нему накрепко прилипло прозвище «вегетарианец», вполне невинное на первый взгляд, что позволяло одноклассникам избежать наказания за сквернословие и травлю, доведись учителям его услышать. С тех пор слово пенис стало для него синонимом чего-то нелепого и ничтожного. Сколько Джексон себя помнил, собственная пятая конечность казалась ему предательски чужеродной. И это ощущение отстраненности от предмета позволяло ему всячески экспериментировать с ним.

Он никогда не понимал, почему женщины считают его пенис весьма привлекательным – с тонкой сморщенной кожей, шарообразными отвисшими яичками, густо покрытыми волосами, маленькой грибной шляпкой на конце, которая, по его мнению, не имела ничего общего с нормальной мужской плотью. В состоянии покоя он выглядел поникшим и безвольным; в приподнятом настроении нахальным, покачивающимся из стороны в сторону, словно желающим привлечь внимание. Он никогда не верил в искренность симпатии к нему Кэрол; она была по натуре человеком добрым, а посему не вызывающим доверия. Видимо, человеколюбие Кэрол имело свои пределы, поскольку она даже не пыталась скрыть своего отвращения, и у него существовали определенные границы недовольства своим фаллосом. Он предпочитал придерживаться в этом вопросе своей версии.

Комковатая опухоль между ног была похожа на надувные фигурки животных, которые дети любят скручивать из трубок на день рождения. Там, где обычно было утолщение, плоть съежилась, а в узком месте, наоборот, стала неестественно толстой, покрывая всю верхнюю часть. У основания его толстого пениса появились валики, с одной стороны большие, чем с другой, будто выросло третье яичко. Головка казалась маленькой, словно крошечный леденец. Он весь как бы удлинился. Создавалось впечатление, что пенис растет непосредственно из яичек. Открывающаяся картина резала глаз, как надписи на стенах мужского туалета. Воспаленное, раздутое, с сочащейся субстанцией, его мужское достоинство было похоже на гноящуюся конечность, пораженную гангреной, которую врачи во время Гражданской войны ампутировали до основания.

– Что ты наделал? – произнесла Кэрол, едва переводя дыхание.

– Мам? – послышалось за дверью. – Что случилось?

– Хитер, дорогая, возвращайся в постель. Мама просто увидела кое-что и испугалась. Это мышь.

– Ой, я так боюсь мышей! Вдруг она заберется ко мне в кровать!

– Нет, милая, эта мышь не тронет ни тебя, ни маму, это уж точно. Знаешь, это оказалась совсем и не мышь. Просто носок. Свернутый и вонючий носок, но я не смогла сдержаться. Извини, что напутала тебя. Иди спать.

Со спущенными до колен трусами Джексон чувствовал себя унизительно, поэтому воспользовался моментом и сбросил их, пока Кэрол разговаривала с Хитер. Он уселся на край кровати, прикрыв промежность руками.

– Я не хочу больше будить детей, – прошептала Кэрол. – Ты должен ценить, что мне удалось сохранить внешнее спокойствие. Внутри меня все до сих пор кричит от ужаса.

Когда она надела халат и дважды завязала пояс, Джексон понял, что должен был надеть трусы, пока имел такую возможность. В данный момент его положение было весьма невыгодным. Ему приходилось вести разговор голым, поскольку одеваться, будучи разоблаченным, представлялось ему чем-то вроде сокрытия улик – все равно что прятать в карман шоколадный батончик в магазине, когда тебя уже поймали на воровстве. Он и не помнил, когда последний раз ощущал себя нашкодившим маленьким мальчиком.

– Я верно предположила, что ты сам это сделал с собой? Что это было? Ты повредил свой пенис на работе и постарался скрыть инцидент?

Тон ее при этом стал ледяным: «предположила». И она никогда раньше не называла его пенис. Кэрол не была ханжой, поэтому предпочитала называть его ласковыми словами. Но то, что находилось сейчас у него между ног, было именно пенисом – раздражающее слух сочетание мягкого «п» и твердого «н», тягучего «и» и змеиного «с».

– Я думал…

– Ты сделал одну из этих отвратительных операций?

– Мы столько спама получаем по электронной почте и…

– Реклама по теме удлинения полового члена – одна из причин, почему Бог создал клавишу «Удалить». Только не говори мне, что ты нашел эту дрянь в Интернете.

– Нет! Я получил направление. Все же я думаю, они не делали бы такую рассылку, если бы у них не было… То есть ведь многие это делают.

– А еще очень многие употребляют героин. Очень много людей совершает самоубийство. Многие нарушают правила дорожного движения и врезаются в бетонные ограждения. Значит, ты тоже станешь все это делать?

– Кэрол, мы говорим совсем о другом. Разумеется, не все операции проходят удачно.

– Это бич нашего времени. Как ты мог решиться на это, не посоветовавшись со мной?

– Хотел сделать сюрприз, – печально вздохнул он.

– Поздравляю. Тебе это удалось. Более того, я просто ошарашена. Ты вел себя как индивидуалист, как наше правительство, которое принимает решения самостоятельно, полагая, что все мы, Слюнтяи, должны принимать их как должное. Как ты мог, это же так… пошло?

– Сначала я счел эту операцию глупостью. Но то, что у меня есть твердые политические убеждения, не означает, что я не хочу реализоваться как мужчина, говоря литературным языком. – Причастность к тому классу американцев, которые способны грамотно употреблять книжные выражения, наполняла его чувством гордости.

– То, что ты там сотворил, предназначалось мне?

– Э, да, разумеется. Ты бы меня не одобрила. Это же совсем не обсуждение, когда ты просто накладываешь вето на любые мои предложения. Ты сама сказала, что мой петушок отчасти и твой тоже, очень мило, конечно, но все же он не твой. Я согласен давать тебе его иногда напрокат. Но в целом он принадлежит только мне.

– Да уж! Теперь больше чем на сто процентов.

– Я думал, тебе понравится, пусть и не сразу. Помнишь, мы ведь частенько занимались этим… до того, как появилась Флика.

– Когда нам приходится вставать каждую ночь в час мне и в четыре тебе? Дело вовсе не в отсутствии желания, а в элементарной усталости.

– Да, но вот уже год, как Флика сама проделывает необходимые процедуры по ночам, а мы так и не… Частота не так важна, да? Верно?

– Секс – это привычка, как и все остальное. И от этой привычки можно избавиться. В принципе ничего ведь не изменилось; не кормление, так что-то другое все равно происходит, и мы по-прежнему устаем. Но дело не в этом. Если ты хочешь чаще заниматься сексом, надо было просто сказать об этом.

– Я решил, что мой поступок стал бы для нас хорошим толчком. Я думал, тебе понравится, как он теперь выглядит. Тебе будет приятнее.

– Ты действительно сделал это для меня? Ни на минуту в это не поверю.

– Хорошо, я думал, что так будет лучше и для меня. Он всегда казался слишком маленьким, понимаешь. Ну, в сравнении. Женщинам этого не понять. Например, я не понимаю, почему вы считаете, что толстеете во время месячных, хотя я не вижу никакой разницы.

Она заставила его посмотреть ей в глаза:

– Маленьким по сравнению с каким?

– Ух.

Она неотрывно смотрела на него, пока он не отвел взгляда, признавая тем самым ее догадки.

– Говори, – настаивала Кэрол. – Разве я когда-нибудь тебя с кем-то сравнивала?

– Нет, но ты бы никогда и не призналась. Просто у тебя хороший характер.

– Я ни с кем тебя не сравнивала, потому что у меня не было проблем. А теперь есть.

– Я все улажу, – твердо сказал он, хотя в душе понимал всю голословность этого обещания; как и у всех мастеров в «Наке», у него в последнюю очередь доходили руки до того, чтобы повесить вешалки для полотенец или починить выключатель в собственном доме, если вообще доходили.

– Ты же понимаешь, что потребуется пластическая операция, которую наша страховка не покрывает. Нам и так приходится много оплачивать из своего кармана, плюс еще несколько тысяч ежемесячно на «Комплит» для Флики!

– Я найду деньги, – печально произнес он. – Я всегда могу взять дополнительные заказы в «Наке» и работать ночами.

– И ты будешь обманывать Шепа.

– Нет, я буду обманывать Погачника. Я никогда не скрывал от Шепа левые заказы. А надуть Погачника будет даже приятно.

– Насколько я помню, страховка не оплачивает членовредительство. Сколько ты заплатил?

Джексон смутился:

– Несколько тысяч.

– Сколько?

Кэрол всегда сможет узнать расценки и понять, что он наврал. Если она начнет копаться, то выяснит, что во время одной операции не увеличивают и длину и толщину, но он уговорил врача сделать это тайно и сразу. Ему следовало подумать о том, что хирурга интересуют только деньги и ради них он готов нарушить любое правило.

– Э… семь или восемь.

– Восемь тысяч долларов! Бог мой, откуда ты взял такие деньги?

Нормальный мужчина, настоящий мужчина, всегда лично занимается финансами в семье. Они никогда не говорили «финансы», но в доме Бурдины Кэрол сама контролировала все расходы, вплоть до цента. Почему ее так удивляет, что он хочет иметь большой член?

– Собаки, – обреченно сказал Джексон.

– Ты обещал мне, что не будешь играть! Представить не могу, что все эти проблемы свалились на меня только потому, что одна борзая оказалась резвее другой. Если бы можно было повернуть время вспять, я бы размозжила голову этой собаке.

– Я никогда не играл и играть не буду.

Разумеется, все, что он рассказал, было полной ерундой, но версия с собачьими бегами была единственной, которую Кэрол с легкостью бы приняла. На самом деле он просто открыл свой собственный счет – что странного в том, что мужчина сорока пяти лет решил открыть личный счет? – на который клал все чаевые и деньги, заработанные на заказах, полученных за многие годы в обход фирмы Погачника. Таким образом, у него тайно накопилась сумма, чтобы оплатить даже больше, чем ежемесячный взнос по кредитной карте, о которой Кэрол тоже ничего не знала, с этой «Визы» он и оплатил счет в 8700 долларов, который в результате и разрушил его жизнь. Она по натуре была человеком беспокойным и сразу бы начала волноваться о долгах по кредитной карте, о которой еще не знала, так же как беспокоилась о том займе, который они взяли, чтобы оплатить дополнительные расходы на операцию Флики. Он не испытывал никакого удовольствия от необходимости скрывать собственные доходы, просто стремился таким образом сохранить равновесие в душе жены.

Кэрол закрыла глаза, потерла лицо руками и с шумом выдохнула. Кажется, ей удалось справиться с нервами, означает ли это, что она больше не завизжит.

– Было больно? – наконец задала она вопрос. – Похоже, что да.

– Да, было больно.

– Очень?

– Очень.

– Лучше бы ты сразу мне показал.

Она положила руку ему на бедро, и по смягчившемуся выражению ее лица он понял, что буря миновала. Он убрал руки и чуть выпрямил ноги. Она осторожно коснулась его пениса и посмотрела на него с интересом, повернув сначала в одну, потом в другую сторону. Джексон вздрогнул.

– Что за мясник такое сотворил?

– Я узнал о нем от моего кузена Ларри, когда мы прошлым летом вместе пили пиво. Ларри сказал, что врач «настоящий кудесник» и его девушка пришла в восторг от результатов его работы. Он сделал его значительно больше – «значительно больше», как он сказал. Черт, Ларри даже не стеснялся говорить об этом, не старался хоть от кого-то хранить тайну. Сказал, что я «обязан попробовать». Он так был благодарен доктору, что собирался еще раз к нему обратиться, чтобы увеличить еще на размер.

Она округлила глаза.

– Такое впечатление, что размер пениса можно выбирать, как размер ботинок. Ты хоть видел результат операции?

– Конечно нет! Я что, должен был попросить его выложить свое хозяйство на барную стойку? Мы сидели не в таком заведении.

Кэрол положила руку на воспаленную кожу.

– Горячий. Он работает?

– Похоже, да. Я не проверял. Слишком болезненно.

– Он такой раздутый, что даже сложно представить, как будет выглядеть, когда спадет опухоль. Все это ужасно. У тебя может быть сепсис. Ты принимал антибиотики?

– Еще бы, но курс уже закончился. И мазал бацитрацином.

Она убрала руку и провела по его щеке, отчего ему показалось, что он чувствует запах инфекции.

– Тебе надо в больницу. Джексон отвел глаза:

– Мне стыдно.

– Лучше перенести стыд, чем получить заражение крови, ели ты не обратишься к врачу, он может совсем отвалиться. [ бы сию же минуту отвезла тебя в «Нью-Йорк методист», ели бы там принимали взрослых. Завтра же утром ты берешь

выходной, и, когда дети уйдут в школу, мы едем в больницу. Обещаю, я поеду с тобой, хоть ты этого и не заслуживаешь.

– Кэрол, мне очень важно сохранить это в тайне. Умоляю, никому не рассказывай. Если узнает кто-то из «Нака», я не переживу.

– А Шеп знает? О том, что ты натворил?

– Нет! Прежде всего ему не говори.

– Меня поражает мужское понимание фразы «лучший друг». Зачем он тогда вообще нужен?

– Просто обещай мне.

– Последнее, о чем мне хотелось бы всем сообщить, – это то, что я вышла замуж за идиота. Кроме того, ты сам не умеешь держать рот на замке. Ты первый разболтал всем в офисе о Глинис, хотя Шеп просил тебя молчать.

– Я сделал это для его же пользы. Они подтрунивали над ним из-за Пембы, Погачник старался вести себя любезно, а у него за спиной издевался больше всех.

Ему было все равно, осуждает ли она его; говорить о чем-то, кроме его пениса, было уже огромным облегчением. Почистив зубы, Кэрол скинула халат и скользнула под простыню обнаженной.

– Как приятно, что сейчас, – сказал Джексон, с трудом находя положительные стороны произошедшего, – мне не надо спать рядом с тобой в трусах.

Кэрол повернулась и выключила свет.

– Честно говоря, милый, мне было бы приятнее, если бы ты их надел.

Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «Мерил Линч» 934-23F917

1 апреля 2005 – 30 апреля 2005

Стоимость портфеля ценных бумаг: $571 264,91

Он знал, что был не прав. Однако всю жизнь его взгляд был устремлен в будущее – наивно, исходя из того, что впереди неизвестность. Он пытался запрещать это себе, очертив линию на песке, его рассудок рвался вперед и преодолевал, и восторженно врывался туда, о чем недопустимо было даже помышлять. Думы о песке были своеобразными; все самые страшные последствия, о которых вы были предупреждены, безусловно будут иметь место, если вам суждено преступить линию на песке. В его фантазиях песок представлялся обязательно белым, мангровые леса изредка прерывались пляжами, усыпанными самодельными каноэ, он белыми брызгами разлетался из-под колес повозки, запряженной волами, рядом вспыхивали разнообразием цвета яркие одеяния канга. Если Шеп Накер когда и рисовал линию на песке, то это было на побережье Пембы.

Он сидел в своем кабинете и выписывал чеки. Эта комната была кабинетом, а не домашним офисом, но его бухгалтер посоветовал ему «списать» это на «расходы по бизнесу» для уменьшения налогооблагаемой суммы. Дейв сказал, что это, как красная тряпка, и делает вероятным проверки на самом высоком уровне. Каждый год в апреле – прошедший месяц не стал исключением – Джексон ругал налоговую за то, что на первой странице сайта «1040» они написали «Использовали ли вы оформление домашнего офиса для налогового вычета?», должно быть, это главное, что их интересовало после граф «Фамилия» и «Адрес».

– Может, в следующий раз им придет в голову спросить, не пытаюсь ли я списать клейкую ленту на «расходы по бизнесу»? – Он просто кипел от злости. – Потом они станут требовать номер социальной карты, когда будешь сдавать старую одежду в Армию спасения? Нет! Всеми своими раздражающими вопросами они провоцируют вас на то, чтобы пропустить легитимный расход, который поможет сохранить больше, чем цена какого-нибудь пончика, и вырвать собственные деньги из их вороватых ручек.

Если это одна из мер запугивания, она сработала.

Позволяя в последние несколько месяцев деньгам буквально испаряться из этой комнаты, он уже не обращал внимания, тысячей больше или тысячей меньше уйдет на налоги. Ужины с компанией из Аризоны с обязательным огромным количеством углеводов. Астрономические счета за отопление, поскольку Глинис постоянно мерзла, и во время непривычно холодной весны ему приходилось прогревать дом до семидесяти восьми градусов, а иногда и выше, когда она все равно зябла. Огромные счета за анализы крови, во время которых один вид иглы доводил ее до обморочного состояния. Операция, лишившая его значительной части счета в «Мерил Линч», который стал финансовым зеркалом, отражавшим мучения его жены, и, конечно, химия – каждая процедура уменьшала его состояние больше чем на сорок тысяч. И Шеп, некогда покупавший горчицу только сетевого бренда, перестал задумываться о деньгах, он стал к ним безразличен. Он вполне мог выйти завтра на улицу и сунуть пачку денег первому встречному прохожему: «Прошу, возьми их. Избавь меня от страданий расставаться с ними по частям». Это была пытка, смерть через четвертование, он готов был вспороть себе живот – наутро после мирового финансового кризиса его доллары превратились в простые прямоугольные бумажки, которыми можно было подтереть задницу.

Он оставил дверь приоткрытой, чтобы следить за тем, что происходит с Глинис, и быть уверенным, что услышит, если она решит встать. Уже второй час ночи, но бессонница началась у нее еще в клинике, это был один из побочных эффектов алимты (или, как предпочитала выражаться Глинис, «специфические эффекты»; это выражение придавало негативным последствиям химиотерапии некоторую театральность). Это. казалось несколько неверным, поскольку еще одним «специфическим эффектом» химии была апатия. Шеп обязательно попытается приободрить Глинис, но не сейчас. Сначала необходимо заняться собой, постараться подавить в себе чувство ожидания окончания того, что только недавно началось.

Целая полка над столом в его кабинете была заставлена тетрадями и блокнотами в твердых корочках, которые он годами заказывал в лондонском «Блэк-эн-Редз» – редкостное постоянство. На каждой фломастером было аккуратно выведено: «Гоа», «Лаос», «Пуэрто-Эскондидо», «Марокко»… Они содержали множество от руки написанных заметок: цены на молоко, масло, хлеб. Примерные расценки на аренду домов с двумя и тремя спальнями. Условия приобретения недвижимости иностранцами. Информация о телефонной связи, электричестве и почтовой службе. В связи с изменениями, произошедшими за последние десять лет, в перечень были включены условия подключения Интернета. Описания крупных городов и окрестностей. Уровень преступности. Погода. Специальные, отдельно стоящие блокноты содержали подробные данные о материалах, необходимых для работы в кузнице, – серебро, припои, флюс, – и расстояние, которое им е Глинис предстояло бы преодолеть, чтобы пополнить запасы ацетилена. После ее возвращения домой работа в мастерской совсем прекратилась, и записей стало меньше, а те редкие, которые он иногда делал, служили лишь для поддержания мифа о том, что она не перестает думать о работе, серьезно относится к статьям в иностранных газетах и журналах, а также время от времени поднимается к себе в мастерскую, чтобы поддерживать связь с тем, что всегда было для нее самым главным в жизни.

Все записи были сделаны только им самим: аккуратным округлым почерком студента-отличника: хвостики букв лихо закручивались близко к линии, каждое слово тщательно выводилось. В его почерке по-прежнему чувствовалось желание школьника угодить учителю, без единой помарки скопировать написанное на доске. Кроме подробных записей, на страницах были и фотографии: органично вписывающиеся в ландшафт пляжные бунгало в Кейптауне, Глинис, позирующая на фоне кучи огненных рамбутанов во Вьетнаме. Гостиничные открытки. Ресторанные меню. Адреса новых друзей, обычно членов небольшой местной общины англоговорящих экспатов, американцев или англичан, готовых оказать им помощь в благоустройстве на новом месте, если таковая потребуется. Они с Глинис, как и написано в катехизисе, были людьми, прагматичными; им требовалось общество лишь собственных детей. Сейчас те знакомства уже не имели значения,.они давно потеряли связь с людьми, которые признавали возможность строительства нового мира за пределами старого, как и неотъемлемую гнетущую тоску по нему. Однажды Глинис заставила его прекратить делать записи, и он больше не прикасался к тетрадям. Постепенно корешки покрылись слоем пыли.

Поскольку они там так и не побывали, последний блокнот с надписью «Остров Пемба» был почти пуст. В него была лишь вложена распечатка из Интернета, в которой он маркером выделил основные ссылки на туристические сайты с информацией и фотографиями людей, отдыхавших там. От себя он внес только самые общие сведения. Пебма располагается в пятидесяти милях от Занзибара. Является колонией Португалии. На полях выращивают преимущественно гвоздику, но не только, также рис, манго и кокосы. На острове обитают летучие мыши, мангусты, кокосовые крабы и обезьяны гверецы. В национальной кухне преобладают блюда из морепродуктов: осьминогов, королевского горбыля, креветок.

Он никогда не ел горбыля и с удовольствием бы попробовал.

Население острова 300 ООО человек, хотя перепись населения давно не проводилась. Экспатов было немного, в основном они занимались отельным бизнесом. Чем больше он думал о Последующей жизни, тем отчетливее понимал, что у него не возникнет необходимости окружать себя большим количеством «себе подобных», одного приветливого соседа будет вполне достаточно, чтобы при желании поговорить об оставшемся в прошлом мире, своеобразная «тренировка для мозгов». Туристов на острове было немного, поскольку добраться до него было не просто, отчего он еще больше казался Шепу привлекательным. Кроме того, раз на остров сложно попасть, значит, и уехать проблематично.

Он внимательно переписал транскрипции крупных городов, стараясь верно их произносить: Кигомаша, Кинъясини, Кисивани, Чивали и Чапака. Пики, Тумби, Винги, Ниали, Мтпамбили и Мсука. Багамойо – деревня, название которой переводилось как «Старайся сохранить хладнокровие». Ему нравилось ощущение того, что он будет жить в стране, названия населенных пунктов которой его компьютер не понимает, а поэтому всегда подчеркивает красным. Он с удовольствием представлял, как приземлится в аэропорту Чака-Чака. Вспомнил, как делился этим с Глинис и как уже начинал испытывать волнующее ликование от звуков суахили. В прошлом иностранная речь его всегда пугала. Из всех трудностей Последующей жизни его больше всего настораживала необходимость освоить, например, болгарский язык, а еще хуже, возможно, и тайский. Суахили казался ему игрушечным, с множеством смешных повторений, так любят говорить маленькие дети: полеполе, хиви-хиви, асанте кушукуру. Язык не пугал его. Он казался привлекательной игрой.

Тайком выйдя в Интернет, Шеп отложил чековую книжку и покосился на дверь кабинета. Он чуть повернул монитор и направил курсор на ссылку. На экране возник вид чистейшей прозрачной воды. Яркий песок резал глаз. А он был достаточно искушенным знатоком пляжей. Хотя никогда не преклонялся перед их завораживающей белизной. Он отдавал себе отчет, каким песок бывает горячим, каким однообразным; неприятное ощущение высушенной солнцем соли на теле; песок постоянно забивался в волосы, поскрипывал на страницах книги и даже, казалось, проникал в легкие. Вокруг летали стаи мух, но это совсем не значит, что нужно с утра до вечера сидеть закрывшись москитной сеткой. После заката жара спадала, краски становились более глубокими. Было можно разглядеть живность, появляющуюся на пляже после отлива, разноцветных птиц, кокосовых крабов, подобный пейзаж просто не способен надоесть или вызвать тоску, как, например, вид торгового центра в Элмсфорде, штат Нью-Йорк.

– Шепард?

В дверях появилась Глинис, прижимавшая к лицу носовой платок. По рукам текла кровь. От неожиданности Шеп не сразу смог свернуть файл. Несмотря на то что голова была запрокинута, глаза Глинис все же были открыты. Он бы, наверное, меньше смутился, если бы она была абсолютно голой.

– Опять кровь из носа, – сказал он, стараясь отвлечь ее от того, что она могла увидеть. Взяв под локоть, он повел ее по коридору в ванную. Кровь капала на бежевое напольное покрытие. Он не обратил внимания на пятна,* а ведь именно он сейчас занимался хозяйством и именно ему предстояло отчищать кровь, пока она не засохла.

– Запрокинь голову.

Он намочил салфетку и вытер ей руки. На теле оставались розоватые разводы, похожие на размытые круги на картине в стиле граффити. Словно она загорала на пляже, который он только рассматривал на экране, ее кожа была довольно темной для мая, больше подходящей для конца лета, но все же не такой – немного землистой, желтоватой, довольно тусклой. По цвету похоже на автозагар, который всегда был заметен и никого не мог обмануть. Ему стало грустно от собственных мыслей, несмотря на регулярное использование дексаметазона, красные, воспаленные пятна на теле не исчезали. Как только сыпь становилась бледнее, она опять расчесывала кожу.

– Надо снять свитер.

Он помог ей вылезти из кашемирового кардигана кремового цвета, который Глинис обожала. Дорогой и качественный, он был удобен, как банный халат, и не доставлял сложностей, как то «я-никогда-не-смогу-надеть-его-сама». Сейчас любимая вещь была покрыта спереди кровавыми пятнами. Накинув на нее халат, он обещал лично отстирать кардиган, отчистить каждую капельку. Все, что хоть немного ее радовало, к чему она испытывала привязанность, всякие мелочи, доставляющие удовольствие, были намного важнее испорченного ковра.

Взяв с собой несколько носовых платков, он спустился вниз, где устроил Глинис, обложив подушками, на двухместном диване, который давно перенес из гостиной в кухню, чтобы она не оставалась одна, пока он готовит еду. «Еда», пожалуй, громко сказано. Скорее у него получались легкие закуски, чем полноценная трапеза. У нее никогда не хватало сил усидеть за обеденным столом, поэтому он накрывал маленький столик, который тоже переехал в кухню из гостиной. Шеп накинул на плечи Глинис флисовый плед. Слава богу, кажется, кровотечение остановилось.

– Прости меня за это, – сказала она, когда он взял кардиган и повернулся к раковине. – Надо было вовремя приложить платок, но из-за этих невропатических антипатий, – она, конечно, имела в виду периферийную невропатию, – я стала такой неловкой. Не чувствовала, держу я в руках платок или нет, оказалось, что нет, поэтому закапала кардиган. Это так ужасно, словно у меня нет рук. Будто их ампутировали.

Шеп тер, смывал, ополаскивал, стараясь удалить пятна крови, и делал это так, словно не испытывает никакого раздражения. Конечно, никаких проблем, просто еще один момент, когда приходится притворяться.

– Очень надеюсь, что все это пройдет, когда закончится курс лечения, – добавила она. – Я же не смогу держать ювелирную пилу, если не буду чувствовать рук.

– Насколько я понял, единственный специальный эффект, который может остаться, – это озноб.

– Извини, что ты сказал? Он стал говорить громче.

– Я сказал, что насколько я по…

– Шепард, я пошутила.

Разумеется, она пошутила. Он все время забывал, что Глинис – все еще Глинис – так любимая Погачником тавтология – и он не должен обращаться с ней как с ребенком. Однако следующая его фраза была очень в духе заботливых родителей и внушала неловкость, пробуждала пугающее чувство соучастия, которое возникло у него при первом посещении доктора Нокса.

– Тебе лучше относиться ко всему как к временным неудобствам, – сказал он. – Я понимаю, тебе кажется, что это самые сложные девять месяцев твоей жизни, но надо помнить, что и невропатия, и боли, и сыпь – все это закончится после курса лекарств. Старайся думать о счастливом конце.

– Все, что я могу сказать, – если это значит, что я нетерпима к этому «Лифту в Манхэттен», то уж и не знаю, что значит быть терпимой.

«Лифт в Манхэттен» – это, разумеется, курс алимты и цисплатина. Проявление бунтарского темперамента помогало его жене не только развлекаться и получать удовольствие, но и давало некоторое ощущение власти. Фармацевтические компании задумались бы о названиях своих лекарственных препаратов, услышь они, как она их высмеивала: «Эменд» (Аминь), «Ативан» (Этаон), «Максидекс» (Максидиск). Глинис обладала талантом перефразировать слова, находить интересное и смешное, впрочем, вполне безобидное в самом заурядном: лоразепам был превращен в сладкий марципан, домперидон в Дом Периньон, лансопразол в лэймси дивей, похоже на песенку сороковых годов. Все эти лекарства были необходимы, чтобы уменьшить «специальные эффекты» химии, у них, в свою очередь, также имелись «специальные эффекты», которые требовали новых лекарств, с еще более сильными «специфическими эффектами», таким образом, количество таблеток, принимаемых Глинис, могло увеличиваться до бесконечности. К сожалению, прозвища, которые она придумывала, не могли спасти ее тело от того, во что оно превратилось: по выражению самой Глинис, в «свалку токсичных отходов».

– По крайней мере, бессонница должна пройти через пару дней, – заметил Шеп. – Многие люди мучаются неделями.

– Да уж, я счастливая.

Шеп поднес кардиган к свету. На нем все еще виднелись розоватые пятна. Надо завтра в обеденный перерыв отвезти его в химчистку. Через три часа уже пора вставать, хотя процедура предполагает, что сначала следует лечь, что вряд ли получится.

– Тебе удалось сегодня поговорить с мамой или опять общалась с ее автоответчиком?

– Нет, я с ней не разговаривала. Да и зачем? Что мне сказать? Да, я приняла фолиевую кислоту и птеродактиля? – Шеп с трудом вспомнил, что так она называла пиридоксин. – Со мной ничего не происходит. Я занята лишь тем, что смотрю телевизор. Мы даже о погоде не можем поговорить. Какая погода, если я не выхожу из дому. Мы больше не можем обсуждать по полчаса, что я ела.

– Следует понимать, что этого мало.

– Не начинай.

– А я и не прекращал.

Шеп достал сушилку и аккуратно расправил свитер, чтобы он не деформировался. Поднявшись наверх, он промыл тряпки и занялся следами крови на ковре. Однако ему удалось лишь превратить маленькие темные пятнышки в огромные розовые круги. Он надеялся, что со временем сможет привести ковер в порядок, используя средства для интенсивной очистки. Сейчас лучше подумать о том, что владелец квартиры может вычесть из суммы депозита стоимость испорченного ковра. Проклятье, надо будет потом посыпать пятна солью. В нем появилось новое, более значительное и яркое, что должно было беспокоить гораздо больше: апатия. По большому счету, его совершенно не волновал ковер. Его не волновала сумма депозита. Пятна на ковре не вызывали никаких эмоций, как и замоченная в раковине ветошь. Он явственно ощущал нарастающую внутреннюю свободу. И выражение его лица не изменится в конце этой виртуальной игры из-за осознания, что нет предела количеству вещей, до которых ему нет дела.

Вернувшись в кухню, он осторожно коснулся неоконченной темы.

– Я понимаю, телефонные разговоры тебя утомляют. Но твоя мать просто хотела узнать, как ты себя чувствуешь.

– У меня рак! Чувствую себя дерьмово! А как должно быть? – Дыхание ее стало тяжелым и прерывистым. Из-за анемии ей было трудно дышать.

– Она старается быть хорошей матерью, – сказал Шеп.

– Она старается казаться хорошей матерью. Она учительница, теперь она будет говорить всем школьным сплетницам, какая она внимательная и заботливая, а те будут ей сочувствовать. Увольте! Пусть сама играет в эти игры. Она звонит ежедневно лишь для собственного успокоения.

Шеп едва не спросил, что же в этом плохого, но вовремя прикусил язык. Глинис не любила, когда другим хорошо.

– Джексон какой-то странный последнее время, – произнес он, кладя подушку ей под ноги; так необходимо делать, чтобы избежать отеков.

– В каком смысле?

– Сложно сказать, какой-то отстраненный. – Он принялся массировать ей ступни. Опухшие пальцы окоченели, и их было трудно размять. – Последние несколько дней он куда-то убегает в обеденный перерыв, хотя раньше мы всегда обедали вместе. Похоже, он чем-то расстроен. Когда мы гуляли в парке, мне показалось, он избегает откровенного разговора.

– Что-то новенькое.

– Может, он переживает за тебя. – Какие же у нее тонкие щиколотки! Он мечтал, чтобы она поправилась. Но только не ее ноги. – Когда ты была в больнице, он хорошо держался, чего стоят только его обличительные речи.

– Это из милосердия. Его тирады избавляли меня от необходимости поддерживать разговор. Шепард, я не хочу выглядеть неблагодарной, но я так себя ощущаю.

– Он не заострял внимания на происходящем, – сказал Шеп, положил ногу Глинис на подушку, стараясь скрыть охватившую его досаду. Нет смысла демонстрировать свою обиду.

– Джексон – самый замкнутый человек из всех, кого я знаю. Не понимаю, как Кэрол это выносит. Он из тех, кто в компании не замолкает ни на минуту, а наедине, по крайней мере со мной, он едва способен вымолвить фразу: «Передай, пожалуйста, мне соль». Но с тобой он, возможно, другой.

Шепу слышалась грусть в ее рассуждениях. Глинис была весьма проницательна, когда речь шла о характерах людей. Будучи человеком общительным, она окружила себя бесчисленным количеством друзей и знакомых, и в былые времена любимым их занятием было анализировать происходящее, например, Эйлин Винзано с лихвой была вознаграждена за необходимость постоянно находиться в тени знаменитого мужа знакомством с журналистом «Эй-би-си ньюс», что сделало его рейтинг в компании заоблачным.

– Что-то в животе заурчало, правда? – могла в ту пору сказать Глинис, когда закрывалась дверь за последним гостем, приглашенным на ужин. Теперь ей не приходилось тратить энергию на обсуждение и высказывание собственной точки зрения. Сейчас ей с трудом удавалось подобрать нужные слова и правильно построить предложение, да и с артикуляцией имелись некоторые проблемы; прежде чем что-то сказать, надо было широко открыть рот и глубоко вздохнуть. Шеп относился к ней с сочувствием, но его не покидало ощущение, что его обманули. Состояние отрешенной задумчивости жены могло, словно повинуясь какому-то приказу, измениться, и она начинала сыпать остротами, будто подсмотренными в иллюстрированных подарочных изданиях, которые книжные магазины продают перед Рождеством.

– Наши отношения всегда были особенными, – сказал Шеп. – Но с недавнего времени даже его речи…

– Он злится, но я никак не могу понять на что.

– Не знаю, что может означать слово «злость», когда человек вполне собой доволен. – Шеп налил ей содовой и, не спрашивая, выжал туда же лайм. Он должен был все время что-то для нее делать. – Но сейчас он очень напряжен. Не похоже, что он счастлив.

– Это самооборона и… – ей было сложно подобрать слово, как и произнести его, – и самоограничение. Своеобразное силовое поле, чтобы держать людей на расстоянии.

– Я помню, как навещал его в клинике, когда он подхватил «инфекцию» и принимал антибиотики. Он не произносил слова «инфекция», и мне показалось это странным. У нас у всех время от времени бывает какая-нибудь «инфекция», верно?

– Не знаю; я уже три раза была в больнице с «инфекцией».

– Это потому, что ты сейчас подвержена всяким вирусам. И потом, ты много обсуждала с посетителями детали лечения? Нет. Я хотел сказать, что он вообще не сказал, что с ним случилось. А на прошлой неделе прогулял работу и даже не объяснил причину.

– Забыла тебя предупредить, сегодня приедет Петра. – Глинис дала понять, что тема Джексона ее больше не интересует.

– Ох, надо же.

Выгружая посуду из машины, Шеп пытался собраться с мыслями. Одногруппница Глинис по школе искусств Петра Карсон была ее давней заклятой подругой и жила в Верхнем Вест-Сайде. Отношения двух мастеров по металлу были своеобразными. Как и сестра Глинис Руби, чья работоспособность впечатляла всех, кроме Глинис, Петра была настоящим трудоголиком, ее производительность поражала. Все успехи объясняло невероятное усердие: участие в многочисленных выставках и презентациях, поддержка нью-йоркских галерей. Ее общее отношение к делу «пан или пропал» имело, с его точки зрения, одну важную составляющую, позволившую и ему в свое время поднять бизнес с нуля, – настойчивость, – но интуиция подсказывала, что столь бестактное замечание лучше держать при себе.

Глинис пренебрежительно относилась к работам Петры. В отличие от Глинис Петра не стремилась сделать вещи, достойные только выставляться в галереях. Она создавала украшения, которые люди могли носить. Опять бестактное выражение? Шепу это качество нравилось. Он любил функциональность. Он и сам был мастером. И был рад тому, что работы его жены не только прекрасны, но и полезны, отчего становились еще более ценными в его глазах. Он не старался понять разницу между искусством и ремеслом, что делало второе менее выгодным с коммерческой точки зрения. По его мнению, глиняный кувшин, пропускающий воду, был абсолютно бесполезен. Сделать в дне дырку и представить его как «искусство», таким образом заработать больше денег – ну разве это не надувательство?

Можно было бы предположить, что смертельная болезнь ослабит их дружбу, да и талантом одна из них была награждена большим. (Для Глинис ответ на вопрос, кто из них, был очевиден.) Они изо всех сил пытались доказать друг другу, кто из них успешнее, годами вели молчаливую борьбу за право сорвать аплодисменты и получить признание. Несомненно, в связи с болезнью Глинис должна была объявить перемирие или, по крайней мере, проявить благородство и дать коллеге небольшую фору. («Ладно, не фантазируй», – одернул себя Шеп.) Поскольку Глинис не сдавалась, беспощадное соперничество продолжалось. Ей хотелось получить возможность унизить свою заклятую подругу с той «доброжелательностью», на которую имеют право больные.

– Ты не мог бы прекратить вертеть ее в руках?

Вздрогнув от удивления, Шеп наконец заметил, что держит в руке лопатку.

– Я просто…

– Я целыми днями ничего не делаю. Мне будет приятнее, если кто-то рядом тоже ничего не будет делать.

Он пожал плечами, швырнул лопатку в ящик и придвинул стул к дивану. Было невероятно трудно выполнить ее требования. Однако последние несколько месяцев он только это и делал, он так же работал в офисе и старался, как правило неудачно, пообщаться с Заком, и напряженный образ жизни служил хорошим оправданием тому, что на сына времени уже не оставалось. Сидя без дела, Шеп испытывал нервозность и ощущал начинающийся приступ клаустрофобии. Постоянная загруженность была своего рода терапией. Бездействие навевало мысли о собственной беспомощности.

– Ты не поверишь, Петра только и делала, что жаловалась.

Глинис пошевелила плечами, поправляя подушки, и закашлялась. Несомненно, поведение подруги ее оскорбило, мало кто из посетителей не вызывал в ней такие же чувства. Обида – таков был выбор Глинис.

– Вот дрянь, – продолжала жена, – она летит в Лос-Анджелес на открытие своей выставки. Сейчас стало невыносимо летать; раньше она с радостью предвкушала полет, а теперь дрожит от страха – досмотры, проверки. И открытие выставки – такая тоска, вульгарные комплименты, подхалимаж, да еще когда никто ничего не покупает. И это только начало. Что бы она ни говорила, ее роль заключается лишь в том, чтобы привезти и отполировать перед презентацией работы, оформить страховку да пригласить на ужин владельцев галерей – это так отвратительно, отвратительно! У нее столько дел, а я даже не могу выйти на улицу. Если бы я там была, то обязательно утерла бы ей нос.

– Но… тебе не кажется, что людям неудобно при тебе говорить о своих успехах?

– Она не понимает, как ей повезло! Все вокруг только и жалеют себя, совершенно без причины!

Заставить Глинис посмотреть на ситуацию глазами других было совершенно невозможно. Честно говоря, сочувствие требует огромных душевных затрат.

– Ей неловко, Гну, – произнес он с некоторым нажимом. – Она старается представить все происходящее как большую неприятность, чтобы все выглядело так, словно ты просто не хочешь сделать того же самого. Она не себя жалеет, а тебя.

– Пошел ты к черту со своими объяснениями. Меня ты не хочешь понять?

Глинис всегда было просто заплакать. Он укутал ее в одеяло и вытер слезы большим пальцем руки. Взял носовой платок и смахнул несколько капелек крови.

– Друзья тебя любят, но не всегда знают, как это выразить.

– Мне это надоело. – Глинис оттолкнула его руку с платком и не позволила ему помочь ей сесть. – Постоянная вереница посетителей. Кузины, тети, соседи, которых мы почти не знаем. Возникают какие-то знакомые, с которыми мы лет пятнадцать не общались – словно и не было между нами взаимной антипатии; мы же терпеть не можем друг друга. Так нет, все хотят получить аудиенцию. Все подготовились к визиту. Для них главное – не забыть сказать. Они ведут себя, будто пришли в церковь или дают интервью. Они постоянно твердят, что любят меня, буквально доводя до тошноты! Честно признаться, иногда мне хочется, чтобы кто-нибудь вошел сюда и сказал: «Знаешь, Глинис, мне никогда не было приятно твое общество. Ты мне неинтересна» или даже «Я тебя ненавижу». Это было бы что-то новенькое. А не эти сладкие речи: «Глинис, ты так талантлива. Глинис, у тебя такие восхитительные работы. Глинис, ты воспитала таких прекрасных детей». Я просто не понимаю, о чем они говорят. Да, для меня мои дети – самые лучшие, но для других Зак и Амели – просто мои дети. Еще эти тошнотворные воспоминания: «Глинис, помнишь, как мы поехали на горнолыжный курорт в Аспен и ты потерялась. Глинис, помнишь, когда мы были детьми, ты однажды оделась как золотоискатель с Дикого Запада». Зачем мне это помнить? Что я должна на это отвечать? Что все эти люди от меня хотят? Да, я помню, как тогда было весело, или страшно, или грустно? Ха-ха-ха? И я вас тоже люююблю? Я никого и ничто не люблю, никого, даже тебя!

Шеп слишком хорошо это знал, чтобы удивиться, поэтому просто поправил ее поредевшие волосы. У нее просто вспышка гнева, она во всем винит Хетти. Но сегодня толчком послужило что-то еще, но он так и не понял, что именно. В любом случае он должен помочь ей избавиться от этих мыслей. Он должен поддержать ее, как и в первые дни после химии помогал ей усидеть в туалете и ждал, пока прекратится журчание.

– Все эти сантименты! – продолжала она, размахивая руками. – Прямо как моя мать. Они все хотят казаться лучше. Именно казаться. Сейчас им хочется казаться такими, чтобы после их не мучило чувство вины. И они покорно исполняют обязанность. Вносят свою лепту. А потом возвращаются к своим счастливым семьям, счастливым семейным ужинам, счастливым праздникам, счастливым деткам и счастливым прогулкам на велосипеде вокруг Тусона. Обратно к игре в теннис, вину, фильмам и чистой совести.

– Ты не хочешь… чтобы у них была чистая совесть?

– Я хочу выздороветь. Я не из-за собственного упрямства позволяю вливать в себя этот яд каждые две недели, а потому, что хочу поправиться. А эти люди читают мне мой собственный некролог, Шепард! Иногда у меня такое ощущение, что меня нет в этой комнате. Словно они пришли попрощаться с телом и я лежу в гробу. А я борюсь, стараюсь преодолеть боль, а на прошлой неделе мне было больно даже глотать. Понимаю, я уже выгляжу как труп, но я все еще жива и стараюсь выбраться из этого дерьма. Мне не легче оттого, что в комнате выстраивается шеренга из желающих бросить горсть земли на мою могилу!

– Хорошо, – сказал он, прижимая ее голову к своему плечу. – Я все понял.

Шеп уговорил ее поесть – полагал, что она вполне сможет съесть хоть немного пюре. Успокаивающая, мягкая пища. Глинис согласилась только потому, что знала: он не отстанет, да и после выплеска желчи у нее просто не оставалось сил сопротивляться. Он почистил и отварил два больших клубня, растолок, добавил полчашки жирных сливок и столько масла, что пюре едва не превратилось в суп. Он отрезал несколько кусочков запеченной курицы, решив, что хуже не будет. Не будучи голодным, он все же накрыл стол на двоих, всем своим видом демонстрируя зверский аппетит. Одна бы она точно не стала есть. Поразмыслив, он добавил еще нарезанные помидоры – яркий цвет должен побуждать их съесть. Проглотив первый кусок, он произнес «м-м-м-м», словно кормил ребенка и хотел увлечь его чем-то для него новым и необычным. Увы, Глинис взглянула на свою тарелку так, как смотрела на грязную ванную, когда была не в настроении убираться.

– Попробуй, какая вкуснятина, – осмелился сказать он. – Возьми кусочек курицы.

Крошечная порция пюре, которую она зачерпнула вилкой, нe смогла бы накормить и хомяка.

Сам Шеп обычно готовил себе ужин, выгребая из холодильника все остатки и смешивая их, например, с копченой овядиной, что и съедал с полнейшим равнодушием. Так было в те дни, когда он работал мастером, забивал гвозди, лазил по лестницам и таскал пятидесятифунтовые мешки с цементом. Потом он принял директорские обязанности и получил вместе с уменьшением нагрузки и возможность потешить свое самолюбие. С того самого момента он стал, как и Глинис, следить за фигурой и по примеру жены утверждал, что не может есть как лощадь, поскольку, если хочет оставаться в форме, должен есть как воробушек. Они стали покупать обезжиренное молоко и спреды, вкус которых напоминал машинное масло. Как и у многих пар в их возрасте, отношение к запасам в холодильнике было таким, точно у них должен быть расквартирован армейский батальон. Поскольку он решил сбросить пару фунтов, теперь усиленно занимался самобичеванием; что же касается Глинис – что ж, в этом смысле женщины еще хуже. Они оба приучили себя к мысли, что еда – это искушение, с которым надо бороться. За одну ночь его взгляды кардинально изменились. Достаточно было посмотреть на жену, уменьшавшуюся в размерах буквально у него на глазах.

В последнее время, покупая продукты, он всегда обращал внимание на калорийность продукта и, если она была недостаточно высока, возвращал его на полку. Он отдавал предпочтение чаудеру, с презрением отвергая диетические супы. В холодильнике появились сливки, жирные сыры (например, бри), паштеты и всевозможная выпечка, такая как кексы с орехом пекан, или нечто подобное, энергетической ценностью почти в шестьсот килокалорий. Морозильная камера была забита мороженым – не замороженным йогуртом, а настоящим: «Роки роуд» и «Банана сплит». В буфете всегда было сладкое печенье и шоколадный соус; он много месяцев не брал в рот галеты или рисовые крекеры. Оглядываясь в прошлое, на его привычку получить максимальную выгоду при минимальных затратах, он осознал, сколько денег они выбрасывали на ветер: воздушная кукуруза, чипсы – все это совершенно бесполезные продукты. Отсутствие ограничений стало нежданным подарком судьбы – эй, ты можешь есть самые жирные, сладкие блюда, какие только пожелаешь, чем калорийнее, тем лучше – счетчик калорий отвергнут за ненадобностью. Теперь его жена позволяла себе то, что отвергала годами. Черт, как заботливый муж, он должен был пичкать ее пюре постоянно, как откармливают утку, из чьей печени собираются готовить фуа-гра.

– Помнишь, как во время исследовательских поездок мы проходили миль десять, фотографируя и записывая, позволив себе выпить лишь пару чашек кофе? – спросил Шеп. – С презрением отвергали пад-тай или самосу, отворачивались от витрин многочисленных кондитерских в Португалии? Бог мой, сколько же мы потеряли. Единственное, о чем я жалею, – это о том, что позволял тебе не обедать. У тебя была возможность все наверстать весной, и хоть тогда ты бы смогла насладиться всей этой вкуснятиной.

– Ты бы хотел иметь толстую жену?

– Да. Начнем прямо сейчас? У меня будет толстая жена. Хочу, чтобы ты была как шарик. Чтобы ты была огромная. Честно говоря, я не понимаю, почему врачи не прописывают человеку набрать фунтов двадцать, пока есть возможность. Нет, я не одобряю ожирение. Но немного лишнего веса не помешает. Это необходимый ресурс.

Глинис слизнула остаток пюре и отложила вилку.

– Просто ирония судьбы. Я положила столько сил, чтобы оставаться худой, а теперь за это наказана. В этом определенно есть какой-то смысл, но я не могу понять, какой именно.

– Ты должна есть столько, сколько хочется.

– Дело в том, что мне ничего не хочется.

– Вот тебе и смысл. Это работа. Сейчас это лучшее, что ты можешь для себя сделать. – В его голосе появилась угроза, намек на возможное применение физического насилия. К этому все шло. К сожалению, настойчивость – отличительная черта Руби и Петры – не была присуща Глинис, а упрямство было. Чем усерднее он заставлял ее доесть картофель, тем упорнее она сопротивлялась. И Шеп сдавался. Он не часто обращал внимание на то, как выглядит его жена; он привык к этому, как в детстве привык к запаху дыма бумажного комбината, висевшего над его родным городом. Однако иногда краешком глаза оглядывал жену, стараясь оценить ее как незнакомую ему женщину. Ее бледность, впалые щеки, сухощавая грудная клетка, талия, которую он мог обхватить двумя руками, неожиданно поразили его, как зловоние Берлина, штат Нью-Хэмпшир, после возвращения с семьей с горнолыжного курорта.

Глинис проглотила еще капельку пюре и решительно отложила вилку. Она с детской хитростью размазала остатки по периметру тарелки так, чтобы та казалась полупустой. Шеп опять сдался и стал убирать со стола; стремясь заставить ее доесть до конца, он порой опустошал для примера свою тарелку со значительной скоростью. Что же касается лишних двадцати фунтов, как своего рода страховки от болезней, он решил не упускать такой шанс. Он ел ту же жирную пищу, что и Глинис, и никогда, как истинный пресвитерианин, не выбрасывал остатки. Глинис съела не более пары ложек кускуса с оливковым маслом, остальное доел он, оставив салатницу зеркально чистой. Время, которое он раньше проводил в тренажерном зале, Шеп теперь проводил в «Эй-энд-Пи». Несмотря на восхваление «свободы», он остро ощущал, как внутренне его тяготит необходимость жертвовать чем-то лично. Шеп принял решение ни о чем не беспокоиться. У него еще будет время сбросить лишний вес – много времени после всего. Присущий ему прагматизм помог выбросить из головы уже начавший формироваться вопрос: «После чего?»

Шеп погладил Глинис по спине, но она не засыпала. Он лег рядом и оставил свет включенным. Она провела пальцем по шраму у него на шее. Затянувшаяся пауза предполагала начало серьезного разговора.

– Последующая жизнь, – наконец произнесла она. Этот вопрос не поднимался несколько недель. Значит, она заметила фотографию пляжа на экране.

– Я знаю, мы до отвращения обо всем уже наговорились, – продолжала Глинис, – но за все эти годы я так и не смогла тебя понять. От чего тебе так надо было убежать? Что ты хотел найти?

К своему удивлению, Шепа взбесило употребление прошедшего времени. Но поскольку они «до отвращения обо всем уже наговорились», он с трудом сдерживал раздражение оттого, что она так и не смогла его «понять». Демонстрировать Глинис свое раздражение – или злость, недовольство, даже легкое неодобрение – было сейчас против правил. Стараясь оставаться невозмутимым, он в очередной раз решил выразить все словами.

– От чего я убегал? От путаницы. От тревоги. От чувства, что я не сделал самого главного в сложных и простых ситуациях, от страха, что это уже кто-то сделал за меня. Гнетущее чувство – я с ним просыпался, жил весь день и засыпал вечером. Когда я был ребенком, у меня была привычка, возвращаясь из школы в пятницу, сразу делать домашнее задание. И каждую субботу я просыпался с ощущением невероятной легкости, ясности, облегчения и спокойствия. Мне ничего не надо было больше делать. В те субботние дни я был по-настоящему свободен, этого никогда не случалось во взрослой жизни. Я никогда больше не просыпался с чувством, что домашняя работа уже сделана.

– Но ты должен был привыкнуть к домашним заданиям. От безделья можно лезть на стену. Чем бы ты занимался весь день? Мастерил фонтаны?

– Я не против фонтанов, – терпеливо ответил он, закрыв глаза. – Почему нет, если мне захочется.

– Самое сложное в жизни именно понять, что тебе «хочется». Мне кажется, единственное, чего тебе всегда не хватало, – это перманентный жизненный кризис.

Вновь прошедшее время кольнуло его в шею, как жесткий ярлык на рубашке, а еще он никогда не задумывался над смыслом слова «перманентный».

– Возможно, это говорит о том, что мне особенно ничего и не хотелось.

– Ты будешь спать? Конечно, это куда интереснее.

Это не просто интересно, это звучит фантастически. Тем более что через час двадцать прозвенит будильник.

– Ты не можешь наслаждаться бездельем, потому что тебе его навязали, – сказал он. – И потому что тебе хреново. Это ценно, когда мы чувствуем себя хорошо. Я не просто растрачиваю жизнь, когда работаю с гипсокартоном в Квинсе. Я растрачиваю свое здоровье. Ты, как никто другой, должна знать, каково это. Годы, когда мы способны получать удовольствие, пролетают очень быстро. А потом наступает время болезней и старости. Мы ценим возможность отдохнуть, только когда она имеет для нас значение. Когда это награда, а не бремя.

По правде говоря, он старался придать идее Последующей жизни больше значимости, чем видела в ней Глинис. У него не было желания постоянно пребывать в состоянии апатии, по крайней мере, не быть в такие моменты одному. Он мог бы научиться нырять с аквалангом; подводный мир у берегов Пембы был восхитительным, снаряжение можно было взять напрокат. Менее затратный вариант – плавать с маской и трубкой. На острове была популярна игра под названием бао, смысл заключается в том, чтобы распределить шестьдесят четыре стручка по тридцати двум мискам, при этом большой акцент делается на изящество и утонченность движений. Непостижимо приятное времяпрепровождение. Или керам, похожая на шашки, пул и хоккей; перебрасывание шайбы друг другу за большим деревянным столом очень весело, хоть и не стоит воспринимать ее слишком серьезно. Шеп всегда испытывал огромное удовлетворение – процесс для него был приятнее результата – от занятий, требующих физической активности: покрасить веранду, что можно было сделать и в следующем сезоне, отремонтировать шкафчик для специй, полки которого совсем расшатались, или починить жестяные контейнеры из Забара, а также – да, Глинис, несмотря на то, что ты считаешь это смешным, – смастерить новый фонтан. Он мог бы научиться мастерить каноэ. На острове было множество таких лодок, называемых мтумбвис, а чтобы выдолбить ее из ствола дерева с помощью лишь самых примитивных инструментов, требовалось уйма времени.

– Но, Шепард, – Глинис прервала его размышления, – по-моему, это очевидно, что все эти годы ты пытался убежать от себя самого.

Господи, опять старая песня. Он устал тратить неимоверное количество сил на то, чтобы выдерживать это снова и снова.

– У меня нет никаких проблем с самим собой. Единственное, что я хочу, – не видеть других людей.

– Например, меня?

– Гну? – Он приподнялся на локте и заставил жену повернуться к нему. – Я никогда в жизни не причислял тебя к другим людям.

Он задержал руку на ее плече, обратив внимание, что его неожиданно нежно прозвучавшие слова произвели впечатление, мышцы ее слегка напряглись. Ведь это все же была Глинис. Ее грудь, обтянутая полупрозрачной тканью ночной сорочки, стала еще меньше, впрочем, она никогда не была большой; соски потемнели, кожа чуть сморщилась, но это все же была ее грудь. Он поцеловал ее. Она ответила ему с той жадностью, которой он мечтал добиться от нее во время их импровизированного ужина.

Шеп всегда чувствовал некоторую вину за то, как он выражал свое влечение. Она физически его привлекала – в этом не было романтики или чего-то возвышенного. Он любил ее такой, какая она есть, особенно обнаженной, и очень боялся, что она могла неправильно это истолковать. Его манила ее талия, переходящая в крутую линию бедра, которую он с удовольствием гладил, опускаясь к темному островку. Он умолял ее не делать эпиляцию в зоне бикини, сохранить контрастные манящие изгибы, тени, ему казалось, что он прикасается к мягкому мху и с трепетом и волнением погружается в волшебный сказочный лес. У нее были длинные ноги и красивые колени. Они привлекли его в самый первый момент их встречи, внутри возникло мучительное желание обладать именно Глинис. Возможно, это можно назвать навязчивой идеей. Ему было стыдно признаться даже самому себе, особенно после развязных шуточек в «Наке», что за все время брака ни одна женщина не вызвала в нем тех же чувств, что его жена. Они бы все равно ему не поверили, а если бы и поверили, то он не вызвал бы у них ничего, кроме жалости, как человек, начисто лишенный воображения и драйва.

Возможно, это было правдой. Возможно, с ним что-то не так, чего-то ему не хватает. Однако стоило признать, что сборка все же была эксклюзивной. Эта сила была способна, при необходимости, увеличиваться и уменьшаться, но в более узком диапазоне. В зависимости от обстоятельств он мог быть увлечен Глинис, очень увлечен Глинис и невероятно увлечен Глинис.

Раньше они увлекались, скажем так, импровизацией, это было для них чем-то обязательным. В один из таких моментов Глинис прижала его голову к своему животу и громко произнесла: «Знаешь, мне действительно нравится трахаться». Это было самое эротическое признание в его жизни, и одно воспоминание об этом возбуждало его до сих пор. Этим они и занимались. Они трахались. Иногда очень часто, иногда реже, но он мог честно признаться, что секс никогда не был однообразным, никогда ему не надоедал. Это, конечно, никого не касается, но она любила жесткий секс.

И в последние месяцы это доставляло ему массу проблем. Во-первых, после операции остался шрам, до которого он боялся ненароком дотронуться. Да и в первое время она не хотела близости; слишком много рук касались ее тела, инструменты проникали внутрь, и она не могла себе представить, что ее долгожданный покой вновь будет нарушен, поэтому спала свернувшись клубком. Шрам ее уже не беспокоил, и она постепенно стала о нем забывать; он был уверен, что первое время ей будет неловко и стыдно – страх показаться неполноценной. Красноватый шрам не особенно его возбуждал, но все же заставил определенным образом измениться, он чувствовал себя более мужественным: шрам разбил ему сердце. Ему хотелось защитить ее, прижать к груди, накрыть всем телом, спрятать от внешнего мира.

Неожиданно Глинис попросила его не обращаться с ней как с фарфоровой чашкой. Однако она все равно казалась ему хрупкой, а из-за алимты сосуды стали более ломкими, часто появлялись синяки, поэтому, когда он исполнял все ее желания, следующим утром она просыпалась с темными следами от пальцев по всему телу.

Ему было приятно любить ее нежно. Но как бы его ни привлекала близость двух тел, физическое наслаждение они испытывали по-разному – особые желания, связанные с линией и формой, с цветом и запахом. Это не было обусловлено ее суховатым чувством юмора, хитростью, обманчивой жесткостью. Не имело отношения к ее упрямству, неистовой страсти к саморазрушению, ее необъяснимой связи с металлом, как и к ее таланту художника. Его волновала только форма ее ног, тонкая талия, маленькая крепкая попка. Ее скрытое в темной поросли влагалище. Годами он мучился страхами неминуемо надвигающейся старости, наступление которой в ее теперешнем положении казалось настоящей роскошью. С января он страдал, узнав о ее болезни. Он не потерял интереса к жене и привык желать ее, даже если все, что им осталось, – спокойная любовь, созерцательная, без любви физической, животной, без которой он чувствовал бы себя обделенным и сама любовь была бы неполноценной, уже не столь безупречной и возвышенной, лишенной азарта и очарования. Он не хотел потерять к ней интерес. Не так просто признать, что он двадцать шесть лет любил не только саму женщину. Он любил ее тело.

Как и дом, приснившийся ему в ночь перед ее операцией, ее тело было крепким. Так же как приятно ощущать под ногами добротно уложенные доски пола в любимом доме, с удовольствием пройтись по ним взад-вперед, так и ему было радостно прикасаться к ее телу. Ему всегда нравились ее выступающие кости, но сейчас тело было слишком худым, кожа провисала и напоминала деформировавшийся со временем дешевый ковер, и он явственно чувствовал не только каждую доску, но и шляпки гвоздей, которыми они были прибиты. В последние дни он видел тело, лишь в общих чертах напоминающее прежнее, – только дотронувшись до него, нежно погладив, можно было понять, что рядом с ним женщина, которую он любил более четверти века. Он поежился. Ему не хотелось видеть Глинис непривлекательной, и он извлекал из глубин памяти ее более привычный образ, наслаждался им, разглядывал, как наброски архитектора на листе, где все комнаты – просто линии на бумаге.

– Ты уверена, что готова? – прошептал он.

В ответ она протянула руку туда, где его реакция выражалась особенно четко, – к смущенно поникшей плоти. Но у кузнеца сильные руки, и движения ее пальцев еще раз напомнили ему, что она все еще живой человек. Он не сторонился ее тела, не боялся осквернить, совершить что-то непристойное. Ее сильные, уверенные движения вернули его к жизни, позволили испытать то, что в последние время отошло на задний план, сменилось более важным картофельным пюре, флисовым пледом, морсом с добавлением клюквенного ликера, печальными поездками в клинику на химию. Мужчины никогда не перестают думать о сексе, но он уже не думал, а сейчас вспомнил так внезапно, даже, казалось, болезненно.

Он волновался, сможет ли сейчас лечь сверху, хотя раньше ей всегда нравилось ощущать на себе тяжесть его тела; не решившись причинить ей боль, он оперся на локти. Потянувшись к тумбочке у кровати, взял тюбик со смазкой, открутил колпачок и выдавил немного геля на палец. Когда он впервые прибег к этой маленькой уловке, она была обижена тем, что он считает ее желание недостаточным. Однако он настоял, что ее тело необходимо подготовить к активным действиям, и это вовсе не означает, что он сомневается в ее желании. Однако, когда его рука скользнула в углубление между бедрами, он не ощутил желаемой влаги; только гель из тюбика позволил ему воспринимать ее как женщину, желавшую мужчину.

Им все удалось. Он целовал ее, ощущая металлический привкус, будто посасывал монету, а она из человека, имеющего связь с металлом, постепенно изнутри превращалась в металл. Он взглянул ей в глаза, потускневшие, но все еще напоминающие прежние. Зрачки сузились, она казалась испуганной. В них он разглядел не желание, а желание испытать желание. Опустив взгляд, он смутился от вида дряблого тела. Она положила ладони ему на грудь, чуть впившись ногтями в кожу. Он вошел в нее осторожно и медленно, что она всегда так ненавидела. Она сжала руками его ягодицы и рванула на себя.

Он позволил себе забыться. Позволил себе трахнуть ее так, как она любила, глубоко и жестко, на грани с насилием. На пике наслаждения он утешал себя мыслью о том, что это вливание необходимо для ее выздоровления, что это не отравление организма, а инъекция жизни. Яд стоил дороже, сорок тысяч долларов. Эликсир же был бесплатным.

Так должно быть. Прежде чем освободиться из его объятий, Глинис спросила, отчетливо произнеся каждое слово:

– Итак, у тебя еще достаточно осталось?

Шеп почувствовал, как лицо пылает. Он погладил ее по голове (в руках осталось несколько волосков), понимая, о чем она. Как обидно, что после стольких лет жена так хорошо тебя знает. Она могла с точностью угадать, о чем он сейчас думает, даже если он запрещал себе думать об этом, скрывал мысли от себя самого. Достаточно чего? Разумеется, денег. Только денег. Боже, о чем еще мог беспокоиться урожденный Накер?

Никогда не должен забывать производить своевременные подсчеты, как сегодня вечером, что и делало его грешником и эгоистом, это была та правда о нем самом, с которой он вынужден жить. Последующая жизнь для одного будет стоить вполовину меньше, чем для двоих. У него будут средства лично для него, но только в случае, если Глинис умрет достаточно скоро.

Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «Мерил Линч» 934-23F917

1 июня 2005 – 30 июня 2005

Стоимость портфеля ценных бумаг: $452 198,43

По дороге в клинику, куда он в очередной раз вез Глинис, Шеп поймал себя на мысли, что испытывает эмоции, больше похожие на волнение. Так, наверное, бывает, когда открываешь долгожданный конверт с результатами вступительных экзаменов. С ним такого не происходило даже тогда, когда он еще собирался поступать в колледж. Так было, когда он открывал дверь в офис Дейва в апреле сразу после продажи «Нака» за миллион долларов, и его интересовало, сколько с него вычтут налоговые службы. Тогда у него даже желудок заболел; решался вопрос его Последующей жизни. Он не имел понятия о доходах от прироста капитала. Его никогда не волновали декларации и даже ценные бумаги на сумму три тысячи долларов, купленные в 1997-м.

Нет, между этими событиями и результатом первого после химиотерапии обследования нельзя было проводить параллели. Они ехали молча. Они все уже давно обсудили. Многочисленные разговоры не уменьшат и не увеличат затемнения на рентгеновских снимках. Меняясь в ту или иную сторону, Глинис все равно оставалась прежней. Вердикт врачей изменить невозможно. Сравнение результатов медицинского исследования с результатами экзаменов было весьма условным, поскольку во втором случае есть шанс повлиять на результат. Сколько бы отец Шепа ни называл его обывателем и мещанином, но от всей души желал своему первенцу благополучия и ждал от него поступков полезных и достойных. Если с Глинис все хорошо, это не означало, что все они вели себя правильно. Стремясь к лучшему, он всегда тщательно выполнял все, за что брался, даже если речь шла о простой установке раковины в ванной, понимая, что несет ответственность за свои действия. Он относился ко всему с таким же волнением, с каким Джексон следил за борзыми на бегах, когда ставил значительную сумму.

Шеп мысленно переключился на изучение доктора Гольдмана. Энергичный, напористый терапевт отличался грубой красотой; при росте где-то футов шесть он казался огромным. Его нельзя было назвать толстым, но здоровая упитанность говорила о хорошем аппетите. Очевидно, он был любителем свиных ребрышек и не отказывал себе в стаканчике виски, проявляя таким образом нежелание следовать своим собственным рекомендациям, чего Шеп не увидел в докторе Ноксе – подтянутый, ухоженный, он выглядел лет на пятнадцать моложе. Так почему же Филипп Гольдман вызывал большую симпатию? Объективно его внешность была слишком грубой – можно сказать, он и вовсе не был красив. Чуть приплюснутое широкое лицо, близко посаженные глаза – крошечные, почти поросячьи. Однако двигался он быстро и уверенно, преодолевая длинные коридоры с такой же скоростью, с какой, вероятно, поглощал и еду. Он вел себя как человек, уверенный в своей неотразимости, и вас мгновенно охватывало чувство, что так оно и есть на самом деле. Его привлекательность была связана с постоянным движением и наверняка терялась на фотографиях. Если бы его девушка показала подруге его снимок, та никогда бы не поняла, что можно найти в этом невзрачном типе.

Откровенно говоря, Шеп испытывал легкую ревность. И не только потому, что врач был человеком более образованным, успешным и богатым. Между доктором и пациенткой возникли доверительные, очень близкие отношения, чего Шеп не смог добиться после двадцати шести лет брака. Он не представлял, как можно назвать абсолютную преданность врачу, если не любовь. Она доверяла доктору Ноксу, что вполне объяснимо; она верила в доктора Гольдмана, и в этой страсти было что-то эротическое. Когда муж убеждал Глинис, что необходимо поесть, она вставала на дыбы. Но когда в конце мая доктор Гольдман посоветовал ей больше есть, она разработала целую программу набора веса, требуя приготовить ей самые любимые блюда. По сути, ничего, кроме порозовевших и округлившихся щечек жены, не должно было иметь для него значение, но Шеп все равно испытывал раздражение.

Абсентеизм Шепа уже перешел все границы, что не могло оставить Погачника равнодушным; по крайней мере, ему не пришлось опять пропускать работу, благодаря тому что Гольдман назначил встречу на вечер.

Зажав в правой руке ладонь Глинис, Шеп провел ее в офис на седьмом этаже клиники, открывая свободной левой двери и нажимая кнопки лифта. Прежде чем осторожно постучать в дверь кабинета, он на мгновение задержал настороженный взгляд на жене. Такими взглядами обмениваются обвиняемые и их супруги, когда в зал входят присяжные. Глинис была невиновна, но судебная власть изменчива в своих решениях.

Дверь отворилась.

– Мистер и миссис Накер, прошу вас, проходите!

Шеп посмотрел на сияющее лицо Гольдмана и подумал: «Невиновен».

– Хорошо выглядите! – продолжал Гольдман, пожимая руку Шепа, и накрыл сверху второй ладонью, что, должно быть, выражало особое радушие.

Шеп не выглядел хорошо. Месяцы, потраченные на то, чтобы накормить жену максимально калорийной пищей, сделали его почти похожим на Гольдмана, притом что Шеп был на несколько дюймов ниже ростом и не владел искусством двигаться со свойственной доктору грацией. Когда они обменивались рукопожатиями с Глинис – «А вы выглядите очень хорошо!» – ее узкая кисть очень гармонично смотрелась в его широкой ладони.

Они сели. Шеп был рад опуститься на стул, ноги тряслись от волнения. Перед глазами появились черные точки, словно в офисе летали стаи комаров. Он молил Бога, чтобы Гольдман не начал ходить вокруг да около, скрывая самую суть за общими выводами и пылкими фразами.

Врач опустился в свое кресло, сцепил руки за головой, чуть откинулся назад и положил ноги в ботинках из кардована на край стола. Медицинский халат был расстегнут, рубашка измята, волосы растрепаны; при этом он еще и сутулился. Что ж, специалист, к которому пациенты прилетают из Новой Зеландии и Кореи, может позволить себе выглядеть неряшливо.

– Итак, мальчики и девочки, у меня потрясающие новости!

Шеп облегченно выдохнул и расслабленно опустил плечи. Терапевт был прежде всего ученым, не продавцом автомобилей, и не мог, подчиняясь врачебному кодексу, повернуть назад, пройдя часть пути.

– Враг пал, сраженный карающим мечом справедливости, – бодро произнес он. – Я знаю, алимта жуткая дрянь, но вы, миссис Накер, держались молодцом. (Его излюбленное выражение «держаться молодцом», вероятно, распространенный медицинский термин, означающий: «Не будила врача среди ночи, когда персонал больницы уже предупредил ее о побочных эффектах».) И это того стоило. Буду с вами честен: двухфазные клетки не поддались. Но опухоль не увеличилась, процесс удалось приостановить. Две другие значительно уменьшились в размерах. Метастазы мы также не наблюдаем.

Шеп в порыве счастья потянулся к Глинис и поцеловал ее в лоб. Они крепко сжали руки друг друга и обнялись, не в силах сдержать восторг.

– Это же замечательно! Потрясающе! Великолепно!

Гольдман вставил диск в компьютер и показал им в разрезе внутренние органы Глинис, на картинке они напоминали куски многослойного замысловатого террина, приготовленного на виртуальной кухне. Шеп даже мысленно пожурил себя за критическое отношение к Филиппу Гольдману. Может, парень правда красив. Шеп не был женщиной, как он мог судить? Если Глинис верила в доктора, значит, так тому и быть.

Шеп чувствовал себя предателем, циником, низким человеком, не имевшим права на безосновательное скептическое отношение. Внезапно на него волной нахлынуло совершенно другое восприятие болезни жены, заставившее задуматься, не по причине ли собственного непонимания ему приходилось так страдать. Он никогда не придавал значения всем новомодным штучкам о необходимости «выпускать негативную энергию» – или сам не заметил, как купился на это. В любом случае, что бы он там ни выплеснул в атмосферу ради выздоровления жены (можно ли уже назвать это «выздоровлением»?), это было только во вред. Поскольку действия врача принесли ей вполне ощутимое облегчение, много большее, чем пресвитерианская вера Гэба Накера или сектантские проповеди Деб из Тусона, настало время стать прихожанином церкви Филиппа Гольдмана.

Размышляя о новой вере, Шеп смотрел на доктора с выражением глубокой признательности. По уверенным жестам Гольдмана можно было с легкостью определить, что этот мужчина привык выступать перед большой аудиторией профессионалов своего дела, с восторгом внимавших каждому слову. Его статьи печатались в журнале «Ланцет», он сам неоднократно давал рецензии работам менее известных авторов. Смертельно больные люди в слезах молили его о помощи. Однако он не производил впечатления человека с большим самомнением; в манерах не было того бахвальства, которое порой служит хорошей маскировкой для жуликоватой натуры. Нет, Гольдман действительно казался значительной фигурой.

Доктор показал им предыдущее исследование на томографе и последнее, указав на очевидные изменения. На его непрофессиональный взгляд, различия были весьма незначительными; требуется время, чтобы преодолеть природный агностицизм и довериться компьютерной программе. На всем протяжении разговора Гольдман употреблял местоимение первого лица множественного числа: мы уменьшили то, мы уменьшили это. С его стороны было очень благородно употребить это местоимение. Поскольку мы ничего не сделали, и Гольдман об этом знал.

Было очевидно, что врача в большей степени интересует результат работы, и его стремление к превосходству отодвинуло в тень Шепа с его извинениями и стремлением спешно исправиться. Может быть, Гольдману просто нравилась Глинис; нравилось нравиться самому, сложно понять. Однако первостепенную важность имели его отношения с ее раком. Она была средством для его восшествия на пьедестал. Получив возможность управлять болезнью, он был рад за Глинис, но больше всего был рад за себя. Пациент для него был скорее не личностью, а проектом, Глинис была инструментом для подпитки тщеславия, а ее случай не только способом помочь больному, но и возможностью прославиться.

Шеп не мог понять, почему это так его задевает. Безусловно, врач защищал собственные интересы. В данном случае они совпадали с желанием Глинис выжить. Шеп подумал, что сейчас ей не нужны доброжелатели и друзья. Ей нужен компетентный, опытный специалист, который сможет качественно сделать то, что лучше всего умеет делать, а почему этот человек так старается сделать все, что в его силах, их волновать не должно. По этой причине, возможно, Шепу стоило сместить акценты, чтобы сделать понятным, кто кого использует. Они с Глинис использовали амбиции Гольдмана для получения интересующего их результата, а с этой точки зрения дела обстояли превосходно.

– Поскольку лечение было плодотворным, – закончил доктор, – а вы переносите побочные эффекты более чем хорошо, продолжим воздействовать на опухоль алимтой и – «Лифт в Манхэттен», конечно. – Гольдман заговорщицки подмигнул Глинис, а Шеп сидел и старался убедить себя, что его вовсе не ранит тот факт, что жена поделилась с доктором их общей шуткой. – Единственное, что меня немного беспокоит, – это ваш анализ крови. Но у нас в распоряжении есть множество других медикаментов на случай, если ваша выносливость ослабнет или действие алимты станет менее эффективным. – Он протянул список альтернативных лекарств и стал расспрашивать о тех побочных эффектах, которые ей мешают в настоящий момент. Глинис явно их приуменьшала.

Было лето. Впервые со дня наступления сезона стало понятно, что это все же лето и великолепная погода – не ошибка природы. Долгими днями солнце озаряло ярким светом Хакенсак и укрывало мандаринового цвета полотнами Гудзон. Толчками передвигаясь по заполненной дороге, Шеп занялся пересмотром планов на будущее. Возможно, она сможет все преодолеть. А может, ему предстоит одному отправиться на Пембу. Может, в «Мерил Линч» еще останутся деньги, которых хватит если не на жизнь в полном достатке, то хотя бы на небольшой, самый дешевый домик и папайю. Может, он еще сможет ее уговорить поехать с ним, и это пойдет ей на пользу, позволит понять, как коротка человеческая жизнь, как мало осталось даже тем, кто не болен раком. Может, он еще закажет королевского горбыля в ресторане, при свечах. И на двоих.

– Ты не хотела бы поужинать сегодня не дома? – предложил он. – Могу устроить тебе настоящий «Лифт в Манхэттен».

– Опасно. Там много людей, всякие вирусы, бактерии… – ответила Глинис. – Хотя какого черта. Давай отметим. Я бы с удовольствием пошла в «Японику», хотя суши, наверное, не самая лучшая для меня еда.

Не важно, сколько ресторанов посетил Шеп, чаще всего его выбор был неудачен, и они перебирались в какое-нибудь разрекламированное заведение, например «Фиорелло», поскольку это было единственное название, которое приходило ему в голову.

– «Сити Крэб»?

– Отлично!

Мост Джорджа Вашингтона в лучах закатного солнца переливался, словно тиара. Из-за реконструкции пилоны Манхэттена оставались неосвещенными на протяжении многих лет, в результате свет горел лишь на стороне Нью-Джерси, середина была погружена в темноту и сливалась с мутными водами реки – досадный однобокий эффект. Сегодня впервые мост сиял множеством огней от одного берега до другого. Это событие показалось знаковым. Баланс восстановлен.

Оказаться в людном месте было непривычно. Вечер начался с места в карьер, когда постоянный посетитель за соседним столиком зашелся в кашле. Официантка с раздражением восприняла их просьбу пересадить в другое место, но тут Глинис вытащила козырную карту:

– Моя иммунная система ослаблена. У меня рак.

Их мгновенно пересадили за столик на втором этаже. Официантка принесла блюдо с закусками в подарок от заведения и добавила соответствующие извинения. Когда девушка удалилась, Глинис довольно пробормотала:

– Хоть какой-то толк от этой мезотелиомы.

Алкоголь не был ей противопоказан, и Шеп принялся изучать винную карту. Сам он не понимал вкус шампанского, на его взгляд, оно ничем не отличалось от «Маунтин Дью», но Глинис наверняка с удовольствием выпьет бокал. Он выбрал дорогое шампанское «Вдова Клико». Он, в отличие от многих, понимал, что, покупая шампанское, приобретает не напиток, а бренд, символ.

– За твое здоровье, – произнес он, отмечая про себя, что в полумраке потемневшая от химии кожа жены кажется загорелой. Она выглядела весьма привлекательно в кремовой атласной чалме, удивительно подходящей к ее вытянутому лицу, сторонний наблюдатель мог решить, что это просто ее стиль одежды.

– Я хотела тебе сказать, – начала Глинис, принимаясь за крабовые котлетки, – у меня масса идей по поводу столовых приборов. Например, сейчас в машине я представила себе пару для салата, две ложки – одна больше, массивнее, вторая более миниатюрная, но яркая, обе совершенно разные, но дополняющие одна другую. Кованые, ажурные… сложно объяснить.

Со стороны они смотрелись очень романтично.

– Если ты вернешься к работе, – сказал Шеп, смущаясь, – я хотел спросить, не захочешь ли ты сделать фонтан. Вместе со мной. Не всякую ерунду, как делал я, а настоящий, как Свадебный фонтан. Мы с тех пор ничего вместе не делали.

– М-м-м… Может, для обеденного стола? Было бы здорово. Отличная идея. Мне страшно жаль потерянного времени.

Откровенно говоря, ее «потерянное время», как художника, началось не шесть месяцев назад, а в день их свадьбы. Единственное, как Шеп позволил себе высказать свое к этому отношение:

– Я бы очень хотел, чтобы ты больше никогда не занималась весь день формочками для печенья.

– Это точно.

– Ты тратила время на шоколадных зайцев для того, чтобы доказать мне, что ты не должна тратить время на шоколадных зайцев.

– Все дело в деньгах. Другими словами, твое возмущение по поводу того, что я недостаточно зарабатываю, не шло бы ни в какое сравнение с тем возмущением, которое испытывала бы я, заставь ты меня думать о доходах.

– Я никогда не ставил тебе это в упрек и никогда не возмущался, что ты не зарабатываешь много денег.

– Ерунда.

– Лучше расскажи мне о своих замыслах.

– Ты пытаешься сменить тему.

– Да. – Опуская королевскую креветку в соус, Шеп задумался о том, от чего берег ее много месяцев. Она представлялась ему существом изысканным. Может, ему не стоило обращаться с ней как с хрустальной вазой. – Если представить обратное, стала бы ты работать, чтобы содержать меня и всю семью, если бы я сидел дома и занимался бы только тем, что потакал своим прихотям? Например, делал бы фонтаны. Добровольно. Без всякого сопротивления.

– Ты бы сам никогда на это не пошел.

– Не увиливай. Смогла бы?

– Честно? Нет. Я могла бы помочь тебе делать фонтаны. Женщины… Мы не для того созданы.

– И это честно?

– Честно? – Она рассмеялась. – Кто говорит о честности? Разумеется, нет!

Глинис ела с таким аппетитом, что Шеп чуть не прослезился. Она съела крабовые котлетки; кусок камбалы. И еще картофель с петрушкой и два куска хлеба. К счастью, она не стала заострять внимание на том, что не очень хорошо прочувствовала вкус изысканных блюд.

Неприятная тема была забыта, и они говорили о том, что последнее время Амелия старается не попадаться им на глаза. Дочь лишь однажды приезжала в Элмсфорд за всю весну и через час стала прощаться на том основании, что «мама устала».

– Ей трудно находиться рядом, – размышляла Глинис. – Она видит меня и представляет, что у нее тоже будет рак, ей тяжело вынести такое.

– Но она не больна, – осторожно заметил Шеп.

– Она боится.

– Вот и пусть боится за тебя. Я не возражаю, если она будет о тебе беспокоиться.

– Она еще молода, – возразила Глинис, которая не могла сделать над собой усилие и представить, что она может волновать кого-то с тех пор, как начался весь этот ужас. – Она себя не контролирует. Уверена, она сама не понимает, что делает.

– В смысле?

– Избегает меня, конечно. Если ты скажешь ей, что она приезжала только раз, она будет шокирована этим фактом. Уверена, она считает, что бывает у нас постоянно. Она наверняка много раз собиралась позвонить. Даже брала трубку, но потом происходило что-то внезапное и загадочное, и она откладывала разговор на следующий день. Готова поспорить, что такое бывало достаточно часто, если не каждый день, и она думает, что каждый раз она звонила мне.

– Я боюсь, что Амелии станет плохо потом. – Шеп осекся. Это было уже не важно, пустые предположения. Страхи, пропавшие сегодня вечером в семь часов.

– Когда?

Он быстро нашелся:

– Когда ты поправишься. Она оглянется в прошлое и поймет, как бессовестно себя вела. Какой была невнимательной в столь критический период твоей жизни. Ей было бы стыдно; ты бы стерпела все ее обиды. Я бы хотел, чтобы вы были вместе. Может, мне стоит с ней поговорить.

– Не смей. Она сама должна хотеть со мной встретиться, а не потому, что отец ее отругал. В любом случае, – Глинис сделала глоток шампанского, – Амелия появляется чаще, чем Берил. Общаться с твоей сестрой, как с человеком, к которому должна испытывать больше сострадания, чем к собственной персоне?.. Да я бы сама лично отвезла ее в Нью-Хэмпшир.

– В любом случае ты не жаждешь ее видеть. И теперь, несмотря на эгоистичность, она вынуждена взять на себя ответственность за отца. Лучше и быть не могло. Может, это повлияет на ее характер.

– С таким исходным материалом менять характер твоей сестры все равно что переделывать буфет в книжный шкаф.

С притворной беззаботностью Шеп принялся за чизкейк.

– Теперь, когда прогноз вполне благоприятный, ты не думаешь отказаться от затеи начать процесс по асбестовому делу?

– Ни за что! Даже если я справлюсь с болезнью, это еще больше убеждает меня продолжить борьбу. Люди, совершившие это преступление, должны быть наказаны.

– Ну, это будут уже другие люди… – с сомнением предположил он. – За те тридцать лет, что прошли после окончания художественной школы, на руководящих постах в «Фордж крафт» сменилось не одно поколение.

– Они все еще продолжают существовать и делают деньги на смертоносном зле. Надеюсь, мне станет лучше, и я смогу дать показания и вынести перекрестный допрос. Я должна все выдержать, если дело дойдет до суда.

У Шепа упало сердце. Судебного процесса не избежать.

– Ладно, – пожал он плечами, – как скажешь. На следующей неделе у меня встреча с тем адвокатом Риком Мистиком.

Пока они пили кофе и мятный чай, он аккуратно перевел разговор на тему ее работы, чтобы закончить вечер на приятной ноте. В машине он предложил устроить ужин с Кэрол и Джексоном, чтобы отметить позитивные сдвиги в лечении.

– Устроим тематическую вечеринку, – согласилась Глинис. – Будем развлекать их результатами исследования.

Шеп был рад застать в кухне Зака, хотя, возможно, сын и не был в восторге от этой встрече. Мальчик настолько явно стремился скорее исчезнуть, ошарашенный внезапным появлением родителей, словно боялся, что они его заметят. Он выглядел хуже, чем раньше. Но Шеп был так рад вернуться домой, что не стал выговаривать сыну, что раз тот не может сам стирать свою одежду, то мог хотя бы постирать носки, и не стал ворчать, что не мешало бы сделать музыку тише, поскольку мама плохо себя чувствует. («Что еще новенького?») Шеп уже и не помнил, когда последний раз получал хорошие новости, да и дорогостоящий «Маунтин Дью» за ужином его немного взбодрил.

– Рад, что ты вылез из своей комнаты, дружище, – сказал Шеп. Зак с недовольством воспринял дружеское похлопывание по плечу, словно отец больно его ударил. – У нас потрясающие новости из клиники по поводу здоровья мамы.

Зак вздрогнул. Не похоже, чтобы он обрадовался услышанному. Он старался, чтобы отец не заметил его сэндвич с индейкой, словно был застигнут врасплох за каким-то хулиганством. Мальчик был очень худой, он все еще рос; зачем ему прятать сэндвич?

– Так что случилось? – угрюмо спросил он.

Шеп рассказал о результатах томографии, подробно описав, как значительно уменьшились в размерах две опухоли; однако опустил тот факт, что не все клетки поддались воздействию, поскольку это давало сыну возможность заподозрить, что Филипп Гольдман слегка приукрасил результат. Нет ничего страшного в том, чтобы преподнести все шестнадцатилетнему мальчишке в более радужном свете, на его долю выпало немало тяжелых дней, и все крутые повороты, уготовленные судьбой, ему пришлось пройти самому, без помощи докучливого, измотанного отца.

– Угу.

Шеп ждал реакции, пока не понял, что опущенные плечи, мрачное выражение лица и желание скорее исчезнуть и есть реакция его сына на сказанное.

– Может, ты не понял? Это значит, что мама поправляется. Химиотерапия ей помогает. Мы победим эту заразу.

– Угу.

Зак, всегда смотрящий словно сквозь предметы, поднял глаза на отца. Скорбный, сочувствующий взгляд его карих глаз заставил Шепа почувствовать себя младшим из них двоих. Зак подошел к матери, сидящей за столом, и погладил ее по плечу; движения были резкими, прерывистыми, словно он управлял собственными руками с помощью пульта.

– Отлично, ма, – произнес он упавшим голосом. – Я рад, что все налаживается. – Решив, что на этом его миссия выполнена, Зак поспешил наверх.

– Что это значит? – пробормотал Шеп, но внезапно зазвонил телефон.

Поздновато для звонков. Внезапно появилось странное предчувствие, что стоит подождать, когда включится автоответчик. Они с Глинис впервые за последний год провели чудесный вечер в ресторане, не хотелось, чтобы внезапный звонок все испортил. Шеп не представлял, с кем бы сейчас поговорил, кроме собственной жены, которая была с ним сегодня нежной, ласковой, веселой, и этим чудесным преображением он был обязан Церкви Филиппа Гольдмана. Он не хотел, чтобы лопнули все пузырьки шампанского и очарование вечера исчезло.

Он ответил, и голос звучал нервно. Шеп говорил мало, задал несколько вопросов, вышел на веранду. Вечер был по-прежнему прекрасен – Элмсфорд был далеко за городом, на небе были хорошо видны звезды, – но сейчас картина не была столь идеалистической. Зачем он только подошел к этому чертову телефону.

Шеп ехал в Берлин – был День независимости, четвертое июля – и думал об отце. Он всегда считал его человеком, посвятившим жизнь возвышенным целям, и лишь недавно понял, что Гэбриэль Накер на самом деле не был бессребреником, что становилось понятным, если внимательно за ним понаблюдать. Он предпочитал сидеть в темноте не потому, что хотел спасти планету, а из жадности. Во времена служения в церкви проповедник вел себя как суровый управляющий и требовал от прихожан более щедрых пожертвований для постоянного обновления храма. Впрочем, бюджет разбивался вдребезги под воздействием возрастающих цен – с одной стороны и сокращения прихода – с другой, что становилось предметом разговора за каждым воскресным ужином во времена детства Шепа. Отец был подавлен, но в его едких, язвительных замечаниях по поводу богатства владельцев фабрики, их домов и спортивных машин Шеп научился различать легкие, едва заметные завистливые интонации.

Помимо ссадин и синяков, отец сломал бедренную кость на левой ноге. Не в силах оторваться от романа Уолтера Мосли, он читал его, спускаясь по лестнице. В сущности, случай был вполне в духе детективных произведений, хорошо, что не случилось ничего более серьезного, хотя сломанная кость в восемьдесят лет уже достаточно серьезно. К счастью, Берил находилась в тот момент в доме. Но к сожалению, она не обладала великодушием Клары Бартон, или, как сказала бы Глинис, «буфетный книжный шкаф рухнул, не выдержав груза забот», поэтому Берил ограничилась лишь оказанием первой помощи. Дальнейшее оформление бумаг, оплата счетов и транспортировка беспомощного старика – надо решить, может ли папа остаться дома, если нет, то где будет находиться, – все это теперь было заботой Шепа. Разговаривая вчера вечером с сестрой, он подумал, что она ведет себя как таксист, выгрузивший пассажира у больницы и теперь обзванивающий родственников, требуя оплаты счета.

В такой ситуации, разумеется, проще прикинуться сентиментальным. Но он, как любой разумный современный американец, столкнувшийся с проблемами со здоровьем, не может себе позволить тратить силы на эмоции и причитания. Услуги врача покрывает страховка «Медикэр», но только восемьдесят процентов; Шеп мысленно отчитал себя за то, что в свое время не оформил на отца полис «Медикэйд». Единственным приятным моментом было то, что кризис миновал. Что же касается расходов на сиделку и прочее, то помощи от Берил, с ее двумя грошами в кармане, ждать не приходится.

С высокого берега реки открывался вид на строгий мрачный фасад храма Святой Анны, массивные стены красного кирпича призывали к добродетели и терпению. Остроконечные башни асимметричной высоты уходили пиками в небо, окрестный пейзаж Берлина казался ему похожим на чопорную высокомерную даму с обязательным зонтиком в руках. На фоне городских построек и домов храм представал во всем величественном великолепии и, бесспорно, выбивался из общей картины. Судьба города была бесславной, поэтому то, что он был расположен на слиянии двух рек, Мертвой и Андроскоггин, представлялось весьма символичным. Берлин, возможно, и не был тупиком в прямом смысле слова, но там определенно начиналось забвение, граничащее со смертью.

Прямо за церковью возвышались фабричные трубы. По слухам, «Фрейзер пейпа» была обречена. (Господи, помоги моему родному городу выжить и не превратиться в грязную лужу из-за этого «Парка внедорожных приключений». Дети, разъезжающие на скрипучих квадроциклах, крики, визг тормозов, беспорядочное движение, похожее на муравейник, – совершенно недопустимое решение проблем.) Покрытые сажей трубы из его детства извергали зловонный дым. Среди рабочих был высок процент заболеваемости раком органов пищеварения и лейкемией. Пожалуй, это было спасением для Берлина, что в связи с ужесточившимися требованиями к охране окружающей среды фабрика закрывалась. Однако он будет скучать по ней. Линия горизонта была хорошо видна на чистом небе. В детстве он очень гордился тем, что желающие отправиться в национальный парк всенепременно проезжали через город. Глухо грохочущая фабрика, на которую они, мальчишками, совершали тайные паломничества, и была настоящим храмом Берлина, штат Нью-Хэмпшир. Шепу нравилось приходить туда, где производили вполне реальные вещи, которые можно увидеть и потрогать. Ему не были интересны города, существовавшие за счет эфемерных «услуг» или смутно объяснимых изобретений, таких как программное обеспечение. Шеп чувствовал, что не вполне принадлежит этому веку.

Когда он переехал в Нью-Йорк, то отчетливо осознал, из какого захолустья он выбрался. Шеп долго тренировался правильно произносить слова, как это делали окружающие, избавлялся от привычной провинциальной манеры. Он учился произносить каждую букву, растягивать или, наоборот, отрывисто произносить звуки. Уже через несколько недель он заказывал в ресторане «молочный коктейль», а не «фраппе», «содовую» или «тоник». Но его застенчивость и смущение давно исчезли без следа. В определенной степени ему даже нравилось, что он приехал из такого специфического места. Человек из городка с населением всего-то десять тысяч душ – товар штучный. Именно мрачному северному городу он обязан способностью легко переносить холодную погоду. Ему нередко приходилось тащиться в школу по сугробам высотой три фута, когда мокрый снег больно хлестал по лицу, а мороз покрывал инеем ресницы. Пройдя две улицы, он чувствовал, что ноги слабеют, – что там до периферической невропатии Глинис! Опустив голову, он шел, преодолевая порывы ветра, и думал только о следующем шаге, потом о следующем… Закалка, полученная в детстве, очень пригодилась ему в последние шесть месяцев: умение, сжав зубы, противостоять трудностям, никогда не жаловаться и собираться с силами, когда кажется, их уже не осталось.

В воздухе витал своеобразный запах «Фрейзер пейпа». Припарковавшись у клиники «Андроскоггин Вэйли», Шеп вздохнул в полную силу легких: ностальгия. Посмотрел на сверкающий гранитный пол: совсем не похоже на запущенную «Викториан хоспитал», где ему в десять лет удаляли гланды. Здесь ощущалась боль, страдание, атмосфера была суровая и сдержанная, пахло прокипяченным бельем, современная «Андроскоггин Вэйли» была больше похожа на больницу. Построенная в 1970-м, отремонтированная клиника все меньше напоминала место, где вам без разговоров отрежут ногу, и все больше контору, где можно поменять просроченные права. Однако ее уют и чистота казались обманчивыми – как яркий солнечный свет зимним утром в Нью-Хэмпшире, когда, понадеявшись на погожий денек, выходишь из дома и попадаешь в снежный круговорот, а тридцатиградусный мороз леденит щеки.

К тому времени, когда его провели в палату, отец еще спал после утренней операции. Шеп больше не думал о страховке. Они не всегда ладили, Гэбриэль Накер был непростым человеком. Его звучный голос опытного оратора был слишком мощным для скромного прихода, его речи об устрашающей нищете во многих странах мира и апартеиде в Южной Африке не находили отклика в душах прихожан, которых интересовали менее глобальные вопросы, например сохранение рабочих мест на фабрике. Как отец, он был суров и выносил решения с таким видом, с каким другие отцы пороли своих отпрысков, но боль после таких разговоров сохранялась дольше, чем синяки. Самым страшным для маленького Шепа было расстроить отца. То, что Шеп из владельца компании добровольно превратился в простого сотрудника, несомненно, было именно тем, что могло «расстроить» проповедника. Однако вскоре Гэбриэлю Накеру стало безразлично, владелец его сын или нет. Крупные бизнесмены были, с его точки зрения, людьми если не совсем безнравственными, то не очень высоких моральных принципов, но и бездельников он считал нечестивцами. Доводы о том, что в случае, если все население примкнет к Корпусу мира, мы все будем голодать, ни к чему не привели, но Шеп, по крайней мере, получил одобрение за то, что дал работу нескольким латиноамериканским эмигрантам. В связи с тем, что отец никогда не испытывал симпатии к американцам европейского происхождения, это считалось само собой разумеющимся, что белое население обязано им помогать.

Рано или поздно осознание того, что родители состарились, приходит к любому человеку. Находясь под воздействием детских стереотипов, человек может не понимать этого годами, до тех пор, пока старческие изменения не станут откровенно бросаться в глаза всем окружающим. Осознание вполне рутинных вещей не воспринимается как прозрение. Обрабатывая руки дезинфицирующим средством перед входом в палату, Шеп Накер впервые остро и явственно ощутил, что отец не вечен.

Очертания знакомой с детства фигуры. Отец занимал неестественно мало места на узкой больничной кровати. Может, ему стоило вмешаться и разнообразить чем-то его меню, состоящее в основном из сэндвичей с поджаренным сыром. Кожа была прозрачной, словно водная гладь, и Шеп подумал, что это одно из тех изменений, произошедших, скорее всего, много лет назад, которые он не замечал; понять это сейчас было неприятно. В шестьдесят его преподобие очень гордился не тронутыми сединой густыми темными волосами – каким-то образом от его сына ускользнуло, что за последние десятилетия отец начал лысеть, а оставшиеся на голове редкие волосы стали совсем белыми. Руки, покоящиеся на простыне, были испещрены глубокими морщинами, усыпаны пигментными пятнами, и все эти изменения произошли не за одну ночь, а за многие годы.

Между Шепом и отцом было немало ссор – из-за его «презрительного отношения к высшему образованию» и, следовательно, «пустого растрачивания мозгов», поклонения мамоне и гнусной идее Последующей жизни. (Одно дело – копить деньги для помощи странам третьего мира, и совсем другое – откладывать средства для того, чтобы потом валяться на пляже с ананасовым коктейлем.) Конфликт поколений превратился в настоящую войну, которую несознательный сын надеялся выиграть. Он не хотел, чтобы отец сдался только потому, что прожил дольше, что со временем из достоинства превращается в наказание; победа, полученная лишь благодаря молодости, позорна. Он хотел, чтобы отец не прекращал борьбу, оставался непреклонным, непобедимым. И он не хотел, чтобы отец старел, говоря иными словами, он хотел, чтобы отец всегда оставался его отцом.

Склонившись, Шеп слегка коснулся губами лба старика; кожа была теплой. Он взял стул и поставил рядом с кроватью. Шеп просидел на своем посту около получаса, прислушиваясь к тяжелому дыханию и иногда накрывая морщинистую руку своей ладонью. При этом он испытывал счастье просто оттого, что был здесь, состояние, которое он ждал от Последующей жизни. То, что Глинис называла «ничегонеделание», запахи, звуки, незначительные доказательства присутствия рядом живого существа, покой, что, возможно, самое важное на свете. Шеп не был уверен, что отец ощущает его присутствие, но не волновался. Это было наивысшее проявление родства душ, которое он всегда испытывал рядом с Глинис: возможность спокойно молчать и чувствовать себя при этом естественно и комфортно.

Шеп вел машину по Форест-стрит; неудивительно, что, приехав в Нью-Йорк, он чувствовал себя провинциалом, не способным назвать столицу Германии и даже правильно написать слово «Форест». Он смутился, увидев двухэтажный дом в георгианском стиле, с коричневой черепичной крышей, опоясанный огромной верандой. В душе появилось ощущение тепла и уюта, с примесью тоски, так бывает, если в банку с золотой краской добавить немного зеленой, и в результате получается тошнотворный оттенок, которому нет названия. Волна воспоминаний разбилась о картину неизбежной реальности. Дом обветшал. Балки крыльца прогнили, крыша требовала ремонта. Однако это было все еще достаточно крепкое строение 1912 года, с причудливой башенкой справа, возвышающейся на три этажа. Его комната была на самом верху. В маленькой круглой комнате было сложно расставить мебель, но мальчика это не беспокоило. Для него большую ценность имела спиральная лестница и волшебное ощущение, что живешь на верхушке дерева, поскольку ветки всегда с шумом бились о выпуклое окно. Уверенный, что живет в центре вселенной, он даже не замечал, что на самом деле поселился в самом отдаленном уголке мира.

Берил помахала ему с крыльца. На ней был вязаный, шоколадного цвета свитер, слишком свободный, какой-то бесформенный и при этом не скрывающий лифчик неожиданного розового цвета. В глаза бросились обрезанные до колена джинсы, совсем не подходящая одежда для ее фигуры. Давно прошли те времена, когда можно было обойтись одними шортами, и местные девочки надевали их, как только температура поднималась выше шестидесяти градусов. Шеп совсем не хотел, даже про себя, называть сестру толстой как кадушка.

– Шепардо! Какое счастье, что ты здесь! – Она заключила его в объятия. – Ты не представляешь… Мне было так одиноко. Боже, как приятно услышать бум-бум-бум на лестнице! Я глаз не сомкнула. Даже думать боюсь, что могло произойти, не будь меня дома.

– Да, нам повезло.

Он вошел и поставил сумку. Берил непрерывно болтала о том, что «сделала все, что смогла», «измучилась» и «находится в крайней растерянности», – для пущего эффекта запускала руки в темные кудрявые волосы и трясла головой – и настаивала, что «ей необходимо расслабиться». Он не мог понять, что ей пришлось сделать еще, кроме как вызвать скорую и убедиться, что отца примут в больницу, но ему не следовало быть неблагодарным.

Шеп оглядел лестницу, ведущую наверх, и стал подниматься.

– Ой, тебе лучше занять мою комнату! – воскликнула Берил. – В твоей живу я.

Он остановился.

– Почему?

– Знаешь, мне всегда нравилась твоя комната. Она самая классная; потом, я здесь живу, а ты приехал в гости, так?

Он подавил возникшую было досаду, вспомнив давние обиды, когда Берил пришлось в восемнадцать лет уехать с братом в Нью-Йорк, и эта боль время от времени терзала душу, как старый ревматизм перед дождем.

Вернувшись на первый этаж, Шеп убедился, что сестра полностью захватила дом отца. Эксцентричные вещицы из квартиры на Девятнадцатой улице были распиханы по всем углам, заполнив некогда свободное пространство гостиной. Журналы и фотографии были разбросаны повсюду, словно собачьи кучки. Портативный компьютер занимал почетное место на обеденном столе, окруженный кипами листов. Букет засохшего бутеня в баночке из-под майонеза подтверждал, что отец страдал сенной лихорадкой.

– Папу видел?

– Только видел. – Шеп сел на диван. – Он еще спал. Медсестра сказала, что операцию он перенес неплохо.

– Знаю, знаю. Я звонила каждые полчаса.

Должно быть, сестра звонила в больницу так же часто, как Амелия матери.

– Слушай, здесь нет чего-нибудь выпить? Я совершенно вымотался.

– Э, да… Думаю, что-нибудь найду.

Берил удалилась на кухню и вскоре вернулась с полупустой бутылкой дешевого вина от Галло. Она налила в стакан не больше пары глотков. Шеп понял намек. Ему пришлось зайти к соседке Нэнси, узнать, сможет ли его больная раком жена обратиться к ней в случае необходимости, например попросить приготовить завтрак, изучил информацию на сайте общества пенсионеров Нью-Хэмпшира, чтобы подготовиться к дальнейшим действиям, восемь часов вел машину до Новой Англии по загруженным дорогам, так что стоило подумать захватить с собой пару бутылок вина (и не такого), упаковку пива и целую сумку любимых Берил чипсов «Доритом кул ранч».

– Итак, куда пойдем ужинать? – спросила Берил. – Кафе «Мунбим»? «Истен Депо»?

«Мунбим» находился в Горэме, который он проезжал по дороге к отцу, и для того, чтобы туда добраться, придется воздержаться от выпивки, что в его настроении было невозможно. «Истен Депо» было популярным местом, где люди в основном отмечали годовщины свадеб и дни рождения, а Шеп не мог себе позволить шиковать.

– Почему бы просто не прогуляться до «Блэк Бэа»? Берил наморщила нос:

– Там только мясо. Я опять вернулась к вегетарианству.

– С каких это пор?

– С тех пор, как отведала лазанью у тебя дома. После нее мне было невыносимо плохо.

Плохо ей стало потому, что она не смогла добиться своего.

– Спасибо.

– Не принимай это на свой счет.

– А почему бы нам не поесть дома? Я могу добежать до винного магазина на Плезант-стрит, на большее я не способен.

Он еще заплатит за то, что лишил ее ужина в ресторане. Шеп уже привык к тому, что за все должен платить он.

– Умираю с голоду, – заявил Шеп, выставляя бутылки на стол.

– Ты не похож на голодающего, – сказала Берил, оглядывая его живот.

– Приходится кормить Глинис как можно сытнее, поэтому и сам ем.

– Ох, прости, из-за всех этих проблем с папой я совсем забыла спросить! – Берил оторвалась от плиты и посмотрела на него с выражением озабоченности на лице. – Как она?

Шеп знал этот взгляд. Узнавал интонации – медлительность, любопытство, отстраненность – легкоразличимое сомнение, которое он неоднократно слышал в голосах многих знакомых последние месяцы. Легкое безразличие, наигранно сдвинутые брови, надежда на то, что ответ не будет слишком неприятным, а главное, не слишком подробным.

– Похоже, нам удастся справиться, – ответил он, еще раз напоминая себе, что он теперь в это искренне верит, он теперь ярый поборник этой идеи. – Химия работает.

– Фантастика! – Она была обезоружена его сдержанным ответом и хорошими известиями.

Берил готовила так же, как и одевалась. Все выглядело подгорелым и комковатым. Сценарий был классическим: мешанина из непрожаренных орехов кешью, тофу в коричневых пятнах соевого соуса, переваренной фасоли пинто, готовой вот-вот превратиться в пюре.

Оставленное на большом огне месиво подгорало, но Берил не чувствовала запаха. Шеп подлил в сковородку немного воды. Берил всегда считала свои проблемы с обонянием не недостатком, а признаком избранности. В наши дни все мистическим образом изменилось, неспособность хорошо слышать, говорить или ходить считается превосходством. Шеп недоумевал. Желать сестре отчетливо услышать отвратительный запах подгоревших сосновых опилок казалось ему оскорбительным.

Когда они сели за стол, на его тарелке лежало нечто похожее на коровью лепешку, причем корова явно страдала несварением желудка. В кафе «Мунбим» подавали восхитительный домашний хлеб и пудинг с фруктами; может, эта клейкая масса и есть то, что любит Берил, но Шеп чувствовал лишь одно – сегодня он получил хороший урок. Что ж, неудачный ужин не может помешать им обсудить главное, что, впрочем, еще менее приятная тема.

– Ты знаешь, отец… – начала Берил. – Ох, мне так неприятно тебе говорить, но…

– Тебе все равно. Говори. Самолюбование – одна из радостей жизни.

– Понимаешь, как я и говорила в Элмсфорде, это должно было случиться.

– Хорошо. Все? Это уже произошло. Дальше.

– Не будь таким резким. Нам всем трудно.

– Труднее всего сейчас отцу.

– Разумеется. – Берил дала задний ход.

Зря он соскребал пригоревшие куски. Похожие на хлопья, они больше напоминали по вкусу картон.

– Я, конечно, шокирована произошедшим, – продолжала Берил, – но пожить некоторое время вдали от папы будет неплохо. Он стал таким привередливым! Весь день у него расписан, и все должно быть только так, а не иначе.

Шеп кивнул на компьютер на столе:

– Я смотрю, он позволил тебе достаточно вольготно расположиться. Легко приспособился.

– Я готовила ему сыр на гриле, так? Старалась угодить? Нет, то он очень темный, то не очень мягкий. Надо ставить сковороду именно на такую температуру, сверху накрывать сковородкой именно такого размера. И не дай бог забыть два ломтика маринованных с укропом огурчиков или купить продукты не той марки. Я всегда считала его бережливым, а он просто выбрасывал сэндвич и заставлял делать новый!

– И что? – спросил Шеп. – Сколько еще сэндвичей с сыром осталось съесть человеку в его возрасте?

– Слушай, вот еще что совершенно выводит меня из себя, – продолжала она, не теряя надежды привлечь его на свою сторону, – это газеты. Он до сих пор вырезает всякие статьи – знаешь, о прощении долга странам третьего мира, обо всем, что связано с Абу-Грейб, его все еще волнует то, что где-то люди голодают. После него газета похожа на лист бумаги, из которого мы в детстве вырезали снежинки. Я предлагала распечатать любую статью с сайта, но нет, ему надо именно из газеты. Ты же видел его кабинет наверху. Он весь завален папками со статьями из омерзительной желтой прессы. Не знаю; это так грустно. Ну, что он со всем этим собирается делать, а?

– Мне кажется, совсем не плохо, что его все еще интересует происходящее в мире. – Шеп был непреклонен. – В восемьдесят лет мало кто вообще читает газеты, я уже не говорю о вырезках.

Берил не была готова поверить, что он отказывается примкнуть к ее партии.

– Ты понимаешь, он же почти каждый день пишет письма редакторам? Иногда в «Сентинел», но чаще в «Нью-Йорк таймс» или в «Вашингтон пост». Едва ли они их читают. Можно подумать, каждый раз, как в мире что-то происходит, все сидят и ждут, что же напишет по этому поводу Гэбриэль Накер. Вот это-то и грустно. Представляю, как редактор берет очередной конверт, видит штамп Берлина, Нью-Хэмпшир, делает круглые глаза и, не распечатывая, выбрасывает в мусорную корзину.

Шепу было тяжело надолго оставлять Глинис одну, и он не планировал здесь задерживаться; обвинительное выступление сестры может подождать до следующего раза.

– Каков прогноз? Ты думаешь, он сможет вернуться сюда?

– Только если нанять сиделку., или что-то в этом роде, похоже, он не одну неделю пролежит в постели. Возможно, ему понадобится присмотр круглосуточно, я не знаю.

– Верно… – Шеп поднял на сестру тяжелый взгляд.

– И кто знает, что это будет за человек. Если она окажется строгой, властной, жизнь в доме превратится в ад.

– Из всего того, что я нашел в Интернете, можно сделать вывод, что услуги медсестры круглосуточно и с проживанием будут стоить около ста штук в год.

– Представить не могу, мы всего несколько минут говорим об этом, а ты уже считаешь деньги. – Она улыбнулась, безуспешно стараясь представить все как шутку.

– Поскольку с нами нет отца, который бы сам мог сказать, чего он хочет, единственное, что мы можем решить без него, – это вопрос денег.

– Не важно, сколько это стоит, – с пафосом заявила Берил, – главное, как лучше для папы.

– Ты что, не думаешь, что он вернется?

– По крайней мере, мне кажется, что жить в доме ему будет неудобно, – сказала Берил. – Возможно, даже опасно; он запросто может опять упасть. Это просто отсрочит неизбежное. Сейчас как раз удачный момент перевести его туда, где за ним постоянно будут присматривать врачи, кормить и рядом будут люди того же возраста.

– А ты преспокойно останешься одна в доме. Именно этого ты и добиваешься.

– Может быть, я задержусь здесь дольше, чем планировала. Что в этом страшного? Кто-то же должен следить за хозяйством.

– Дом – это все, что у отца осталось. Это его единственная собственность, которая сможет покрыть расходы на то, что стоит сто штук, – будь то сиделка или дом престарелых.

– Ты хочешь сказать, что собираешься продать дом? А куда я пойду?

– Туда, куда уходят все взрослые дети, когда покидают родительский дом.

– Это же просто глупо! А для чего же тогда нужны страховки, всякие «Медикэр», «Меди-что-то-еще»?

– Как раз об этом я и пытался поговорить, когда ты страдала от ужасной лазаньи. – Он бросил презрительный взгляд на тарелку. – «Медикэр» не оплачивает долгосрочное пребывание в больнице. Для этого необходима страховка «Медикэйд».

Берил нервно замахала руками:

– Я никогда в этом не разбиралась.

– «Медикэйд» – вещь более серьезная, потребуется собрать кучу бумаг, чтобы ее оформить. Кроме того, она действует только для одиноких неимущих стариков. У отца есть дом, и он получает пенсию. Поэтому или мы продадим всю его собственность и откажемся от пенсии, или мы, – он сделал многозначительную паузу, – сами оплачиваем счета.

– А как же наследство?

– Какое наследство?

– Половина дома будет моей, и я рассчитываю на сумму для первоначального взноса, чтобы купить собственный дом! – завопила Берил. – Как иначе мне получить собственное жилье?

– Я не владелец дома, Берил.

– Решай сам. Ты можешь купить все, что захочешь. – Она скрестила руки на груди. – Черт, это же должно быть официально оформлено. Отец всю жизнь работал, платил налоги, а теперь, когда ему нужны…

– Средства на спокойную старость, – перебил ее Шеп.

Берил замолчала, медленно положила руки на стол с обеих сторон тарелки.

– Послушай. Мы можем сделать так. Ты оплачиваешь все расходы на сиделку или дом престарелых, не важно. Дай мне два-три года, я подкоплю немного денег. Когда папы не станет, мы продадим дом, и это возместит все твои затраты.

Шеп молча откинулся на спинку стула. Подобной наглости можно только удивляться. Никто не сможет поспорить с тем, что с его сестрой не соскучишься.

– Значит, мою половину наследства мы потратим на сиделку. А твоя останется при тебе?

– Конечно, а почему нет? И больше ты меня не увидишь. Я никогда не постучусь в твою дверь с просьбой одолжить чашку сахара. Тогда у меня появится возможность переехать в Нью-Йорк.

– Этого все равно не будет, даже если я куплю тебе Бруклинский мост. Как ты себе представляешь, сколько стоит этот дом?

– Цены на недвижимость взлетели по всей стране. За последние лет десять цены поднялись раза в три. Многие, но, конечно, не я, сделали на этом состояние. Пять спален, три ванные… Это должно прилично стоить!

– Повторяю: сколько конкретно стоит этот дом?

– Ну… пятьсот? Семьсот пятьдесят? Тут ведь огромный двор, не знаю, может, и весь миллион!

Шеп знал, что сестра очень любит их дом. Внутренняя отделка темным деревом великолепно сохранилась. Дом был действительно просторный и крепкий. Это было то место, где они выросли, и родные стены навевали лишь приятные воспоминания. Шеп не любил разочаровывать людей, но риелторы – народ не сентиментальный.

– Я заходил на несколько сайтов по недвижимости. Такие дома в Берлине не стоят больше ста тысяч долларов.

– Быть не может!

– «Фрейзер пейпа» закрывается, и все об этом знают. Ты не заметила, сколько вокруг пустующих и просто брошенных домов? Говорят, здесь будут строить федеральную тюрьму и Парк приключений, но даже в этом случае сотни тысяч людей потеряют рабочие места. Прежде чем строить планы, ты лучше меня должна была знать, что люди отсюда уезжают. А недвижимость падает в цене.

– Ничего она не падает! Дом – лучшее вложение денег, которое сделал отец!

– Берил, подумай. Кто захочет здесь жить? Только те, кто вынужден уехать из Нью-Йорка, потому что не может платить за квартиру. Даже если мы завтра выставим дом на продажу, это может занять месяцы, если не годы, прежде чем его купят, а тем временем надо заботиться об отце. Поэтому не стоит очень рассчитывать на вырученные деньги. Скорее всего, их не будет.

– Ну… мы не знаем, сколько это все будет тянуться, да? Ну, для многих людей в таком возрасте переломы только приближают конец.

Как отвратительно это слышать.

– Да, ты сможешь получить свое наследство, только если он умрет прямо сейчас. – Он едва смог закончить фразу.

– Что за инсинуации! Я только сказала…

Шеп собрал тарелки. Единственным желанием было уйти, но – полуживой отец лежит в больнице – ему на мгновение показалось, что он не брат Берил, а ее отец.

– Чем дольше папа будет жить дома, – сказал Шеп, – тем лучше для него. И для нас. Нанимать сиделку очень дорого и, как ты правильно заметила, небезопасно. У нас лишь один выход. Он вернется домой, и ты будешь о нем заботиться.

– Ни за что! – воскликнула Берил. Безусловно, эта мысль даже не приходила ей в голову.

– В январе ты хотела занять комнату Амелии – но тогда ничего не знала о болезни Глинис. Тогда же ты говорила, что не можешь взять его к себе, потому вынуждена будешь съехать. Но сейчас ты живешь здесь и можешь быть полезной. Тогда никому не придется переезжать.

– Я никогда этим не занималась! Я не сиделка!

– Уверен, что все необходимые процедуры ему будут делать в клинике. От тебя лишь требуется готовить, покупать продукты и убирать. Менять и стирать белье, разговаривать с ним, чтобы ему не было одиноко. Помочь принять ванну и довести до туалета. Для этого тебе не нужны специальные навыки, как и любому другому человеку.

– Папа не позволит дочери подтирать ему задницу. Нам обоим будет неловко.

– Люди пересматривают свои взгляды в зависимости от ситуации, – улыбнулся Шеп. Слова прозвучали назидательно, так же точно любила говорить мама.

– Поверить не могу, что ты меня об этом просишь! Что-то я не замечала, что ты готов все бросить и заботиться о ком-то целыми днями!

– Ах нет? Все бросить и заботиться о ком-то целыми днями – как раз то, чем я занимаюсь с Глинис. При этом работаю полный рабочий день в офисе, который терпеть не могу, и только для того, чтобы у моей жены была хоть какая-то страховка.

Чем меньше отец проживет, тем больше у нее шансов выиграть в этой ситуации.

– Ты хочешь, чтобы я положила на это жизнь или, по крайней мере, годы жизни! У тебя всего лишь работа, а у меня карьера! Карьера, в которую отец верит. Он не позволит, чтобы я пожертвовала таким важным делом, как создание фильмов на общественно значимые темы, ради того, чтобы помочь ему вымыться! В конце концов, если я сделаю кино о том, как люди доживают последние дни, то принесу гораздо больше пользы, чем если буду крутиться вокруг одного старика и принесу ему стакан воды!

– Что это значит? Нет? Конец дискуссии?

– Это не предмет для обсуждения. Не стоит даже начинать. Абсолютное «нет», без вопросов, даже не думай, закончили. – Она выглядела отчаявшейся, словно исчерпала все аргументы.

Когда Шеп продавал «Нак на все руки», он не рассчитывал на некое особенное к себе отношение – не ждал, что его мнение будет иметь больший вес, что ему будут созданы льготные условия, – он просто хотел заработать деньги. Но, черт возьми, он совсем не ожидал, что еще будет за это наказан.

– Значит, получается, мне решать, как поступить – нанимать ли сиделку и все остальное. Что же касается твоего переезда в мою комнату, тебе повезло, я не собираюсь выставлять дом на продажу до тех пор, пока папа не вернется домой и не примет решения. Но я хочу, чтобы ты знала: оплата счетов за его содержание для меня не пустяк. У меня огромные расходы на Глинис, и денег у меня не так много, как ты думаешь.

– Не понимаю. – Берил казалась сбитой с толку. – Ты же сказал, у нее есть страховка.

Шеп рассмеялся. Это был безрадостный смех, но он помогал сдержать слезы.

Множество пар не занимаются сексом и прекрасно живут. Ничего страшного нет в том, что они не испытывают желания. Лежать в одной постели тоже приятно, и они с Кэрол по-прежнему спят вместе, правда, лишь потому, что она не захотела расстраивать девочек и придумывать объяснение, почему папа изгнан на диван. Наказанием ему была широкая, словно ров, полоса холодной простыни, что, бесспорно, было болезненнее. Она даже видеть его не хотела. Иногда во сне она поворачивалась в его сторону, но больше по привычке; едва ее щека касалась его груди, она поспешно, ворча, перекатывалась на свою половину и устраивалась на самом краю кровати. Она уворачивалась от Джексона, оставляя одиноко лежать в трусах, накрывшись простыней. Он уже ненавидел свои трусы. Они вызывали в нем то же чувство стыда, как и в детстве, когда он старался незаметно сунуть их в бачок с грязным бельем, а то и просто выбросить, боясь, что мама заметит позорное коричневое пятно.

Несмотря на то что многие пары отказывались от секса, он и представить себе не мог, что Кэрол и Джексон Бурдина окажутся в их числе. После рождения Флики они стали посвящать этому меньше времени, но спросите Боба Сэндса, он подтвердит, что соблюдать диету и принимать участие в голодовке не одно и то же. У него появились комплексы, он стал испытывать непреодолимый ужас оттого, что предстояло опять ложиться в постель. А ведь это было его любимое время, между минутой, когда входишь в спальню, и моментом, когда тебя охватывает убаюкивающая дремота.

На всем протяжении их брака Джексон очень страдал, что жена ему полностью не принадлежит. Ее было сложно завоевать; она всегда держалась на расстоянии. Однако такая самодостаточность Кэрол вызывала в нем восхищение. Он не мог позволить себе относиться к этому с такой веселой небрежностью. Как случилось, что он внезапно стал так похож на нее – он словно отдельный элемент общей системы, самодостаточный организм, занятый своими делами, так же как и она занята своими, ничего не ожидающий, ничего не просящий, покорно исполняющий то, что следует, – пусть же Кэрол испытает на себе одиночество.

Раньше разочарование, вызванное неспособностью… обладать ею, вернее, иметь ее, вызывало в нем неукротимое желание добиться цели, даря им обоим неиссякаемый источник вдохновения. Она любила дразнить его своей неподатливостью; ему нравилось чувствовать себя охотником, которому, поскольку он никогда не умолял ее, было весьма не просто поймать добычу. Но сейчас она из привлекательной цели превратилась в недоступную, какой смысл устраивать сафари, если в округе не видно ни одной подходящей жертвы.

То, что вначале казалось ему весьма удачным способом освежить сексуальные отношения, привело к катастрофе, он был наказан за собственную глупость, и Кэрол просто не имеет права наказывать его второй раз. Следует признать свою ошибку: он все решил единолично. Как может быть иначе, когда задумываешь такую коварную, неожиданную вещь, причем не имеющую никакого отношения к детям, а у бедняжки было так мало радостей в жизни, не связанных с детьми, это ведь не очередной счет из клиники и, слава богу, не новая глазная инфекция у Флики. Конечно, он не придерживался строго установленных правил в отношении определенных частей тела, с которыми ничего не делают, даже если они почти не функционируют. В то же время он не понимал, почему только на него возлагается вина за ужасающие последствия его внезапного порыва. Ведь он пропил полный курс антибиотиков во избежание заражения. Не он ли предварительно все выяснил, да и откуда ему знать, что врач окажется таким коновалом, ведь Ларри дал ему наилучшие рекомендации? Почему именно он виноват в том, что результаты операции оказались ужасающими, а его дружок до сих пор похож на гигантский хот-дог, только без булки и надкусанный по бокам? Он уже столько выстрадал, что холодность Кэрол выглядит невероятной жестокостью. Правда, она больше не возвращалась к разговору о том, что муж испортил не свою часть тела, а ее. Получается, она действительно считает, что его петушок принадлежит ей, – с той же невозмутимостью и безапелляционностью, с которой считает своей кухонную утварь, – и именно она выдает его ему на время, когда надо пописать.

Более того, она подталкивала его к самоанализу, чего Джексон терпеть не мог. Это вовсе не значит, что он «не знал самого себя» и всякое такое; он просто считал самокопание ребячеством и совершенно бесполезным занятием. Что сделано, то сделано, верно? Какой же тогда смысл в этом анализе? Зачем делать вскрытие, ведь труп есть труп.

Конечно, его пенис не совсем труп. Он еще хуже. Деформированный, изуродованный, он был все еще жив, что делало жизнь Джексона совершенно невыносимой. Он напоминал ему о прочитанном в восьмом классе на уроках английского языка миссис Уильям рассказе «Обезьянья лапка» – родители потеряли любимого сына, погибшего по велению магических сил. Черт, в рассказе, по крайней мере, была возможность загадать третье желание. Его же член застрял на втором, поэтому только покачивался, просясь внутрь.

Несколькими неделями раньше Джексон совершил последнюю попытку объяснить, зачем это сделал, но тщательно разработанный план вновь не принес положительного результата, и ему оставалось только поражаться, зачем он все затеял.

– Это же просто ради прикола, – начал он. – Такая вот шальная идея, знаешь, когда обычно даришь шоколад, однажды хочется подарить жене на день рождения что-то выдающееся, чтобы она запомнила это на всю жизнь. Вокруг все ходят в пирсинге, переделывают носы, решаются на липосакцию – относятся к своему телу как к дому, в котором, если есть настроение, всегда можно что-то переделать. Я же всю жизнь ремонтирую чужие дома, верно? Это как игра, верно? Ерунда, пустяк. Господи, я не установил бандаж на желудок, не откачивал жир на груди; у меня даже татуировок нет.

– Нечего валять дурака и рассказывать мне, что ты решил изменить эту свою часть тела шутки ради, – говорила она. – Я на это не куплюсь. На то, что операция была приколом, внезапной прихотью.

– Я уже до посинения просил у тебя прошения. Не вижу смысла говорить об этом до скончания века. Отнесись к этому, будто я отправился в экспедицию, в горы, это было просто приключение, желание весело провести субботний день. Внезапно погода изменилась, и то, что казалось веселым развлечением, становится опасно для жизни, дует ураганный ветер, готовый разбросать людей в разные стороны, у многих начинается переохлаждение. Так ведь бывает, да? Но когда на вертолете прилетают медики, они же не начинают устраивать тебе допрос, какого черта ты в выходной день поперся в горы.

– Ты меня утомляешь, Джексон, – сказала Кэрол, прикрыв глаза. – Я не возражаю, когда ты тащишь людей на дурацкую вечеринку с водяными пистолетами, но я не хочу больше слушать эту чушь.

Он хлопнул ладонями по бедрам, встал и прошелся по спальне – она с каждым днем казалась ему все меньше. Надо придумать для нее что-то более замысловатое, чем просто ссылаться за спонтанное желание пошутить.

– Послушай, я хочу знать правду.

– Не могу сказать ничего нового.

– Как с тобой трудно.

– Не могу представить ничего более трудного, чем сложившиеся обстоятельства.

– Я…

Проклятье, это все действительно чертовски трудно! Джексон высунул голову за дверь, чтобы убедиться, не проснулись ли девочки, аккуратно закрыл и запер ее, чтобы замок щелкнул как можно тише, и заговорил почти шепотом:

– Однажды я вернулся домой в неурочное время, поскольку мы работали тут по соседству. Девочки были в школе.

Должно быть, ты чувствовала… Ну, ты говорила, что хотела бы иметь место, где можно побыть одной. Я стал тебя искать, ты меня не видела и не слышала, потому что была… немного не в себе. Ты была здесь и оставила дверь открытой. – Он замолчал, решив, что она закончит рассказ за него, вместо того чтобы сидеть напротив, сложив руки на груди.

– И?..

Ему придется сказать.

– Я не шпионил, Кэрол. Я зашел спросить, не хочешь ли ты вместе со мной пообедать. Но ты – ну, ты была раздета, днем, мне показалось это странным. Ты стояла напротив зеркала, а руки были в чем-то… я не знаю, какой-то крем…

Она от души рассмеялась:

– Это был бальзам для волос. Очень приятный по текстуре, хотя и дешевый.

– Извини, что вмешался в твою частную жизнь, не думай, что меня это задело, что мне было неприятно…

– Почему тебе должно быть неприятно?

– Честно говоря, я был ошарашен. И оскорблен.

– Мне запрещено мастурбировать? Ты должен был давно сказать мне об этом.

– Я неточно выразился. Оскорблен не совсем верное слово. Мне просто было обидно.

– Обидно? Джексон, у меня очень напряженная и утомительная работа в Ай-би-эм, я имею право иногда выпустить пар.

– Ты не понимаешь. Все дело в том, что ты была так возбуждена. Ты что-то делала там, внизу двумя руками, наслаждалась и смотрела на себя, а это – значит, это был бальзам – он был везде. Ты задыхалась и ругала себя последними словами. Проклятье!

– Получается, я произвела на тебя впечатление. Так почему же ты не присоединился?

– Я был бы лишним. А ты до сих пор не хочешь меня понять. Ты – ты получала такое удовольствие, сама, большее, чем со мной. – Джексон опустил голову. Вот. Он это сказал.

Кэрол коснулась его руки с той нежностью, по которой он очень скучал.

– Значит, ты меня видел. Понимаешь, это немножко другое. Может быть, без тебя я чувствую себя чуть раскованнее. С партнером намного труднее потерять самоконтроль, даже если ты его любишь, даже если ты с ним полностью расслабляешься. Я все же не понимаю, какая связь между тем, что ты увидел, и твоим решением сделать эту глупую операцию.

Ему всегда становилось не по себе, когда она говорила с ним так просто и откровенно. Поскольку у него и самого был определенный ритуал – да, именно был – и ему приходилось признать, что ему было бы крайне неловко оказаться в подобной ситуации, когда кто-то наблюдает за «сеансом», когда ты не способен собой управлять. Одно воспоминание об этом возбуждало. (Возможно, он должен радоваться, что его член хоть как-то реагирует, но это слишком болезненно; рубцы перетягивали его плоть посредине, и он замирал на полпути вверх.) Воспоминание о Кэрол, ласкающей себя руками, перемазанными вязким лосьоном, и разглядывающей себя в зеркало, заводило его, как никогда. Господи, ни за что не подумаешь, глядя на эту женщину, такую сдержанную, такую… Возможно, посторонним она казалась слишком зажатой. Ну, он бы не решился повторить слова, услышанные в тот день, – ее комментарии смутили бы их обоих, но именно они заставили его плоть отреагировать бурно – да она просто дикая кошка! Тогда днем он почувствовал себя обманутым, оказывается, он столько лет жил рядом со страстной женщиной с роскошной грудью, способной сводить с ума. Он вспомнил, как она извивалась от неудержимого желания, погружая собственную руку все глубже в лоно, а на лице появлялось незнакомое ему выражение наслаждения и восторга. В то время как он годами довольствовался сдержанным сексом с благопристойной дамой, мягкой домашней кошечкой.

– Я хотел, чтобы тебе было так же хорошо со мной, – произнес наконец Джексон. – Я хотел, чтобы ты могла испытывать то же удовольствие со мной, как и наедине с собой. До тех пор пока не застал тебя, я не осознавал, что тебе чего-то не хватает.

– Разве ты не видел, что мне нравится заниматься с тобой сексом? У нас все было прекрасно. А если это не так, значит, у меня еще больше поводов злиться.

– Видишь? «Мне нравится», и все было «прекрасно». Так говорят об удавшемся пикнике. Я не хочу, чтобы тебе «нравилось». Я хочу, чтобы это был безрассудный, сумасшедший секс.

– Тогда я тебя поздравляю. Я уже схожу с ума. Страдаю от безрассудства и обиды. Ты бы мог поговорить со мной об этом, вместо того чтобы превращать свое достоинство в запеченную сардельку. Бог мой, если бы ты хотел сделать секс более изобретательным, то я бы тебе сказала, что купила два пузырька бальзама по цене одного на распродаже в Си-би-эс.

Джексон почувствовал, что жена немного смягчилась, и присел рядом. Несмотря на жаркое лето, она стала надевать на ночь сорочку. Однако дверь была заперта, и рубашку вполне можно скинуть. Он положил руку ей на бедро. Она посмотрела на его руку, затем в глаза; на лице отразилось сомнение, но улыбка показалась ему вполне доброжелательной. Прошло еще недостаточно времени после второй пластической операции – рубцы оставались воспаленными, – но он, как истосковавшийся по работе специалист, уволенный во время экономического кризиса, просто обязан был воспользоваться первой попавшейся возможностью вернуться к прежней жизни. Она не ответила на его поцелуй, но и не оттолкнула. Да, он опять вспомнил о «Обезьяньей лапке», но ничего не могло быть больнее воздержания, длившегося многие месяцы.

Джексон просунул руку под тонкую ткань, но им еще очень далеко до такого наслаждения, которое можно испытать, используя бальзам. Он был внимателен и нежен, молчаливо спрашивая разрешения идти дальше, словно она была девственницей, с которой следовало быть терпеливым и осторожным, а не его жена и мать его детей. Наконец, тонкая хлопковая преграда исчезла – боже, ей запрещено скрывать свое тело, – и его рука утонула в расщелине, мягкой, словно ванильное мороженое. Кэрол не помогала ему, но и не пыталась остановить. Осталось сделать последний шаг, снять эти чертовы трусы, отбросить последнюю преграду, приводившую его в ужас; надо было выключить свет со стороны Кэрол, тогда у него может получиться. В спешке он резинкой задел по самому больному месту; он видел, с каким отвращением она смотрит, считает невозможным отвернуться и смотрит, но все же отворачивается. Эрекция была такой, какой бывала в последнее время, а значит, половинчатой, сейчас не самое подходящее время для таких мыслей, но он был вынужден признаться себе, что после всех этих растяжений, разрезаний, раздроблений изуродованных комочков, – сделавших его член похожим на недоеденную фаршированную куриную шею, выброшенную в мусорное ведро, – его оружие стало еще меньше, чем было.

Он осторожно лег сверху, лицо Кэрол исказилось, и выражение его напомнило то, с которым она была тогда в спальне, перемазанная бальзамом для волос, но в нем появилось и нечто новое, видимо, с такой гримасой пациенты соглашаются на колоноскопию. Помощи от Кэрол не последовало, поэтому, приподнявшись на одной руке, он постарался принять позу, в которой будет удобнее пристроить свой полуживой отросток, пожалев при этом, что не существует специальных приспособлений для доставки пенисов-инвалидов в вагину. Сделав несколько движений вперед, он почувствовал, что его инвалид сгибается. Надо попробовать еще раз, поддерживая пальцем снизу, создавая своеобразную подпорку. В этот момент он заметил, что Кэрол, совершив едва заметный маневр, вывернулась и встала с кровати.

– Я не могу. – Ее трясло, несмотря на то что в комнате было тепло. Кэрол потянулась к рубашке, лежащей на ее подушке. – Извини. Я старалась, но не могу. Даже если у тебя и получится вставить его, я не могу. Он выглядит омерзительно.

Кэрол была не из тех людей, что любят работать на публику и питают страсть к преувеличениям, но в следующее мгновение она, зажав рот рукой, бросилась в ванную. Она заперла за собой дверь и долго не выходила.

– Да, мистер Погачник, дело в том…

– Ты меня слышал? Не твое время. Я и так слишком многое позволяю, и все ради твоей жены, Накер. Но у меня здесь не хоспис. Бизнес есть бизнес.

Джексон выглянул из-за перегородки. Погачник был коротконогим мужчиной, с короткой шеей и короткими же пальцами-сосисками, при этом весь покрыт веснушками. Сегодня он был в рубашке в красную и белую полоску, широченных бермудах и кургузой бейсболке, которая на его голове была больше похожа на тюбетейку, ему только не хватало большого леденца для завершения образа малыша-переростка. Он был единственным человеком в офисе, которому с его тучным телом и в легкой одежде летом было жарко; Шеп же в середине августа был в жилете, он даже научился печатать в перчатках. Погачник, видимо, решил испытать механизм на прочность, и с начала июня неизменно понижал температурный режим кондиционера: Шеп пришел на работу в шерстяном шарфе; Погачник понизил температуру еще на два градуса; Шеп явился в наушниках.

– Дело в том, что я могу позвонить в страховую компанию только в рабочее время, – объяснял Шеп спокойным ровным голосом, так похожим на манеру говорить Кэрол. – Пока я набираю номер, я продолжаю отвечать на звонки в «Рэнди Хэнди»…

– Как ты назвал мою компанию?

– Я хотел сказать, «Хэнди Рэнди». Конечно. Просто оговорился.

– Ходишь по лезвию ножа, Накер. Полагаешь, в сложившейся ситуации разумно путать единственного работодателя со словом «дрочить»?

– Нет, мистер Погачник. Не знаю, как это слетело с языка. Вы заставили меня нервничать, сэр. Все из-за вашего… недовольства.

Черт побери! Ведет себя словно салага, в первый раз оказавшийся на плацу перед сержантом, в те времена, когда волонтеры еще не раздавали всем подряд печенье «Орео». Джексон был невероятно зол, причем, может, и несправедливо, но зол именно на Шепа. Неожиданно происходящее за перегородкой показалось предательством лично его. Он готов был поспорить, что «Рэнди Хэнди» не было произнесено намеренно, как это должно было быть, а вырвалось у Шепа случайно. Хорошо еще, что давнее правило называть шефа в офисе «мистер Погачник» введено не Шепом в угоду начальнику. Со времен, когда всех, от директора ресторана до премьер-министра, называли по имени, столь официальное обращение приобрело иронический подтекст; однако этот рыжеволосый толстяк был слишком глуп, чтобы заметить, с каким сарказмом произносилось это самое «мистер Погачник».

– Личные звонки – это личные звонки, – продолжал босс. – Можете позвонить в обеденный перерыв по собственному мобильному.

Организационные вопросы заняли все утро, а Джексон сидел за рабочим столом и тщательно обдумывал странные события. Все в офисе любили Джексона или, по крайней мере, считались с ним, а для такой работы, где все зависят друг от друга, поверьте, это очень важно. Но они всегда уважали Накера, даже когда он начинал делать замечания, чем многие, конечно, были недовольны. Он был строгий руководитель. Если заметит, что ты глотнул вина из бутылки для клиентов, мгновенно будешь уволен. Его высокие требования и принципиальность могли сколько угодно становиться предметом насмешек, но трудолюбие и честность неизменно привлекали в офис новых клиентов. Когда водопроводчик оставил на потолке в гостиной огромную дыру, Шеп аккуратно поставил заплатку, что было дешевле для клиента, несмотря на то что замена целой панели гипсокартона заняла бы больше времени и принесла бы «Наку» в два раза больше денег. Он всегда рассчитывал смету по минимальным ценам, если видел, что человек не богат или испытывает материальные трудности. Он никогда не выходил за рамки оговоренной суммы, даже если работы требовали больше времени, чем планировалось. Шеп говорил, что это их вина, что работы заняли в три раза больше времени; надо было предвидеть, что могут возникнуть сложности.

Конечно, сам Джексон редко копался дольше положенного, он все делал быстро – торопыга, как иногда называл его Шеп, и это прозвище прилипло к нему навсегда. Джексон работал быстро, но хорошо, во всяком случае, достаточно хорошо – достаточно хорошо есть достаточно хорошо. Вполне сносно для тех хибар, в которых им приходилось работать. В основном они ремонтировали дома представителей трудового класса – таких же работяг, как они сами. Все, что делал Шеп, отличалось изысканностью и тщательно выполненными даже самыми мелкими деталями, поэтому везде, кроме домов, которые были переделаны полностью и выглядели вполне прилично, изменения не вписывались в общую картину. Однажды он установил новую дверь в туалет, так это была единственная дверь в доме, параллельная полу. Все остальные помещения сразу стали похожими на комнату с кривыми зеркалами, все недостатки выделились – так бывает, если на грязной машине кто-то напишет «Помой меня!».

Во времена существования «Нака» Джексону нравился его особенный статус приближенного к начальству, эдакий неофициальный заместитель. После продажи фирмы все неписаные привилегии исчезли в одно мгновение, уважение коллег испарилось. Надо сказать, Джексона немного задевало положение Шепа, несмотря на постоянные насмешки над «мистером Погачником» и его «убогими причудами», он, как в сказке, за одну ночь превратился из прекрасного принца в лягушку. Однако Шеп смог сохранить прежнее отношение коллег, которое, к удивлению Джексона, оставалось вполне уважительным. Господи, этот человек сам унизил себя дальше некуда. Но в случае возникновения сложностей, как сегодня утром, когда нужно было прорубить окно между кухней и столовой, чтобы было удобнее переносить блюда, – к кому обратились ребята за советом? Подсказка: не к Бурдине.

Когда наконец настало время обеда, Джексон бочком протиснулся в отсек Шепа. Он столько раз отпрашивался и убегал «по делам» в перерыв, что для Шепа стало очевидным, что друг его избегает. Проблема заключалась в том, что ему придется стараться избегать разговоров о Кэрол; как в боксе – никаких выпадов ниже пояса. Раньше он всегда мог поболтать о сатрапах и слюнтяях, но сейчас эта тема становилась слишком опасной.

– Тебе надо позвонить или можем пойти перекусить?

– Сорока минут не хватит для человека, принимающего параллельные звонки, чтобы со всем этим разобраться, – ответил Шеп. – Дело в том, что я отправил счет, который они отказались оплачивать. На сорок восемь тысяч. Секретарша Гольдмана сказала, что, возможно, некоторые цифры были указаны неверно. Одной не хватает, поэтому они отказались от оплаты всего счета.

– Теперь ты понимаешь, откуда берется прибыль? Кэрол говорит, что компании набирают кучу персонала, которые только и ищут пути, как не оплачивать счета за медицинские услуги людей, которых они страхуют. Эти суки так хорошо знают свое дело, что в среднем процентов тридцать от каждого счета не оплачивается.

– Да уж, то ли они там мудрят, то ли какой-то болван пропустил циферку, а счет висит на мне. У меня есть сорок пять дней для обжалования. Но это не единственная проблема. Эти подхалимы из «Уэлнесс» вмешиваются во все. Гольдман говорит, что они даже диктуют ему, какие лекарства использовать. Он хотел выписать Глинис дермовейт во время приема цетиризина против сыпи, но нет – страховщики отклонили оба препарата. Они сказали использовать лосьон каламин. Издевательство. И, как всегда, никаких объяснений. Похоже, они даже не считают нужным объяснять. Но ведь они же не врачи. Отучились два года в колледже и дают советы, как лечить мою жену.

– Медицинская страховка – это медицинская страховка, – раздалось у них за спиной. – Вам все оплачивают, а вы еще жалуетесь? – Разумеется, это был «мистер Погачник», который считал хорошую слышимость в офисе огромным плюсом. – Контракт со страховой компанией стоил мне целое состояние, Накер.

– Да, я понимаю, как это важно. В свое время я…

– Сейчас не ваше время. Разве мы еще это не выяснили? Это не ваше время. Повторяйте за мной.

– Сейчас не мое время.

– И не следует мнить о себе слишком много. Когда ты управлял фирмой, она была крошечной по сравнению с тем, чем владею я. То, что было для тебя огромным проектом, я могу сделать одной левой. А страховые взносы удвоились.

– Да, стоит столько, сколько стоит, верно? – сказал Шеп, и Джексон с радостью отметил, что в глазах вспыхнул огонек.

– Стоит, черт возьми, слишком много, – ответил Погачник, не представлявший, сколько шуток вызывает его привычка повторять слова, поэтому не понимавший истинного смысла. – Я недавно продлевал договор, и цена стала выше благодаря твоей жене, Накер. Надеюсь, ты ее очень любишь, потому что она обходится мне недешево.

– Я без ума от своей жены, спасибо.

– В любом случае все новенькие на контракте. Можешь считать себя счастливчиком.

– Я считаю себя счастливчиком, – отозвался Шеп. – Но что же будет, если кто-то из новых ребят заболеет? Или дети заболеют? Что им делать?

– Или плати, или отвали. Это не мои проблемы. Если им нужны страховки, пусть сами себе их покупают.

– Но индивидуальные пакеты… – сказал Шеп. – Вы не так много им платите…

– Плачу столько, сколько плачу. Очень даже неплохо, если учесть, что, не найди они эту работу, ходили бы за свиньями или собирали грейпфруты.

– Но ведь может возникнуть что-то серьезное – когда стоит вопрос: жизнь или смерть, – осторожно заметил Шеп с жалостью в голосе. – Никакой поддержки – это очень сурово.

– Я такой, какой есть, ясно? Я не мороженым торгую. Я бизнесмен. Если я не получу прибыль, вы все окажетесь на улице. Кстати, а продукты мне рабочим не надо покупать? Или подыскивать квартиру? Ведь еда и крыша над головой – тоже вопрос жизни и смерти, верно?

– Вполне, – заключил Шеп.

– А потом ты скажешь, что я должен обеспечить им «плазму» и кабельное телевидение, что, кстати, будет куда дешевле, чем эта чертова страховка, даже если я еще добавлю обеденный сервиз и купоны на бесплатное питание в «Пицце Хат».

– Да, я хотел спросить, – вмешался Джексон, – могу я вместо сосисок попросить положить пепперони?

– Я нанимаю людей, – гудел Погачник, не обращая внимания на шутки члена партии менеджеров и простых рабочих. – Я их не усыновил. И самое последнее, что я хотел бы сделать, – это усыновить еще и их чертовых родственников. Вы оба – оба! – меня достали. Но я повторяю, это дерьмовая коммунистическая привычка нянчиться с рабочими до могилы здесь не пройдет. И не ждите, что, если я нанимаю парня, чтобы он прочищал стоки, я буду оплачивать ему операцию по удалению вросшего ногтя. Или инсулин, потому что он заработал диабет из-за того, что жрал ложками заварной крем. Буду платить, чтобы ему прооперировали грыжу, и за лечение синдрома дефицита внимания у его ребенка, потому что сейчас никто не хочет возиться с толстым, как свинья, чадом. Потом недоношенному слепому малышу с заячьей губой, одной ногой и мозгами баклажана потребуется интенсивная терапия, хотя его проще спустить в унитаз. Это еще не считая миллионов, а может, миллиардов, которые его жена потратит на лечение рака, пока не сыграет в ящик, поскольку никто в этой стране не имеет права умереть, пока не разрушит всю экономику страны и не унесет ее с собой в могилу.

Погачник сделал паузу, чтобы проверить, заглотил ли Шеп наживку и обиделся ли, наконец, «Пока, придурок!», но сотрудник, им же самим пониженный в должности, оставался образцом сдержанности.

– Что будет с «Хэнди Рэнди», если я оформлю страховку на всю эту толпу? – орал Погачник. – Мы пойдем ко дну. Именно по этой причине американские компании перебираются в другие страны. Из-за медицинской страховки. Черт, я лучше сам перееду в Китай, если только мои мексиканцы смогут найти общий язык с их пекинскими высочествами. Хотите работать – приходите. Все. Работа есть работа. Что же касается рака, подыхайте за свои деньги. Если вам, идиотам, не нравится «Уэлнесс груп», вы знаете, где у нас выход. За половину вашей зарплаты я найду себе парочку гватемальцев, которые будут счастливы этим деньгам и не станут мне тут нос воротить и случайно путать название компании, которая с пониманием относится к бессовестным засранцам, у которых, видите ли, проблемы в отношениях, потому что один из них все еще витает в облаках и мнит себя боссом.

– Хорошо, хоть пятнадцать минут от перерыва осталось, – бормотал Джексон, когда они, отвязавшись от Погачника, неслись в сторону Седьмой авеню. – Жаль, в «Бруклин Бред» не успеем, ладно, хоть погуляем. Вот скотина.

– Он таков, каков есть, так ведь? – сказал Шеп, и они направились в сторону парка.

– Тяжело это признавать, – сказал Джексон на Девятой улице, – но в словах Погачника есть зерно истины. Не знаю, что там эти новые ребята будут делать, если их случайно собьет грузовик, но одно верно: у них у всех действительно огромные семьи. Как такая небольшая фирма, как «Рэнди Хэнди», сможет оплачивать их лечение? И я не уверен, что должна это делать.

– Кто-то должен за это платить.

Они так стремительно сбежали от Погачника, что Шеп забыл снять жилет, который сейчас засовывал в рюкзак. Согревающие лучи солнца показались наслаждением после морозной стужи офиса. Правда, всего на пару минут. Шеп закатал рукава рубашки: несмотря на то что он несколько месяцев не посещал тренажерный зал, руки оставались мускулистыми и подтянутыми. Что же касается набранного им с января веса, тут Джексон испытывал смешанное чувство удовлетворения и беспокойства.

– Исторически сложилось, что работодатели стали такими, – со знанием дела заявил Джексон; черт с ним, он сможет до конца перерыва выдавать все информацию, которую знает по этому вопросу. Если правильно его настроить, Шеп никогда не догадается, что он пытается увести его подальше от скользкой темы. – Года до 1920-го вообще не было такого понятия, как медицинская страховка. Человек получал счет от врача и оплачивал его. Даже индивидуальная страховка встречалась редко и действовала лишь в крайних случаях, например в случае аварии. Помощь работодателям стала активно развиваться во время Первой мировой войны, когда трудиться было некому. В распоряжении компаний была кучка людей, не ушедших в армию. Но они не могли привлечь их высокими зарплатами из-за правительственного регулирования выплат. Поэтому заманивали работников медицинской страховкой. Такая маленькая уловка. И стоило недорого, поскольку большинство людей в те годы умирали молодыми. Много денег тратить не приходилось, ибо в те годы люди не делали химиотерапию, пересадку сердца или МРТ. Погачник хотел пошутить, но дело в том, что было время, когда страховка стоила не дороже купонов на пиццу.

– Да, а теперь приходится класть грибы, анчоусы и дополнительную порцию сыра.

– Дело не в пицце, а в этих чертовых страховых компаниях, приятель! Они бессовестные твари! Паразиты, наживающиеся на горе других!

– Они не паразиты, Джек, обычные компании. Черт, ты говоришь, как мой отец.

– Они разве что-то производят? Что-то чинят? Разве они что-то вообще для кого-то делают, кроме своих сотрудников и партнеров? Даже «Макдоналдс» делает гамбургеры. Что делают эти суки в «Уэлнесс груп», кроме как перекладывают бумажки? Единственное их действие – перераспределение средств. В основном с пользой для себя. Они – настоящие сатрапы.

– Они бизнесмены. Им необходима прибыль.

– В этом-то и дело, дурья твоя башака! В этом все и дело!

Наконец они добрались до парка; видимо, Джексон говорил слишком громко, поскольку идущая рядом женщина осуждающе покосилась на него и покатила коляску в другую сторону.

Джексон постарался унять пыл и говорить тише, чтобы не пугать детей.

– Помнишь, что ты сказал мне о бегах? Что если бы люди не проигрывали, тогда бы азартных игр и скачек вообще не было?

– Да, – кивнул Шеп. – Но ты же больше не…

– Расслабься, я же дал зарок, – резко перебил его Джексон. Поскольку он должен молчать обо всем происходящем в его жизни, надо быть начеку и не уходить в сторону от обсуждения работы или других безобидных вопросов. – Я пытаюсь тебе втолковать, что страховые компании работают по тому же принципу. Не только предлагающие медицинское страхование. Любые. Чтобы получить прибыль, им надо сделать так, чтобы большая часть клиентов не получила выплаты. Иными словами, ты должен заплатить больше, чем потратишь, в противном случае им не на что будет жить.

– Ну, существуют ведь и такие случаи, когда человек живет на молоке и рисе, чтобы выплачивать страховые взносы, делает так лет сорок, а потом внезапно падает на улице и умирает. Ты же знаешь таких.

Шеп кивнул в сторону неестественно худого мужчины, пробегавшего рядом. Его обнаженный мускулистый торс был покрыт седыми волосами, в руках он держал гантели. Невозможно после пятидесяти быть таким подтянутым и не иметь какую-нибудь болячку, поэтому Джексон посмотрел на человека с тоской, пожалев заодно и его семью. Мужчина, бегущий по парку в полуденную жару, не просто совершал пробежку, он явно был заядлым джоггером. Очевидно, что нарезать круги по парку было делом всей его жизни. Черт, какая патетика!

– Однако, – продолжал Шеп, – возьмем случай с Фликой или Глинис – их лечение стоит намного больше того, что платят семьи. Получается, мы сатрапы. Нам повезло.

– Опять ты за свое. Это лишь одно светлое пятно на картине всеобщей беды. Ты правда считаешь себя везунчиком?

– Все относительно.

Джексона немного утомляла неизменная разумность Шепа, взгляд лучшего ученика воскресной школы.

– Мое мнение не изменится. Я считаю, что все эти компании существуют только потому, что кто-то должен платить больше, чем тратит. Следовательно, ipso facto, все страховщики жулики.

– Ipso facto! – усмехнулся Шеп. – Звучит как реклама годов пятидесятых. «Используйте „Виз“ и ipso facto! Пятен как не бывало!» Где это ты понабрался?

– Я много читаю. Попробуй.

– Да уж. После того как я весь день торчу на работе, потом еду за продуктами, готовлю ужин, приношу Глинис лекарства, воду, потом мазь… Колю ей ньюпоген в задницу, а прежде даю лоразепам, чтобы у нее не случилось истерики при виде иглы… Сижу с ней какое-то время, потому что она не может заснуть, стираю и сажусь разбирать счета… Да, потом я могу обложиться всякими умными книжками, у меня будет время, пока в пять не прозвонит будильник.

– И что? Дружище, Флика дает нам работу двадцать четыре часа в сутки, но я успеваю читать.

– У тебя есть Кэрол.

Они подошли к той самой опасной теме, поскольку теперь, как никогда раньше, Кэрол была уже «не его».

– Это не тема для обсуждения.

– Обсуждения того, кто из нас больше себя жалеет? Что может быть хуже.

– Я никогда не жалел себя, – сказал Джексон.

– Я жалел.

– Почему это ты меня жалел? Шеп покосился на друга:

– Я говорю, я себя жалел, балда. На то, чтобы жалеть и тебя, меня уже не хватит.

– Тогда проехали.

Они напряженно молчали.

Джексон задумался о том, что, хотя и недавно купил себе новые ботинки, никак не может перестать обращать внимание на обувь прохожих – задаваясь вопросом, почему они выбрали именно эту модель, отмечая про себя, что одни лучше, а другие хуже, чем его собственные. Такие же мысли возникали по поводу пениса. Он провожал глазами каждого пробегавшего мимо мужчину или человека, гулявшего с собакой, и взгляд его устремлялся на бугорок ниже пояса, с грустью выделяя особенно выпирающие. Велосипедисты привлекали благодаря туго обтягивающим шортам, в которых пряталось их мощное оружие, которое они по своей наивности считали само собой разумеющимся. Теперь весь парк, наверное, знает, что он неудачник.

– Глинис вчера сделали еще одно переливание крови, – сказал Шеп, продолжая их непринужденный дружеский разговор. – В ее крови много белых кровяных телец. Надо прекращать химию. У нее не такое крепкое здоровье.

– По крайней мере, она сможет отдохнуть, – улыбнулся Джексон.

– Да, но рак не отдыхает. Гольдман сказал, ей нельзя больше принимать алимту и циплатин, и, когда она опять начнет курс химиотерапии, он даст ей другой коктейль. Как тебе такое наименование? Коктейль. – Шепу надо отдать должное, он мастерски делает вид, что между ними все по-прежнему, а может, и действительно так думает.

Джексон решил продолжить его мысль:

– Да, представляю себе шикарный бокал от Тиффани, из него торчит зубочистка с оливкой, а внутри не мартини и не вермут, а стрихнин.

Не успел Джексон похвалить себя за своевременную поддержку друга, как в голове возникли воспоминания о событиях десятилетней давности. Он менял в одном доме лестничные балки, и пустячная в принципе работа затянулась на три или четыре дня; лестница выходила как раз к кабинету хозяина. Джексон испытывал определенную гордость, когда работал в чужих домах, за то, что имел возможность стать, хоть на время, частью чужой жизни, а не просто молчаливым свидетелем. Если хозяева были расположены слушать, он не прочь был поделиться своими мыслями – иногда о работе, иногда просто о жизни. Все равно что насвистывать что-то, пока работаешь, но не так нудно. Будучи человеком всесторонне развитым благодаря самообразованию, автодидактом – еще одно слово, которое Джексон выучил самостоятельно, – он давал окружающим возможность почерпнуть из его речи ценные сведения. Его рассуждения настраивали на работу, становились источником бесплатной информации, и они еще должны быть благодарны, что все это входит в стоимость заказа.

Когда начался третий день работы, Шеп отвел его в сторону и сказал:

– Этот парень, Клинтон, хочет… короче, он просит тебя заткнуться.

Парень оказался писателем и не мог «сосредоточиться» из-за всех комментариев, доносившихся с лестницы. У хозяина дома голова шла кругом, поскольку он слушал все, что говорил Джексон, правда, решил воспользоваться ситуацией и планировал поместить разглагольствования мастера-всезнайки в одном из своих скучных и редко публикуемых рассказов для описания «народного» характера героя.

Оставшуюся работу Джексон доделывал с закрытым ртом – вернее, замолкал, как только спохватывался, – но поведение Шепа ему запомнилось. Когда Джексон попытался возразить, мол, ты же знаешь этих напыщенных писак: в страхе смотрят на черный экран и сходят с ума от отчаяния, цепляясь за любую возможность объяснить иссякшее вдохновение, и: «Я говорю тебе, парень врет, он практически записывал за мной все подряд», Шеп сказал тогда: «Да, уверен, так и было», но попросил:

– Держи себя в руках, ладно? Только с этим клиентом. Нам надо выполнить заказ, а ему закончить работу. Ты не ведущий телешоу, ты мастер.

Это был удар ниже пояса, Шеп прекрасно знал, что Джексон терпеть не может слово «мастер» и много раз пытался убедить шефа заменить его на визитке чем-то более приличным и благозвучным – например, консультант по внутренним конструкциям. Но нет, на карточке было четко написано «мастер», поскольку так считалось «доступнее» для клиентов. Кроме того, Шеп давал ему понять, что своими комментариями по каждому поводу действует на нервы всем, а этот парень просто первый, кто рискнул пожаловаться. Джексон приложил руку и к продаже «Нака», и к похоронам идеи с Пембой, и сейчас с Глинис, стоит заметить, что его желание помочь часто приводило к противоположным результатам.

– Переливание крови длится почти пять часов, – объяснял тем временем Шеп. – И Глинис до сих пор едва не падает в обморок при виде капельницы. Наша соседка Нэнси просто потрясающая женщина. Всякий раз, когда я занят, она едет с Глинис. Она сидит рядом, держит ее за руку и развлекает, рассказывая о новых рецептах и прочей ерунде – вчера Глинис пришла домой и перечислила все ингредиенты какого-то запутанного рецепта творожно-ананасового дипа. По-моему, гадость. Но самое главное, чтобы она не смотрела на иглу. А это, знаешь, непросто. Последнее время сестры с трудом находят вены, тычут иглой несколько раз не туда. Нэнси страшная зануда, но очень добрая. Я уже перестал обращать внимание на ее занудство. Вижу только доброту.

Джексон не понял, был ли этот комплимент чужому человеку завуалированным укором ему самому. Но это было справедливо, поскольку он не навещал Глинис уже несколько недель. Одно дело – развлекать болтовней клиентов; совсем другое – придумывать длинные тирады для близкого друга, прошедшего через все круги ада и отлично чувствующего фальшь. Джексон не знал, о чем с ней говорить, кроме того, у него и самого проблем было предостаточно.

– Отца перевезли из больницы, – продолжал Шеп, – в частную лечебницу для престарелых. Временно, пока он окончательно не придет в себя. Но отец в это не верит. Он уверен, что его оставят там до конца жизни, отправили, как ненужные старые вещи в кладовку. Берил говорит, что очень переживает за отца. Поэтому решила его просто не навещать.

– Очень мило, – сказал Джексон, с болью в душе осознавая, что именно это и стало причиной его нежелания видеть Глинис.

– Поэтому мне придется мотаться в Нью-Хэмпшир. Это очень сложно организовать, поскольку я не могу надолго оставить Глинис. Отпуск или отгулы я тоже взять не могу. Но и не хочу, чтобы отец чувствовал себя брошенным. Ох, еще и «Медикэр» отказывается за него платить на том основании, что они уже оплатили «экстренную помощь». За «Твилайт Гленс» плачу я. Не поверишь, восемь штук в месяц и аванс за три месяца. И еще каждая таблетка за дополнительную плату.

Джексон должен был ему посочувствовать, хотя после продажи «Нака» у Шепа в банке было столько денег, сколько он и разу не держал в руках. И его так называемые общеукрепляющие процедуры не оплачивались «Уэлнесс груп» или Ай-би-эм, поскольку пластическая хирургия оплачивалась лишь выборочно. Поэтому он оплатил все счета кредитной картой под двадцать два процента; еще долг за следующую операцию, и это только то, о чем знала Кэрол. Джексон был способен выплачивать лишь самый необходимый минимум, благотворительность Шепа была ему непонятна.

– И как всегда, – продолжал Шеп, – мне еще надо вносить плату за обучение Зака и аренду квартиры Амелии.

– Почему ты такой тюфяк? – не выдержал Джексон. – Что касается твоего отца, ты не можешь не ездить в Берлин? Можешь. У твоей жены рак. Дальше. Когда придет счет из лечебницы, просто его не оплачивай. Черт, у тебя нет воли! Ты что, думаешь они выкинут его на улицу? Может, все и плохо, но не критично. У него есть возможность жить в доме для престарелых, который оплачивает «Медикэйд». Отлично, тебе не будут приходить счета, а из частного дерьмового заведения его переведут в государственное дерьмовое заведение, только и всего. Готов поклясться, особенной разницы между ними нет, тем более у тебя нет другого выхода. «Медикэйд» могут забрать дом отца, да и бог с ним. Пусть забирают! Пусть выбросят оттуда твою наглую сестру. Теперь дальше, какого черта ты платишь сумасшедшие деньги за дорогущую школу, когда Зак обычный ученик и вполне сможет учиться в обычной школе, за которую к тому же ты уже и так заплатил! Скажи Амелии, что она уже взрослый человек и, если она сейчас не может заработать достаточно, чтобы оплачивать себе жилье и проклятую медицинскую страховку, пусть поменяет работу и вкалывает, как бы это ни противоречило ее тонкой душевной организации! Почему вся ответственность лежит на тебе одном? Почему ты не можешь указать людям на их место, как они всегда поступали с тобой? Почему бы, наконец, не начать относиться к людям так же, как и они годами относились к тебе?

– Я такой, какой есть, – ответил Шеп таким тоном, что невозможно было понять, говорит он серьезно или шутит.

Они повернули назад и шли молча. Джексон не знал, стоит ли ему извиниться, но делать это желания не было. Он осознавал, что вел себя неразумно, но постоянно мысленно возвращался к одному и тому же: разговор на повышенных тонах позволял ему выпустить пар, снять напряжение, возникшее из-за проблем в сексуальной жизни, и в том, что ему сейчас больно даже писать, был в определенной степени виноват и Шеп Накер. Он вполне искренне все объяснил Кэрол. Она была почти застигнута врасплох, ее реакция произвела на него волнующее, но болезненное впечатление. Не то чтобы он не был откровенен с Кэрол, просто не хотел сыпать соль на рану и пускаться в дополнительные объяснения, которые выглядели бы стандартными клише. Если бы она знала, она бы его презирала, а это было тяжелее собственного презрения.

Более того, несмотря на все заявления о том, что на чью долю выпало больше мучений – не предмет для «обсуждений», Джексон все же задавался вопросом: неужели Шеп намерен соревноваться с ним в этом? Шеп всегда считал себя героем, стойко выносящим все трудности, этаким атлантом, на плечах которого бременем лежала ответственность за судьбы народов. Джексон устал от его добродетели – умеющий сопереживать, готовый из кожи вон вылезти ради того, чтобы помочь, но легковерный и наивный – может быть, настало время научить этого болвана, как себя вести: «Слушай, не надо сразу вытаскивать чековую книжку; ты с ума сошел».

На Флику приходилось тратить намного больше, чем Шеп мог представить, но сейчас Джексон был готов признать, что Шеп находится в гораздо более сложном положении в связи с болезнью Глинис. Конечно, Шеп не первый, кто сталкивается с тем, что человек, которого ты любишь, может умереть. Иногда ему хотелось изо всех сил встряхнуть Шепа. Теперь ты понимаешь, как я живу с тех самых пор, как Флике поставили диагноз еще в родильном отделении, когда она не закричала? Когда ждешь, что этот человечек изменит твою жизнь, сделает ее более значимой, а он разрушает ее, и выход тебе никто не помогает найти, и ты думаешь: черт возьми, а стоит ли вообще жить? Шепу не понять, что, несмотря на то что Флика выросла и теперь сама способна справиться с баночкой «Комплита», ее отец все равно просыпается по привычке в четыре утра, выходит из спальни под предлогом попить воды, а на самом деле просто постоять у комнаты Флики и убедиться, что она жива. Большинство таких детей так и уходят: ложатся спать и больше не просыпаются. Ерунда по сравнению с последними результатами томографии, судя по которым у Глинис чертовски неоптимистичные перспективы. Но у Флики никогда не будет таких результатов, которые позволят ей в будущем сделать карьеру и иметь детей. Во время разговора Джексон был занят только мыслями о поддержке друга, поэтому не сказал, что позавчера Флику положили в «Нью-Йорк методист». У нее опять возникло воспаление в легких, что последнее время случалось слишком часто, с каждым разом становясь все серьезнее. Антибиотики помогали плохо, внутри скопилась какая-то гадость, на которую невозможно воздействовать никакими лекарствами. В семье возникло напряжение, как в тот вечер, когда он дал девочкам тест для восьмого класса 1895 года, после этого он уже больше не подшучивал над ними.

По мере их приближения к офису Шеп немного воспрянул духом, хотя это было больше похоже на следование заповеди «Подставь другую щеку».

– Ты подумал о свободном вечере?

Словно они и не переругивались совсем недавно, как два глупца.

– Ах да, – кивнул Джексон. – Праздник по поводу результатов исследования Глинис. Я посмотрю в ежедневнике, потом поговорим.

Он смутился, вспомнив о приглашении, сам не понимая, то ли он завидует Глинис, то ли не верит в положительные результаты тестов.

Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «Мерил Линч» 934-23F917

1 августа 2005 – 31 августа 2005

Стоимость портфеля ценных бумаг: $274 530,68

Шеп в спешке пробежал глазами список дел на день. Заскочить за продуктами. Купить уголь. Нарезать овощей, которые никто никогда не ест. Приготовить дип – несмотря на его отвращение к рецепту Нэнси, он решил остановиться именно на нем, поскольку ничего другого просто не приходило в голову. Завернуть в фольгу картофель. Накрыть на стол – с чувством некоторого разочарования, поскольку нельзя будет использовать для подачи лопаточку для рыбы работы Глинис.

Гости опаздывали. Каждый пункт из списка был выполнен и зачеркнут. Шепу нечем было заняться. Он невольно перенял скептицизм жены в отношении его веры в идиллическую Последующую жизнь, но отсутствие четкого плана было тем, что в эти дни Шеп совершенно не мог выносить. В определенной степени именно из-за послеобеденного безделья и возникала та трещина в отношениях, которая постепенно превращалась в пропасть. Вчера после полудня Шеп вновь обрел почву под ногами. Он был готов броситься вниз с отвесной скалы в пучину жизни. Следовательно, привычное буйное течение вечера повторится вновь. Шеп с волнением приступал к каждой новой задаче – исполнял все предписания, организовывал транспорт и сопровождение для каждой встречи, приносил напитки, взбивал подушки и поднимал ноги. И внезапно ему стало нечего делать.

Он дважды проверил, удобно ли Глинис устроилась на террасе. Очень удобно; она расслабилась и заснула. После того как оделась к вечеру, Глинис казалась совершенно изможденной. Ему не следовало организовывать этот ужин, неразумно было хотеть, чтобы у Глинис появилась возможность окунуться в прежнюю жизнь. Ожидание отвратительно. Но им пришлось ждать два с половиной месяца, прежде чем друзья выбрали время прийти к ним в гости. У него не было желания отменять ужин и опять начинать долгий выбор подходящей даты, постоянно согласовывая день с Джексоном. Он высыпал уголь и подготовил барбекю слишком рано. Пламя было сильным для стейков. А ведь мясо для нью-йоркских стрип-стейков стоило восемнадцать долларов за килограмм. Ладно, не важно. А если ему все равно, зачем он за все это платил? Шеп стал задумываться: зачем они вообще пригласили друзей на ужин? И зачем люди ходят друг к другу на ужин? Зачем с кем-то разговаривают? Или его просто волновал вопрос, о чем лично ему разговаривать с Джексоном?

В результате Шеп взял шланг и пошел к фонтану на заднем Дворе: довольно странному сооружению, но очень нарядному, с вертушкой, гребным колесом и прикрепленной наверху пластиковой коробкой для завтраков с изображением Снупи, которая никогда не нравилась Заку, даже когда ему было девять лет; вода красиво переливалась по лопастям. Сначала фонтан очень радовал его еще и тем, что не потребовал больших затрат на создание, но потом хитроумная штука стала казаться смешной и глупой, он относился к нему с неожиданным пренебрежением и называл «гидравлическим сооружением».

Прошел почти час с оговоренного времени, когда во дворе появился Джексон с пакетами, полными выпивки, – там было не только вино и пиво, но, кажется, весь ассортимент супермаркета, словно основной целью вечера было напиться. Может, все же Шепу надо было позвонить и предупредить их о том, что повод для ужина изменился.

– Меня убивают, – начал Джексон, и стало ясно, что сегодня он не остановится, – все эти перекрестки в Бруклине. Они понаставили на каждом копов, которые только и делают – и больше ничего! – что лавируют между машинами, двигающимися согласно сигналам светофора. Неужели нам так нужен какой-то придурок, который будет махать налево, когда на светофоре загорается стрелка налево? Зачем нам платить за то, чтобы это пугало торчало посреди перекрестка, когда светофор прекрасно всем виден? Хотя существуют моменты, когда копы не стоят на дороге, – это когда светофор ломается. Он показывает черный свет, начинается неразбериха и?.. Тут как раз ни одного копа.

Да, это будет долгий вечер.

– И появляются самыми последними, – продолжил он, нарезая лайм.

Перебивать Джексона не было никакого смысла, он похож на фонтан во дворе, который в любом случае будет без устали гонять вверх-вниз два галлона воды, заранее залитые Шепом.

– Знаешь, а в центре, – не унимался Джексон, – прямо рядом с мэрией совершенно невозможно припарковаться. Видимо, тому есть какая-то причина, это Нью-Йорк, приходится мириться. А все потому, что в правительстве одни сатрапы. Городом выдано 142 тысячи пропусков, разрешающих не повиноваться правилам. Эти шишки наклеивают карточку на лобовое стекло и ставят машины даже там, где висит знак «стоянка запрещена». В Нижнем Манхэттене более 11 тысяч мест, где можно бесплатно поставить машину. Знаете, сколько из них остается простым водителям? Шестьсот шестьдесят пять. Это не демократия, это какая-то тирания. Мы платим за новый асфальт, бордюрный камень, за ремонт дорог, а нас посылают к черту и не дают припарковаться, а сами паркуются где хотят, бесплатно и еще стоят столько, сколько пожелают.

Шеп прекрасно знал, что найти место для стоянки в Нижнем Манхэттене невозможно, и не думал об этом. Он обменялся взглядами с Кэрол, которая явно чувствовала себя смущенной.

– Это Джексон так неуклюже пытается извиниться за опоздание, – сказала она. – Он настоял на том, чтобы мы купили выпивку в «Асторе» на Лафайет, якобы текила там дешевле, и мы сорок пять минут искали место для парковки. И поскольку это не Нижний Манхэттен, возможности свалить все на мэрию у нас нет.

Естественно, Кэрол предложила помочь, в то время как Джексон разбрызгал сок лайма по столешнице и Шеп принялся все убирать. И конечно, она изъявила желание поздороваться с Глинис. Шеп поспешил на веранду, разбудить жену, чтобы гости при виде Глинис в состоянии полного расслабления не решили, что ей плохо и не стали ее жалеть вместо того, чтобы радостно поприветствовать. Однако он немного опоздал и не успел надеть на нее тюрбан, упавший на пол во время сна. Глинис всегда тщательно следила за тем, как выглядит, была высокого мнения о себе, такой осталась и сейчас.

Кэрол была совершенно измотана заботами о Флике: пневмония, перенесенная ею в августе, никак не хотела сдаваться, и Шеп не осуждал ее за то, что она не навещала Глинис уже более шести недель. Кэрол старалась скрыть эмоции, но он заметил, насколько она была шокирована. Кэрол была уверена, что они собрались отметить положительную динамику в лечении, поэтому ожидала, что подруга выглядит если и не хорошо, то, по крайней мере, похожа на человека.

Из-за множественных просьб Джексона перенести ужин они встретились только в середине сентября. Осень наступила не только в природе. Посмотрев на жену глазами Кэрол, он понял, что и ее лето уже далеко в прошлом. Кожа, некогда коричневатого оттенка, словно после отпуска на море, стала серой и казалась грязной; легкий золотистый оттенок сейчас походил на цвет спитого чая. Из-за нового лекарства для химии, адриамицина (или, как называла его Глинис, «Майк Тайсон», поскольку оно действительно обладало эффектом удара боксера), почти все волосы выпали; алимта не давала такого эффекта, и они было решили, что она попала в число тех счастливчиков, которые не лысеют. Даже в сравнении с глубоким вырезом блузки, проплешины на голове казались более опасным зрелищем для посторонних. Разумеется, волосы опять отрастут.

Кэрол справилась с эмоциями и воскликнула:

– Глинис, какое шикарное платье!

Слава богу, она не сказала: «Глинис, ты похожа на всех чертей!»

Глинис рассеянно огляделась, словно не понимая, что эти люди делают в ее доме. Миска с кукурузным чипсами, видимо, привела ее в чувство.

– Спасибо, Кэрол. Не возражаешь, если я не буду вставать. Ты тоже прелестно выглядишь. Тебе пришлось непросто, но, глядя на тебя, никогда этого не скажешь. Ты всегда такая свежая и – энергичная.

Может, не Шепу об этом говорить, но Кэрол совсем не выглядела прелестно. Конечно, не очень удобно стараться затмить хозяйку, но Кэрол это удалось; она, несомненно, предвидела это и оделась достаточно просто для званого вечера. Но именно этот ход и принес результат. Сложно обвинять женщину за то, что в самом простом наряде она выглядела как нельзя лучше. Простое платье-сарафан выгодно подчеркивало ее стройную фигуру; зауженное под грудью, оно неизменно притягивало взгляды к этой части тела. Несомненно, это было сделано не специально. Легкий летний наряд, скорее всего, был извлечен из самых глубин шкафа – складки были замяты в самых неожиданных местах и давали понять, что он долго провисел на вешалке. Соски откровенно выделялись, обтянутые тонкой тканью сарафана, и от них было сложно отвести взгляд. У Глинис груди уже не было. Столь явный контраст мог испортить настроение любой, даже очень красивой женщине. Никто, кроме Шепа, не заметил, каких усилий стоило Глинис сдерживаться, лишь голос ее стал чуть более тихим.

Вошел Джексон с подносом с кувшином, доверху наполненным «Маргаритой», края стоящих рядом бокалов были слишком щедро обсыпаны солью. Его стремление к чрезмерности нередко становилось причиной ссор между друзьями еще во времена, когда Шеп владел фирмой, а Джексон был простым рабочим, для всех, в том числе для клиентов, было выгодно, что Шеп теперь занимает должность менеджера. Все, что делал Джексон, было через край.

– Шеп говорил, тебе прописан новый коктейль, – сказал он, наливая Глинис полный бокал. – Решил посодействовать.

Глинис сделала вид, что не поняла намек. (Шеп был вынужден с грустью признать, что новое лекарство, вероятно, отрицательным образом сказывается и на чувстве юмора.) Она посмотрела на свой коктейль такими глазами, словно это было явление из прошлой жизни. Глинис следовало, по возможности, отказаться от алкоголя во время приема «Майка Тайсона». Несколько глотков стали необходимым подспорьем для поддержания несколько театральной атмосферы вечера. Им придется отыграть до конца этот спектакль под названием «Еще одна шумная вечеринка с Джексоном и Кэрол», поскольку никто не представлял, что можно предоставить взамен.

– Следите за тем ужасом, что наделала «Катрина»? – спросил Джексон.

Шеп был рад разговору о текущих событиях, с помощью которых можно спокойно пережить аперитив.

– Да, у нас постоянно включен канал Си-эн-эн, – ответила Глинис.

Она могла еще добавить, что с удовольствием следила за продвижением урагана. Она всегда испытывала тайную страсть к разрушительным, мрачным явлениям, но сейчас для нее это было не просто событие. Ей было приятно смотреть на разрушения – огромные дома, из тех, о которых они с мужем даже не могли мечтать, заливало водой до второго этажа. Люди стояли на крышах и махали, глядя в небо, моля о помощи, которая могла и не успеть, теперь они знали, что остались один на один со своей бедой и никому нет до них дела. Шеп, казалось, слышал, как Глинис говорит про себя: «Что ж, добро пожаловать в клуб». Ее не удручало чужое горе. Глинис страдала, и страдания других навевали мысли о справедливости бытия. Ее радовали репортажи об уничтожении целых городов. Будь ее воля, она разрушила бы еще и много других, и обязательно Нью-Йорк, как Кэрри в одноименном фильме. Одним махом Глинис отказалась от сочувствия другим людям, чья жизнь позволяла забыть о роковых событиях в собственной жизни, о чем так часто напоминали ей визитеры-доброжелатели. Вот и сейчас двое друзей сидят около нее, хотя с большим удовольствием предпочли бы скорее удалиться.

– Так страшно смотреть, как жители Нового Орлеана теряют буквально все на глазах, – сказала Кэрол. Ее сочувствие достойно похвалы, но так скучно. – Это немного накладно для нас, но я не могла не отправить чек в Красный Крест.

– Шутишь? – вмешался Джексон.

– Можешь считать, что я выкроила эти деньги из своей зарплаты, – сказала Кэрол. – Я бы перестала себя уважать, если бы ничего не сделала.

– Но мы уже заплатили, чтобы «что-то сделали»! – воскликнул ее муж.

– Откуда ты знаешь? Это и значит быть одной страной. Протянуть в трудный момент руку помощи.

– Значит, правительство нам нужно только для того, чтобы помогать людям в тяжелые времена! – продолжал Джексон, прикончивший уже первый бокал с «Маргаритой». – Для этого существуют налоги. Для новых тротуаров. И ураганов!

– И медицинской страховки, – добавил Шеп. – Для человека, который заявляет, что не доверяет правительству, ты возлагаешь на них чертовски много обязанностей.

– Ничего подобного. Я говорю, что не считаю нужным зарывать еженедельно по три миллиарда долларов в песок на Ближнем Востоке и не собираюсь кормить тунеядцев, которых полно в этой стране. Если из моего кармана постоянно тянут деньги, я имею право хоть на какое-то минимальное обслуживание. Я не хочу, чтобы моя жена занималась работой, которую ненавидит, лишь для того, чтобы мой ребенок мог лежать в больнице. И я имею право рассчитывать на то, что эти жулики из Вашингтона дадут людям бутылку воды, пачку крекеров и отвезут на незаводненные территории, раз уж из-за неправильного управления страной рушатся целые города. Это лишь еще один пример того, на какую малость способно наше правительство, они даже не позаботятся о том, чтобы дать людям еще и полотенце.

Возможно, Шеп и был бы восхищен способностью Джексона сострадать несчастным соотечественникам в Луизиане. Однако его плохо скрываемое злорадство напомнило Глинис. Его друга вдохновляли любые события, даже самые страшные, это давало ему повод еще раз высказать любимую мысль: вот так коварные, алчные сатрапы сосут кровь из тупых, доверчивых слюнтяев! Когда еще произойдут события, подтверждающие правоту твоей мысли, может, это и предосудительно, но дает основания больше для удовлетворения, чем для жалости. Если этот недостаток Джексона был общеизвестен, то он неожиданно обнаружил и еще один: способность торжествовать и верить в свою безграничную правоту во всем, и не имеет значения, какое горе помогло ему доказать это.

– Это потому, что они черные, – сказала Кэрол. – Если они и голосуют, то за демократов.

– Да, я понимаю, о чем ты думаешь, все думают о том же, – сказал Джексон. Он макнул стебель сельдерея в соус, откусил и осторожно положил оставшийся кусок на стол. – Мне кажется, все намного проще. Правительство – это просто гигантская корпорация, которая заботится лишь о том, как дольше продержаться у власти и расшириться до бесконечности. Им и в голову не приходит, что они должны помогать людям. Это не их забота. Они должны помогать себе и своим друзьям, и точка. Я уверен, что разбор завалов закончится очередным пополнением карманов подрядчиков, и в результате кто-то станет богаче, а пострадавшие территории будут похожи на болото. Миллионы, если не миллиарды долларов будут утекать неизвестно куда, а эти бедняги так и будут жить без электричества, а из холодильников будет вонять протухшими креветками. Томас Джефферсон в могиле перевернется, приятель. Его страна стала пародией на то, какой он хотел ее видеть. Карикатура.

– Ты думаешь, в других местах дела обстоят лучше? – спросил Шеп.

– Нет, – Джексон с готовностью помотал головой, – конечно нет. Везде все одно и то же. Такова человеческая природа, друг. Люди получают власть, чтобы взять столько денег, сколько захочется, а ты все ждешь, что они умерят аппетиты. Или будут за эти деньги больше работать. Правительства везде одинаковые. Они сожрут свои страны, ничего не останется. Они каннибалы.

Кэрол округлила глаза.

– Правильно. Поэтому нам они не нужны. И армия нам не нужна, не надо ни нас защищать, ни границы.

Думается, Кэрол следовало знать своего мужа лучше.

– Миллион мексиканцев и других латиноамериканцев в год переправляются через Рио-Гранде, и ты хочешь сказать, что наши границы защищены? – воскликнул Джексон. – А наша армия, вооруженная до зубов, сделала из нас мишени. Два парня идут по улице в Эр-Рияде, один американец, второй литовец. Кого из них похитят? Американца! Какую гостиницу взорвет смертник на Филиппинах, ту, в которой живут местные, где больше китайцев, или ту, которая популярна среди американцев? Думаешь, эти, в платках и халатах, захотят взорвать финнов, аргентинцев или жителей Новой Гвинеи? У японцев после Второй мировой войны вообще не было своей армии, и ничего, жили себе припеваючи.

Шеп хотел добавить, что они так ведут себя, потому что у них есть для защиты Соединенные Штаты, или возразить, что он где-то слышал, будто теперь все изменилось и у Японии пятая по мощи армия в мире. Но Шеп заставил себя промолчать. Не стоит подливать масла в огонь, разговор и так зашел не туда, куда он рассчитывал. Поцеловав жену в лоб и поправив заодно тюрбан – она взглянула на него с благодарностью, – вышел, чтобы перевернуть картофель и выложить на решетку стейки.

Тихий двор встретил его блаженной тишиной, журчание воды в фонтане придавало заросшему саду очарование. Не стоит приглашать всех сюда, только чтобы оправдать свое отсутствие. В привычке Джексона ругать власть что-то изменилось. Слова остались те же, но не было привычного ликования и шаловливого бунтарства; были только боль и злость. Его шутки ни на йоту не напоминали свойственные ему остроты; если это не развлечение, как прежде, что же это тогда?

Когда Шеп вернулся на террасу, чтобы спросить, какой стейк предпочитает каждый из собравшихся, Джексон со зловещим видом доставал из кармана листки бумаги.

– Сто лет назад мы были величайшей страной в мире, так? У нас был самый многочисленный средний класс, так? И у нас не было внешнего долга. Кроме того, мы не платили следующие налоги.

Джексон разгладил лист, потертый до такой степени, что стало ясно, что он вытаскивает его не в первый раз. Произнося слово «налог», он ударял по столу, превращая происходящее в нечто среднее между авторским чтением пьесы и концертом хип-хопа.

– Налог дебиторской задолженности, налог на разрешение на строительство, налог на права на управление грузовым транспортом и, конечно, их старший брат – подоходный налог…

Джексон сделал паузу, чтобы перевести дыхание, Шеп заметил, что список составлен в алфавитном порядке и они добрались лишь до середины.

– Федеральный налог для безработных, налог на лицензию на рыбную ловлю, налог на лицензию на продукты, налог на топливо, налог на лицензию на охоту, налог на наследство, налог Внутренней налоговой службы (то есть налог на налог), налог на алкоголь, налог на роскошь…

– Милый, хватит, – сказала Кэрол.

– Налог на разрешение вступить в брак, налог «Медикэр», налог на собственность…

– Дорогой, мы все поняли. Давай закончим?

– Налог на пользование дорогами, налог на рекреационный автомобиль, налог на продажи, внутренний подоходный налог…

– Если ты сейчас же не заткнешься!..

– Школьный налог, налог на банковские операции, налог на социальное страхование…

– Клянусь, я немедленно уеду домой одна!

– Послушай, тыковка, помолчи минутку, ладно? Внутренний налог для бездомных…

На этот раз Кэрол ударила по столу со всей силы, довольно громко.

– Что с тобой происходит, Джексон? Скажи! Что такого ужасного произошло в твоей жизни?

– Федеральный и внутренний телефонный налог… – Джексон тихо выругался, что выглядело слишком уж театрально.

– Все, хватит! – Кэрол встала.

– Ох, сядь. Остальное можно пропустить. Я закончил.

– Да что ты, – сказала она, оставаясь стоять и глядя на мужа сверху вниз. – Значит, можешь ответить на мой вопрос. У тебя нормальный дом. У дочери тяжелое генетическое заболевание, но она жива. Питаешься ты хорошо. – Она указала на его округлившийся животик. – Даже слишком хорошо. Чего тебе не хватает? Почему же ты чувствуешь себя таким несчастным, слабым, ведешь себя, словно тебя обидели, постоянно ноешь? Кто эти люди, которые контролируют твою жизнь, и почему им это удается? Почему тебе всегда кажется, что ты слабый и беспомощный, и ты хочешь, чтобы мне, твоей жене, это нравилось? Почему ты не ведешь себя по-мужски, Джексон? Почему ты считаешь себя таким – ничтожным?

Джексон поднял на нее пристальный взгляд. Он взял кувшин и налил себе еще «Маргариты», смыв при этом всю оставшуюся на краях соль. Глинис и Шеп в смущении отвели глаза. Кэрол могла иногда позволить себе ввязаться в конфликт, но ее доводы всегда были аргументированы, а поскольку она была по природе человеком мягким, то никогда не повышала голоса. Даже близкие друзья не ожидали от нее такого поведения, для них было шоком, что Кэрол может выставить грязное белье на всеобщее обозрение.

Для всех троих было вполне ожидаемо, что Шеп поспешит скрыться за дверью террасы, поскольку не захочет принимать участие в трепке, устроенной другу. На самом же деле он годами мечтал прочитать Джексону нотацию на ту же тему, просто Кэрол первая на это решилась. Он никогда не понимал, что так гложет Джексона, буквально съедает изнутри, и в чем причина.

Нет, он просто вспомнил о мясе на гриле. Когда он добежал до барбекю, стейки имели такой вид, что больше подходили для того, чтобы заново вымостить двор, а не для праздничного ужина. Шеп испытал горькое чувство досады. А ведь нью-йоркский стрип-стейк так ему доверял. Когда он вернулся к гостям с тарелкой сморщенного пересушенного мяса и обуглившейся картошкой, Джексон почти рычал.

– Никому не приятно осознавать, что его поимели. Использовали. Это нормально. Помнишь, как к нам пришел мальчишка и предложил помыть окна за двадцать баксов? Ты ему их дала, и он умчался на велосипеде. Я его больше не видел. Тебя обдурили, и дело не в двадцатке, ты сама это признала.

– Я злилась на себя, – сказала Кэрол, которая, слава богу, села. – Я сама сглупила.

– Вот, я точно так же себя чувствую. Меня одурачили.

– Нет, я не считала тогда, что меня одурачили. Я сама глупо поступила. И заслужила это.

– Возможно, я чувствую то же самое. – Они обменялись взглядами.

После того как Шеп принес салат из холодильника и открыл вино, Кэрол объявила:

– Джексон хочет извиниться.

– За что? – возмутился сидящий рядом муж.

– Все нормально, Кэрол, – вмешалась Глинис, пересаживаясь в плетеное кресло. – Если бы он не говорил о налогах, говорил бы о чем-то другом.

– Но мы же собрались здесь, чтобы праздновать, – настаивала Кэрол. – Джексон, похоже, об этом забыл. Но я не забыла. Мы оба так рады, что тебе стало лучше, Глинис. Клянусь, когда Джексон рассказал мне о результатах томографии, я даже расплакалась. Итак, тост. – Кэрол подняла бокал. – За выздоровление. За могущество современной медицины. За то, чтобы в следующий раз мы снова собрались здесь, когда Глинис окончательно поправится, и, может быть, тогда мы даже разрешим Джексону немного пожаловаться на налоги!

Это был смелый шаг, чтобы несколько разрядить обстановку, но ни Глинис, ни Шеп бокалы не подняли.

– Извини, Кэрол, – начал Шеп. – Давай лучше выпьем за достижения поскромнее. Например, за хороший анализ крови.

Кэрол посмотрела сначала на Шепа, потом на Глинис и поставила бокал.

– Что случилось?

– Вчера были готовы результаты еще одного обследования, – сказал Шеп. – В прошлый раз Гольдман пригласил нас в офис. Поэтому я решил, что мы должны знать, что… Врач сначала назвал их плохими, потом ужасными, паршивыми и неудовлетворительными, а в самом конце даже устрашающими. – На этот раз они менее обнадеживающие, поэтому он предпочел сообщить нам об этом по телефону. Хорошо, хоть не отправил сообщение по электронной почте.

– Что это значит?

– Что… – С самого начала Шеп не был склонен к употреблению эвфемизмов, но в сложившихся обстоятельствах просто не мог заставить себя произнести еще раз слово рак. – Ситуация несколько изменилась. Думаю, у нас нет повода провозглашать тост за результаты последнего исследования, поскольку они не такие впечатляющие.

– Это всего лишь небольшая пауза, – твердо произнесла Глинис.

– Да, – кивнул Шеп. – Именно это я и хотел сказать.

– Просто мне придется немного продлить курс химии, – сказала Глинис.

– Да, – подтвердил Шеп. – Именно это я имел в виду. Глинис будут чуть дольше делать химию.

– Черт, это же яд, – сказал Джексон.

– Мне так жаль, что все так… – Кэрол мысленно залезла в словарь синонимов. – Все так неутешительно. А насколько все неут… менее обнадеживающе?

Шеп постарался поймать ее взгляд, но она смотрела прямо на Глинис.

– Всего лишь не так, как мы ожидали, – раздраженно ответила та. – Но я хорошо переношу «Майка» – адриамицин, и он оказывает необходимое действие. – Она совсем некстати закашлялась. – Кроме того, существует еще множество лекарств, которые мы не испробовали. – Она с вызовом смотрела на подругу, пока та не опустила глаза.

– Да, сейчас огромные возможности, – заключила Кэрол, не отрывая взгляда от тарелки. – Во всех статьях, которые я читала, сказано, что в наше время любой тип рака поддается лечению все лучше и лучше. Постепенно это становится не более опасным, чем любое хроническое заболевание, с которым люди живут годами. Я уверена, врачи с этим справятся. Самое главное – подобрать верное лечение, так? Испробовать все, пока результат не будет достигнут. – Она заставила себя улыбнуться. На этот раз она оказалось более сообразительной, чем во время первой встречи. Буквально за пару минут поддержала игру.

Однако так бывает, когда стараешься избегать какой-то темы – Шеп понятия не имел, как это получается – именно об этом и хочется говорить. За все время, пока они старательно жевали пересушенное мясо – Глинис даже не притронулась к своему куску, – ни одному из них не пришло на ум что-то обсудить.

– Глинис, ты не хочешь поесть? – через некоторое время спросила Кэрол, нарушая монотонное перестукивание приборов. – Тебе сейчас нужны силы. Мясо, возможно, и не лучшим образом приготовлено, но оно, несомненно, отменного качества.

Глинис ткнула вилкой в стейк.

– Не очень бы хотелось говорить об этом за столом. Когда я смотрю на эту говядину, то с трудом представляю, какие трудности меня ждут, когда… когда она переварится.

– Ах… – только и смогла произнести Кэрол. Соприкасаясь с тарелкой, ножи издавали отвратительный

скрежет. Шеп мечтал о том, чтобы Джексон вновь сказал какую-нибудь гадость, например о минимальном альтернативном налоге. Спустя еще минут десять Кэрол начала восхищаться соусом для салата, купленным в супермаркете, и Шеп чувствовал, что готов сам начать разговор об этом самом альтернативном минимальном налоге.

Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «Мерил Линч» 934-23F917

1 октября 2005 – 31 октября 2005

Стоимость портфеля ценных бумаг: $152 093,29

В зрелом возрасте Шеп изо всех сил старался не испытывать неприязни к людям. К людям, которых знал, и к людям вообще. Но у него закончились аргументы – в отношении тех, кого до настоящего времени он по наивности считал вполне приличными, благородными и чуткими натурами. Возможно, это был и не самый прекрасный вечер, но приятно уже то, что Джексон и Кэрол вообще приехали. Чего Шеп не мог сказать об остальных. Люди, всю жизнь находящиеся рядом с Глинис, своим поведением все больше потворствовали развитию мизантропии, вчера вечером ему стало совсем плохо, отвратительное чувство душило его, словно зловонный запах, доносившийся из сточной канавы.

Мысленно возвращаясь к событиям марта, он вспомнил увещевания Деб о том, что Глинис необходимо ступить на путь спасения, пока не поздно. Руби была готова забыть прежнее соперничество и надеялась на дальнейшие «безгрешные» отношения со старшей сестрой. Тогда Шеп предполагал, что его терпимость к свояченице, появившейся не сразу, а лишь после множественных визитов, наконец, положит конец былым распрям. Он был готов к тому, что Деб будет страдать, что, несмотря на сложную диету, ей так и не удалось похудеть. Он знал, что она никогда не оставит попытки привлечь их, безбожников, на свою сторону и убедить молиться о Божьей милости или отравлять жизнь их замкнутому, склонному к уединению сыну постоянными уговорами отстоять вместе с ней благодарственный молебен, убеждая, что только в этом случае Господь дарует облегчение его больной матери. Во время визитов Руби его утомляла ее ригидность. Он вспомнил, как она неизменно отправлялась бегать каждый вечер именно в то время, когда все собирались ужинать, и ради этого ужина Шеп откладывал свои дела и тратил время на готовку.

Неужели им необходимо приезжать в одно и то же время, он представлял, как они опять спорят за столом, кто меньше съел. Он едва сдерживался, когда Руби демонстративно клала на тарелку одну куриную ножку, тогда как ее упитанная сестра брала две. Деб постоянно сокрушается, что у Глинис совсем нет аппетита, и Шеп, чтобы окончательно не выйти из себя, заявил, что маленькие порции необходимы не для того, чтобы указать на ее превосходство, а продиктованы заботой о Глинис и строгим контролем потребляемых калорий, поскольку голод может убить ее, если этого не сделает рак. Он постоянно нервничал, что свояченицы задержатся у них дольше и тогда его нервы точно не выдержат.

Тогда он даже предположить не мог, что вскоре его будет беспокоить обратное: после наплыва посетителей в больницу никто, в том числе и сестры Глинис, не захотел увидеть ее вновь.

Да, сестры иногда звонили, но все реже и реже, что наводило на мысль, что это напрямую связано с тем, что выздоровление Глинис откладывается. Правда, Хэтти звонила ежедневно, причем в строго определенное время, в 10:00, по ее звонкам можно было сверять часы.

В конце сентября, во время их стандартного пятнадцатиминутного разговора, Глинис была, как никогда, молчалива и угрюма, а вскоре передала трубку Шепу:

– Мама хочет с тобой поговорить. Прошу!

– Шеппи? – послышался голос Хэтти.

Он больше подошел бы одному из ее учеников-первоклассников, у которого отобрали леденец, чем семидесятидвухлетней бывшей учительнице. При личной встрече она имела привычку хватать его за локоть или обвивать руками плечи, в разговоре по телефону она выражала свои эмоции своеобразными интонациями. «Шеппи» – это обращение к идеальному зятю (читай, к тому прекрасному человеку, согласному за все платить) раз и навсегда вбило клин между ним и Глинис.

– Я с таким трудом пыталась объяснить Глинис, что стараюсь поддержать ее в столь сложный период ее жизни. Но она такая резкая! Я знаю, она тяжело больна, стараюсь делать скидку на это, но… – Хэтти захлюпала носом. – Сейчас она была так жестока!

– Хэтти, вы же понимаете, что она не имела в виду ничего дурного. – Глинис, разумеется, именно это и имела в виду. Она всегда говорила то, что хотела сказать, и даже больше.

– Прошу прощения, но я должна задать этот вопрос… – Она опять зашмыгала носом, и Шеп представил, как она вытаскивает из кармана домашнего халата тряпочку. – Глинис хочет, чтобы я звонила? Она хочет вообще со мной разговаривать? По ее поведению этого не скажешь! Я не буду навязываться, если это никому не надо!

Когда он положил трубку, Глинис охватил приступ гнева, симптомы которого он знал наизусть.

– Она постоянно вытягивает из меня жилы… Ей постоянно что-то от меня надо, но у меня этого нет! У меня никогда этого не было, и уж сейчас тем более! Она не ради меня звонит; она звонит ради себя! Моя миссия заключается в том, чтобы снова и снова убеждать ее, какая она чудесная мать, хотя это совсем не так, и я не буду, я не могу! Она ждет, что я буду развлекать ее и успокаивать, заполнять рассказами ее свободное время, когда ей нечем заняться, и так изо дня в день, просто возмутительно! Она просто бездонная бочка, ей-богу! И это сейчас, когда, возможно, впервые в жизни мне нужна мать! Не новые проблемы или требования, а настоящая мать!

К счастью, столь бурные эмоции вскоре вымотали Глинис, и она уснула на диване в кухне. Хорошо, что она не стала расспрашивать его о просьбе Хэтти, поскольку у него не было никакого желания начинать этот разговор.

Удалившись с телефоном в глубь дома, он принялся убеждать Хэтти звонить, как прежде. Не терять присутствия духа и относиться к грубостям дочери как одному из проявлений болезни, не обращать внимания на оскорбления и замечания и постараться не реагировать. Обратиться к зрелости, которую она, безусловно, приобрела к семидесяти двум годам. Вопрос, кто кому нужнее, всегда был камнем преткновения в их отношениях. Но ведь ответ очевиден: они нужны друг другу. Глинис терпеть не могла эти звонки и всячески старалась их избегать. Но если в десять часов не звонил телефон, чувствовала себя брошенной.

Неужели? Хэтти, может, и хотела быть рядом с Глинис и поддержать дочь, но ее здесь не было. Со времени их визита в Элмсфорд в марте даже мать не приехала навестить Глинис. Ни разу. Невероятно.

Кузены и кузины Глинис, племянники и племянницы, соседи (кроме неутомимой Нэнси), а также многочисленные друзья звонили все реже, и разговоры были все короче. Навещали ее они от случая к случаю и старались провести с Глинис все меньше времени.

Шеп знал наизусть их объяснения. Они не хотят обременять Глинис своим присутствием, надоедать ей или мешать отдыхать. Слова о том, что они не знали, в больнице она или дома, готовится ли она к химиотерапии или только вернулась после процедуры. Зная о ее ослабленном иммунитете, несколько друзей отменили встречу, сославшись на внезапную простуду. Они всего лишь старались быть предупредительными. Остальные причины были настолько креативными, что на то, чтобы объяснить их мужу несчастной больной, потребовалось куда больше времени, чем позвонить ей самой.

По словам Зака, Эйгеры – родители одного из парней, с которым тот постоянно «зависал», и их приятели, на протяжении многих лет регулярно приезжавшие в гости Четвертого июля и на рождественскую вечеринку для друзей, – были так заняты подготовкой старшего сына к экзаменам, что не могли позволить себе надолго уехать из дома в Ирвингтоне, который был всего-то в шести милях, и Зак частенько ездил к ним на велосипеде. Предполагалось, что без слов ясно – по крайней мере, никто этого не сказал, – что подготовка к столь суровому испытанию требовала постоянного присутствия обоих родителей, что лишало их возможности даже позвонить.

Марион Лотт, владелица «Живущих во грехе», с которой Глинис очень сдружилась во время работы, в первое время была чрезвычайно внимательна. Извинившись за то, что Глинис не большая любительница шоколада, появившись на пороге, она протянула пакет с конфетами трюфель для Шепа и Зака и корзину фруктов для больной подруги. Но визиты с пакетами подарков прекратились к маю. Когда в начале октября Шеп столкнулся с Марион в Си-би-эс – он заскочил купить слабительное для Глинис, – шоколатье принялась нервно и сбивчиво объяснять, размахивая руками, как много времени отнимает магазин, что заказы приходится делать в Чикаго, что одна из продавщиц забеременела и теперь по утрам ее страшно тошнит и что он должен понять, как неприятно в такой момент, когда от кого-то пахнет шоколадом, поэтому сейчас у нее совершенно нет времени… Ох, Шеп должен знать, что человек, которого взяли на место Глинис, не обладает и сотой доли ее способностей, у него совершенно нет чувства стиля, да и юмора, так что пусть передаст своей потрясающей жене, как им ее не хватает… Он мог бы с жалостью отнестись к женщине и постараться ее остановить, но весьма сложно заставить себя жалеть таких людей. С садистским удовольствием он позволил ей продолжить речь, это были лучшие пять минут за день. Такие извинения казались ему вполне обычными, кухонно-бытовыми, сумбурная речь человека, совершенно не умеющего лгать. Единственный приятный момент заключался в том, что ей действительно было стыдно.

Винзано, напротив, предложили безупречное, продуманное оправдание. Глинис познакомилась с Эйлин Винзано на курсах в «Файн арт департмент», таким образом, их дружба с Эйлин и ее мужем Полом продолжалась уже более двадцати лет. Однако Шеп ничего о них не слышал с тех пор, когда сам позвонил им после операции. Правда, вскоре после встречи с Марион Эйлин все же позвонила и поспешно сообщила, что они с Полом за границей с июня. Сложно передать, каким тоном она поинтересовалась о состоянии здоровья Глинис. Она явно боялась, что позвонила слишком поздно. Она боялась услышать нечто похожее на фразу: «Мне тяжело об этом говорить, Эйлин, но Глинис ушла от нас в сентябре». (Ушла. Она бы точно не ожидала такой формулировки. Словно Глинис не билась в агонии, а просто спокойно вышла из дома.) Вместо этого он сообщил, что Глинис сейчас рядом, недавно закончилась очередная процедура химиотерапии. Когда он предложил передать жене трубку, Эйлин запаниковала.

– Нет, нет, пусть отдыхает! – в ужасе воскликнула она – чего так боятся все эти люди? – Передавай ей мои наилучшие пожелания.

Если единственный пятиминутный разговор – это «наилучшее», что Эйлин может сделать, не хотелось бы узнать, что же для нее «наихудшее». Хотя для корреспондента, находящегося за пределами страны, пять минут – очень много; Пол работал на Эй-би-си. Это было не единственное весьма сомнительное оправдание, которое Шеп слышал от «близких» друзей, исчезнувших из их жизни. В результате, когда в ночь на Хеллоуин Шеп решил доработать списки «Близкие друзья» и «Знакомые», файл «Близкие друзья» он просто удалил.

На следующий день, пребывая в более благодушном настроении, Шеп пришел к выводу, что все эти люди уже давно показали, что для них значила Глинис. Как неподдельно они восторгались ее работами, признавая ее элегантность и чувство стиля! Как вспоминали то или иное событие из жизни!.. Их высокопарные хвалебные оды, Глинис с негодованием называла их панегириками, были способны загнать в угол толпы недоброжелателей. Будет выглядеть достаточно странно, если после восхищений и признаний в любви перейти к разговорам об обновлении дорожного покрытия на Уолнат-стрит. В десять раз хуже выглядели неловкие сцены и витиеватые прощальные речи после ужина, напоминающие бездарный спектакль, – нарочито-доброжелательные, за которые потом мысленно можно себя похвалить, сев в машину, – после которого приходишь в себя, только когда понимаешь, что забыл в гостях свитер. Ты воровато звонишь в дверь, понимая, что хозяева уже моют посуду. Вуаля, остроумие, щедрость, блеск недавнего момента расставания сменяется смущенным топтанием в холле и неловким ожиданием, когда хозяева, спешно вытирающие мокрые руки, найдут забытую вещь. Очень трудно сохранить высокие отношения с больным человеком. Пожалуй, единственный возможный вариант достойного расставания – от всего сердца высказать самые теплые пожелания и больше никогда не возвращаться.

Кроме того, о чем говорить с Глинис, когда медицинские темы исчерпаны? Она слышать не могла воспоминания о том, какая чудесная у нее была жизнь, и жаловаться не умела. Вся ее настоящая жизнь зависела от состояния ее организма: руки были исколоты во время многочисленных процедур химии и болели; жидкость скапливалась в плевральной полости, затрудняя дыхание; апатия то отступала, то вновь парализовывала тело; сыпь, отеки и странные полосы на потемневших ногтях. Она могла бы рассказать о них, но все это было слишком болезненно прежде всего для самой Глинис.

Казалось, их гости чувствовали себя так же, как следящие за показательным судебным процессом, это было как увлекательное строительство различных сооружений на Луне. Помимо злорадства по отношению к людям, над которыми навис зловещий рок, как несчастные обездоленные в Новом Орлеане, Глинис не выражала ни малейшей заинтересованности событиями за пределами их дома. Ежедневные новости сообщали пугающие вещи: происходят необратимые изменения климата, упадок в развитии инфраструктуры, увеличение внешнего долга. Все это можно принимать близко к сердцу, только если вас беспокоит вопрос, что Сан-Франциско однажды смоет в Тихий океан, дюжины машин могут пострадать из-за разрушения моста на шоссе И-95, а страну полностью поглотит Китай. Глинис такие вещи не волновали совершенно. Кроме3 пожалуй, первых двух катастроф, которые несколько могли бы поднять ей настроение. Что же касается событий в стране, это ей было безразлично, впрочем, как и поглощение Китаем.

Основной причиной тому было полное равнодушие Глинис к будущему. Это ставило в тупик. Если человека не интересует будущее, его не интересует и настоящее. Оставалось прошлое, но и оно не привлекало Глинис. (Единственным исключением был процесс против «Фордж крафт». При малейшем упоминании в ее глазах вспыхивал свет, а выражение лица напоминало Шепу картинки из документальных фильмов о дикой природе: взгляд в одну точку, пасть приоткрыта, пантера готова наброситься на жертву. Но Шеп старался как можно реже поднимать этот вопрос. Ее мотивация вызывала тошноту: месть в проявлении, так не свойственном его жене.)

Если уж говорить откровенно, Шеп не чувствовал, что поступает честно, но смотреть на вещи глазами других людей было давней привычкой – Глинис была сложным человеком. Множество тем были под запретом. Но одна выделялась особенно, словно была огорожена красной лентой с надписью «Проход запрещен!». Проблема в связи с последними событиями стала огромной, основной проблемой, единственной проблемой. Шеп заметил это в какой-то момент между окончанием скандала и завершением неудачного ужина с Кэрол и Джексоном, что-то такое, о чем невозможно говорить, но и невыносимо молчать. Вечеринки с друзьями стали казаться какими-то нереальными; словно этого всего не было на самом деле; в них было что-то от сводничества или опеки и еще, конечно, много фальши, скрытого, ложного подтекста, что виновата в таком положении вещей Глинис.

Это могло продолжаться столько, насколько хватило бы его симпатии. Если ее можно было продлить, то всегда возникали сомнения, что продолжительность болезни его жены просто превысила допустимые временные рамки, которые превзошли терпение людей. Мезотелиома уже не обладала ценностью новизны, ее уже стало слишком много. Большинство из них не смогли бы дважды обежать футбольное поле и не рухнуть без сил, их друзья и члены семьи также не обладали и достаточной эмоциональной выносливостью.

Шеп родился в стране, культуре которой надо быть благодарным за телефон, летательные аппараты, сборочный конвейер, хайвей, кондиционер и волоконно-оптический кабель. Люди в этой стране превосходно управлялись с неодушевленными предметами – ионами и протонами, титаном и ураном, с пластиком, который прослужит тысячу лет. Что касается предметов одушевленных, невозможно не заметить, что стоит человеку выпасть из поля зрения, как дружба с ним становится неудобной, встречи происходят урывками, иногда по необходимости, если таковая существует, – его соотечественники были к отношениям с ними непригодны. Такое впечатление, что никто из них никогда не болел. Никогда не чувствовал себя плохо и не отворачивался, когда с ним пытались заговорить. Это был один из тех глупых предрассудков, ложных убеждений, как, например, о том, что в день необходимо выпивать восемь стаканов воды, что было опровергнуто в колонке «Здоровье» в «Сайнс таймз» за вторник.

В этом не было правил. Самым смелым было бы предположить, что этих людей никогда в жизни не учили, как относиться к различным жизненным ситуациям – даже самым, казалось, для них далеким, – тем обстоятельствам, которые складываются прямо перед их лицами с того момента, как у них появляется лицо. Возможно, матери учили их не класть за едой локти на стол и не чавкать. Но никто из них не объяснял ребенку, как надо себя вести со смертельно больным человеком, который тебе еще и близок. Это не входит в программу обучения. Слабое утешение, но многим из этих людей придется услышать: «Ой, совсем забыл, а мне же надо бежать», когда настанет время их недугов. И они будут сами себя презирать за то, что когда-то, в 2005-м, отвернулись от Глинис Накер.

С чувством некоторого отвращения Шеп вспомнил витиеватые предложения друзей и родственников помочь, когда он сообщал им дурные вести. Эйгеры осмелились попросить Шепа дать им знать в случае, если они смогут чем-то облегчить его нагрузку, и это был единственный их поступок; разумеется, они понимали, что он никогда не попросит их отвезти Глинис на химиотерапию и несколько часов просидеть с ней рядом. Эйлин Винзано завела разговор о том, как она может помочь Шепу поддерживать порядок в доме. Клялась, что даже самая черная работа, такая как мытье полов в туалете или кухне, ее не напугает, но это было до того, как Винзано «уехали за границу». Тем временем Шеп нанял девушку-латиноамериканку, которая раз в неделю делала уборку в доме, чтобы Эйлин Винзано не ломала ногти, оттирая туалет. Их соседка по Бруклину, Барбара Ричмонд, обещала регулярно готовить ужин, чтобы его можно было разогреть в микроволновке и подать, стоит ли говорить, что служба кейтеринга сняла с себя все обязательства после доставки первого и единственного пирога. Кузина Глинис Лавиния заявила, что готова переехать к ним на несколько недель! Таким образом, им всегда будет кому помочь, и Глинис не станет скучать. Она так и не въехала в комнату Амелии, и с апреля*от нее вообще не было вестей. Интересно, все эти люди помнят о своих громких заявлениях, сделанных в приступе сочувствия? Если не помнят, неужели думают, что и Шеп забыл? Он не был человеком, способным надолго затаить в душе злобу, но память у него была хорошая.

Как только произошло ухудшение, появилась Берил.

Ежемесячные выплаты в сумме 8300 долларов на содержание отца значительно ускорили неминуемо приближающееся опустошение счета Шепа. Даже если предположить, что он совершит бессердечный поступок и откажется от этих выплат, счет в «Мерил Линч» был уже достаточно скудным для спокойной старости на Пембе или в другом месте. Ему в любом случае предстоит оплачивать текущие расходы и лечение Глинис, точка. Звонок Берил в начале ноября заставил его задуматься о переводе отца из «Твилайт Гленс» в муниципальное заведение. Реакция на его осторожное предложение была такой, словно он намеревался отправить отца в Освенцим.

– Эти дома престарелых похожи на болото! – возмущалась Берил. – Они оставляют стариков неделями лежать в собственном дерьме, и у них начинаются пролежни. Там вечно не хватает персонала, а все медсестры садистки. Еда ужасная, если вообще хоть какая-то достанется, многих пациентов вовсе не кормят, и они голодают, пока не помрут. И не забудь про другие услуги, которые есть в «Твилайт Гленс», – клуб, физиотерапевтический кабинет. А там нет ни хора, ни других кружков. Только несколько магазинов и все.

– Кроме библиотеки с богатым выбором детективных романов, папе нужны только газеты и ножницы.

– Все государственные места такого рода похожи на свалку для стариков! По коридором ездят старухи в инвалидных креслах с безумными глазами. На них только ночные рубашки, из открытого рта текут слюни, и они рассуждают о том, в чем пойдут сегодня на выпускной бал с Дэнни, поскольку уверены, что на дворе 1943 год. Ты этого хочешь для родного отца? Он никогда тебя не простит, и я тоже.

Лично сам Шеп предполагал, что разница между государственными и частными домами престарелых сильно преувеличена. Он видел много слабоумных стариков и в «Твилайт Гленс», в том числе и с текущими слюнями. Однако Шеп знал совершенно точно, что его отец никогда не будет посещать занятия кружка хорового пения. Тем не менее он знал, что устрашение всегда было для Берил ходовой валютой. Поэтому он признал, что столь ужасная реальность, в красках описанная Берил, может негативно сказаться на отношении отца к жизни. И не стал возражать против того, чтобы оставить его в платном заведении, если сестра так настаивает и готова это оплачивать.

Шеп не возражал, если забота об их отце будет возложена на других. Единственная цель, побудившая его высказать подобного рода предложение, – стремление снять с себя финансовое бремя. Она знала, что надо для этого сделать, Шеп объяснил ей все еще в июле. Чтобы оформить «Медикэйд», необходимо продать дом. Вернее, как намекала Берил, ее дом. Может, Джексон был прав, когда предлагал просто не платить за «Твилайт» и ждать, когда чиновникам надоест ждать и скрипеть зубами, и они отберут дом сами. В конце концов, ни у Шепа, ни у Берил нет права распоряжаться имуществом отца, в их обязанности также не входит оплата его счетов. Однако Шеп Накер не привык к таким аферам. Нарушение взятых на себя обязательств и стремление свалить собственные проблемы на других казалось грубым, безответственным и невежливым поступком. Шеп, как это ни смешно, был таким, каким был. Деньги, вырученные от продажи дома, должны пойти на оплату частного дома престарелых, насколько их хватит. Прощай бесплатное жилье, прощай наследство – именно это и было причиной возмущения, словесное выражение которого доносилось из телефонной трубки.

У Шепа хватило смелости поспорить с сестрой. У него были дурные предчувствия по поводу этих частных заведений и сильно развитое чувство сыновнего долга. Возможно, «Твилайт» все же лучше. Отцу может не понравиться в муниципальном заведении, но он привыкнет там находиться. Кроме того, это позволит Шепу избежать ежегодных выплат в сумме 99 600 долларов, а ведь может произойти так? что он не сможет платить не потому, что плохой сын, а из-за отсутствия денег. Глупо тратить последние накопления на то, чтобы отец остался в том же самом месте: перевести отца, отказаться от пенсии, продать дом. Да, все же в подобной ситуации бездействие может оказаться правильным выходом. Джексон определенно прав: в стране, где на налоги уходит больше половины жалованья, где приходится платить государству за все, от покупки отвертки до права ловить рыбу, человеческая свобода – вещь относительная. Единственное, в чем они свободны, – это в праве разориться.

Шеп звонил отцу дважды в неделю. Он знал: нога заживала, но плохо. До середины ноября телефон, стоящий на его прикроватной тумбочке, не отвечал. Шеп сделал ошибку, что вместо того, чтобы связаться с персоналом клиники, понадеялся, что сможет получить всю необходимую информацию о состоянии здоровья отца от Берил. Она сказала лишь, что папа похудел. Скорее всего, она узнала это по телефону от медсестер, поскольку заявила Шепу, что «объявляет забастовку».

– Ты не можешь настаивать, чтобы я постоянно его навещала. Это нечестно. Не надо сваливать все на меня только потому, что я рядом. Шеп, у меня появляется чувство, что меня используют. Я так не могу. Эти посещения вгоняют меня в депрессию. Начинается монтаж фильма, мне надо больше думать об энергии ци.

– Что ты имеешь в виду, говоря «постоянно навещала»?

– Я в этом не участвую, Шепард. Каждый раз, когда я прихожу, только и слышу вопросы, почему я так долго не появлялась, хотя мне кажется, я была совсем недавно, словно только утром. Если ты считаешь, что для него так важно внимание близких, езди туда сам.

Шеп вздохнул:

– Ты хоть представляешь, сколько у меня дел дома?

– У нас у всех дела. Он и твой отец тоже.

Он пообещал вскоре приехать в Нью-Хэмпшир. Прежде чем они попрощались, Берил воскликнула:

– Да, чуть не забыла, а что происходит с отоплением? Я недавно получила какую-то бумажку, выглядит как приглашение на выборы, кажется от газовой компании.

– Это счет за услуги на твое имя. Я же тебе говорил.

– На мое имя? Отлично, но не думай, что я буду платить. Он еще раз глубоко вздохнул:

– Я не думаю.

– Ты не представляешь, сколько стоит отопление всего дома зимой!

– Представляю. Я годами оплачивал эти счета.

– Слушай, я присматриваю за домом, а в таких случаях все коммунальные расходы оплачиваются хозяевами. Некоторые даже платят за то, чтобы в их доме кто-то жил.

– Ты хочешь, чтобы я назначил тебе зарплату? – поразился Шеп.

Берил уверена, что оказывает большую услугу, живя в отцовском доме. Изобретательность сестры всегда его поражала.

– У меня нет денег платить за газ, и точка. Если ты не хочешь, чтобы у меня на носу появились сосульки или я начала жечь мебель, чтобы согреться, вышли мне чек.

Берил давно научилась пользоваться правом свободного человека быть нищим. Шеп ей завидовал.

Он отправился в Берлин на День благодарения и планировал остаться там только на одну ночь в субботу. Дороги на обратном пути будут загружены до предела, но вечер и воскресное утро, проведенные вместе, могут порадовать отца и дать ему возможность не чувствовать себя брошенным.

«Твилайт Гленс» был далеко не загородным клубом, но выглядел вполне ухоженным; лишь легкий аммиачный запах, смешанный с вязким запахом дезинфицирующих средств, напоминал о том, что здесь содержатся пожилые и больные люди. Как и потемневшие стены клиники «Викториан» из его детства, «Твилайт Гленс» выигрывала от нескольких мрачных штрихов, придававшим скучному зданию своеобразие. Это было похоже на архитектурную лоботомию. Надо сказать, Шеп был впечатлен. Столь совершенный недостаток индивидуальности являл собой основное достижение в физическом мире, так полное отсутствие той самой индивидуальности необходимо для того, чтобы преуспеть в социальной жизни. Коридоры и холлы были украшены горшками с растениями и незатейливыми плакатами. Бежевый линолеум на полу был чисто вымыт. Комнаты были отделаны светлыми панелями из полированного клена. Эффект был фантастический. Невозможно было придумать более безликого фона, не позволяющего разыграться воображению, «Твилайт» не обладал ни одной яркой, запоминающейся деталью, завершали образ пустые разговоры, бесцельно снующие люди, не обращающие на тебя никакого внимания, отчаявшиеся добраться до ванны.

Когда Шеп еще из коридора разглядел отца, тот не лежал в оцепенении и не бубнил про предстоящий школьный бал, а сидел на кровати, в очках для чтения, и что-то внимательно подчеркивал в «Нью-Йорк таймс». Невероятно: ничего не изменилось. Однако когда Шеп подошел ближе и поцеловал отца в щеку, он заметил, как тот ослаб. Он похудел намного больше, чем Шеп мог представить. Он жил в стране, где больше всего людей страдали избыточным весом, а его окружали те, кому грозило истощение.

– О чем пишут? – спросил Шеп, подвигая стул. Тумбочка у кровати была завалена газетными вырезками.

– О том, какие зарплаты получают эти окаянные директоры. Миллионы, десятки миллионов в год! Просто недопустимо. И это когда весь мир голодает.

Шеп мысленно улыбнулся. В отличие от сына, Гэб Накер не избавился от хэмпширского акцента.

– Если тебя это интересует, я не платил себе таких денег, когда управлял «Наком». – Ему сразу удалось подобраться к теме оплаты «Твилайт», которая отца не волновала. Его преподобие пребывал в иллюзиях, что правительство будет заботиться о нем до конца дней.

– Я уверен, что ни один человек не может быть таким крутым специалистом, что стоит десять миллионов в год. Ни одна живая душа, даже президент. Хм, особенно этот президент.

– В принципе существуют определенные рамки, в пределах которых может быть установлено жалованье. – Шеп гнул свою линию. – Так же как и сколько надо платить, чтобы человек жил спокойно.

Отец что-то проворчал и нахмурился. Шеп заметил, что морщин на его лице стало больше, они были глубже, чем когда он видел его в июле.

Шеп засмеялся:

– Извини. Я говорю абстрактно. Я не Берил и не стараюсь подсчитать, где тебя дешевле содержать.

– Я и не принимаю это на свой счет. Однако хороший вопрос. Сколько стоит жизнь в долларовом эквиваленте. Когда доходы ограничены и когда нет. Когда определенная сумма на одного человека может быть потрачена, на другого нет.

(Свойственная жителям Нью-Хэмпшира манера говорить была для Шепа чудесной музыкой, символом житейской мудрости и порядочности.)

– Не все так просто. Например, если в «Твилайт Гленс» используют несертифицированный ибупрофен вместо адвила и экономят пять баксов, это не значит, что в «Найроби хоспитал» закончатся средства. Но… меня беспокоит один вопрос.

– Глинис.

– Да.

– У тебя нет выбора. Ты обязан сделать все, что в твоих силах, чтобы помочь жене.

– Предполагается, что так.

– Теоретически. – Отец заметно оживился, выпрямился, и Шеп надеялся, что это он делает не напоказ. – Как ты пришел к этой сумме? Тебе позволено потратить сто тысяч на спасение чьей-то жизни, но не сто тысяч и один доллар? (Официальный тон его преподобия вызвал на лице сына легкую улыбку.) Богатство способно переступить через любые преграды. Если ты и превысил определенный лимит на медицинское обслуживание, то это только с точки зрения людей несостоятельных.

Отец все еще был остер на язык, и Шеп подумал, как ему не хватало таких разговоров.

– Важно, – продолжал Гэбриэль, – как Глинис?

– Химия очень ее утомляет. Но она еще не потеряла способности злиться, а это хороший знак. Если она перестанет злиться, тогда я начну волноваться по-настоящему.

– Бояться нечего. Ей надо просто успокоиться душевно, помириться с тобой и со всей семьей. Понимаю, сложно посмотреть на это с такой точки зрения, но смертельная болезнь – это дар, шанс все проанализировать. Когда бежишь за автобусом, такой возможности нет. У нее есть время все обдумать. Обратиться к Богу, хотя я не очень на это рассчитываю. Она может еще сказать те слова, которые должна произнести, прежде чем уйдет. В определенном смысле ей повезло. Я очень надеюсь, что у вас еще есть время стать ближе друг другу.

– Сомневаюсь, что Глинис воспринимает рак как «возможность проанализировать». Черт меня побери, я понятия не имею, о чем она думает. Она мне ничего не говорит, папа. Мне кажется, что она до сих пор верит, что химиотерапия поможет ей выздороветь. Это все, что она говорит. Разве это нормально?

– Здесь все нормально. А что бы изменилось, будь она ненормальной, раз она такая, какая есть? Люди цепляются за жизнь с такой свирепостью, ты даже не представляешь. А может, и представляешь.

– Она всегда была такая откровенная, язвительная. Иногда даже пугающе. А сейчас, когда, казалось, можно быть совершенно откровенной в такой момент…

– Запомни: ты никогда не сможешь ее понять. Я сломал ногу, и знаешь, как испугался. Но даже мне не понять, каково сейчас Глинис. Никто из нас не поймет, пока это не случится с нами. Ты сам не знаешь, как смог бы отреагировать. Возможно, стал таким же. «Не судите, да не судимы будете». – Гэб произнес это таким тоном, словно сам высмеивал то, что некогда проповедовал, но Шеп был рад любым изменениям настроения отца, лишь бы он не разговаривал с ним назидательно, что так было ему свойственно.

– Я хотел спросить тебя еще об одном, – сказал Шеп. – Будучи священником, ты много общался с больными людьми. В те времена люди внимательно относились к немощным?

Внимательно? Они поддерживали друг друга до конца? Страшного конца.

– Кто-то да, а кто-то нет. Что касается меня, то это была моя миссия. Это то, что священнослужителям лучше всего удается, даже если они сами не верят своим словам.

Он с удовольствием слушал наставления отца. Он был сейчас точно таким, каким был всегда, и Шеп еще больше радовался, поскольку все это происходило в «Твилайт».

– Почему ты спрашиваешь?

– Многие… ее друзья, даже семья. Они – многие бросили ее. Мне стыдно за них. Многие просто исчезли, и это больно, хоть она и пытается сделать вид, что рада остаться одна. Я обескуражен. Неужели люди такие слабые существа. Неверные. Мягкотелые.

– Долг каждого христианина – заботиться о больных. Почти все мои прихожане относились к этому очень серьезно. Людей, далеких от церкви, как твои друзья, к этому может подтолкнуть только совесть, а этого не всегда достаточно. Вере сложно найти замену, сынок. Только она способна обратить человека к лучшему, что в нем есть. Заботиться о больных – тяжкий труд и не всегда благодарный; не будем сейчас об этом. Когда вы бездумно полагаетесь на увиденное, хотя стоит задуматься, что кастрюля… – его лицо исказила болезненная гримаса, и Гэб закрыл глаза, – это не всегда суп.

– Папа, ты в порядке?

Потянувшись к кнопке вызова медсестры, отец произнес:

– Извини, сынок, я знаю, ты только приехал. Но мне надо побыть одному.

Прошло несколько неприятных минут. Отец сидел, сосредоточенно глядя перед собой, и молчал. Через несколько минут в комнату влетела молодая филиппинка в форме белого цвета, совершенно не подходящего для такого случая, с судном в руках. Шеп ждал в холле. Медсестра вскоре появилась в коридоре, по коричневатым пятнам на одежде было видно, что она немного опоздала.

– Ходят по пятнадцать раз в день, – ворчал Гэбриэль, одетый в чистую пижаму. – Организм привык. Это унизительно.

Шеп с трудом сделал шаг и немного отодвинул стул от кровати.

– Какие-то микробы?

– Можно и так сказать. Микробы размером с собаку. Clostridium difficile.

– Что это?

– Клостридиум диффициле? Мы называем ее си-дифф. Одна из болячек, которая поразила почти всю клинику. Она есть у половины. Медсестры моют руки, как Макбет, хотя какая уж разница. Заметил, даже в коридоре воняет? Они закололи меня антибиотиками, но это все равно что пытаться убить слона из пистолета. Эта штука – единственное препятствие для возвращения домой.

Берил еще большее препятствие, но Шеп думал совсем о другом. Он встал, старясь держать руки за спиной, и лихорадочно вспоминал, каких поверхностей касался.

– Мне очень стыдно, папа, но мне надо идти.

В туалете Шеп долго мыл руки, затем тер их бумажным полотенцем, стараясь ничего не касаться голыми руками. Дверь он открывал, натянув на пальцы рукав рубашки.

– Ты просила – вернее, ты требовала, – чтобы я приехал навестить отца, – напустился он на Берил, после того как минут двадцать мылся в душе. – Почему ты не сказала, что у него инфекция?

– Какое это имеет значение?

– Эти бактерии устойчивы к антибиотикам. Я не должен находиться рядом с такими людьми!

Берил смотрела на него с недоумением.

– Ты совершенно здоров. В группе риска только старики. Я понимаю, ты переживаешь за отца, но почему ты о себе так беспокоишься? Не так уж сложно потерпеть ради папы.

– Даже если я не заболею сам, могу стать переносчиком инфекции!

– Не очень приятно, но…

– Глинис. Помнишь такую? Моя жена. У нее ослаблен иммунитет. Такой пустяк, как си-дифф, убьет ее.

– Боже, ты вечно все драматизируешь.

– Я тебе еще покажу, как я драматизирую, – сказал Шеп и, гордо вскинув голову, двинулся к машине.

Он вернулся домой воскресным утром в 5:00 и прежде всего опять принял душ. Одежду он бросил в стиральную машину и поставил программу с двумя стирками при максимальной температуре. Ему было отвратительно собственное стремление уничтожить все напоминания об отце, но сейчас не время быть сентиментальным. Он внимательно изучил инструкцию по показанию к применению антибиотиков, которые Глинис держала на случай внезапного инфекционного заболевания, проглотил сразу две таблетки и пошел наверх в кабинет, чтобы поспать хоть пару часов. Это была битва с самим собой. Расстройства желудка не было; скорее Шепа мучил запор, и съеденный по дороге домой бургер в забегаловке только усугубил ситуацию. Необходимость воздержаться от желания лечь рядом с Глинис казалась невыносимой. Но ведь это может быть опасно…

Он не мог допустить, чтобы жена боялась его; он был ее личной сиделкой. Проснувшись утром, Глинис удивилась тому, что он так рано вернулся, и услышала в ответ сбивчивое объяснение, что после плодотворного, но утомительного, прежде всего для отца, визита он сразу поехал обратно, чтобы не застрять в пробках. Она, похоже, не заметила, что он не поцеловал ее и даже не прикоснулся, но его сдержанность и холодность могут рано или поздно вызвать подозрения. В связи с этим его очень обрадовала новость, что днем Глинис ждет гостью.

Петра Карстон, к его удивлению, навещала ее чаще остальных подруг, хотя в художественном училище они были соперницами. К тому же у Петры не было машины, и она ехала на общественном транспорте от Гранд Сентрал и всегда настаивала на том, что возьмет такси от станции до их дома, чтобы не доставлять Шепу лишних хлопот.

Он вовсе не собирался подслушивать, просто из-за Дня благодарения Изабель не делала уборку в доме, как обычно по четвергам раз в неделю. Поэтому, проводив Петру в спальню Глинис, он принялся убирать ванную комнату по соседству. (После того как Глинис делала клизму, там было очень грязно.) Видимо, Петра оставила дверь открытой, поскольку их разговор был отчетливо слышен, даже несмотря на включенный телевизор, который работал все дни напролет.

Шепу всегда нравилась Петра. Глинис считала ее работы несерьезными и тривиальными, но в ее характере чувствовались некоторый социальный протест и серьезность, которые очень импонировали Шепу. (В сорок семь она вышла замуж за мальчика двадцати семи лет.) Пожалуй, именно Петре предназначались выставленные Глинис таблички «Не входить!»; но она, пожимая плечом, игнорировала их. Она напоминала ему хулигана Джеда, который был его соседом в детстве. Однажды они вместе исследовали окрестности и забрели на заброшенное поле – в Хэмпшире называли его «бурьян-полем», – огороженное забором с табличками «Частная собственность. Проход запрещен».

– Туда нельзя, – сказал Шеп, а Джед спросил:

– Почему?

– Написано: «Проход запрещен».

– И что? – Джед приподнял проволоку.

Для Шепа это было открытие: они перелезли через ограждение, и ничего не произошло. Правила имеют над вами власть, когда вы им следуете. Вот и Петра была из тех, кто не раздумывая перемахнет через забор, не обращая внимания на таблички. И сейчас, игнорируя сигналы подруги, она ринулась вперед.

– Ну что, как? – услышал он голос Петры. – Какие ощущения? О чем думаешь?

– Что как? – Глинис не собиралась помогать подруге.

– Ну, не знаю… Чувство неотвратимости, полагаю.

– Неотвратимо, – сухо отозвалась Глинис. – А ты разве не испытываешь подобное?

– Весьма относительно.

– Все в мире относительно.

– Да, конечно. И мы все в одной лодке, которая дала течь.

– Тогда ты расскажи мне что и как.

– Ты не упрощаешь?

– Мне нелегко, – хмыкнула Глинис, – так почему тебе должно быть легко?

– Не думаю, что нам стоит тратить время – весьма ограниченный отрезок времени – на разговор о деньгах.

– А на что мы тратим все время: на деньги. Настоящий момент ничем не отличается от всего «ограниченного отрезка времени». Если оно проходит впустую сейчас, значит, и раньше проходило впустую. С твоей точки зрения, мы все должны были собираться каждый день вместе и говорить о смерти.

– Это было бы уже другое.

– Тогда начинай. Ты этого хочешь? Говори о смерти. Внимательно слушаю.

– Я… извини, не знаю, что сказать. -Петра была смущена.

– Не уверена. Откуда мне знать?

Глинис сделала звук громче, и Шеп больше не слышал ни слова. Он подозревал, что на такую масштабную воинственность, агрессивность, открытую враждебность наталкивались все из немногих оставшихся посетителей жены, что, несомненно, заставляло их бежать отсюда.

Петра вышла минут через двадцать, и он пригласил ее вниз выпить кофе. Женщина отказалась от кофе, но сказала, что готова к «допросу», и устроилась в кресле в гостиной. Шеп был рад, что она не попросила сразу же вызвать такси. После совместного ужина он почти не разговаривал с Джексоном, который стал мрачный, молчаливый и очень нервный в последнее время. Рядом было не так много людей, с которыми можно поболтать.

– Черт, как здесь жарко, – сказала она, потянув за ворот рубашки. – Поэтому меньше всего сейчас хочется кофе. Градусов восемьдесят- восемьдесят пять?

– Глинис мерзнет. Может, тогда пива?

– То, что надо, спасибо. Господи, поддерживать во всем доме такую температуру стоит кучу денег!

– Да. – На него всегда производило впечатление высказывание посторонних, подтверждавшее его самые страшные опасения.

Шеп принес им обоим «Бруклин Браун Эль». Петра выглядела совсем не плохо для женщины чуть за пятьдесят, впечатление не портили даже потрепанные джинсы с дырками на штанинах и пятнами: рабочая одежда. Как большинство людей, работающих с металлом, она не носила ювелирных украшений. Волосы были растрепаны, ногти грязные и поломанные. Следы так называемой «помадки» на ладонях, используемой в мастерской для полировки, были единственными пятнами, отдаленно имеющими отношение к косметике. Петра была из тех людей, которые не обращают внимания на внешность, если не сказать больше: они не понимают, что окружающие это замечают. Редкая черта и весьма забавная.

– Она не сможет нас услышать? – шепотом спросила Петра.

– Нет. Из-за химии у нее проблемы со слухом.

– Она нехорошо выглядит, Шеп.

– Болезнь беспощадна, – кивнул он.

– Думаю, мне стоит извиниться. Извиниться перед Глинис, но, боюсь, она мне не позволит. Она вообще не дает мне ни о чем говорить. Только я пытаюсь что-то сказать, она приходит в бешенство.

– И не только тебе. Если ты полагаешь, что она приходит в бешенство, попробуй упомянуть фирму «Фордж крафт».

– Кстати, что с этим делом по поводу асбеста?

– Они избрали тактику тянуть время; мы так и ожидали. Но единственное, что тормозит процесс, – это Глинис. Она должна дать показания и ответить на вопросы юристов компании. Дважды допрос откладывался, потому что Глинис плохо себя чувствовала после химии. А еще два раза она чувствовала себя вполне прилично – по крайней мере, насколько это сейчас возможно, – но все равно откладывала встречи.

– Желание отсрочить такое мероприятие вполне объяснимо. Не самое веселое занятие. Ей придется говорить о том, что происходит сейчас, и о том, что случилось тридцать лет назад, ничего не перепутав. Забавно, как точно она помнит названия тех продуктов, с которыми мы тогда работали. Мы были в одной группе, а для меня отвертки, разные материалы смешались в общую кучу. Уж я точно не помню, какие аппликации были на рукавицах.

– Не хочу портить тебе настроение, но ведь и ты могла пострадать из-за материалов, содержащих асбест.

– Да, это и меня касается. Еще эти странные воспоминания…

– О чем?

– Так, ерунда. Не обращай внимания. Может, я что-то путаю. У Глинис, безусловно, память лучше, чем у меня. – Петра сделала большой глоток пива и поставила бутылку напротив Свадебного фонтана. Некоторое время было слышно лишь его тихое журчание. – Послушай, – решилась Петра, – я сказала, что хочу извиниться. За то, что бываю у вас нечасто. Не стараюсь быть ближе к ней.

Шеп приготовился к привычным уже оправданиям: я была страшно занята, у меня заказ, срок сдачи которого давно прошел…

– Я должна извиниться, – настаивала Петра. – Это был какой-то разбитый год. Я составила расписание. Я не могу приезжать в любое время и не всегда. Да и постоянно надоедать своим присутствием было бы тоже невежливо.

– Ты приезжала чаще, чем большинство друзей.

– Прискорбно это слышать. Честно говоря, я удивлена. Твоя жена, она очень странная, эта свирепость, злость, вызывающая непокорность, черт побери, – в ней и сейчас это осталось, хотя, возможно, это ей самой причиняет боль, – многие преклоняются перед такими качествами. Даже получают личную выгоду.

– Какое-то время, несмотря на то что друзья ее редко навещали, – сказал Шеп, – она получала много писем по электронной почте. Ну, знаешь, «держись, мы о тебе не забываем» и всякое такое. Не так уж много для трусов, но все же пара строк лучше, чем ничего. Теперь я просматриваю за нее почту, но там лишь спам. Если не считать ежедневных звонков ее матери, телефон молчит по нескольку дней.

Петра положила руку на лоб.

– На моем компьютере всегда висит листочек: «ПОЗВОНИ ГЛИНИС». Я приклеила его в феврале. Через пару месяцев поставила несколько восклицательных знаков. Это ничего не изменило. Я уже привыкла к этой записке. Она была зеленовато-желтая, но уже выгорела и испачкалась. Стала просто частью интерьера. Я знаю, зачем повесила этот листик, понимаю, что на нем написано, думаю, что надо позвонить Глинис, но не звоню. Вместо того чтобы позвонить, я ругаю себя, что не сделала этого, словно Глинис есть дело до того, как я себя ругаю.

Да, конечно, – продолжала Петра, выпив бутылку до половины, – я редко приезжаю и редко звоню, но, когда я все же это делаю, мне хочется застрелиться, и я сама себя не понимаю. Она иногда бывает вспыльчивой… Знаешь, мне кажется, она просто не реализовала себя в творчестве, у меня нет другого объяснения, она ведь очень талантлива. Видимо, я должна сказать ей об этом лично, она великолепный дизайнер, и класс выполнения работ у нее гораздо выше, чем у меня, – намного, – а все потому, что она перфекционист. Я знаю, она возмущена моими высокими продажами, считает это отвратительным. Но мне кажется, в этом нет ничего страшного, все отлично. Мои работы – это современный мейнстрим, поэтому их хорошо покупают. У нас всегда были из-за этого трения. Но послушай, мне нравятся наши разногласия. Они нас обеих подпитывают энергией. Я готова спорить с ней на любые темы: ремесло против искусства или, не знаю, вкусен ли запеченный салат радиккио (хотя он отвратителен; приобретает после приготовления омерзительный фиолетово-коричневый оттенок). Я никогда не избегала ее общества. Почему я такая плохая подруга? Сейчас я нужна ей больше, чем когда-либо! Я должна быть здесь каждую неделю, может, даже почти каждый день! Она ведь умирает, да?

Шеп отпрянул, словно от удара. Он не привык к столь прямым вопросам.

– Возможно. Не говори Глинис.

– Она должна знать. Лучше кого бы то ни было.

– Знание – странная вещь. Она отказывается знать. Если человек отказывается что-то знать, должен ли он знать? Или не должен? Она никогда не говорит об этом.

– Даже с тобой? Невероятно.

– Может, ей просто нечего сказать.

– Не смеши. Она не спрашивала, как ты будешь жить без нее? Останешься ли ты в Уэстчестере, если Зак уедет? Я знаю, как тебе здесь не нравится. Не думаешь ли ты еще раз жениться? Как она к этому относится? Какие хочет похороны? Она хочет, чтобы ее кремировали или похоронили? Надо ли ей привести в порядок какие-то документы или бумаги? Планирует ли она оставить кому-то свои работы или захочет, чтобы я передала их, например, в музей?

– Глинис не считает, что должна решать подобные вопросы. Что же касается порядка в бумагах, мне кажется, она бы предпочла оставить все в полной неразберихе. Как и отношения. Она язвительная, ты же знаешь. В этом есть особое очарование. Кроме того, может, она понимает, что такое смерть, лучше нас всех. Если ее здесь не будет, значит, и меня не будет. И Уэстчестера не будет. Если Глинис умрет, все умрет вместе с ней. Зачем ей беспокоиться о том, как я буду жить, женюсь ли, если ее уже не будет?

– Но она тебя любит.

– И любовь умрет. Иногда мне кажется, что в ней есть нечто неуловимое, она не лжет сама себе и не живет в мире фантазий. Она духовный гений.

Петра рассмеялась:

– Ты очень добрый человек.

– Да уж. Еще одна черта, которую Глинис во мне терпеть не могла.

– Что говорят врачи?

– Ее лечащий врач сомневается в улучшении. Но если верить тому, что я читал в Интернете… Ну, пока все идет по плану.

– Что означает?

– Что ты права. Тебе следует приезжать чаще.

Следующим вечером, когда Шеп был занят приготовлением очередного высококалорийного ужина, как всегда надеясь на лучшее его завершение и не забывая при этом постоянно мыть руки, он думал об Амелии. Из всех персонажей развивающейся на его глазах драмы собственная дочь оказалась самым отрицательным. В отличие от строгой Глинис, Шеп всегда был готов прощать, но и он не мог найти оправдание для поведения Амелии, которое, впрочем, Глинис считала объяснимым, а он называл возмутительным.

Амелия появилась в августе, заднее сиденье ее малолитражки было завалено пакетами с продуктами. Она провела в доме большую часть дня, но в основном возилась на кухне, колдуя над приготовлением каннеллони (даже сама сделала пасту), замысловатого итальянского хлебного салата, для которого требовалось мелко нарезать множество ингредиентов, и причудливого кремового десерта «Забаглионе». Стремление удивить семью столь сложным обедом было весьма широким жестом с ее стороны. Но Глинис тогда только начала лечение адриамицином, и ее постоянно мучила тошнота. Она не смогла даже попробовать большинство блюд. Время было выбрано крайне неудачно; предыдущая ночь прошла почти без сна, готовка заняла почти весь день, поэтому, когда стол был накрыт, Глинис уже держалась из последних сил, чтобы не заснуть. Хуже всего было то, что щедрость дочери казалась лишь способом занять себя чем-то более для нее приятным. Амелия несколько часов резала, мешала, взбивала, а Глинис наблюдала за ней с дивана, извиняясь за то, что не может помочь. Несомненно, его жене было бы намного приятнее, если бы Амелия вместо того, чтобы выписывать пируэты с курицей в кремовом соусе, просто села рядом с матерью и поговорила.

Зак вел себя иначе: без всяких намеков со стороны отца он, вернувшись из школы, сразу же шел в родительскую спальню и ложился рядом с матерью. Шеп не думал, что они все время проводят в беседах. Она постоянно смотрела кулинарный канал, передачи которого Зак считал нудными. Вот и сегодня, вернувшись вечером с работы, он застал обоих в спальне: Зак равнодушно смотрел на рецепт «Бейгл с овощным салатом» и держал маму за руку. В этот момент Шеп очень гордился сыном.

Когда Зак пришел в кухню за сэндвичем, Шеп спросил:

– Как дела в школе? – ощущая неловкость за то, что задал именно тот вопрос, который сам ненавидел в детстве.

– Достали, – ответил тот, отводя взгляд. – Доставали вчера, достанут и завтра, можешь больше не спрашивать.

– Прости, но я должен был спросить.

– Да, ты сам понимаешь. Расслабься.

С трудом заставив себя, Шеп как-то перед началом семестра протиснулся в комнату сына и коротко сообщил, что ему придется уйти из частной школы. Шеп понимал, что внезапный перевод в таком возрасте проходит довольно болезненно. Новая школа – это новые друзья, новые правила, учеников в классе будет больше, а оборудование хуже. Сказав об этом, Шеп добавил, что денег на обучение в колледже у них тоже нет; ему придется учиться в государственной школе, а впоследствии они, возможно, будут вынуждены взять кредит на обучение. Тогда Зак позволил себе вспылить, но больше ничего подобного не повторялось. Выслушав объяснения отца о том, что все оставшиеся на счете деньги необходимы для лечения мамы, сын воскликнул:

– Какой смысл? Она все равно умрет. Во что ты вкладываешь деньги? А если оплатишь образование, хоть кому-то будет польза.

Его шестнадцатилетний сын вовсе не был бессердечным. Он просто был сыном своего отца. Стремился к разумности во всем.

– Кстати, – сказал Зак, увидев, как отец достает из ростера куриную ножку, – мама сказала, что никакой курицы. Она уже от нее устала.

Шеп тяжело вздохнул. Он так и не смог поспать больше пары часов утром и прийти в себя после того, как пятнадцать часов провел за рулем. Он очень устал. Но одно из прав, дарованных ему судьбой в январе, было право уставать.

Он отложил курицу. От чего Глинис устала, а от чего нет, понять сложно, вполне возможно, что завтра она попросит именно курицу. Он нашел в морозилке несколько кусочков вырезки и разморозил их в микроволновке, переворачивая через каждые шесть секунд. Пожарил мясо. Оно обычно ей не нравилось.

Поставил тарелку на поднос. Решив, что украшение в данном случае просто необходимо, сорвал на веранде несколько веточек плюща и поставил в вазу ручной росписи, привезенную ими из поездки в Болгарию. Отставил поднос и поставил на стол еще одну тарелку для себя. Внезапно в голову пришла мысль: неужели Петра права, и он должен переживать, что жена не задает ему вопросы о его планах на будущее – и замер. Какое будущее? Как они могут говорить о том, «какое», когда они никогда не обсуждали даже слово* «будущее»?

Глинис смотрела кулинарные программы. Последнее время она включала только этот канал. Еда на экране телевизора вызывала в ней больше эмоций, чем те блюда, которые она ела.

– Знаешь, что меня окончательно добивает? – сказала она, даже не взглянув на остывающий ужин. – То, какой реакции ждут от меня люди, как слушают, что я отвечу. Будто я посвящена в Большую Тайну, словно произошло озарение, небеса разверзлись и мне было даровано откровение свыше. Черт, в придачу ко всему, к химии, томографии, дренажной трубке, я еще должна умереть для всех. Черт, это вопиюще! Возмутительно! Просто отвратительно требовать от одного человека, которому и так дерьмово, ответа на вопрос: в чем смысл жизни? Что в тебе изменилось? Как все сущее выглядит оттуда? Теперь, когда ты уже видела свет в конце тоннеля, расскажи нам, что же на самом деле важно. Боже, я больной человек, а не учитель в ашраме. Все, как и моя мать, чего-то ждут от меня. И, не получив желаемого, обижаются и чувствуют себя разочарованными. Я становлюсь неадекватной, потому что с трудом доползаю до ванной, чтобы сделать клизму, глотаю по пятьдесят таблеток в час и при этом еще должна декламировать Библию Гутенберга.

Она была близка к тому, чтобы начать обсуждать их разговор с Петрой.

– Я понимаю, как это тяжело, – сказал он. – Но я понимаю и людей, которые ждут, что ты откроешь им что-то новое. Как человек познавший… что-то для них неизведанное.

– Пусть идут за спасением душ в другое место. Церковь Глинис Накер закрыта на реставрацию. – Она наконец откусила кусочек. – Что ты сделал с рисом? – спросила она раздраженно. В этот момент на экране жизнерадостная девушка разбила яйцо и добавила его в мясной тартар, пошутив по поводу сальмонеллы.

– Приготовил его на курином бульоне. Решил, что так он будет более питательным. – Идею заменить воду бульоном он подслушал на кулинарном канале.

– Вкус отвратительный. Мне не нравится. – Она оттолкнула тарелку. – Я больше люблю обычный.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда сейчас приготовлю обычный.

Еда на его тарелке осталась остывать. Спустившись вниз, он переложил отвергнутый рис обратно в кастрюлю. Снова приготовил рис. Дал ему несколько минут «отдохнуть», как было и написано в книге «Радости кулинарии». Положил сверху несколько кусочков масла – половину пачки или даже больше – и перемешал все вилкой. Подогрел тарелку в микроволновке и вернулся в спальню.

Она подцепила вилкой немного риса, отправила в рот и долго пережевывала. Больше она не проглотила ни рисинки. Такое поведение было в порядке вещей. Недавно она потребовала приготовить весьма необычное и незнакомое блюдо, о котором якобы так давно мечтала, что ничего другого не хочет. Он всегда исполнял ее желания. Последним была китайская кунжутная лапша непременно из «Эмпайр Сычуань» в Манхэттене. Для того чтобы выполнить ее просьбу, он два часа простоял в пробках, когда после работы заезжал в ресторан. Тогда она тоже съела самую малость. Шепу казалось, он ее понимает. Чем больше отвращения вызывал процесс поглощения пищи, тем больше удовольствие доставляли мысли о еде.

– Ты считаешь, что я не права, верно? – сказала Глинис, во второй раз отодвинув тарелку на самый дальний край подноса.

– В чем?

– Ты знаешь, – усмехнулась она. – Я должна быть милосердной. Ко всему относиться философски. По-доброму. Быть любящей, великодушной и храброй. Думаешь, мне не хватает тренировки? Я как та девочка из «Хижины дяди Тома». Как ее звали? Нел. Самоотверженная… вот дрянь.

– Никто не просит тебя вести себя каким-то особым образом.

– Чушь! Ты думаешь, я ничего не знаю, а я знаю. О чем ты думаешь. О чем и Петра. Что все думают, когда вообще вспоминают обо мне, – она закашлялась, – если вообще вспоминают. В довершение всех мучений я еще должна болеть раком достойно.

– Просто жить – это уже означает переносить рак достойно.

– Что за чушь ты несешь! Абсурд! Еще одна глупость. Чувствуя себя словно в западне, будто моя фамилия входит в десятку хит-парада, как дуэт Карпентеров. Вспомни Петру. Мы всегда спорили, а сейчас все по-другому, просто бальзам на сердце. Я могу сказать все, что угодно. Твои работы отвратительные. Ты не художник, а ремесленник от искусства. Она готова стерпеть. Кем люди меня считают?

– Больным человеком. Не ты к ним, а они должны быть к тебе добрее. Милосерднее, как ты говоришь.

– Добрее? Что же хорошего в том, что ко мне относятся как злой королеве, которая отрубит голову каждому, кто не признает, что она – сама справедливость. А ты поступаешь хуже всех. Ты никогда на меня не злишься! Никогда мне не возражаешь! Я могу орать и ругаться, как Линда Блэр, изрыгать зеленый гной, и все, что я слышу в ответ: «Какой прекрасный зеленый гной, Глинис, подожди, сейчас я все быстренько приберу и поправлю тебе подушки». Ты бесконечно вежлив и мил. Меня уже тошнит от этого. От всей вашей доброты я чувствую себя больше чем больной. Ты всегда был слабак. Но сейчас ты из червя превращаешься в ничтожную личинку.

На последнем слове она хлопнула ладонями по подносу с такой силой, что вазочка с ветками перевернулась и разбилась. Вода залила еду на тарелке и постельное белье. Шеп отставил все в сторону. Поднявшись, он собрал осколки, разлетевшиеся по кровати, затем нагнулся и подобрал несколько самых крупных с ковра.

– Принесу тебе чистое постельное белье, – произнес он.

– Посмотри же на себя! Ты готов ползать на коленях! Что происходит? Почему ты не скажешь мне: «Глинис, ты глупая стерва»? Почему не крикнешь: «Глинис, убирай все сама»?

Я только что назвала тебя червяком! И что слышу в ответ? «Принесу тебе чистое белье». Нет, ты даже не червяк, не личинка, ты – амеба! Он взял поднос.

– Глинис, ты просто устала.

– Устала, я вечно уставшая. И что?

Рис рассыпался по простыне. А ведь он только два дня назад перестелил постель. Придется опять стирать.

– Не понимаю, чего ты от меня хочешь?

– Вот об этом я и говорю! Все происходит так, как я хочу. А ты сам уже больше ничего не хочешь? Ты не существуешь! Тебя здесь нет. Ты на посылках. Может, заменим тебя японским роботом?

– Глинис, почему ты стараешься меня обидеть?

– Господи, слава богу. Первая попытка защититься. Пусть и крошечная. Малюсенькая, как крупинка. – Она принялась разбрасывать рис по простыне, но быстро устала. Рисинки остались у нее на руках. – Что же до твоего вопроса, я буду тебя обижать, потому что ты единственный человек, на которого я могу поднять руку. Заодно и проверю, способен ли ты чувствовать боль.

– Я способен на многие чувства, Глинис. – Он еще мог сдерживаться. Она старалась избегать определенных тем – будущего, вернее, того, что у нее почти нет будущего, – но он всегда понимал, что она хочет сказать. Возможно, и она понимает его, несмотря на желание что-то скрыть.

– Спрашиваешь, чего я хочу? – Она ухмыльнулась. – Я хочу, чтобы рядом был кто-то, кто хочет. Ты даже перестал со мной трахаться.

Он удивился:

– Я решил, что у тебя нет желания.

– Засунь себе то, что ты думал, знаешь куда! Захоти что-то для себя самого!

– Хорошо, – сказал он. – Я постараюсь.

– Опять то же самое. Какая покладистость! Значит, ты «постараешься» изнасиловать меня с таким же настроением, с каким едешь мне за смородиновым соком. Покорность, всего лишь покорность! Думаешь, это возбуждает? Вся эта твоя чертова доброта. Это не сексуально, как и постоянное жалкое пораженчество Джексона для Кэрол.

Он не знал, как реагировать. У нее стало весьма своеобразное чувство юмора. Не хотелось усложнять ситуацию. Но если пытаться держать себя в руках, чтобы положение не стало еще хуже, то оно станет совсем плохим.

– Мне следует чувствовать себя виноватым за мое терпение? Его осторожный тон раззадорил ее, она тряхнула головой,

замотанной в тюрбан, на лице появилось выражение тоски.

– Ты меня поражаешь. Неутомимый. Терпеливый. Заботливый. Ни одного грубого слова. Никаких жалоб. Торчишь на своей дерьмовой работе, потом с утра до вечера возишься со мной – точнее, с вечера до утра. Твою фотографию давно пора поместить на первую полосу «таймс». Но мне не нужен идеальный мужчина, мне нужен муж. Я скучаю по тебе. Куда ты исчез? Мне казалось, ты должен оставаться тем же человеком, который меньше года назад сообщил, что уезжает в Восточную Африку в любом случае, со мной или без меня. Где этот парень, Шепард? Я хочу, чтобы рядом был живой человек! Со своими желаниями и недостатками! Иногда сердитый, иногда обиженный, пусть даже взбешенный. Настоящий мужик, который, находясь на грани, не сдерживается и позволяет сказать, что его все достало!

Он напряженно думал.

– Меня достала Берил.

– Это длится двадцать лет. Я имею в виду себя. Я хочу, чтобы я тебя достала! Я придумываю всевозможные капризы, чтобы вывести тебя из себя!

Он все еще стоял с подносом в руках – словно покорный раб.

– Мне было не очень приятно…

Пришлось начать сначала. Глинис права. Он даже забыл, какие слова и выражения употребляют во время серьезного разговора.

– Меня взбесило, что ты потребовала сварить другой рис.

– Браво, – сказала она с ухмылкой.

Ему было сложно вспомнить, как обычно люди ведут такие разговоры, и не просто люди, а супруги. Как он раньше разговаривал с Глинис.

– Больше всего раздражало то, что если я приготовлю еще рис, то ты и его не будешь есть.

– Верно. – Сказанное явно доставляло ей удовольствие. И все, что от него требовалось, сказать, что ему не нравится. – Да, и больше я ничего не съела, так?

– Да. А я приготовил рис по рецепту, который услышал по телевизору. Я специально поехал в супермаркет и купил бульон. Мне всего лишь хотелось сделать его вкуснее, разнообразить что-то. И вместо того чтобы поблагодарить меня, ты отталкиваешь тарелку. Заявляешь, что вкус отвратительный. На самом деле, вместо того чтобы готовить тебе еще раз рис, я мог просто размешать в тарелке пару ложек цемента. Для тебя все по вкусу похоже на цемент, и в этом нет моей вины. Для меня очень важно, если бы ты хоть иногда вела себя внимательнее и ценила, с каким трудом мне удается заботиться о тебе, чтобы… чтобы ты жила.

– Наконец-то. Вот что было самое трудное!

Шеп сам себе удивился. Он заплакал. Он не позволял себе этого с тех самых пор, как впервые прочитал о болезни жены в Интернете.

Возможно, он и не подхватил си-дифф, порой риск воздержаться от неверного поступка сильнее страха ничего не сделать. Он растянулся на кровати, на той части простыни, что оставалась мокрой, и положил голову на грудь Глинис. Она провела рукой по его волосам. Должно быть, ей совсем плохо: это утверждение – их ежедневная реальность. Впервые со дня их ужина в «Сити Крэб» в душе появилась уверенность, что она счастлива. Ему никогда не приходило в голову: единственное, что способно сделать жизнь женщины по-настоящему комфортной и по чему она действительно скучает, – это возможность утешать.

Свежий, хрустящий номер «Нью-Йорк таймс» так и лежал на столе нераскрытым. У них был уговор – договор, как выражалась Глинис, словно в этом была большая разница. Но никто последние дни не читал газету, и прежде всего сама Глинис. Он каждое утро забирал ее с крыльца и клал на ту часть стола, где всегда сидел сам. Содержание служило определенным символом перемен, «новостей», но сам предмет был лишь деталью привычной утренней рутины;

Синий. Пакет, в котором лежала газета, был яркого кобальтового цвета. Этот факт казался не менее важным, чем статьи на первой полосе. Обязательное разоблачение, если такое происходило: все как обычно. В настоящем не существовало важных и мелких вещей. Кроме нестерпимой боли и мук, возвысивших многих почти до святости, все происходящее вокруг имело одинаковое значение. Уже не было такого понятия, как важность.

Эксперимент. События развивались на фоне лежащей на столе газеты. Как в былые времена, когда она еще вместе со всеми пила кофе. («Фу, как это можно? Фу».) Прошлого не вернуть. А занятия аэробикой: «Еще отвратительнее кофе. Как же можно? Фу».

Вставать тяжело. Трудно смотреть на страницы. Стараться не делать резких движений. И дело не в проблемах со зрением, правда. Глаза еще в порядке – единственный орган, который пока не подвел. «Сфокусировать взгляд», – скомандовала она себе. На мгновение расплывчатые газетные страницы приобрели четкость. «Исследования не подтвердили влияние диеты с низким содержанием жиров на возникновение сердечно-сосудистых заболеваний и рака». Хм. Как давно ее это заботило: обезжиренный творог, молоко с голубизной, от которого кофе приобретал сероватый оттенок, – пустая трата времени. «Комендантский час призван подавить беспорядки, вызванные акциями протеста сектантов…» Ирак. А может, в другом месте, какая к черту разница. Раньше она обратила бы на это внимание, но сейчас вся информация о войнах сливалась в единую коричневую массу. Шумы на заднем плане. Войны происходили во все времена, если ты не можешь их прекратить, зачем о них вообще думать. Закончатся действия в одном месте, начнутся в другом, пусть воюют где хотят. Для Глинис всегда оставалось загадкой, как люди способны заниматься тем, что фактически гонит их из дома.

Невероятно, когда-то она могла усидеть на этом стуле и не упасть, при этом перелистывать страницы. Она всегда читала колонку об искусстве, просматривала рецензии на спектакли и шоу тех, кого знала лично (с надеждой, что рецензии будут отрицательными, что должно было расстраивать, но не расстраивало). Вырезала рецепты из кулинарной колонки по… вторникам? По средам. Ее муж, напротив, лишь беглым взглядом просматривал заголовки. За ужином (за «тем» ужином, когда еда доставляла удовольствие: срок давно истек) она бы потчевала Шепарда еще и невероятными подробностями из статьи о…

О чем? Что осуждала прежняя Глинис? Впечатленная, она задумалась: планы по восстановлению Всемирного торгового центра. Почему комиссия отвергла проект?.. «Не могу вспомнить фамилию архитектора. Собственно, она не имеет ровным счетом никакого значения». (Еще одно откровение: она никогда не подозревала, что мыслительный процесс требует таких затрат сил. Думать, оказывается, так трудно. Получается, что всего несколько мыслей, столь кропотливо сформулированных, доказывали, что силы потрачены с пользой. Даже такая: раньше она прекрасно обходилась без этого. Сейчас это стало ее жизнью: просто существовать. Однако и это медленно утекало сквозь одеревеневшие пальцы. По силе болевых ощущений, например, как по величине приза, полученного за заслуги, можно определить, насколько она еще жива, и в связи с этим удивляло, почему награда столь велика.)

Все верно, это был особенный вечер. У нее было приподнятое настроение. Они с Шепардом посетили выставку, на которой были представлены макеты объектов, которые предполагалось возвести на месте башен-близнецов. Из семи вариантов, представленных на большом экране, Шепард выбрал, естественно, весьма традиционный квадратный небоскреб. Сама Глинис предпочла проект, как его звали, какого-то иностранца. Она был околдована его работой: коллаж из динамичных фрактальных конструкций – многогранная кристаллическая структура, словно взорвавшийся изнутри кварц. Случилось простое чудо: понравившийся ей проект оказался среди фаворитов.

Вечером следующего дня она пребывала в печальном настроении. Из утренней газеты она узнала, что тот дерзкий и так взволновавший ее проект был безжалостно раскритикован отборочной комиссией. Один за другим все элементы, благодаря которым работа обретала легкость, своеобразие, неординарность, были урезаны, сглажены, сделав творение мастера банальным и ничем не примечательным. Острые углы исчезли. Изначальный замысел художника лишился своей живительной силы, словно из него выкачали все соки, как и из самой Глинис, она стала неуклюжей – и «приземленной», как Петра называла ее лопаточку для рыбы. Таким же лишенным торжественности, радости, игривости суждено быть и новому Всемирному торговому центру, и самой Глинис в будущем.

Воспоминания накатывали и отступали: обида и негодование при мысли о новом здании. В те дни она была еще способна думать о красоте вещей, всех. О линиях и изгибах, во всем. Может, это восхитительно, когда в тебе столько страсти. Однако Глинис сомневалась. Она забыла, что будило в ней страсть. Она не помнила, когда газетные статьи вызывали эмоции. Она была не в состоянии погрузиться в те же чувства даже сейчас, когда села и прочитала от начала до конца статью о Болгарии. Болгария. Поразительно, что она до сих пор способна произнести это слово.

Возможно ли помнить так долго то, что никогда не будет твоим настоящим?

Вопрос ускользал в сторону, как фотография на только что перевернутой странице. Она старалась придать мыслям ясность. Нет. Невозможно. Прежде чем крупинки внутренней веселости скатились по столу и разлетелись по полу, Глинис, болезненно поморщившись, подумала: «Значит, все, что хранилось в моей голове, прогнило». Как если бы она сложила дорогие сердцу фамильные драгоценности на чердаке с протекающей крышей, где их бы погрызли мыши, они размокли от сырости и покрылись бы плесенью. Любовь к Шепарду- впервые он появился в ее квартире в качестве мастера, чтобы сделать прочный верстак и прикрепить его к полу, – стала неоднозначной, будто покрылась пятнами. Она не могла вызвать в себе желание. Она могла вспомнить пронзающее насквозь волнение от близости его широких, мускулистых плеч, но сейчас оно интересовало ее не больше, чем факт существования любого другого предмета, например столицы Иллинойса. Ее бенефис в «Сохо» в 1983-м – обласканное честолюбие, успех, волнительное ожидание восторга и страсти, шумное, пьяное веселье в «Маленькой Италии» после открытия… все смешалось в однородную густую массу, как книги, спрятанные под крышей в искореженных картонных коробках, навеки потерянные для читателя, размытые буквы, слипшиеся страницы, покоробившийся переплет. Воспоминания – единственный возможный вид деятельности из тех, что… она помнила. Прошлое можно воссоздать и из кирпичиков настоящей реальности. При необходимости вспомнить радость надо лишь ощутить ее руками. Значит, чтобы воскресить в памяти праздник в «Маленькой Италии» после ее персональной выставки, в ее распоряжении немедленно должны появиться: удовлетворение, оптимизм, честолюбие, восторг и опьянение. На собственном складе всего не найти. То немногое, что у нее осталось, – слова, похожие на закладки, забытые на пустых книжных полках. В ее распоряжении только недомогание, страх и – припасенная для особых случаев – случайно завалявшаяся нераспечатанная коробка с неистовой злобой. Помимо этого в ней лежат самобичевание, липкий черный гнев, просачивающийся наружу, обволакивающий, словно горячий густой деготь.

Может, невозможность вспомнить – огромная милость. Поскольку будь она в состоянии помнить все, наверняка сокрушалась бы о том, что в ее душе поселилось равнодушие. Раньше ее заботило все, начиная с того, ровно ли выложены по спирали креветки на блюде, заканчивая мельчайшими дефектами на вполне законченном вроде бы зеркале. Заметив несколько царапин, Прежняя Глинис взялась бы удалить изъяны, попутно поглядывая на свое отражение во время полировки сначала пастой, потом грубой наждачной бумагой, сто, затем двести, триста, четыреста раз, усердно добиваясь безупречно ровной поверхности, вновь паста, теперь уже до блеска кусочком мягкой ткани. Это могло длиться часами, начинало ломить руки, пальцы распухали – и все ради удаления одной-единственной царапины. Ее нельзя было назвать человеком равнодушным. Теперь она не знала, что это за черта характера и как может не хватать того, о чем не имеешь представления. Беззаботность стала нормой. Остальное забыто.

Прежняя Глинис стала загадкой для Глинис Нынешней – как слегка раздражающий родственник, с которым ты немного схож и о котором составил собственное мнение лишь потому, что вы кровная родня. (Были ли они таковыми? Кровной родней? Скорее, уже нет. Ее кровь несколько раз менялась. Она уже не была самой себе родственником по крови.) Прежняя Глинис, как ей вспоминалось, любила роскошь на протяжении всего того продолжительного отрезка времени, когда не была ограничена ни необходимостью зарабатывать деньги, что было всегда важно для Шепарда, постоянно надоедливо твердящего об этом, – а ведь все это действительно имеет огромное значение, как выяснилось позже, – ни предательством собственного тела. У той женщины все было на «хорошо». (Именно этого лишилась Глинис Нынешняя. Но только с точки зрения жизненного опыта. Если обращаться к более глубокому смыслу, она, как никто другой на планете, понимала значение слова «хорошо». Глинис Нынешняя открыла для себя страшную тайну: Существует только тело. Ничего другого нет. «Хорошее здоровье» – иллюзия бестелесного бытия. «Хорошее здоровье» – освобождение от тела. Но освобождения нет. Это лишь промедление.) Такой была Прежняя Глинис – благополучная и неумолимо приближающаяся к моменту, когда болезнь захватит ее тело навсегда, движущаяся к Нынешней Глинис, начинающей путь к скорому осознанию, что она не только телесная оболочка – тогда она была телом, и больше ничем?

Она пекла воздушные лимонные пироги с меренгами, по высоте почти равные ширине. С коричневыми пятнышками вафли, бледные бугорки которых соединились в ее сознании с острыми пиками творения… Даниэля Лебискинда. (Она вспомнила. Архитектора проекта нового Всемирного торгового центра звали Даниэль Лебискинд. Восторг! Такие моменты триумфа напоминали о том «хорошем», что было в ее прошлом. Недолговечные, скоропортящиеся, хрупкие, предназначенные для того, чтобы быстро быть съеденными, такие кулинарные шедевры не были трудоемкими, словно эта взрослая женщина весь день мастерила фигурки лошадей из теста «плейдо» или строила пирамиду из детских кубиков, которую ей самой же предстояло разрушить вечером. Она выбрала для работы неверный материал.

Она воспитала детей, но Нынешняя Глинис на удивление сдержанно относилась к этому факту. Их, как и пироги, она просто сделала. Только родители считают, что это им дети обязаны тем, что они стали такими, какие есть, в те времена, когда у нее еще было свое мнение, она не одобряла такие рассуждения. Зак и Амелия – хорошие дети, с ними никогда не было проблем, но у них с ней нет ничего общего.

Она чистила вещи, чтобы они вскоре опять загрязнились. На надгробиях не пишут: «Здесь лежит… Она подметала пол в кухне».

Но именно пироги, дети и пол, как ни сложно это представить, были тем, чем Прежняя Глинис и заполняла свою жизнь. А чем никогда не были наполнены ее дни – это работа по металлу.

Самое странное и необъяснимое.

Прежняя Глинис посещала художественное училище. Прежняя Глинис была искусным мастером, и здоровье стало платой за мастерство.

Отбросив в сторону газету – даже не пробежав глазами первую полосу, – она встала и потянулась к ящику, где хранились некоторые ее работы. Вернулась к столу, медленно развернула упакованные приборы. С грустью оглядела каждый предмет, попутно задаваясь вопросом: неужели блеск может вызывать скуку? Охватившее чувство нельзя назвать гордостью, поскольку это было не приобретенное по случаю нечто ценное, чего не найти в продаже, как в странах восточного блока, где люди часами стояли в очереди в магазин, куда, по слухам, завезли лампочки. Однако смущенный взгляд на сделанные ею самой вещи заставил в душе что-то шевельнуться. Возможно, некоторое томление. Она любила мужа или, по крайней мере, не противилась его любви, как и факту существования столицы Иллинойса, Но эти металлические блестящие предметы всегда были во главе угла. Так было всегда. Именно они волновали ее больше всего в жизни. Интерес остался в прошлом, в настоящем присутствует лишь яркий блеск отполированных предметов.

Прежняя Глинис больше всего испытывала* привязанность к металлу. Нынешняя Глинис тоже должна быть увлечена металлом, если еще способна на чувства. Она не уверена, но, может, это знак того, что ее что-то интересует, во всяком случае, она в состоянии беспокоиться о том, что ее ничего не интересует.

На ней это сказалось не лучшим образом: единение с холодным и твердым металлом. Человек должен заботиться о людях. Именно так, стоя на улице, в отдалении, и наблюдая, как горит дом, человек должен обнимать близких, возможно, испытывать боль за книги, одежду и фарфоровый сервиз, но радуясь тому, что семья спасена, что самое дорогое в безопасности, рядом. Но Глинис не раздумывая бросилась бы в огонь спасать дорогую ей лопаточку для рыбы, хотя дважды бы подумала, прежде чем отважиться спасти ребенка. От этого самой становилось страшно. Ее работы были частью ее самой. Глинис – и Прежняя и Нынешняя – индифферентно относилась к тому, как смотрятся предметы. Ее интересовала форма. Ей было плевать на добродетель. Она никогда не задумывалась о людях, поэтому не стоит и сейчас пытаться начинать. У нее появилась одна важная вещь: свобода. Она обладает свободой выбора быть такой, какой хочет. Она может быть той женщиной, которая спасет лопаточку для рыбы, но оставит ребенка.

Металл – это все, что она может предъявить миру.

Почему же ничего более? Как странно: много лет она считала себя дилетантом. Ремесленники, такие как Петра, ее собственная семья, ради которой она не бросилась бы в пылающий дом, полагали, что Глинис не знает, как они называли то, чему она посвятила жизнь: хобби. Разумеется, она знала. Но все ли они понимали? Она и сама знала, что ее занятие – хобби. И презирала. Только сейчас, оказавшись близко к абсолютной пустоте, она осознала, что лишь к этому относилась серьезно – на протяжении всего жизненного пути. Она не дорожила пирогами, чистым полом и детьми. Витая лопаточка для рыбы, палочки для еды, изящные щипчики для льда, декорированные элементами из меди и титана, оригинальные приборы для подачи салата с вставками из малинового стекла, выделявшимися на фоне бледного серебра, как капли крови… В них всегда был смысл ее существования.

Все спрашивали Глинис о смысле жизни, и она молчала. Она шла по пустыне совсем без воды, но знала, что в конце пути, на той стороне, ее ждет Будущая-Будущая Глинис, такая женщина, какой она, в сущности, была и остается, только лучше. Ее гнали вперед мысли о последней процедуре химии, когда Гольдман торжественно объявит, что все закончено, надо будет лишь вымыть эту дрянь из ее организма, как Шепард ежегодно весной смывает грязь и мусор с дурацкого фонтана во дворе. День за днем вместе с мочой будет уходить тяжелый бетонный запах, красноватый цвет, которой постоянно напоминал о том, сколько в ней лекарств, разрушающих организм изнутри, наконец, изменится. Моча станет привычно солнечно-желтой и приобретет естественный запах – напоминающий о мергельных пластах, – который многие считают отвратительным, но она только сейчас поняла, насколько он прекрасен. Она станет спать по ночам, видеть сны и просыпаться рано, даже раньше Шепарда, и бежать наверх, в студию. Там она будет проводить все дни. Серебро вновь ей покорится. Ее работы будут ошеломляющими. Шепард станет переживать, что она много работает. Шепард захочет отправиться в «исследовательскую поездку», но она заявит: «Нет, мне надо работать»; скажет, что он может ехать один, если хочет.

Он собирался уехать один – предатель! – на эту Пембу, крошечную точку на карте, шлепать во вьетнамках по пляжу после двадцати шести лет брака…

Стоп. Он заплатит. Он заплатит за это. Он всегда платил и будет платить. Будьте уверены, он никогда не перестанет расплачиваться, как те держатели кредитных карт, оказавшиеся на крючке из-за непомерно высоких сумм долга, способные оплачивать лишь проценты, а сам долг остается таким же угрожающе бесконечным… Как песчаный карьер. Глинис, как никто, понимала безрассудные идеи мужа и знала, откуда они родом. Что пугает его в жизни и от чего он бежит, бежит от Глинис, готовый предать собственную жену? Последние несколько дней он таскается по дому пристыженный, униженный и робкий, но ведь мог бы съездить куда-то, например в кино или в супермаркет, ведь это привилегия не для каждого – да, настоящее счастье иметь возможность съездить в «Эй-энд-Пи»!

…Отжимания! Он до сих пор может отжиматься! И он еще жалуется? Не открыто, словно старается сдерживаться, но она слышит его разговор с самим собой, ощущает его внутреннее сочувствие к себе за вынужденную благородную жертвенность, знает и о низком самолюбовании, и о тайных планах. Заговор! Он обдумывает заговор! Он составил собственную картину Будущего, полагая, что она ничего не знает. Когда все будет «кончено», она-то знает, что он подразумевает под этим словом, с чем, а вернее, с кем будет «кончено», и он строит тайные планы на жизнь без нее, там не будет мастерской на чердаке, паяльной лампы, полировочной пасты, не будет ее самой физически…

Стоп. Подумаем о Будущем-Будущем. Осталось еще шесть месяцев химии. Конечно, это несправедливо. Уже прошли девять месяцев, целых девять месяцев процедур. Все должно было закончиться, но регулярные переливания, плохие анализы, «нет, ты слишком слаба, чтобы делать на этой неделе», продлили ее страшные испытания. Был февраль, все должно быть кончено! Спокойно, это со мной могло быть покончено! Нет. Спокойно. Расслабься. Ты выдержишь. Все преодолеешь. Шесть. Еще шесть. Подумай о конечной точке пути. Сосредоточься. На той стороне…

Будущая-Будущая Глинис! Обновленная и усовершенствованная! Как пылесос с новым мешком. Теперь она понимает. Она сохранит осознание этого и на той стороне. Все требовали от нее откровения, и она отвергала сам факт его присутствия, однако озарение все же имело место, но это было слишком личное, чтобы сообщать об этом во всеуслышание. Она заплатила за это знание высокую цену и оставалась единоличным владельцем.

Не существует того, чего стоит бояться. Создавать предметы, делать насечки, обрабатывать надфилем треугольные прорези в листе мягкого еще серебра – все это в прошлом было связано со страхом. Она боялась разочароваться, старалась не переступать границы заранее продуманного плана и, оценивая конечный результат, часто находила его неудачным, никогда не считала работу сделанной лучше, чем было на самом деле. А как же! Но сейчас ей стало казаться, что в этих самых рамках и есть основное очарование и залог успеха. Дизайн каждого нового столового прибора имел много общего с предыдущей работой, она придерживалась одной художественной линии, посему набор для салата прекрасно гармонировал со щипчиками для льда, несмотря на новый прием использования в декорировании стекла, во всех ее творениях угадывались даже одинаковые ошибки – в них было своеобразие, присущее лишь Глинис Пайк Накер. У ремесленников, идущих на поводу у желаний, вещи получались безликими. Они позволяли себе сделать все и получали ничего. Кроме того, она поняла, что, даже если вещь не получилась, она могла представить это так, словно точно выполнила свой замысел. Никакого риска никогда и не было. В ее жизни был лишь один рискованный момент: не сделать ничего. Не обретшие еще форму воздушные конструкции, живущие в воображении, казались утонченными, почти совершенными. Мысль вспыхнула, как озарение: общее представление второстепенно; исполнение первично. У нее был свой особенный взгляд. Она была повелителем металла. По сравнению с другими материалами – скользкой, податливой глиной, являвшейся простой грязью, и только; древесиной, частью расчлененного трупа некогда живого стройного дерева, – робкий, податливый, печальный. Она с уважением относилась к стеклу. Оно было верным помощником металла – истинного властелина мира.

Она давно и тщательно обдумывала эскиз рукоятки для ножей, которыми можно было заменить, например, скучные черные ручки у «Сабатьер» – возможно, она и сама могла бы сделать тонкое острое лезвие из высококачественной стали. Для рукоятки подойдет что-то выражающее сладострастие, чувственность, массивное и рельефное по форме, идеально выдержанное по весу, и, разумеется, никаких прямых линий…

Линии плясали и извивались в ее воображении, как иголка и нитка в руках вышивальщицы.

Ее влекла жесткая власть над материалом. Она представляла себе, что Будущая-Будущая Глинис мастерит в кузнице ножны, ножи для мяса, молотки, кастеты, декорированные сверкающими бриллиантами, или даже инструменты для пыток – не только филигранной работы ножи, но и предметы для истязания самой себя. Сверкающие серебряным блеском мешочки с сочащимся по капле ядом, месяцами маячившие над головой, подвешенные к штативу; до блеска отполированная поверхность переливалась при ярком свете. Возможно, она сможет увидеть самый страшный из всех кошмаров, поскольку для Глинис единственный способ обрести власть – путь Мидаса, чтобы все, к чему она прикасалась, превращалось в металл, из которого была создана и она сама, который она боготворила и чувствовала. Она смогла бы сделать и шприц с тугим массивным поршнем, который одним своим видом произвел бы фурор на всех выставках, и даже тончайшие иглы из белого золота для рынка товаров класса люкс. Рынок существовал, она видела это в «Каламбиа пресвитериан», видела своих товарищей по несчастью, сидящих в зловещих, до отвращения удобных креслах, принимая внутривенно очередную порцию смерти. Тех, которые ни на минуту не прерывали разговор по мобильному телефону и не знали: они должны радоваться, что у Глинис нет под рукой пистолета. Они желали простого, отвлекающего внимание лечения, дающего иллюзию тайного смысла. Она смогла бы изготовить целую серию предметов из металла для больных раком.

У нее, как и у Шепарда, были планы, но это были добропорядочные планы. Не те, что достойны лишь труса, считавшего себя уставшим человеком, несмотря на то что он даже не понимал значения этого слова. Планы не слабака, мечтавшего просто исчезнуть, ждавшего с нетерпением, ждавшего и обдумывающего все по ночам, полагая, что его никто не видит, как заключенный Алькатраса со своей ложкой.

Никаких ложек; они слишком мягкие, закругленные и безопасные. В голове Глинис вновь закрутились тысячи мыслей о том, что будет делать Будущая-Будущая Глинис. Только острые, агрессивные вещи, не позволяющие пойти на компромисс. Она начнет с ножей. В сущности, она может набросать эскиз рукоятки прямо сейчас, он станет трамплином для Будущей-Будущей. Нельзя терять напрасно ни минуты. Ее бедный муж всю жизнь копил деньги, тогда как самой ценной единицей было и остается время.

Путем невероятных усилий Глинис проделала то, что у обычных людей называется «встать со стула», и взяла карандаш и блокнот, лежащие у телефона. Обратно к столу. Теперь необходимо перевернуть страницу. Господи, кажется, на это ушла целая вечность. Она с трудом подцепила уголок бумаги непослушными пальцами. Руки… Не ее руки; не она, а они ею управляли. То же происходило и с ее телом – оно владело Глинис; и никак иначе. Пальцы были деревянными, она могла бы колотить по ним блокнотом и даже не вздрогнуть. Потрескавшиеся ногти, так бывает, если долго играть «в блошки», – обломанные края, потемневшие, ставшие почти фиолетовыми. Выглядят, как пальцы заядлого курильщика, решившего заняться ремонтом и постоянно промахивающегося молотком мимо шляпки гвоздя. (Она подпиливала их, когда Шепард не видел. Пальцы кровоточили. Но возня с ногтями, все равно выглядевшими тошнотворно, занимала ее часами.) С ногами было еще хуже, потому что на пальцах ног ногтей вообще не было; они смотрели на нее в постели десятью пустыми глазницами.

Карандаш был тяжелым, словно лопата. Она провела несколько раз грифелем по бумаге, поражаясь тому, как мало общего между этими штрихами и замысловатыми линиями в ее воображении – произведение искусства, столовые приборы, достойные быть творениями Генри Мура. Бросив рисовать рукоятку, она принялась выводить контуры лезвия, но и они получались нечеткие – прерывистые, словно пунктирные линии, невнятные, перекошенные.

Даже когда ей было три года, она рисовала лучше. Сделав над собой последнее усилие, она потянула за лист, тщетно пытаясь вырвать его, затем принялась стирать пятна и зигзаги, вид которых едва не вызвал у нее приступ гнева.

* * *

Глинис проснулась, обнаружив, что голова лежит на столе. Каракули в блокноте уже не имели никакого смысла. Смешно, но из нескольких размытых утренних размышлений вынырнула единственная, четко сформулированная мысль: «Дурацкий фонтан во дворе». Она немедленно прогнала ее прочь. Это неприлично. Откровенно говоря, ей были дороги фонтаны Шепарда. Конечно, это сумасшествие, но это был тот недостаток мужа, который ей нравился.

Отведя взгляд от блокнота, она заметила лежащий на тарелке сэндвич с тунцом и слишком толстым слоем майонеза, а также салат с пастой, яркие кусочки паприки и листики петрушки резали глаз. Нэнси, у нее есть ключ. Как приятно, что ей удалось пропустить этот момент выражения доброго отношения. При этом избежать необходимости благодарить за доброту. А больше всего радовало то, что не пришлось есть всю эту дрянь.

Должно быть, уже день. Пятница. Сегодня у нее посетители. Ненавистное мероприятие, как правило, однако сегодня у нее гостья, против встречи с которой она не возражала. Флика. Они похожи. Как странно, что теперь у нее больше общего с семнадцатилетней девочкой, а не с ее энергичной, великодушной мамой.

Глинис стала осторожно подниматься наверх, держась руками за перила; никто никогда не узнает, сколько сил она потратила на то, чтобы надеть чистый велюровый домашний костюм. Она задыхалась, как от быстрого бега, и, обессилев, припала к перилам, чтобы перевести дыхание. Почему-то в последнее время ей удавалось вздохнуть слишком поздно. Дышать уже поздно; глоток свежего воздуха был необходим гораздо раньше. Ноги болели; распухали внутри розовых пушистых тапок и нещадно чесались, кожа потрескалась. Не стоило ей засыпать на жестком кухонном стуле; от долгого сидения анальные трещины беспокоили еще сильнее – в те редкие моменты, когда ей удавалось опорожниться естественным путем, казалось, что в зад воткнули раскаленный стержень. Ядовитые какашки. Звучит как название рок-группы или название новомодного концептуального произведения, продолжения сказок А.А. Милна.

Обязательно надеть носки, чтобы скрыть распухшие щиколотки. Ажурная вязаная шапочка на голову, дабы не напугать гостей видом лысого черепа.

Обратно к лестнице. Она прибавила еще пару градусов на термостате, не обращая внимания на цифры, ее не волновала температура в доме. Она всегда мерзла.

Три тридцать. Кэрол обещала быть к четырем. Не придумав лучшего занятия, Глинис уставилась в окно, высматривая машину. Внезапно она ощутила знакомое, болезненное отвращение, как у собак Павлова.

Один из соседей занимался бегом. На нем были красивые штаны с лампасами и модные кроссовки с цветными полосками. На голове стильная повязка. Он выглядел невероятно гордым собой. В то же время весь исходил жалостью к себе, смешанной с чувством глубоко удовлетворения собственным поступком, в этом человеке было все то, что она так ненавидела в муже. В яркой спортивной куртке и спортивных перчатках он бегал вокруг поля для гольфа. Раскрасневшийся от усердия. Его не сдерживал даже пронзительный февральский ветер и снег. Да, конечно, беги, лицемерный болван. Думаешь, я не бегала? Подожди. Увидишь. В один прекрасный день, ха-ха, ты отправишься на обычный медицинский осмотр, и доктор вывалит на тебя кучу сложно произносимых латинских терминов, и что будешь делать, точно не побежишь вокруг поля; станешь благодарить всех святых, если удастся встать с кровати. Так что беги, беги, беги. Пока. Потому что ты сам себя не знаешь. Просто время еще не пришло.

Иногда Глинис очень жалела, что мезотелиома не заразна. Глинис и сама посещала тренажерный зал, четко выполняла все упражнения и увеличивала нагрузки, чтобы сейчас лишиться всего и не из-за отсутствия дисциплинированности, лени, стремления потакать своим желаниям или трусости. Во время тренировок она тоже была уверена, что вырабатывает силу воли, доводя ее до максимума. Ошибка. Презрение вызывало прежде всего стремление соседа выложиться, вскарабкаться на вершину холма и увидеть обратную, скрытую сторону. Он считал, что «превзошел себя», хотя она сегодня днем приложила раз в пятьдесят больше усилий, чтобы подняться по лестнице. Он полагает, что «бросил вызов стихии», но даже не представляет, насколько проще бороться с февральской вьюгой, чем с ураганом, разрывающим на части твое тело. Он гордился, что заставил себя заняться тем, ч§м не очень-то и хотел заниматься, не осознавая, что хотел бежать, джоггинг, как и поездка в «Эй-энд-Пи», был привилегией, исключительным правом. Он уверен, что становится выносливее, но каково же будет его удивление при появлении на горизонте корабля со смертью на борту, когда поймет, что не приобрел и малой толики той выносливости, которая будет ему необходима в новых условиях. Наивный, он верил в то, что преодолевает боль.

Конечно, сама Глинис не смогла бы сейчас пробежать даже от крыльца до почтового ящика. Но каков был последний год с лишним? Рак требовал такой выносливости, дисциплины, силы воли, что по сравнению с этим испытанием занятия аэробикой и джоггинг – просто детская игра.

Полчаса ожидания тянулись, словно целый век. Она была сбита с толку осознанием того, что время столь ценно, и произошло это в тот самый момент, когда медленно проплывающие секунды особенно мучительны. Что делать, если то, что наиболее ценно, еще и вызывает ненависть? Это издевательство, когда прозрение приходит в паре с невозможностью соответствовать. Когда Петра требовала открыть ей Истину, она поступила правильно, грубо осадив ее. Подожди. Каждый узнает все, что ему суждено узнать, в свое время. Тогда, когда будет уже слишком поздно.

Ровно в 4:00 к дому подъехала машина. Глинис открыла входную дверь, стараясь придать лицу доброжелательное выражение. Поскольку ее бесполезная семья и ненадежные друзья бросили ее на произвол судьбы, она не успела приобрести навыки гостеприимства.

Кэрол помахала ей и помогла Флике выйти из машины. Опирающаяся на плечо матери, Флика с трудом поднялась с пассажирского сиденья, девочка показалась Глинис слабее и беспомощнее, чем была в последнюю их встречу. Худая, впрочем, как всегда, с плоской грудью, в очках с толстыми стеклами, в немодной оправе, она выглядела девятилетним ребенком. В детстве Флика была очаровательна, но, взрослея, менялась не в лучшую сторону: лицо подурнело, нос приплюснулся, подбородок округлился и стал расти будто вверх. Глинис не была настолько жесткой – не таким непробиваемым металлом, – чтобы испытывать удовольствие от ухудшения состояния Флики. Скорее она считала ее товарищем по несчастью. Сострадание по природе своей – чувство направленное в глубь человека, поэтому за неимением рядом другого объекта предпочтения Глинис ограничивались ею самой.

Для себя же она наложила запрет на фотографии. (Удивительно, зачем эти примитивные людишки все время направляют на нее объектив. Совершенно не обращая внимания на ее болезненное восприятие происходящего, друзья стремились увековечить ее образ с болячками на губах и лысой головой. Почему они не проявляли такую настойчивость раньше, когда она выглядела потрясающе?) Без бровей и ресниц, лицо казалось недорисованным, лишенным важных финальных штрихов. Неестественная гладкость кожи ног избавляла от необходимости делать эпиляцию. Но отсутствие волос под мышками у взрослой женщины приводило в ужас. Разумеется, Кэрол не могла знать этого, но самой болезненной была потеря волос на том месте, которое расположено ниже; Шепард всегда любил бурную растительность. Полысевший лобок невероятно раздражал и выглядел устрашающе: сморщенная кожа, ставшая почти фиолетовой. Эстетика уже не имела большого значения, хотя, говоря откровенно, вид собственного увядшего тела вызывал у Глинис порочные мысли, обретал в ее глазах маниакальную притягательность. Тем не менее, когда она просматривала альбомы со старыми фотографиями – свадебные, официальные снимки с презентаций или привезенные из заграничных путешествий, – пухленькое молодое лицо, статная фигура, с формами, с которыми она так боролась, вызывали зависть. Зависть к самой себе. Сегодня, облаченная в свободный велюровый костюм и нелепые тапки, она готова была сгореть от стыда. Если уж на то пошло, с того самого момента, как ей был поставлен диагноз, ее грызло подозрение, что она что-то сделала не так.

Больница для нее всегда была чем-то сродни тюрьме, и каждый раз, заключенная в эти стены, она словно попадала в мир кафкианских кошмаров, не понимая, за какое преступление понесла наказание.

Кэрол выглядела потрясающе.

Это вовсе не повод ее ненавидеть.

– Привет, Глин! – завыла Флика, раскидывая руки в стороны.

Глинис казалось, что она обнимает саму себя. Выпирающие, тонкие, словно птичьи, косточки на спине. Да, они одного поля ягода. Флика была чуть ниже ростом, но такой же комплекции.

– Флика не вполне здорова для поездок в Уэстчестер, – вмешалась Кэрол, – но она так настаивала.

– Поднимемся наверх в мое гнездышко? – предложила Глинис.

– Конечно. – Флика говорила так, будто у нее во рту каша. – Но только если ты выключишь этот чертов кулинарный канал.

К счастью, Глинис легко разбирала гнусавое бормотание Флики; например, низкий голос Шепарда порой звучал для нее как монотонный гул газонокосилки.

– Ладно. Но только ради тебя. – Глинис цепко ухватилась за балясину. – Остальные пусть учатся готовить яичный салат с карри.

– Фу.

– Тебе хоть что-то нравится из еды?

– Мороженое. – Флика ковыляла за Глинис. Добравшись до четвертой ступеньки, она остановилась и, посмотрев сверху вниз на мать, выругалась. – Конечно, мне оно запрещено, но иногда я успеваю откусить кусочек у Хитер, когда мама не видит.

– А мне иногда кажется, что мне чего-то очень хочется. Потом оказывается, что нет. – Они еще не проделали и половины пути, но Глинис опустилась на ступеньку. – Давай передохнем.

Наблюдавшая за двумя калеками Кэрол, стоящая в холле, крикнула:

– Я ненадолго оставлю вас, ладно? Глинис, не беспокойся, я почитаю газету.

– Хоть кто-то может себе это позволить, – произнесла Глинис, довольная, что Кэрол не будет стоять у них над душой. Флика считала мать деспотичной, в ее присутствии становилась подавленной, хмурилась и замолкала.

– Хорошо, хоть мы нашли подходящие канюли, – проскрипела она, усаживаясь рядом с Глинис, – и мне не придется каждый раз тащиться в больницу, когда они ломаются.

– Ты не заметила, что со временем начинаешь чувствовать себя в больнице как дома.

– Да, типа того. Тренировка. Например, начинаешь понимать, что медсестра принесла шприц с иглой как дырокол. Я ничего не чувствую, просто знаю, она полчаса ищет вену, а я лежу и скучаю. Эй, а ты все еще их боишься? Уколов?

– Ужасно. Шепард надеялся, что со временем фобия исчезнет, но становится только хуже. После каждой химии ему приходится делать пять уколов, чтобы повысить уровень белых кровяных телец. Понятия не имею, как он это выдерживает. Я даже смотреть не могу на иглу. Заставляю его готовить все, пока я не вижу, и предварительно принимаю таблетку лоразепама. «Марципана», как мы его здесь называем. В первый раз я не приняла «марципан» и упала в обморок. Просто как ребенок.

– Тогда ты выбрала не ту болезнь. Надо было найти такую, при которой медицина бессильна. Что-нибудь неизлечимое.

– Мезотелиома и есть неизлечимая болезнь, – мягко сказала Глинис. Она впервые произнесла это вслух.

Флика смущенно взглянула ей в глаза:

– Извини. Это не совсем подходящее слово, я хотела сказать, для которой еще не придумали лечения.

– Мне все равно, каким словом это называть. Не старайся быть со мной деликатной. – Она встала и принялась подниматься по лестнице: нога вверх, вторую приставили рядом. Отдохнули.

– Тебе не надоело? – спросила Флика. – Деликатность. Знаешь: «Ох, ох, не дай бог расстроить Флику! Надо быть мягче с Глинис!» Они ведут себя так, будто ты тормоз.

– Не думаю, что стоит в дальнейшем употреблять слово «тормоз».

– Но ведь мы можем говорить о себе что хотим. – Флика слегка улыбнулась. – Все-все.

– Иногда меня угнетает необходимость говорить правду. Я поссорилась с Шепардом на День благодарения. Из-за того, что он позволяет, чтобы мне сходили с рук любые выходки. Это не гуманность. Это опека.

– Да… Время от времени мы тоже ругаемся с мамой, хотя она старается сдерживаться. Мне хочется, чтобы она была обычной мамой, а не святой мученицей.

Оказавшись наконец в своей спальне, стенами которой последнее время и ограничивалась для нее вселенная, Глинис повалилась на огромных размеров кровать и устроилась на пяти подушках. Флика схватила пульт.

– Извини за беспорядок, – сказала Глинис. Все свободное пространство комнаты было завалено лекарственными пузырьками, грязными стаканами, на тумбочке стоял поднос с остатками завтрака, который Шепард, не придумав ничего лучше, притащил ей наверх. На стульях висели пледы, накидки, свитера, по краям кровати лежали скрученные легкие и теплые одеяла. Гнездо – очень точное определение.

Не спросив разрешения, Флика выключила телевизор. В ее характере присутствовало своеволие, свойственное детям, которым все пытаются угодить.

– Так-то лучше.

– Благодаря ему создается иллюзия действия.

– Ой, да ладно, я тоже пыталась так делать в больнице. Представляла, что жизнь бьет ключом. Тишина всегда лучше. Чище. – Едва не потеряв равновесие, Флика плюхнулась в кресло-мешок. Потом она всегда с трудом из него выбиралась. – Итак, ты устала от всего этого? Когда приходится разговаривать с людьми, а тебе нечего сказать?

– Мне не нравится, когда ко мне приходят гости и ждут, что я буду их развлекать.

– А когда они начинают нести всякий бред о том, как живут, тебя начинает трясти.

Глинис пожала плечами:

– Я сама не знаю, чего хочу. Меня не радует общение. Как ни смешно, только тебя мне приятно видеть.

– Еще бы, – задумчиво сказала Флика. – Страдания объединяют.

– Знаешь, несколько дней назад со мной произошел случай.

– Так, значит, тебе есть что рассказать.

– Только одна история. Никто еще не знает. В тот вечер Шепард – извини за подробности, об этом не принято говорить – делал мне клизму.

– Все нормально. Мама постоянно мне делает. Что до меня, так я бы предпочла вообще пропустить процесс переваривания пищи, но этот способ в нашем доме не очень популярен.

– Так вот, о Шепарде… Я не уверена, что люди должны быть настолько посвящены в столь интимные дела друг друга.

– Но вы же муж и жена. Ты должна была привыкнуть, что он вставляет кое-что. Какая разница куда?

Глинис рассмеялась и закашлялась.

– Секс все же немного приятнее клизмы.

– Ну, я пока не знаю.

– Можешь мне поверить. Ты иногда общаешься с мальчиками?

– В прошлом году один парень пригласил меня на танец на школьном балу. Но он определенно просто хотел показать всем остальным, какой он великодушный. Зарабатывал себе очки, чтобы родители и учителя могли гордиться прекрасным ребенком. Не представляешь, какое у него было лицо, когда я отказала. Мне понравилось. Я не прочь помочь друзьям улучшить анкету для поступления в колледж. – За последний год манеры Флики очень изменились, стали дерзкими, порой даже нахальными. – Вернемся к твоему рассказу.

– Клизма не привела к желаемому результату и, ну, дерьмо… оно осталось твердым. Как глина. И он… ему пришлось… все выковыривать. Я изо всех сил старалась скрыть стыд. Я лежала на краю ванной попой кверху – как тут не стыдиться. Мой муж всегда считал меня прекрасной. Он не привык к тому, что после прикосновения к моему телу его пальцы перемазаны калом. Он просто молодец, отнесся к этому как к медицинской процедуре, но все же… Мне отвратительно то, к чему свелась наша жизнь, я сама себе противна.

– Это и есть твой «случай»?

– Нет, главное произошло позже. Было три часа ночи. Я не могла уснуть. Мы встали, но я не хотела вставать. Не хотела – вообще не хотела там быть. После клизмы я, наверное, целый час провела в душе, чтобы унять дрожь и перестать чесаться, но сыпь не проходила. Из-за язв во рту мне трудно говорить и глотать, даже улыбаться – хоть я этого давно и не делаю. Я была без сил, совершенно опустошенная, в легких внезапно возникло такое ощущение… Что я не могу вздохнуть, словно тону…

– Ты мне рассказываешь. После воспаления легких со мной бывает еще хуже. И постоянно.

– Я… мне захотелось вырваться. Захотелось так страстно… Казалось, я разваливаюсь на кусочки. Потом сдавило все тело. Это напомнило, как сестры однажды набросились на меня, когда мне было двенадцать. Они потащили меня в маленькую комнатку в подвале, затолкали там в старый шкаф и заперли на щеколду. Сестры посмеялись и ушли. Это самое яркое воспоминание из детства. Я пронзительно кричала, но родителей не было в доме, меня никто не слышал. Я орала, пока не охрипла. С силой колотила по стенкам, потом руки и колени были в синяках. Между досками были широкие щели, не думаю, что я бы задохнулась, но в какой-то момент показалось, что мне не хватает воздуха. Я просидела в шкафу часа два. Мне до сих пор иногда снится тот случай.

– И откуда ты хочешь вырваться, из того вечера? – спросила Флика с таким видом, словно уже знала ответ.

– Из себя. Из всего. Стыдно признаться, но со мной случилась истерика. «Выпустите меня!» Понимаешь? «Отпусти!» Я так кричала.

Глинис пыталась изобразить происшедшее, но выглядела совсем не убедительно. В реальности все было не так мирно. Она царапалась до крови, когда пыталась вырваться из рук Шепарда. На его теле до сих пор остались следы, а она переломала оставшиеся ногти. Она смотрела на Флику во все глаза и тяжело дышала, так сильны были внутренние переживания. Шепард все убрал, и она так и не узнала, разбила ли что-нибудь.

– Я боялась поднять на него глаза, когда рассвело. Я так буянила, что он с трудом уложил меня в постель и засунул в рот таблетку «марципана».

Флику ее рассказ ничуть не встревожил.

– Добавим еще рвоту, и описанное тобой будет похоже на приступ при СВД. Что же касается желания «вырваться» – выход только один, Глин.

– Неправда! – с жаром воскликнула она. – Мне осталось еще шесть химий, и все. Последнее МРТ показало некоторые улучшения. – Она сделала короткую паузу, и стало ясно, что она лжет; сентябрьская томография была даже хуже, поэтому Глинис попросила мужа в дальнейшем беседовать с врачом без нее и не рассказывать о результатах. «Но мы все равно победим болезнь. Существует еще один вариант. Полная ремиссия. Есть и другой выход, в этом все дело».

Флика вскинула брови, заставив Глинис позавидовать тому, что они у девочки есть. Флика старалась быть толерантной.

– Хм, и ты в это веришь.

– Мне больше не во что верить.

– Я уверена, что другой вариант ничуть не хуже.

– Даже не думай.

– А я хочу думать, – помотала головой Флика. – И думаю.

– У всех бывают мрачные мысли. Об этом я тебе и рассказываю. Но ты обязана держаться.

– Это все говорят.

– Что ты имеешь в виду?

– Через год я буду официально совершеннолетней и смогу поступать как сама считаю нужным.

– Угрожаешь?

– Скорее, обещаю. Я устала от того, что своим существованием делаю большое одолжение.

– Моя жизнь ни для кого не удовольствие, – тихо сказала Глинис. – Я лишь мешаю мужу. Порчу ему жизнь.

– Не пори чушь. Ты самое главное, что заботит Шепа, только ради тебя он просыпается утром. Это же очевидно. Очень похоже на ситуацию со мной и моим отцом.

– Шеп с большим удовольствием уехал бы на пустынный остров.

– Пемба – не пустыня. Он показывал мне картинки. Там джунгли и всякое такое. Классно!

Глинис с трудом подавила гнев. Какого черта Шепард показывал девочке фотографии острова, на котором она никогда не побывает?

– Все же я думаю… – пробормотала Флика. – Знаешь, после определенной черты, если всё так всё.

– Дело не в этом. Флика пожала плечами:

– Тебе виднее.

– Мне станет лучше. Я чувствую: однажды мне станет лучше. Выражение лица девочки напомнило ей взгляд свекра. Так

смотрят пастыри на прихожан.

– Я тоже кое-что могу рассказать, – начала Флика, явно желая отвлечься от предыдущей темы, сочтя ее безнадежной. – Я сняла видео для благотворительного фонда по сбору средств на изучение СВД.

– Здорово.

Флика зло рассмеялась, изо рта потекла слюна.

– Не очень, как выяснилось. Мы все были приглашены на премьеру, но моего ролика не было в фильме.

– Почему они его не использовали? Они как-то это объяснили?

– Еще бы. Глава фонда сказал, что не уверен, что у меня достаточно позитивный взгляд. – Она захихикала.

– Полагаю, ты должна воспринимать эти слова как комплимент.

– Может быть. Но настоящая причина не в этом. Я случайно услышала разговор одного из директоров у стойки администратора. Он сказал, что удачно получилось сделать правильный акцент и «скрытый намек» для спонсоров. Дети выглядели «больными», но «милыми». Дошло? Ведь я всего лишь… – Флика закашлялась, – просто «больной» ребенок.

– Мне кажется, ты очень милая.

– Не надо, Глин. У меня, конечно, проблемы с глазами, но я не слепая. – Не будучи курильщицей, Флика иногда начинала говорить низким грудным голосом. – А еще что-то происходит с моими родителями. Они больше не ругаются, а это, как ни странно, дурной знак. Мне кажется, они собрались разводиться.

– Нет! Я в это никогда не поверю! Хотя они могут остаться вместе ради тебя.

– Какая разница, верим мы или нет. Посмотрим. Но меня не покидает чувство, знаешь, будто они просто живут в одном доме, как соседи. Я подозреваю, именно из-за этого Хитер очень поправилась.

– Это плохо. Она всегда была такой хорошенькой маленькой девочкой.

– Хорошенькой, может быть, но уже не маленькой точно. У нее появились друзья, они принимают нейролептики, противосудорожные препараты, риталин и всякое такое, и они все очень толстые. Она жалуется, что набрала вес из-за кортомалофрина.

– А он от чего?

– Это просто леденцы. Лекарство, придуманное моими родителями специально для Хитер, чтобы она чувствовала себя особенной. Они жульничали много лет – до меня дошло только несколько недель назад. Я услышала, как папа ворчал на маму, зачем выбрасывать десять баксов, чтобы получить «рецепт» и купить «лекарство» в аптеке, когда можно просто насыпать в пузырек «Эм энд Эмс». Позже я его спросила, что это все значит, и он раскололся. А Хитер жалуется на «побочные эффекты», хотя на самом деле «побочные эффекты» дает мороженое «Хааген Дацс»… Меня это достало. Думаю, я поступила… плохо. – Флика смущенно улыбнулась.

– Ты ей рассказала.

– Да. Она мне не верила, пока я не растерла в порошок весь пузырек с ее кортомалофрином, размешала в стакане воды и вылила себе в трубку. Ничего не произошло. Меня не увезли в больницу с передозировкой. Тогда до нее дошло – она дура.

– Суровая шутка.

– Да, – улыбнулась Флика. – Но знаешь, мне было не смешно.

– Что сказали родители?

– Ей пришлось подыскивать настоящие лекарства – антидепрессанты. А еще они стали такие вежливые друг с другом. «Джексон, дорогой, будь любезен, передай мне салат». Может, ей и нужен золофт, но от него точно поправляются. За последние пару месяцев Хитер набрала пять фунтов.

– Лучше бы она и тебе одолжила.

– Да уж, и тебе тоже.

– Слушай, что-то нашла для своей коллекции мобильных телефонов? – Сама мысль о том, что кто-то может «собирать» раритеты современных технологий, которые для нее все равно оставались новинками, заставляла Глинис чувствовать себя старухой.

– Нашла настоящую рухлядь 2001 года, – с гордостью заявила Флика тоном человека, отыскавшего на блошином рынке предмет времен Людовика XIV. – Такой огромный, прямоугольный. Если показаться с таким в школе, смеху будет на весь город. А как ты? Когда следующая химия?

Ох, а было время, когда подруги спрашивали: «Над чем ты работаешь?» или «Когда собираетесь поехать за границу?».

– На следующей неделе, – ответила Глинис. – Поэтому я и могу с тобой разговаривать. После предыдущей прошло уже две недели. Но процедуру сделают только в том случае, если анализ крови будет приемлемым.

– Химия – ты мне никогда не рассказывала. Как это? Удивительно, но раньше ее об этом спросили лишь пара друзей. Слово «химия» было на слуху у ровесников Глинис, все привыкли и считали, будто знают, что это такое. Но они не знали.

– Кто-то приходит один, кто-то с сопровождением. Я не склонна быть в компании…

– Неудивительно.

– Все считают меня надменной и заносчивой.

– Что так и есть.

Глинис сама удивилась: стерпела от семнадцатилетней девочки то, чего никогда не простила бы подруге.

– Не стоит меня винить. Слушать, как они хвастаются, чем их вырвало или какая сыпь появилась после последней процедуры… Лучше я посижу одна.

– Я тоже не люблю общаться с больными СВД, – сказала Флика, привычным движением стерев слюну с подбородка напульсником на запястье. – Никто из нас не любит. Летний лагерь еще ничего, но на занятия в группе поддержки мало кто приходит. Родители общаются, а мы просто делаем вид, что нам нравится.

– Честно признаться, я удивлена. Вас ведь так мало. Неужели неинтересно обменяться мнениями?

– Если бы ты была такой, как я, захотела бы смотреться в зеркало? Когда я одна, то стараюсь забыть об этом. У меня даже получается. Я плохо хожу, но все же могу добраться, куда мне надо. Когда я вижу других детей, я понимаю, что они уроды. И я урод. Не хочу этого видеть. И стараюсь не видеть.

– Чтобы ты не думала, что я социально изолируюсь, скажу, что последний раз у меня был разговор в приемной, пока я ждала химию. Мы разговорились, потому что я услышала, что у него тоже мезотелиома, а это как СВД: нас тоже мало. Оказалось, он до сих пор работает. Страшно представить. Я едва двигаюсь, а он кирпичи кладет. Но он не может уволиться, работа нужна для страховки.

– Нам повезло. Мама и Шеп терпят свои ненавистные работы, чтобы обеспечить нам достойный уход.

Своим поведением Флика пробуждала в Глинис желание излить кому-то душу. Но всему есть предел. Не стоит объяснять девочке-подростку, что «ненавистная работа» ее мужа – одна из составляющих мер его наказания. За Пембу, за планы на Будущую-Будущую жизнь, в которой нет места его жене, и за то, что у нее рак.

– Знаешь, – Глинис вернулась к разговору, – иногда со мной ездит Нэнси, соседка, которую я раньше терпеть не могла, а теперь не могу без нее обходиться. Сначала мы прохлаждаемся в приемной, люди проверяют, все ли у них нормально на голове; многие женщины носят косынку, знаешь, как русские бабушки, чувствуешь, словно оказался в прошлом веке.

Мужчины более изобретательны – бейсболки, всевозможные шляпы. Один парень каждый раз приходит в «стетсоне» с серебряной звездой, как шериф на Диком Западе. Перед выходом я принимаю апрепитант, за полчаса до процедуры выпиваю «марципан». Правда, пока жду, еще успеваю принять несколько таблеток. Помнишь кожаную папку для бумаг, которую мне подарила твоя мама, мне с ней очень удобно. Раньше я пользовалась пластиковой папкой. Некоторые посетители приходят в гости с ароматическими свечами, от которых меня тошнит. Но у твоей мамы потрясающий талант делать подарки.

– Да, что касается вещей для больных людей, она спец.

– Ах да, еще забыла про дурацкое состязание за лучшее кресло. Они все одинаковые, как массажные, очень удобные. Однако некоторые приезжают пораньше, чтобы занять место у окна и смотреть на Гудзон. Сомневаюсь, что Эдвард Морган Форстер думал о «Каламбиа пресвитериан», когда писал «Комнату с видом».

– Извини. Давай короче.

– Вот что получаешь, когда откровенничаешь с детьми. Флика скривилась, она не считала себя ребенком.

– Если я поспешу, то успеваю занять хорошее место. Потом начинают развозить напитки, ты не поверишь, прямо как на стадионе «Янки». Так они стараются заставить всех пить, но меня не обманешь. Мне надоело ходить в туалет с капельницей.

Потом мою правую руку опускают в теплую воду, в мое время так подшучивали друг над другом в лагере, клали спящему человеку руку в воду, чтобы он описался. Когда накладывают жгут, меня уже начинает мутить, несмотря на «марципан». Боль от укола почти не чувствуется; мне плохо от самого осознания того, что происходит. Нэнси всегда держит меня за руку и смотрит в глаза, стараясь отвлечь, пока медсестра ищет вену, и пересказывает свои дурацкие рецепты… например, муссов из пакетиков «Джелло», пудингов с консервированным горошком! Сейчас она уже поняла, что мне отвратительна мысль о приготовлении блюд из порошковой смеси, и стала придумывать другие рецепты, к сожалению, не менее омерзительные. И еще более запутанные. Дальнейшее кажется сюрреалистичным.

– Почему сюрреалистичным?

– Медсестра приносит препарат для капельницы в мешочке, похожем на детский рюкзак, только вместо картинки утенка Даффи надпись огромными буквами: «ТОКСИЧНО», лучше бы сразу написали: «Не приближайтесь и на милю к этой гадости, она вас убьет». И это правда. Но все сидят на своих местах и позволяют медсестрам прикрепить их к штативу. Мы листаем журналы или смотрим маленький телевизор, вмонтированный в кресло, пока яд часами растекается по организму. Персонал снует туда-сюда, держа наготове лекарства, словно конфетки, на случай, если кому-то станет плохо. Капельница издает размеренный звук, похожий на кваканье. Тебе будет сложно это понять, но я всегда вспоминаю проигрыватель грампластинок, кажется, что иголка застряла в конце пластинки. Квык, квык… От монотонности происходящего меня клонит в сон. Мы все покорно позволяем вводить себе наркотик, безмолвные, как овцы, как евреи, выстроившиеся в очередь в душ в концлагере. Разве все это не кажется сюрреалистичным? Знаешь, каждый раз у меня возникают своего рода вспышки сознания. Я никогда никому об этом не говорила, чтобы меня не сочли сумасшедшей. Ты смотрела «Звездный путь»?

– Я никогда не слушала проигрыватель, но, к счастью, смотрела «Звездный путь». Мы с папой его обожаем. А мама считает, что это чушь.

– Может, и чушь. Твоей маме давно пора перестать быть такой занудой.

– Даже не надейся.

– Ладно, дело не в этом, помнишь, там есть эпизод об одной планете, на которой раненные в войне должны были войти в будку самоубийств и погибнуть, если компьютер посчитает необходимым. Такое уже случалось в истории, например нацизм. Потом появляется капитан Кирк, разрушает их планы и произносит пафосную речь о том, что сейчас они должны решить, будут ли и дальше убивать друг друга или одумаются и заключат мир. Каждый раз, когда я приезжаю на химию, представляю, как в онкологическое отделение врывается капитан Кирк, изумленно оглядывает несчастных, позволяющих вводить себе этот стрихнин, и в бешенстве начинает выдергивать иглы капельниц. Затем он говорит о том, что это недопустимые варварские методы, что нельзя лечить болезнь ядом. Весь мир сошел с ума. Я уверена, что спустя годы люди будут относиться к химиотерапии с таким же презрением, как сейчас к кровопусканию и лечению пиявками.

В этот момент приоткрылась дверь, и Кэрол просунула голову внутрь:

– Решила проверить, не надоели ли вы друг другу. Глинис пригласила ее войти, хотя здоровым людям было

здесь не место, они были чужестранцами, прилетевшими с другой планеты, где царит благополучие и нет места боли; атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Глинис поспешно сменила тему и стала расспрашивать Кэрол об отношениях с мужем, пока неожиданно не поняла, что подруге это совершенно неинтересно. Присмотревшись, она увидела, что Кэрол выглядит усталой, под глазами залегли темные тени, чуть менее заметные в полумраке спальни; казалось, ее не заботит никто и ничто, даже Флика. Глинис сказала, что на следующей неделе ей предстоит еще один «химический коктейль», и Кэрол постаралась ее приободрить.

– Этого не произойдет, – сказала Флика, обернувшись уже стоя в дверях. – Пиявки будут существовать всегда.

Она говорила о пиявках, остановившись на пороге, но Глинис вспомнила, что, когда она только переехала в Нью-Йорк и жила в маленькой квартирке еще до знакомства с Шепардом, у нее появились тараканы. Конечно, это было неприятно, но вместо того, чтобы постараться их вывести, начинать всю эту возню с борной кислотой и прочей дезинфекцией, она постаралась их просто игнорировать. Буфет стоял не вплотную к стене, образуя щель, где она хранила бумажные пакеты из супермаркета, которые стали однажды подозрительно шуршать. Она поняла, что там у тараканов гнездо, но ничего не предпринимала, и теперь приготовление завтрака сопровождалось тихим шелестом. Она передвигалась по кухне от плиты к холодильнику высоко подняв голову, стараясь не поворачиваться в ту сторону, откуда доносился шорох. Тараканов стало так много, что их гнездо превратилось в огромное темное пятно на стене, но она никогда его не разглядывала, представляя, что это всего лишь тень.

Осознание этого было самым ярким с тех пор, как она услышала от врача свой диагноз. Происходящее – всего лишь темное пятно, тень, которую она упорно старается не замечать, не позволяет себе мысленно обращаться в ту сторону; не смотрит туда, где кипит жизнь, считая это не действием, а лишь игрой света. Она предпочитает не обращать внимания на то, что пятно увеличивается в размерах, и чем больше оно становится, тем упорнее она его игнорирует. Но по ночам оттуда доносятся едва уловимые звуки, словно кто-то перебирает лапками по шуршащей коричневой бумаге.

Определенные обстоятельства способны убедить человека, что секс – не главное в жизни. Со временем некоторые ощущения делаются острее, тогда тактильные ощущения, стоящие титанических усилий и берущие за живое, становятся своего рода компенсацией. Отсутствие физических наслаждений позволяет сильнее прочувствовать все прочие прелести жизни, льющиеся словно из рога изобилия в фантасмагорических снах.

Мысленно застряв на этом выражении прелести жизни в фантасмагорических снах, Джексон уже больше ни о чем другом не мог думать. Какие такие прелести жизни? Работу он ненавидел. Так называемый «лучший друг» стал тем единственным человеком, которого он больше других предпочитал избегать. Старшая дочь передвигалась все с большим трудом, так что скоро придется покупать ей инвалидное кресло. Младшую невозможно было отвлечь от мыслей о полноте и оторвать от вредной калорийной пищи, к тому же на ее округлившемся лице застыло выражение оскорбленной невинности за то, что ее много лет надували с кортомалофрином, а слово «плацебо» она начисто отказывалась понимать. И жена… Она всегда рядом, но недосягаемая, словно живет в параллельном мире; у него появилось ощущение, что все его крики, махи руками, прыжки вверх и вниз с целью привлечь к себе внимание совершенно бесполезны, поскольку их никто не замечает, словно он умер. Он будто уже не жил с женой, а регулярно ее навещал. Казалось, она лишь изредка замечает, что бутерброд был съеден, а в корзине для белья появилась еще одна пара носков, и принимает это за вторжение в жизнь потусторонних сил.

Более того, каждый рекламный плакат краски для волос в метро или ролик по телевизору, эротический фильм в ночной программе или соленые шуточки на работе – все лишь подтверждало тот факт, что секс – вещь чрезвычайно значимая. С такой перспективой на будущее, внезапно ставшей черно-белой, Джексон осознал, что не понимал всей важности секса до тех пор, пока не потерял возможность его иметь. Он был изгоем, лишенным не только самого процесса, но и всего, что с этим связано в гораздо более общем смысле слова: нежных прикосновений, интимного перешептывания и многозначительных взглядов, улыбок и кокетливого желания поправить его каштановые кудри, когда пальчики, словно невзначай, касаются лба, а он потом весь день напряженно вспоминает этот момент. Больше всего он скучал именно по этим намекам и жестам, ему не хватало той энергии, которой они заряжали, секс – это не цель, это топливо для ее достижения. Джексон не ощущал вкус еды и стал есть больше. Выпивка больше не вызывала эйфории восторга, а, напротив, делала его желчным; все же, не теряя надежды, что еще одна бутылка пива вернет ему ощущение радости былых лет, он пил все больше. Странно, но, когда он полез в холодильник за очередной бутылкой, Кэрол бросила на него пронзительный взгляд, заметив который он подумал, что его несуеверная жена начала верить в привидения. Но не только его жизнь наполнилась муками голода, существование Кэрол тоже стало блеклым, бесцветным, пустым, она была жертвой собственной ошибочной комбинации, построенной на нежелании прощать.

Кроме того, из-за долгов по кредитной карте у него появилось ощущение, что за ним следят. На улице Джексон краем глаза замечал рядом очертания незнакомой фигуры или отмечал шорох в кустах за спиной, мучился ощущением присутствия кого-то, но, поглядев по сторонам, видел лишь соседскую собаку или покачнувшуюся от ветра ветку на дереве. Однако ощущение не покидало его. Сумма долга была куда внушительнее, чем предполагала Кэрол. Последнее время он стал лично оплачивать коммунальные счета, а жена занималась только страховкой. Чтобы она не была в курсе его долгов, он завел еще две карты, и счета приходили в офис; по остальным трем он платил через Интернет. Он постоянно думал о том, что чувство собственной порочности, бесполезности и неминуемо надвигающейся катастрофы сродни проявлению рака у Глинис. Он не умалял всей серьезности ее заболевания, но сходство их положения казалось очевидным; у Джексона был фискальный рак. Даже когда он думал о своем положении дел в целом, о той несправедливости и испорченности, поедавшей его изнутри, должно быть, он испытывал то же чувство, что и Глинис, просматривая рецепты по телевизору, которые она никогда не будет готовить, и ощущение несправедливости и испорченности поглощало и ее. Смертельная болезнь стала причиной ее человеческой несостоятельности. И Глинис, и Джексон с ужасом ждали, что наступит тот день, когда в дверь постучатся сотрудники коллекторского агентства и потребуют отдать все, что у них осталось.

Человек вполне способен, например, начать курить, зная, что смертельно болен… Совсем юные девушки отказываются от контрацептивов, потому что уже однажды забеременели… Больной ожирением подумает, что уже весит шестьсот фунтов, так зачем отказываться от куска кокосового кекса, если так хочется… Джексон настолько глубоко провалился в финансовую яму, что не очень бы переживал, стань она на пару дюймов глубже. Кроме того, имела место петля с обратным действием: долги заставляли страдать. Чем больше будет сумма долга, тем спокойнее он будет к нему относиться. Он должен был бы чувствовать себя хуже от осознания мысли, что поставил под угрозу не только собственное будущее, но и будущее жены, детей, поэтому, чтобы наказать себя, он еще больше влезал в долги. Ему требовалась то новая рубашка, то именно то, что рекламировали в магазине, Джексон с удивлением и удовольствием выяснял, сколько денег можно потратить, не улучшив при этом своих жизненных условий и не купив ничего ценного. Мотовство стало для него своеобразной игрой, некоторым развлечением в общем процессе самобичевания. А самое главное, что никто и ничто не могло его остановить. Будучи словно одурманенным, он мог в порыве щедрости потратить пятнадцать тысяч долларов на десять минор, при этом указать номер счета и пароль на сайте интернет-магазина.

Естественно, дом потерять он не хотел. Дело не только в том, что сумма займа на дом была огромной, но еще и в том, что они до конца не выплатили ипотечный кредит. Но все это казалось абстрактным. Они жили в доме. Туда возвращался каждый день после работы. У него был ключ. В шкафах висела его одежда; в холодильнике хранилась купленные им продукты; почта ежедневно приходила на этот адрес. Дом представлялся в его воображении трехмерным огромным пространством, до которого так просто дотянуться рукой, в котором он провел большую часть супружеской жизни, лишиться которого совершенно невозможно, а раз он этого не понимает и не допускает, значит, этого не случится.

Иногда Джексон мысленно возвращался во времена работы в «Наке» и с горечью вспоминал, как они с Шепом работали бок о бок – тогда они фактически вместе управляли компанией и сами выполняли работы, лишь изредка нанимая водопроводчиков или электриков, де-факто они были компаньонами. Продав «Нак», Шеп просто обязан был отдать его долю. Оформить на бумаге то, что существовало на практике. Фирма была продана за миллион, и он получил бы свои пять сотен штук, что позволило бы ему без проблем выплыть из этого океана долгов. Впрочем, будь он партнером, он мог бы и воспротивиться продаже, и Шеп, наняв управляющего, мог бы спокойно удрать в навозную кучу в любой стране третьего мира. Но он мог на него повлиять, – тогда у них еще были вполне доверительные отношения, – заставить признать, что Пемба, как и все его прошлые сумасбродные идеи с отъездом, – всего лишь сумасшедшая фантазия, которую не следует вносить в реальную жизнь. Тогда и по сей день они управляли бы фирмой, которая благодаря Интернету выросла в несколько раз в цене, и не какой-то чертов Погачник, а он, Джексон Бурдина, был бы сейчас весьма состоятельным человеком.

Вернувшись домой и поднявшись в спальню в один февральский день, Джексон понял, что это был еще и День святого Валентина. В голове даже мелькнула мысль, что стоит воспользоваться моментом и постараться совершить поступок, способный растопить сердце Кэрол, невзирая на то что все предыдущие его попытки провалились. Он даже представил: дюжина роз в красивой вазе, жест эффектный и не требующий особых усилий. Шоколадные конфеты, предусмотрительно спрятанные на самую верхнюю полку, где их не найдет Хитер. Поцелуй в щеку, почти формальный. «Зачем, Джексон, впрочем, очень мило», – сказано равнодушно, как-то бесцветно, таким тоном жена отвечала на звонки с номеров, которые были внесены в семейный «черный список». Кроме того, она лично внесла в этот список и собственного мужа.

Неужели он не заслужил подарок на День святого Валентина? Почему вместо очередной фланелевой рубашки не надеть что-то более привлекательное и не преподнести ему то, по чему он так соскучился?

Джексон никогда раньше себе такого не позволял, но, поскольку Погачника не было в офисе и Шеп взял очередной «отгул», он наплевал на протекающие краны и завел в поисковой системе «эскорт-услуги» и «бруклин нью-йорк».

Сердце бешено колотилось, пульс зашкаливал, он сидел и ждал последнего оплаченного кредитной картой заказа в кофейне «Старбакс» на Пятой авеню. Девушка, которую он выбрал по фотографии на сайте, была длинноволосой шатенкой с пышной грудью и томным выражением лица. Он скучал по игре в кошки-мышки, когда жена дразнила его, кокетливо сопротивлялась, и ему очень хотелось вспомнить об этом вновь. Он несколько минут оглядывал посетителей, стучащих по клавишам портативных компьютеров, расположившихся рядом с чашками капучино, и смог узнать свой подарок ко Дню святого Валентина только по красным колготкам, упомянутым ею во время разговора по телефону. Правда, она заметила его первой и бодро помахала рукой; он похолодел и успел лишь бросить безнадежный взгляд на дверь, через которую еще мог спастись бегством – Каприз (или как там ее зовут) уже стояла перед ним.

– Извини, – сказал Джексон, машинально отодвигая стул, о чем немедленно пожалел, поскольку намеревался скорее все выяснить и покончить с этим. – Ты не девушка с фотографии.

– Ах, дорогой, так всегда бывает, – сказала она и рассмеялась. – Понятия не имею, где они берут это фото. Хочешь кофе?

Он бы предпочел двойной бурбон. Однако Джексон позволил ей заказать кофе, решив лучше ее рассмотреть, и через некоторое время понял, что она склонилась над ним, вопросительно подняв бровь, ожидая купюры. У него была только десятка. Пока она стояла в очереди, он разглядел, что фигура у нее неплохая, но задняя часть тяжеловата. К счастью, он сделал заказ на одном из самых дорогих сайтов, поэтому девушка не явилась на встречу в вульгарном наряде с перьями, а надела стильный черный костюм, выгодно подчеркивающий фигуру. Его расстроила подмена, но, по крайней мере – слава богу – Каприз была белой. Ее даже можно было считать блондинкой – волосы она красила, – и Джексон с тоской подумал о тех днях, когда женщины держали такие вещи под большим секретом и никогда не выходили из дому, если был виден хоть миллиметр темных корней, а вот у его сопровождения они отросли уже на целый дюйм. Грудь, как он заметил, приглядевшись внимательно, была ненатуральной. Возможно, любая женщина кажется хорошенькой, когда ей чуть за двадцать, но у этой пропорции лица были далеки от совершенства. Конечно, люди уже привыкли к чертам, например, Джулии Роберте, но, разглядывая уличную проститутку, невольно критикуешь ее большой рот.

Пока он попивал самый дорогой кофе за день – чашка стоила всего пару долларов, но она не вернула сдачу, – до Джексона внезапно дошло, что встреча была назначена в публичном месте ради того, чтобы она могла к нему присмотреться. Самый верный путь, который должен казаться нормой, представлялся невообразимо скучным.

– Итак, давно занимаешься… этой работой?

– Не волнуйся, не вечность, – отмахнулась она, и Джексону на мгновение показалось – как это можно было понять всего через минуту? по выражению глаз? – что она совсем не глупа. – Зарабатываю на обучение в колледже в Бруклине, буду специалистом по подбору кадров. Знаешь, то, что называют «менеджер по персоналу». Вот я и решила, что такая работа – самый лучший способ узнать людей и получить базовые знания по вопросам подбора кадров.

Похоже, она не впервые использовала эту шутку, по крайней мере, она сработала и немного разрядила обстановку. Когда они выходили из кафе, он рассказывал ей о своей (на удивление нудной) работе, добавив, что в свободное время пишет книгу. Тем и хороши случайные встречи, что всегда можно приврать. Ведь совсем не обязательно признаваться, что он пока придумывает заголовок. Он даже проверил, как она отреагирует на один из последних: «Миф законопослушного гражданина»: Как нам, легковерным тихоням, забивают мозги дерьмом, или Вы даже не представляете, сколько всего вам может сойти с рук, если у вас есть яйца.

– Книга будет о том, как нами манипулируют, чтобы мы все действовали по одной программе, – объяснял он, с присущей ему живостью и энтузиазмом, когда они уже были на улице. – Знаешь это реалити-шоу «Всемирное полицейское видео»? Какой-нибудь лузер на пикапе мчится со скоростью сто миль в час по встречке, а за ним наши доблестные люди в синем. Разве злодеям удавалось уйти от блюстителей закона? Ни разу! В конце клипа их всегда ловят и валят мордой в грязь. Это и есть социальная инженерия без всяких тонкостей. Преступникам не откупиться. Нет шанса избежать наказания. То же самое показывают и в сериалах типа «Закон и порядок». Никто никогда не уходил от них с добычей. Все это обычная пропаганда.

Он стоял на холодном ветру с проституткой и рассуждал о полиции. Ее это явно позабавило.

– Знаешь, у тебя нет причин для беспокойства.

– Я и не нервничаю, – сказал он. – Я так всегда разговариваю.

– Тогда неудивительно, что тебе понадобились услуги эскорт-агентства.

Она опять шутила. Ему должно было это нравиться. В конце концов, он не сможет сделать это без эмоций, холодно и равнодушно; не в его характере. Ему хотелось казаться привлекательным. Хотелось произвести на нее впечатление, хоть это и звучит высокопарно.

– Гонорея не заразна, – произнес он, и слова набатным звоном отдались в голове. – Ох, я хотел сказать логорея. Понимаешь, моя жена, что называется, человек немного холодный. – Она промолчала, но не смогла скрыть улыбку. – Да, да, ты уже слышала. Моя жена фригидна. Нет, она не фригидна. Все дело во мне. Она просто великолепна. – Он едва сдержался, чтобы не добавить: «И выглядит в сто раз лучше тебя».

– Не стоит извиняться, Джонатан. Ну что, может, выпьем и поедим?

– У меня мало времени. Давай сразу к делу?

Он звонил Кэрол сегодня днем и сказал, что задержится на пару часов, что ему надо проконтролировать, как мастера перевесят полки на кухне, потому что там надо было оставить еще место для холодильника всего два фута шириной, а они сразу этого не сделали. Он объяснялся долго и путано, хотя был уверен, что Кэрол его вовсе не слушает. Самым страшным оказалось то, что врать для него ничуть не сложнее, чем говорить правду. Последнее время они оба только и делали, что лгали друг другу, перегружая речь большим количеством ненужных деталей. Вот почему ложь при создании литературного произведения приносит человеку облегчение. Это честная ложь.

Каприз привела его в чистенькую гостиницу, расположенную на Юнион-стрит, от трогательного вида которой внутри все сжалось. Он был весел и бодр, когда оформлял номер, стоимость которого заставила его еще больше превысить лимит по кредитной карте «Виза». Номер был наверху, тканевый абажур лампы с кистями; по-домашнему милое покрывало в технике синели на кровати, литографии с изображениями Бруклинского моста 1883 года. Помещение, как ни странно, было очень уютным.

Джексон принялся изучать картины на стенах, медленно расстегнул две верхние пуговицы на рубашке, дальше не смог.

– Знаешь, через неделю после открытия этого моста произошла трагедия. Кто-то из зевак крикнул, что мост рушится. И все в панике бросились бежать. Затоптали двенадцать человек.

Каприз прижалась к его спине и сунула руки в карманы брюк.

– Что ты говоришь!

– Смеешься надо мной.

– Ты прав, – с готовностью признала она.

Джексон резко повернулся к ней лицом и сжал руками бедра, удивляясь непривычным очертаниям. Через тонкую ткань блузки он ощущал жар ее тела, ведь именно этого он так хотел. Он не любил запах духов; Кэрол была равнодушна к парфюмерии, но вот что действительно его волновало, так это терпкий мускусный аромат ее кожи, он чувствовал его, когда она весь день возила туда-сюда Флику, вытаскивая и опять сажая ее в машину, – глубокий, тяжелый запах гнилой древесины. Уж если бы он задался целью повторить все до мельчайших деталей, должен был заставить Каприз надеть грязную футболку Кэрол.

– Ты тоже никогда не целуешься? Я читал, вы не очень это любите.

– Ты читал. – Она слегка коснулась его губ. – Думаю, проблема в том, что ты очень любишь книги, дурачок.

Дурачок.

– Опять смеешься.

– Ты, наверное, еще читал, что все это отвратительно и грязно. Знаешь, иногда я по-настоящему получаю удовольствие. А ты забавный.

Джексон повалил ее на кровать, едва она скинула узкую юбку и жакет, по-домашнему аккуратно повесив вещи на стул. Красное белье и чулки сделали свое дело, очень умелый ход.

Кэрол носила белье попроще… Не стоит думать о Кэрол, хотя выбора у него, похоже, нет.

Скоро настанет момент, когда нужно выключить свет.

Каприз прижалась к нему. У нее красивые ноги. У Кэрол бедра стали… Ого, а девочка верно выбрала себе дело. Кэрол никогда… Восхитительные колени скользнули по его ноге… Джексон вздрогнул, когда она слишком сильно надавила на ширинку, но все же это было нежно и приятно, и он подумал, что нет ничего страшного, что мужчина испытывает определенные чувства. Она расстегнула его рубашку и брюки, легкая прохлада, долгожданное освобождение от трусов, может, она сначала поработает ртом, давай, крошка…

Каприз вздрогнула и отпрянула:

– Это что?

– А ты как думаешь? Она встала на колени.

– Что-то случилось или ты родился с дефектами?

– Я родился совершенно нормальным! – По крайней мере, Кэрол пыталась убедить его именно в этом.

– Слушай, извини, но я не могу. – Каприз встала и принялась натягивать блузку.

– Почему? Денег мало? Тебе надо всего лишь трахнуть меня, а не полюбить.

– Не могу, он слишком… Послушай, мне не до такой степени нужны деньги, ясно? Не думаю, что тебе вернут деньги за отель, но в агентстве я договорюсь. Есть и другие конторы… Попробуй договориться с теми, кто специализируется на инвалидах – на особых случаях.

Джексон вскочил и натянул брюки.

– На особых случаях? Это же просто рубец, я не идиот!

– Как бы то ни было, это не моя печаль.

Женщина в панике собиралась. До недавнего времени невозмутимая, она нервничала настолько, что на лице появилось выражение, с которым обычно главная героиня в триллере ловко открывает дверной замок шпилькой для волос, а в следующую минуту в окно врывается киллер.

– Удачи с книгой! – На выходе она вспомнила о вежливости. – Буду искать ее на прилавках.

* * *

Следующим утром, когда Шеп приехал на работу, Джексон был уже в офисе. Шеп опоздал – уже не в первый раз. Джексон хотел его перехватить, но в дверях уже подстерегал Погачник. Провожаемый насмешливыми взглядами коллег, Шеп прошел на свое место, снял дубленку и остался в яркой гавайской рубашке. Джексон обратил внимания, что короткие рукава позволяют разглядеть все еще крепкие мышцы рук, которыми он сам теперь не мог похвастаться. Тем временем Шеп стянул теплые брюки, под ними были легкие шорты, такие предпочитал носить Погачник летом, правда, сейчас был февраль. В довершение всего он включил маленький портативный вентилятор. Причиной этой многолетней войны был термостат (уже в 10:00 он показывал почти Девяносто градусов), и если уж Шеп хотел этим окончательно настроить босса против себя, то стоило появляться вовремя. В поведении друга что-то казалось непривычным, он стал неуравновешенным и беспечным, но при этом оставался тихим, манера поведения и состояние Шепа очень подходило под его выражение из нового названия для книги: Мозги его были забиты дерьмом. Все в офисе сидели, молча уставившись в экраны мониторов, предоставляя Шепу и Погачнику сконцентрироваться друг на друге.

– Рад, что ты к нам присоединился, Накер, – сказал начальник. – Не могу поверить, что ты нас осчастливил. Чем мы заслужили такую честь? Великолепный лорд Тунеядец снизошел до трущоб и явился на работу.

– У жены вчера была очень высокая температура, – спокойно ответил Шеп, не поворачивая головы, и поправил вентилятор. – Какая-то инфекция. Я всю ночь провел в больнице.

– Хронические опоздания и прогулы – повод для увольнения, это признает любой суд, в который ты меня потащишь.

– Да, сэр. Я согласен, в случае, если человек просто любит поспать подольше, надо принимать решительные меры. Но это не относится к тому, кто даже не ложился.

– Значит, при том, что ты являешься сюда, когда соблаговолишь, я еще должен и сочувствовать тебе?

– Нет, сэр. Я полагаю, вам следует принять во внимание исключительные обстоятельства, сложившиеся в моей семье, что я и жду от такого разумного руководителя, как вы.

– Но я не разумный. Ты уволен, Накер.

Шеп похолодел. Он смотрел на экран невидящим взглядом.

– Сэр. Мистер Погачник, я понимаю ваше недовольство и обещаю впредь являться вовремя и работать столько дней в неделю, сколько позволят сложившиеся обстоятельства. С вашего разрешения, сейчас я хотел бы заняться своими прямыми обязанностями. Накопилось очень много жалоб на брак в работе. – Он замолчал, и Джексон, казалось, слышал, как он добавил про себя: «Некогда безупречной, а теперь некачественной». – Надо отреагировать. Как вы знаете, жизнь моей жены зависит от страховки, которую оплачивает эта компания. Посему я умоляю вас пересмотреть свое решение.

– Не повезло тебе, Накер. Я не жену твою нанимал, и я не держу хоспис. Если у тебя проблемы, обращайся в конгресс. А теперь собирай свои манатки и убирайся.

Погачник угрожал и раньше, но на этот раз все было по-другому. И не имеет значения, что босс и сам был человеком не вполне пунктуальным; игра закончена.

Осознав, что этот веснушчатый толстяк не собирается идти на уступки и такой опытный работник уже никому не нужен, Шеп неожиданно расправил плечи и расслабленно опустил руки. Всем своим внешним видом он давал понять, что совершенно спокоен, как давний приверженец йоги. Губы растянулись в загадочной улыбке. Он выглядел невозмутимым. Джексон все понял. Когда на протяжении долгого времени ты постоянно находишься в страхе, то, когда положение дел меняется и тебе уже нечего бояться, наступает облегчение. И ты принимаешь это. И радуешься даже плохому, поскольку нет ничего хуже постоянного страха. А то, что уже позади, больше не пугает.

Шеп встал из-за стола и прошелся по комнате в поисках картонной коробки, он на глазах превращался в того, прежнего Шепа, человека, которому Джексон, как ни стыдно признавать, старался подражать. Даже походка стала более уверенной, и он уже не напоминал пресмыкающегося перед начальством подхалима, каким был совсем недавно. «Хладнокровный Люк» вернулся. Только сейчас Джексон понял, как скучал по прежнему Шепу: сильному, самодостаточному, храброму. Человеку, на которого можно положиться в любой ситуации, который не забудет накормить вашу собаку или полить цветы, если вы уехали в отпуск, и всегда положит запасной ключ от дома на прежнее место. Всегда даст другу в долг, будь то пять баксов или пять тысяч. И никогда об этом не напомнит. Надежный, щедрый человек, относящийся к вымирающему роду в стране, где каждый стремится все получить бесплатно и не упускает случая этим воспользоваться. У него было весьма необычное хобби мастерить фонтаны, которое многие считали глупым и смешным, но Джексон прежде всего находил его опасным для Шепа Накера, поскольку они были для друга неиссякаемым источником чистоты и свежести, столь редко встречающихся в современном прагматичном мире. При всей своей доброте и работоспособности, он мечтал лишь об одном: быть свободным. Теперь хотел он или нет, но получил именно свободу, жаль только, что время было выбрано так чертовски неудачно.

Сердито сверкая глазами, Погачник, казалось, был не удовлетворен происходящим, несмотря на то что смог наконец выполнить свои угрозы: когда человек совершил то, чего долго желал, невольно испытывает сожаление, что теперь ему не о чем мечтать. Шеп тем временем обошел офис, обмениваясь веселыми шуточками с коллегами, пожимая руки, то и дело похлопывая кого-то по плечу. Несмотря на наряд бездомного бродяги, живущего на пляже, любой человек, переступивший порог офиса, сразу бы угадал в нем истинного начальника, по непонятной прихоти облаченного в гавайскую рубашку. Он таким и был. Этого Погачник и не мог стерпеть, в этом и была действительная причина увольнения. Каково бы ни было официальное положение дел, Шеп всегда был в этой конторе боссом, а Погачник был и останется простым работягой, хоть и смог, наконец, избавиться от Накера.

Благодаря запрету Погачника на «обладание личным имуществом», Шепу не пришлось складывать рамки с фотографиями и прочую мелочь, уход был довольно быстрым. Остановившись в дверях с перекинутой через руку дубленкой и парой коробок под мышкой, Шеп оглядел помещение. Веб-дизайнер не сдержался и выкрикнул:

– Эй, Накер, что-то забыл?

– Только тебя!

В офисе раздался дружный смех.

– Возьми меня с собой!

Джексону было приятно, что Шеп попрощался с ним лично; он не хотел оставаться для него всего лишь одним из коллег.

– Давай помогу, – сказал он и взял одну из коробок с бумагами.

– Спасибо, – ответил Шеп, и они вместе вышли из офиса. Молча они дошли до машины.

– Мне пришлось продать «гольф», на котором ездила Глинис, – медленно произнес Шеп, закрывая багажник. – Слава богу, она пока не заметила.

– Она все еще надеется опять сесть за руль?

– Видимо. Ох, понятия не имею, о чем она думает.

– Живет в своем мирке, – кивнул Джексон. – Мужественно все терпит.

– Да. Можно сказать и так. Знаешь, ты возвращайся. А то и тебя уволят. Он шанс не упустит.

– Пошел он. Не представляю, как я буду работать здесь без тебя.

– Ты еще сам себя удивишь. Не считай себя обязанным совершить ради меня какой-то поступок.

– Не волнуйся, если я и совершу поступок, то только ради себя.

Забавно, но его слова прозвучали невыразительно. И остроумие, и другие чувства молчали. Свет даже не блеснул. Но все сказанное было правдой, Джексон действительно не мог себе представить, как выдержит хоть день в офисе, по температуре напоминавшем южный курорт, без Шепа – для Джексона он стал местом передышки, в определенном смысле чем-то похожим на Пембу – тем единственным островком, куда он мог сбежать. Для него это стало целью, попаданием в яблочко на нарисованной им же самим мишени и не из-за отсутствия воображения или желания, а-ля Глинис, стойко переносить трудности. Это было не отрицание, а осознание: невозможно представить, что он еще раз войдет в эти двери и позволит вновь себя использовать, тупо и бессмысленно, став таким же, как большинство населения, находящегося под властью правительства, нет, потому что этого не будет. Этому никогда не бывать.

– Я подумал, – осторожно заметил Джексон, – что у меня сегодня отгул.

Шеп пожал плечами:

– Тогда, может, прогуляемся? Проспект-Парк, как в старые добрые времена. Раз уж с сегодняшнего дня у меня каждый день «отгул».

– Только если наденешь куртку. Даже смотреть на тебя холодно. – Шеп стал натягивать одежду. – И штаны тоже.

Шеп опустил голову, глянул на свои голые ноги и усмехнулся.

– Лучше не надо. Такой сумасшедший внешний вид соответствует моему настроению.

– Ты похож на психа.

– Так и я об этом.

Они пошли вниз по Седьмой авеню. И вновь в воображении мелькнул затуманенный образ далекой Пембы, словно сфокусированный в объективе камеры: Джексон внезапно отчетливо осознал, что это их последняя совместная прогулка. Сейчас они последний раз свернули на Девятую авеню.

– Ну и как ты? – задал вопрос Шеп с той же интонацией, что и Руби когда-то спрашивала сестру в больничной палате.

Джексон на мгновение прислушался к себе и отчетливо ощутил, как похолодело все внутри – долги по кредитным картам, ведь он уже давно превысил все лимиты и по «Визе», и по «Дискаверкард». Операция, последующее воспаление, желание измениться, приведшее к плачевным результатам. Он вспомнил о произошедшем на Юнион-стрит, о том, что даже за деньги женщина отказалась спать с ним. Однако об этом было поздно и долго рассказывать. А главное, его откровения уже ничего бы не изменили. Возможно, это было бы и не бесполезно, по крайней мере, появилась бы тема для разговора. Им это было необходимо; был нужен толчок. Причина была не очень подходящая, но весьма значительная, чтобы заострить на этом внимание. Что же до истинной причины, Джексон не хотел даже мысленно ее формулировать, поскольку все эпитеты казались сложными для понимания; именно сегодня он смог избавиться от Терапии Кредитными Картами и не хотел даже самому себе ничего объяснять.

Однако порыв друга невозможно было оставить без ответа, он обязан был поделиться наболевшим.

– Флика очень плоха. Это неотвратимо, помочь ей невозможно. Мой брак трещит по швам, и то, что расставание не-неотвратимо, совсем не значит, что его можно предотвратить.

– Очень тебе сочувствую. Что произошло?

Джексон старался быть откровенным, но не вдаваться в подробности. Из них двоих именно у Шепа сейчас были серьезные проблемы, он не имеет права вести себя эгоистично. Откровенно говоря, он чувствовал себя неотъемлемой частью того плана, который Шеп разрабатывал многие годы, и рассматривал перспективу обозначения собственной Пембы не абстрактно, а как существующий остров мечты. Пожалуй, впервые в жизни Джексон не казался самому себе законченным эгоистом.

– Честно говоря, я всегда считал, что не заслужил ее. Она красива и способна с честью выполнить все, что задумала, она талантлива во всем, будь то ландшафтный дизайн, работа в Ай-би-эм или уход за ребенком с такой страшной болезнью, что она встречается только еще у трехсот пятидесяти человек во всем мире. К тому же она просто хороший человек. Думаю, с годами она стала разделять мое мнение. Я ее не заслуживаю.

Джексон говорил мягким, спокойным тоном, его речь напоминала философское размышление, Шеп повернулся к другу и окинул его тяжелым взором, увиденное, а возможно, скрытое, его встревожило настолько, что он не нашелся что ответить.

Они вошли в парк, и Джексон вспомнил, как они гуляли здесь около года назад, оживленно болтали, и Шеп тогда восклицал, что никогда бы не допустил, чтобы у Глинис была какая-то дешевая страховка; он переступил через себя, обеспечил ей первоклассное медицинское обслуживание, сыграв роль коронованного Ангуса, а Глинис все равно умирала. Собственная неспособность помочь не казалась ему малодушием, просто он был человеком чувствительным. Почему судьба только пополняла список невзгод, которых он стремился избежать: Флике с каждым днем становится все хуже; Глинис может не выдержать битвы с раком; Хитер стала еще толще и страдает, что не может найти парня, в довершение всего он вынужден был признаться Кэрол в непомерных долгах и в том, что на их доме вскоре может появиться табличка «Продается»; и все это помимо неурожаев, краха фондовых рынков и ураганов, информация о которых обрушивается на тебя, едва встаешь утром с кровати. Если считать, что фортуна – всего лишь редкие поблажки злого рока, то он был самым счастливым человеком на свете.

Джексон ждал, когда Шеп поднимет вопрос о потерянной страховке. Вместо этого он заговорил об отце.

– Мне стыдно, что я его почти не навещаю, – сказал Шеп. – Не могу заставить себя приблизиться к нему из-за этой проклятой си-дифф, боюсь навредить Глинис. Врачи никак не могут с ней справиться. Снова и снова пичкают его антибиотиками. Я даже не сдержался в разговоре с медсестрой несколько недель назад. Представь: я попытался объяснить ей, что им необходимо соблюдать гигиену, для начала просто мыть руки. Знаешь, как она отреагировала? Рассмеялась. Сказала, что они проводили лабораторный эксперимент. Если в чашке Петри смешать вещества, содержащие си-дифф, и дезинфицирующие средства, число бактерий увеличивается.

– Разве эта дрянь не должна их уничтожать? Эй, друг, такими организмами надо восхищаться. Сейчас много пишут о том, что когда-нибудь на Земле появится иная форма жизни, более развитая. Я считаю, будущее за микроорганизмами. Через несколько тысяч лет на Земле не останется ничего, кроме плесени, вшей, вирусов и стрептококков.

– Ты говоришь так, будто рад этому.

– Да, – сказал Джексон. – Безмерно.

– Папа еще больше похудел, говорят, это очень плохо. Когда я с ним разговаривал последние несколько раз, он поразил меня такими высказываниями, что я усомнился, действительно ли он стал немощным стариком. Он заявил, что больше не верит в Бога.

– Не может быть, – поразился Джексон. – У него просто было плохое настроение, или он решил над тобой поиздеваться.

– Он был совершенно серьезен. Сказал, что чем ближе подходит к концу, тем отчетливее осознает, что ждать нечего. Говорил, что сам не понимает, почему ему потребовалось столько времени, чтобы понять такую простую истину – раз ты умер, значит, умер. И еще добавил, что после стольких лет преданного служения Богу и церкви он заслужил лишь унижения, много месяцев унижений – лежать в дерьме и терпеть грубость толстой нервной медсестры-китаянки с холодной грубой губкой в руках. Он вспоминал о том, что прихожане много раз говорили ему об этом, когда в семье умирал ребенок или когда люди переживали страшную аварию и буквально возвращались с того света, но он их не слушал, а теперь сам все понял.

– Весьма изощренно.

– Я считаю это ужасающим.

Джексон остановился и повернулся к другу:

– Я всегда думал, что ты далек от этой христианской ерунды.

– В принципе да. Вернее, так оно и есть. Неплохая сказка, но все это кажется слишком фантастичным – истории о Сыне Божьем, непорочном зачатии и прочем. И во всех религиях речь идет лишь об одном виде жизни, только на этой планете, вращающейся вокруг единственной яркой звезды, словно это центр всего мироздания, венец творения – возникают подозрения, что это не так, верно? Когда поднимаешь глаза к небу и видишь так много всего? И еще то, что мы с Глинис неоднократно наблюдали в поездках по бедным, действительно очень бедным странам: зловонные стоки, болезни, маленькие дети, гибнущие от несметного количества микробов в воде… Разве это не наводит на мысли, что никто этим не управляет – по крайней мере, не вселенская мудрость. Несмотря на веру отца, мне всегда было спокойнее думать, что это не так. Если я считаю, что ничего высшего не существует, а теперь и он пришел к такому выводу… Я не знаю. Все непросто. У меня какое-то странное ощущение. Я задумываюсь о том, что должен делать, если меня волнует судьба отца. Иногда мне кажется, что надо поговорить с ним и заставить вновь поверить в то, во что, впрочем, сам не верю. Порой у меня такое чувство, что я должен почитать ему Книгу Иова. Или пропеть песню «Выносящие снопы» по телефону. Мне очень тяжело вести с ним такие разговоры. Господи, я всегда считал, что люди, наоборот, обращаются к религии, когда страшатся смерти.

– С Глинис этого тоже не случилось.

– Она вообще человек своеобразный. Даже если и увидит свет в конце тоннеля, сделает вид, что не заметила, только чтобы позлить сестер. Кроме того, она не верит в то, что умирает, поэтому отказывается даже бояться.

– Если бы все зависело от силы воли, Глинис жила бы до ста лет.

– А ты веришь в загробную жизнь?

– Не-а. Да мне она и не нужна. Кто еще захочет продлить такое?

– Я так полагаю, дело не в мезотелиоме или «хэндимэн-точка-ком».

– Даже если и так. Я просто устал, дружище.

– От чего?

– От всего. От всего, черт возьми.

Шеп вновь окинул его подозрительным взглядом.

Они миновали загон, в котором молодая женщина выгуливала лошадь. Она с удивлением посмотрела на мужчину в дубленке и шортах, но не выразила беспокойства, видимо решив, что этот коренастый парень все же не производит впечатления психа. Центральная аллея была пустынной и казалась заброшенной, тусклое небо, посыпающее землю мелкими холодными крупинками, дополняло мрачную картину. Обледенелые дорожки были покрыты слоем соли. Пожалуй, зимой городу не нужны парки.

Освобождение Шепа представлялось таким же мрачным, как и окружающий пейзаж.

– Настало время объявить себя банкротом.

Джексон, до этого момента пребывавший в состоянии меланхоличного уныния, не заметил, как они оказались у выхода на Пятнадцатую улицу. Но, услышав слова Шепа, едва не налетел на бордюр тротуара.

– Не может быть! Со всеми теми деньгами, что ты получил за «Нак»?

– Ты забыл о состраховании, это сорок процентов. И папа. Страховка Амелии. Кроме того, я уже продал все, что мог, на интернет-аукционе «И-Бэй»: машину Глинис, свои рыболовные снасти, коллекцию аудиозаписей; уже был готов продать Свадебный фонтан, но, боюсь, его купят, чтобы просто переплавить серебро, рука не поднимается. Все это ушло на текущие расходы; суммы едва хватило на анализы и ПЭТ. Да я и не был богат. Миллион долларов – не такие огромные деньги.

– Значит ли это, что Глинис… если Глинис?..

Шеп перехватил его мысль с тем благородством, с каким взял у него около машины коробки, вынесенные из «Умельца Рэнди».

– Теперь умрет раньше? Да, это возможно. Я много об этом думал. Тут уж ничего не поделать. Должно быть, это мое наказание. Не представляешь, как ужасно это осознавать.

– Может, так будет лучше и для нее, в определенном смысле?

– И что ты предлагаешь, задушить ее подушкой? Это не мне решать. Она еще жива. Несмотря на все лекарства, мизерные порции еды, которые я с трудом в нее запихиваю, она все еще жива. Значит, она этого хочет. Всего один месяц без страховки, и я пропал. Даже еще хуже. Я буду по самое горло в дерьме, а теперь еще и без зарплаты.

– Может, ты получишь выходное пособие.

– Оно все уйдет на оплату долгов.

– Ну, может, разорение тебе сейчас кстати. Пусть счета копятся, складывай их в папочку. Отчерти линию. Начни сначала. В этом и прелесть банкротства. – Джексон подумал, что такой вариант подошел бы и ему самому для решения проблемы долгов, но быстро отклонил его. Не из-за боязни позора. Просто это было слишком волнующе.

– Я привык всегда оставаться самим собой, – сказал Шеп. – Ты ругал меня, что я позволяю таким людям, как Берил, пользоваться мной, но я не обращаю на такие вещи внимания. Для меня главное – высоко держать голову, чувствовать, что способен помочь тем, кто от меня зависит. А ты предлагаешь мне стать таким же разгильдяем, как все.

Вспыхнувшее было возмущение словами друга быстро сменилось тоской. Он бы непременно сказал Шепу Накеру, что считает его финансовый крах несправедливостью, но это уже не интересовало друга. Высокооктановая, смесь различных эмоций, служившая ему топливом всю сознательную жизнь, – презрение, возмущение, страх – внезапно стала вытекать, как из бензобака автомобиля. Он бы с удовольствием поддержал Шепа и сам мечтал, чтобы все вновь пошло своим чередом, как и их неспешная прогулка по парку. Но сколько ни думал, подходящая фраза никак не выстраивалась в голове.

Они прошли весь маршрут длиной четыре мили, последние из которых оба молчали, погруженные в собственные мысли. Когда они вернулись к машине Шепа, Джексону захотелось сказать что-то мудрое и запоминающееся, но на ум не шло ничего лучше: «Береги себя», хотя и это должен был кто-то произнести. У них не было привычки долго прощаться, пожимать руки и похлопывать друг друга по плечу, но сейчас, стоя у водительской двери, Джексон крепко обнял Шепа, и они стояли так достаточно долго. Расставшись с другом, Джексон пошел вниз по улице, размышляя о том, что дружеские объятия – то, что нужно в такой ситуации. Это куда лучше, чем умные речи.

Вернувшись домой в середине дня, в подтверждение слов о взятом «отгуле», Джексон ощущал ту же легкость и безмятежность, что и Шеп, когда слушал самый страшный для себя приговор в «Умельце Рэнди». Ему казалось, что он очистился, – словно Гэб Накер ошибался, и когда-то один мученик все же принял смерть за людские грехи; словно он только вышел из душа и смахнул банным полотенцем всю мерзость, притаившуюся в паху. Джексон больше не переживал о долгах по кредиитной карте; пропало ощущение, что за ним следят. Ситуация с Каприз казалась ему теперь комичной, и он даже пожалел, что отказался зайти с ней в бар и раскошелиться на пиво. Он был расстроен, что Шеп уволен и разорен, но это была уже мягкая, спокойная грусть, густая и плотная, как серое небо в пасмурный день. Случай с Шепом еще раз подтверждал, что не существует никакой зависимости между добродетелью и вознаграждением и не было никогда. Осмысление было легким и простым, он воспринимал это спокойно и без колебаний, как напоминание купить бумажные салфетки.

Отсутствие тревоги лишь еще больше обозначило, в каком нервном напряжении он провел последний год, если не существенную часть жизни. Оглядываясь в прошлое, он понимал, то должен был давно позволить себе передышку на острове. Шеп – гений. У каждого человека должна быть в душе своя Пемба.

Мысли, словно целебный бальзам, обволакивали его раны. Он ощущал усталость, однако это было приятное чувство, как после долгой тренировки в спортзале. Он неожиданно вспомнил темы, на которые так любил рассуждать в прошлом: минимальный альтернативный налог, низкие стандарты образования, парковки для «слуг народа» в Нижнем Манхэттене, сейчас они не вызывали в душе никаких эмоций. Его не интересовали слишком строгие строительные нормы и совсем не заботило положение дел в Ираке. Ему было все равно, что рабочие залили цементом площадку для патио прямо перед дождем, а на панелях гипсокартона остались следы от пневматического молотка. Положа руку на сердце, сейчас его не беспокоило даже то, что однажды утром он не сможет разбудить Флику, поскольку заснуть и не проснуться – хороший способ уйти в мир иной, а она все равно должна скоро умереть. Он не волновался, что из-за него Кэрол оказалась в финансовом кризисе и ему придется уйти от нее, она ведь очень привлекательная женщина и еще найдет себе достойного мужа.

Что же касается последующих отношений с налоговыми службами, его хитроумный и злой план даст ему возможность получить налоговые льготы. Он сам себе их предоставит. Эти сволочи заслужили, чтобы его примеру последовало и все работающее население страны. Что тогда будет с сатрапами? Они будут похожи на выброшенную на берег рыбу. «Ох, ох, куда делись все эти рабы, где мой завтрак?»

Эти мысли вызвали еще более глубокое всепоглощающее чувство удовлетворения и счастья – словно ты находишься в комнате, полной игрушек, из которых уже вырос, а все твои друзья мечтают их иметь. Такие ощущения могут казаться банальными, только если тебе уже лет девяносто, и если это верно, то только ради этого стоит мечтать скорее приблизиться к этой дате. Похожее происходило с ним, когда он увидел дома в районе Виндзор, роскошь начала двадцатого века поразила его. Объем работ, проделанных, чтобы украсить крыльцо деревянной филигранной отделкой, казался невероятным; еще впечатляло то, что все это было идеально отреставрировано; любуясь великолепием архитектурных деталей, Джексон подумал: они могут себе это позволить. Такая щедрость сродни тому, когда вы, разбирая одежду в шкафах, не раздумывая, отбрасываете в кучу ненужных вещей чуть стоптанные, но все еще хорошие ботинки и испытываете при этом не боль, а радость от возможности так поступить. Они могут себе это позволить: не только обед по воскресеньям в Бей-Ридж, чтобы продемонстрировать родителям, что он не неудачник, – правая рука Шепа Накера, а потом и менеджер, – но и в любой другой день обедать так, как в воскресенье. Благодарственные письма, тайком утираемые пятна от соуса; термостойкие упаковки, которые возможно разрезать лишь садовыми ножницами, лучшее программное обеспечение. Рамадан, День Колумба, пикники. Самостоятельность, рецепты бананового хлебы, «Амазон-точка-ком». Прыжки на эластичном канате, нападения террористов и влюбленность. Космические станции, хиджаб, мужское облысение. Демонстрации в защиту прав, холодильники, не требующие разморозки, соблюдение необходимой длины в одежде; ароматизаторы для новогодней елки, покушение на президента, выставка работ, посвященных апартеиду. Микрокредиты, лечение пиявками, объединения, выступающие против экспериментов над животными. Проблемы в секторе Газа и генномодифицированная кукуруза; договоры на использование ядерного оружия, программа сокращения потребления соли, обогащенная вода. Наркотики, поддельные лекарства, вандализм на автобусных остановках; счастливые номера, любимые цвета, коллекции пуговиц. Племенные шрамы и музыкальные премии; чайные церемонии, стрижки под машинку и альтернативная энергетика. Художественные фильмы, пятая поправка, прогноз погоды; разведка в арктических районах и мобильные телефоны. «Диета южного пляжа», грубость старшим, сражение при Ватерлоо; паранджа, полог кровати, семейные ценности, стельки и Европейский союз. Самодельные взрывные устройства, ВВП и МРЗ, обувь «Гортекс», сокращение поставок газа, советы по садоводству: его тошнило от всего этого. От людей и их мерзости.

По тому, что верхний замок был заперт, Джексон понял, что дома никого нет. У Хитер после школы был семинар, а Кэрол повезла Флику на консультацию к диетологу. Он поспешил спуститься в подвал. Достал металлический ящик, в котором в трех картонных коробках хранились деревянные дубовые доски, оставшиеся после того, как они меняли пол в комнате Хитер, поскольку поставщик не согласился принять их обратно. Он ошибся в измерениях площади небольшой спальни и заказал слишком много материала. Он потом еще долго возмущался, что пришлось потратить лишних пятьсот долларов из-за того, что компания отказалась забрать излишки; ведь это была его арифметическая ошибка. Он много сил тратил в жизни впустую; если его энергию можно было бы использовать для освещения дома, то они бы жили при ярком свете совершенно бесплатно.

Повернув ключ, который много месяцев бесполезно болтался на цепочке, он снял висячий замок и вытащил коробки. Джексон восхищался страной, которая так просто дает возможность гражданам получить желаемое – не говоря уже о том, что с него еще даже не потребовали 639,95 доллара, тогда как он уже задолжал больше стоимости дома. Черт, может, США все же свободная страна.

Поднявшись на кухню, он открыл ящик. Гнев оттого, что он не нашел искомого, даже для него стал неожиданным сюрпризом; от злости он так сильно дернул за ручку,, что ящик рухнул на пол. Грохот ложек, венчиков и лопаточек отдавался звоном в голове, разлетевшиеся в стороны подставки для яиц, ситечки для заварки, пресс для чеснока и кокотницы для жюльена еще раз подтвердили его новый девиз: они могут себе это позволить. Он удивился своему спокойствию, с каким складывал всю утварь во второй ящик, где и обнаружил стальной точильный прибор. Многие понятия не имеют, как им правильно пользоваться, и только портят ножи. Он вспомнил, сколько сам мучился, пока, наконец, не стал настоящим мастером заточки, и сейчас ему было приятно, что он приобрел определенный опыт к тому моменту, когда это пригодилось.

Сталь: вот что в переводе с баскского означает его фамилия Бурдина. Стальной прибор для проверки себя самого. Смешно, но он не представлял, чего еще ему может не хватать под жарким южным солнцем. Хотя, возможно, он будет скучать по некоторым словам – конфискационный. Стыдно, что он так и не написал книгу. Зато какие заголовки! Только благодаря этому он, Джексон Бурдина, мог прославиться.

Логистика – дело непростое, но, наконец, он разложил приобретение (еще одно слово, которое ему очень нравилось, только если оно не означало очередную ненужную вещь) на разделочной доске на столе в кухне. Расстегнув ремень, Джексон стащил штаны, чтобы они не мялись, упав на пол. Его никогда не заботил внешний вид и манера подачи. Когда он готовил, например, его блюда выглядели грубо и непривлекательно, он не утруждался украсить тарелку, подать стейк с шариками охлажденной дыни или пряным маслом, а рыбу с кружочками лука.

Замахнувшись, он резко опустил тесак, он долго тренировался на куриных ножках, чтобы отделить бедра от голеней. Он не стремился разыгрывать мелодраму; этот жест должен был служить гарантией того, что обратного пути для него нет. Тем не менее вид раскромсанных кусков на разделочной доске его порадовал. «Месть», – мелькнула в голове мысль, и он вставил дуло пистолета в рот и спустил курок.

Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «Мерил Линч» 934-23F917

1 января 2006 – 31 января 2006

Стоимость портфеля ценных бумаг: $3492,57

Добравшись до шоссе на западе, Шеп подумал, что хорошо быть уволенным. Движение в середине дня было свободным.

Он решил позвонить соседке по мобильному телефону, что было строжайше запрещено за рулем. Но внутри его что-то неуловимо изменилось. Да и каждый житель Нью-Йорка нарушает это правило, Шеп не хотел признавать себя исключением.

Обычно он побаивался звонить Нэнси. Человек, к которому люди всегда обращались за помощью, он с трудом представлял себя в роли просителя. Хотя сам всегда с удовольствием делал одолжение, сейчас он был бы рад узнать, что соседки нет дома. Заколотой антибиотиками – опять – Глинис разрешили выписаться из больницы и вернуться домой, Шеп мог забрать ее по дороге в Элмсфорд. Всегда готовая прийти на помощь, Нэнси казалась разочарованной, узнав, что нет необходимости ехать в «Каламбиа пресвитериан». Они никого не заставляли их любить. Черт, он даже не будет больше ничего заказывать в «Амвэй».

Он заранее принял решение не говорить Глинис об увольнении. Нэнси удивилась, узнав, что он свободен в середине дня. Но Глинис это казалось настолько естественным, что ему не пришлось придумывать объяснения.

Эгоистичность жены достигла таких пределов, что Берил могла с легкостью стать добровольцем в организации «Спасите детей». Глинис им командовала, а он покорно позволял ей это. Странно, как болезнь подпитывает не только ее величественность и самоуверенность, но и язвительность. Это стало воздаянием за его желание провозгласить день личной декларации независимости на Пембе – лишь одним из пунктов в длинном списке его прегрешений. Прошло время, и Шеп был вынужден признать себя подкаблучником. Глинис верховодила в их доме, единолично решая все вопросы, начиная с того, какие портьеры повесить в гостиной, заканчивая выбором школы для Зака. Хотя, возможно, с ее точки зрения все было совсем не так. Он постарался взглянуть на ситуацию глазами жены: искусный мастер, она попала в ловушку своего рода патерналистического брака, тратила драгоценное время на воспитание детей и приготовление изысканных блюд, тогда как могла посвятить его созданию бессмертных творений. (И не имеет значения, что она никогда так не поступала; не имеет значения, что ее муж как проклятый без устали ремонтировал чужие убогие и безвкусно отделанные дома, дабы обеспечить ей свободу делать все, что заблагорассудится. Его карьера никогда не занимала ее мысли.) Муж был для нее прислугой, который покупал продукты, готовил, убирался, и послать его в аптеку было делом вполне естественным.

Ее недовольство, разумеется, не ограничивалось только этим. Глинис был всего пятьдесят один год, она не должна была стать потерпевшей. Она не из тех, кто должен выплачивать астрономические нравственно-душевные долги.

Шеп выехал с Девяностой улицы на Риверсайд. Лучи тусклого зимнего солнца играли в ветвях деревьев в парке, вспыхивая и затухая, как возникающие в голове воспоминания. Перед глазами всплыла сцена двухдневной давности.

Тем вечером, когда он вернулся с работы, во всем доме ярко горел свет. Он легкой походкой отправился наверх, но не обнаружил Глинис в ее «гнездышке», закутанной, по обыкновению, в пледы и одеяла. Он постучал в комнату Зака и спросил, не знает ли тот, где мама. Сын разразился криком столь громким, что наверняка смог бы перекричать канонаду, и сказал, что понятия не имеет, но уверен, что она должна быть где-то в доме. Шеп обошел первый и второй этажи, а затем спустился в подвал. Ее не было ни в прачечной, ни в его мастерской. Он даже обошел с фонарем вокруг дома. Прежде чем позвонить в полицию, Шеп вспомнил, что не поднимался на чердак. Там была лишь студия Глинис, и, насколько он знал, туда много месяцев никто не заглядивал.

Он нашел ее склонившейся над верстаком, свет рабочей лампы делал краски похожими на полотна Рембрандта: натюрморт «Болезнь и Серебро». Глинис даже смогла закрепить диск ювелирной пилы. Тонкие лезвия легко ломались; сломалось и это. Оно застряло в квадратном листе довольно толстого металла, врезавшись всего лишь на пару дюймов от края. Рядом с дрожащей рукой жены лежал чуть смятый листок, исчерченный волнистыми нечеткими линиями. Он не понял, уснула ли она или потеряла сознание, и на мгновение его охватил страх – не потеряла сознание, а еще хуже. Положив руку ей на лоб, он почувствовал, что, напротив, у нее жар. Прежде чем подхватить Глинис на руки и отнести вниз, он аккуратно убрал ее ладонь и извлек диск из металлического плена. С тоской оглядел ее последнюю работу – лист серебра с маленькой прорезью сбоку.

Как и ожидалась, Глинис не выказала ровным счетом никакого удивления, увидев его около больничной кровати. Шеп также спокойно воспринял то, что жена стала еще тоньше, совсем как тростинка. Кости на грудине торчали, как лезвия ее пилы, словно она их проглотила. Привыкший к тому, что тело ее усыхает, он порой с ужасом ловил себя на мысли, что уже не помнит, выглядела ли она когда-то по-другому. Только фотографии пробуждали воспоминания о женщине, которую он любил двадцать семь лет, и объясняли ее нежелание сниматься. Не подкрепленный ежедневно доступной картинкой перед глазами, образ величественной женщины, на которой он когда-то женился, постепенно тускнел, стирались воспоминания о ее гибких руках, стройных ногах с манящим темным островком между ними.

Он помог ей одеться. Когда он с трудом натягивал на нее красную накидку, подаренную Кэрол, она недовольно и резко сказала:

– Отойди от меня. С твоей помощью сделать сложнее, чем самой!

Медсестра передала листок с перечнем новых лекарств.

– Гольдман решил испробовать что-то новенькое, – сказала Глинис, когда они сели в машину, и откинулась назад, положив голову в тюрбане на подголовник, закрыв при этом глаза. – Тестирование нового препарата против рака кишечника дало отличные результаты. Может, оно победит и эту заразу у меня в животе. – Глинис закашлялась; теперь она всегда кашляла. – Не сомневаюсь, у него тоже целый букет «специальных эффектов».

Он хотел спросить, стоит ли ей сейчас переходить на новый препарат, хотя сам знал все лучше ее. Глинис с сентября не видела результатов анализов и томографии.

– Здорово, – только и смог выдавить он из себя, – если эта штука действительно дает хороший эффект.

– Ах да, Гольдман рассказал мне чудесную историю! Один из его коллег сказал при встрече с пациентом, которому только поставили диагноз, как и у меня, мезотелиома: «Можете не строить планов на Рождество». Какая грубость! Так пациент поспорил с этим врачом на сотню долларов, что через два года будет еще жив. Доктор посмеялся и сказал, что у него шансы пятьдесят к одному. И теперь этот чертов врач заплатил пациенту пять штук! Я была в восторге! Слава богу, мне не приходится иметь дело с таким циником, любителем говорить правду, – лишь бы скорее вырыть другому могилу.

– Лучше бы Гольдман был немного циничнее, – сказал Шеп, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно, хоть и был возмущен поведением онколога, тому бы лучше не рассказывать всем подряд такую «чудесную историю».

Над Гудзоном висело блеклое солнце, такое же жалкое, как и их разговор.

– Шепард, – вздохнула Глинис, – то, что я с нетерпением жду, когда это закончится, не означает… Теперь я понимаю, что чувствует марафонец на двадцать шестой миле. Кажется, что, если впереди ты увидишь финиш, станет легче. Я полагала, что последнее лечение вселит в меня бодрость, – знаешь, была почти уверена. А оно оказалось еще более трудным и не таким удачным. Слова «закончено» и «почти закончено» похожи. Но это ошибочно, они противоположны по значению. «Почти» значит, что процесс продолжается. Ты мечтаешь все закончить, добраться до финиша. Нет. Тебе еще надо пробежать одну милю, и ты бежишь. Не имеет значения, какое расстояние осталось позади, поскольку миля – это тоже очень много. Иногда мне кажется, что даже еще один день я не смогу выдержать. Целый день. Ты не представляешь, каким долгим он может быть, целый день.

– Я знаю, он кажется вечностью, бесконечным. Но и он закончится. – Шеп произнес это мягко, с искренним чувством.

Глинис ждала в машине, когда он пошел в аптеку. Приятно, когда в баре тебе без вопросов наливают то, что ты обычно пьешь, но быть хорошо знакомым с фармацевтом не столь радостно. Когда они остановились у дома, Шеп подставил жене руку, чтобы она могла опереться на нее, и они медленно поднялись по крыльцу, останавливаясь на каждой ступеньке. Даже путь от машины до двери был утомительным, и он усадил Глинис на диван в гостиной, чтобы сделать передышку перед крутым подъемом. Кроме того, ему надо было отнести на второй этаж еще кое-что, строгая атмосфера гостиной представлялась более подходящей для планируемого им разговора.

Он вышел, чтобы принести ей смородиновый сок, который налил в бокал для вина, хотя соломинка и придавала некоторую детскость. Она была слаба и не могла самостоятельно справиться со стаканом, поэтому он периодически отставлял его на столик, а затем вновь подносил к ее губам, призывая сделать глоток. Диван был белым, и он всегда беспокоился, что она что-нибудь на него прольет.

Он поставил стакан на столик и повернул соломинку в ее сторону, приготовил две таблетки антибиотиков и поочередно положил ей на язык. Его не покидало чувство, будто что-то происходит не так. Чего-то не хватает. Дело в том, что они оба молчали. Он посмотрел на Свадебный фонтан. Шея одного из лебедей опять покрылась желтоватым налетом, отчетливо различимым при солнечном свете. Это расстроило его еще и потому, что он до сих пор старался найти время, чтобы начистить серебро. Хуже всего, что не слышны были мелодичные звуки струящейся вниз воды, журчание, ставшее привычным фоном всех ужинов и коктейлей, смолкло. Должно быть, на прошлой неделе он забыл добавить воды.

Шеп наполнил кувшин на кухне и, вернувшись в гостиную, вылил жидкость в фонтан. Он не откликнулся на проявленную заботу. Все ясно: когда вода закончилась, он работал вхолостую, и насос сгорел. Что ж, не первый раз, не стоит поднимать шум из-за незначительной, в сущности, легко устраняемой поломки. Однако это показалось ему дурным знаком.

Сейчас был, безусловно, не самый подходящий момент, ему удалось с трудом сдержаться и не приступить к ремонту сию минуту; в мастерской всегда хранился запасной насос. Он неотрывно смотрел на неподвижную поверхность воды, в которой отражалось напряжение на его лице и беспокойство из-за невозможности исправить положение, напоминавшее боль последнего года жизни: он был не в силах починить сломанную вещь.

Поставив кувшин на пол, он опустился на диван рядом с женой и взял ее за руку.

– Мне кажется, ты потеряла счет дням. Помнишь, что завтра утром тебе предстоит давать показания против «Фордж крафт»?

Она резко вздохнула и закашлялась.

– Помню.

– Боюсь, ты не сможешь.

– Да, время не самое удачное. Жар прошел, но я еще не совсем здорова. Думаю, мы всегда можем…

– Да, мы можем перенести, но это меня и беспокоит. Я много раз откладывал встречу. Мне уже стыдно, да и промедление нам не на пользу. Ты знаешь, я никогда не верил в успех, но зачем тогда было начинать, если мы готовы проиграть. Было бы лучше, если бы ты смогла закончить дело, пока была не так слаба. Ведь это значит не просто произнести речь на камеру. Там будут юристы «Фордж крафт». Рик предупредил меня, что все может затянуться на несколько часов, да и перекрестный допрос – штука изматывающая. Однако я не буду просить еще раз перенести встречу. Либо ты завтра все сделаешь, либо вообще отзовешь иск.

– Я не хочу ничего отзывать, – с грустью сказала она. – Кто-то должен за все платить.

– Тогда завтра ты обязана дать показания.

– Мне так плохо, Шепард! Почему ты не можешь все перенести? К следующей неделе, я уверена…

– Нет. – Это было поразительно, что он требовал такого строгого подчинения правилам. Она много месяцев не слышала от мужа ни единого возражения. – Если ты так настойчиво добиваешься, чтобы «кто-то заплатил», к чему все откладывать. Дай показания. Завтра. Или мы забываем об иске.

Глинис сидела положив руки на колени и неестественно ровно держа спину, в чалме и закрытыми глазами она была похожа на мудреца, к которому пришли за советом. Ее внешний вид демонстрировал спокойствие и некоторую отрешенность, словно она медитировала, чтобы сохранить то, что давно начала растрачивать. Он коснулся ее руки, которая мелко тряслась, как включенная электрическая зубная щетка.

– Глинис? – мягко произнес он. – Что тебя пугает? Я буду рядом, мы сможем взять столько перерывов, сколько понадобится.

Из глубины трахеи поднимался ком, который она постоянно сглатывала. Тело охватывали приступы дрожи, словно внутри кто-то работал отбойным молотком, стремясь прорубить выход наружу.

– Гну, в чем дело? Если тебя это так волнует, я могу все прекратить…

Содрогания были подобны землетрясению, изо рта вырвался хриплый звук, похожий на «их».

– Тихо. – Он сжал ее ладонь. – Расслабься, позже обсудим.

– Это, – произнесла она уже более отчетливо, будто борясь со словами, рвущимися с языка.

– Сделай глубокий вдох и ничего не говори.

Он попытался воздействовать на нее, не предполагая, что она еще настолько уверена в своих силах, что считает возможным дать ему отпор. И несмотря на то, что уже давно старался не принимать все поступки и высказывания Глинис близко к сердцу, ее реакция ранила его. Он отсел на другой край дивана и скрестил руки на груди.

– Это, – вновь выдавила она из себя, а затем, словно убрав ограничительный заслон, позволила словам вылететь из глотки, как тошнотворному потоку, который невозможно сдерживать. – Это – все моя вина.

– В чем твоя вина, Глинис? – Холодный тон с оттенком снисходительности. – Я не вижу, в чем ты виновата.

– В этом! – Она похлопала руками по животу. – Во всем этом!

– В чем – во всем?

– Рак, химия! – Она больше не сдерживала слезы. – Я напросилась! Я сама все сделала!

– Не сходи с ума. Ты переволновалась…

– Заткнись! – заорала она, ударив руками по коленям. – Заткнись, заткнись, заткнись!

Она стремилась продемонстрировать ему же его собственную покорность. Когда он отсел от нее, она вновь обрела самоконтроль.

– В художественном училище, – говорила она, – ив досках для эскизов, в варежках, во многом другом в середине семидесятых, естественно, содержался асбест, это не было нарушением закона. Но дело в том, что я знала об этом и преподаватель знал. Профессор уже тогда была возмущена этим фактом. Откуда, ты думаешь, я знала с самого начала, что все они содержат асбест?

Он хотел сказать, что знать о чем-то еще не значит быть виноватым, но, памятуя о ее приказе заткнуться, промолчал. Вопрос можно считать риторическим.

– Так вот, та профессор, я до сих пор помню ее имя – Фрида Лютен. Она специально изучала этот вопрос. В начале первого семестра она собрала все предметы, не соответствующие нормам «здоровье и безопасность», и сложила в шкаф. Полки были подписаны: «Не использовать и не прикасаться». Она не хотела ими пользоваться, но и выбросить не могла. Представители «Фордж крафт» заявили, что готовят новое решение и училище сможет заменить старые вещи на более безопасные, современные образцы. Однако никаких действий компания не предприняла. Именно это решение и имел в виду Рик Мистик, оно давало основание для возбуждения дела. Шеп не мог больше сдерживаться.

– И ты говорила мне, что никогда не пользовалась материалами, содержащими асбест? После всего этого? Как ты…

– Я не закончила.

Шеп заставил себя замолчать.

– Ты должен понять, – произнесла она, переводя взгляд на Свадебный фонтан; потухший и безжизненный, он был похож на залежавшийся на полках магазина товар. – Или вспомнить. Что такое молодость? Ощущение того, что все предостережения и беспокойства пусты и не нужны тебе. Асбест был понятием абстрактным. Я была уверена, что вся эта шумиха – пустая болтовня, так же меня раздражало то, что, когда я в детстве съела всю вишню с упаковки мороженого с помадкой и никому не сказала, в доме устроили переполох. И еще ведь взгляды на то, что полезно для здоровья, а что вредно, постоянно меняются – раньше ругали сахар, предлагали использовать заменители, а теперь выясняется, что они еще хуже… Много людей относится серьезно к высказываниям о том, что хорошо, а что плохо? Тогда еще не было Интернета; я не могла завести в поисковой системе «асбест» и получить пятнадцать миллионов ссылок. Я понятия не имела об «уловках» производителей, о шахтерах, скончавшихся в 1930-м. А еще у меня совсем не было денег.

Она повернулась и многозначительно на него посмотрела.

– И?..

– Ах, не будь ты идиотом! Я украла эти вещи, Шепард! Я знала, что, когда окончу училище, надо будет открывать собственную мастерскую – ты прекрасно знаешь, оборудование для кузницы стоит кучу денег! Я решила: раз этими вещами не пользуются, никто и не заметит. Откуда еще я могу так хорошо знать название фирмы и помнить все цветочки на рукавицах? Я стащила целую коробку с полки «Не использовать и не прикасаться», взяла ее с собой, когда переезжала в Нью-Йорк и пользовалась всем этим в Бруклине годами! Это равносильно тому, если бы я выкуривала по две пачки сигарет в день, а теперь возмущалась, что у меня рак легких, ведь я прекрасно знала, что в этих вещах содержится, но все равно ими пользовалась, потому что жадничала!

Уф! Теперь на свой счет Шеп был спокоен. Он может объяснить Мистику, что жена слишком слаба, чтобы бороться. Таким образом они смогут избежать утомительного судебного разбирательства, идею которого он не поддерживал с самого начала.

Она не оттолкнула его, когда он сел рядом и обнял ее за плечи.

– Ирония судьбы, – пробормотал он. – Первое, что меня в тебе привлекло, когда мы познакомились, – твоя бережливость. Ты так торговалась, когда заказывала верстак, – он хихикнул, – того, что ты была готова заплатить, едва хватило на материалы. Но я сразу понял, что в лепешку расшибусь, лишь бы угодить этой женщине. Я никогда потом ни для кого ничего не делал бесплатно. Мне хотелось переспать с тобой, – прошептал он ей на ухо и сразу почувствовал эрекцию. – Я очень, очень, очень хотел тебя трахнуть.

– Не понимаю, как ты еще можешь спокойно со мной разговаривать, – сказала Глинис, и последние ее слова заглушила мягкая ткань его рубашки. Она заметила внезапную эрекцию, потянулась и слегка сжала бугорок на слаксах. Он провел рукой по ее плечу, так гладят любимое, но неумолимо стареющее домашнее животное, когда хотят приласкать. – Я же тебя во всем обвиняла. Не знаю, что на меня нашло. Было очень сложно осознать все, когда мне поставили диагноз… что это произошло со мной, потом операция, лечение… еще и собственную виновность принять было трудно. Это уже слишком. Мне казалось, ничего не было, и я не воровала коробку из шкафа. Я просто старалась… не корить себя за это. Вместо этого ругала тебя, обвинила тебя во всем – ты был рядом – ты сильный, я была уверена, ты вынесешь, в отличие от меня, – получалась правдоподобная история, которую можно было рассказать людям… Да, это нечестно, не представляю, сможешь ли ты меня простить.

– Я не просто с тобой разговариваю, – прошептал он, целуя ее в макушку. – Ты рассказала мне правду, и это приятно. Мне стало легче, я могу больше не мучиться, что из-за меня ты вынуждена страдать… – впрочем, произнести это вслух было не так просто, горло сдавило, – когда обнимаю тебя, вернувшись с работы.

Шеп рассуждал, ощущая непривычное напряжение в паху, и наслаждался своим положением, оно позволяло ему вновь почувствовать себя молодым, женатым мужчиной, но в этот момент зазвонил телефон. Он решил не отвечать, но вспомнил, что у него есть сын, поздно возвращающийся из школы. Его родители и без того больше года уделяют ему мало внимания, но ведь могут, по крайней мере, снять трубку.

Это был не Зак. Узнав голос на том конце провода, он поднял палец и посмотрел на Глинис, вскинув брови, словно извиняясь. Со стороны она показалась ему такой изнуренной, что ей будет даже приятно посидеть одной несколько минут, пока он разговаривает. Он незаметно выскользнул в холл. Речь в трубке продолжалась, и он испугался, что крики ужаса станут слышны в гостиной, поэтому поспешно вышел на веранду. На улице было холодно, но страх, сковавший все внутри, был таким ледяным, что температура крови стала в одно мгновение не выше температуры воздуха, как у рептилий, способных приспосабливаться к внешней среде.

Было бы справедливо сказать, что Шепард Армстронг Накер вернулся в гостиную совершенно другим человеком. Воспоминания о приятных моментах супружеской жизни, от которых мало что осталось в настоящем, заставили его принять решение любым способом оградить жену от полученной информации, что и стало главным из произошедших в нем изменений. С того момента, как он прочитал подробно о ее болезни в Интернете, тщательно храня это впоследствии в себе, как личную боль, он столько раз скрывал от нее и результаты томографии, и выводы врача, что оберегать Глинис от неприятных новостей вошло у него в привычку. Из-за этой постоянной недосказанности он чувствовал себя лгуном в собственном доме.

Но до этого звонка он никогда не вел себя бесчестно с посторонними людьми. Он всегда честно заполнял налоговую декларацию, аккуратно указывая все, что должен. В отличие от его более легкой на руку жены он никогда не украл у Погачника ни гвоздика; он честно подписал договор с «Твилайт Гленс», связав себя обязательством, что будет своевременно вносить ежемесячную плату и не позволит себе взвалить на дирекцию проблему продажи дома против воли собственной сестры ради необходимости покрыть долг.

Десятки лет он выслушивал нотации друга, какой он болван, настоящий страдалец – синонимами этому слову можно считать «лопух», «козел отпущения», «дурак», «раб», «осел» и «подхалим», все зависит от настроения говорящего. Возможно, Шеп и понимал, что не всегда его налоговые выплаты идут на то дело, которое он бы одобрил, но большая часть витиеватых тирад Джексона не доходили до слушателя. Он относился к ним как к развлечению, веселой пустой болтовне, чтобы заполнить тишину во время прогулок по парку.

Сейчас они стали единственным наследством, которое оставил им его лучший друг. Помимо двух детей – один ребенок болен, второй толстый, – жены, чье сверхъестественное хладнокровие и выдержка в результате лопнули, воспоминание о диатрибах – вот что осталось от Джексона. Он поступил так ради них, живущих. Впервые в жизни Шеп Накер испытал гордость за друга.

Глинис лежала, свернувшись, на краю дивана. Он опустился рядом на колени.

– Гну, – сказал он, взяв ее за руку, – сядь, пожалуйста. Вот так. И прошу меня выслушать. Смотри мне в глаза, хорошо? Вот так. Я на тебя не злюсь. Я понимаю, как тебе было тяжело столько лет хранить тайну. Но у меня тоже есть один секрет. И мне тоже сложно держать его в себе.

Он подождал, пока они встретятся взглядами.

– Ты знаешь, что, продав «Нак на все руки» и получив прибыль от инвестиционного фонда, мы жили очень хорошо, так? Это позволило мне сделать заявление, что я уезжаю на Пембу, с тобой или без тебя. У нас были деньги. Да, я выбрал неудачный момент, мягко говоря. Но, Глинис, твое лечение стоило огромных денег. Лечение в «Каламбиа» не покрывается страховкой. Я старался оградить тебя от таких подробностей, чтобы ты могла заниматься только своим здоровьем. Но пришло время открыть карты.

Мы разорены, Глинис. С восемнадцати лет я – мы с Джексоном – работали более шестидесяти часов с неделю, создавая компанию с нуля. Даже после продажи я – мы с Джексоном – старались заработать, хотя превратились в простых служащих, да еще ненавидимых хозяином, он просто с трудом нас переваривал. Мы с тобой никогда не жили в роскоши, прости меня за то, что я не приглашал тебя в ресторан даже тогда, когда у тебя было настроение и аппетит. Но все, что я накопил, все, что нам удалось сэкономить, – этого больше нет, Глинис. Мой счет в «Мерил Линч» почти опустошен. Он будет закрыт, как только я оплачу аренду за следующий месяц, но даже если я не заплачу за дом, оставшихся денег не хватит на химию.

И еще кое-что, о чем я не говорил тебе: меня сегодня уволили, Глинис. У меня больше нет работы. Я не получу зарплату, но хуже всего то, что у тебя больше нет страховки. Я думал о «кобре», но и на это у нас нет средств. Так что следующий счет за химию я должен буду оплачивать полностью, а если ты не застрахован, они обязательно выставят сумму раза в два выше. Мы будем вынуждены объявить себя банкротами. Надеюсь, ты понимаешь, что я при этом чувствую. Мне очень неприятно, но, кроме того, я еще невероятно зол.

Его рассказ о финансовом положении их семьи, кажется, не произвел на нее впечатления, а вот слова о том, что он разозлился, вызвали больший интерес.

– Я, я, – бормотала она. – Что ж, дело во времени.

– Джексон. – Шеп замолчал, чтобы взять себя в руки. Он не хотел плакать или хотел, но не мог объяснить ей сейчас почему. Как сложно произнести его имя, хотя сказать об этом он обязан. – Джексон не может справиться с окружавшей его несправедливостью. Она его поглощает. И это ужасно. Но его взгляды на жизнь совершенно ненормальные. Если ты играешь по правилам, а остальные нет, ты оказываешься в дураках. Ты пытаешься справиться с обстоятельствами, сложившимися в твоей жизни, и люди думают, что ты так же справишься с их проблемами. Джексон до посинения доказывает, что таких, как мы с ним, обычно просто используют. И мы наказаны. При продаже «Нака» я заплатил налоговым службам двести восемьдесят тысяч долларов. Если подсчитать общую сумму, которую я перечислил этим сукиным сынам за всю жизнь, получится что-то около двух миллионов баксов. И это все тому же правительству, которое не купит даже тайленол моей больной жене. Им плевать и на моего отца, хотя он всегда исправно платил налоги. Джексон прав. Это бесчестно. Он не хотел, чтобы мы и дальше терпели. Может быть, единственное, что можно сделать для друга, – хоть раз его выслушать, – хоть раз отнестись к сказанному серьезно, так, мне стыдно признаваться, как я никогда не поступал.

Шеп использовал только настоящее время: «Джексон не может», «Джексон доказывает», это звучало естественно, но было лишь маскировкой. Прошли годы, прежде чем отец смог произнести фразу: «Мама была отличной кулинаркой» или «Она работала не покладая рук». Хотя употребление прошедшего времени по отношению к тому, чего не существует в настоящем, было правильно с точки зрения грамматических правил.

– Конечно, отец сказал бы, что это всего лишь деньги, – продолжал Шеп. – Возможно, и ты так думаешь, поскольку единственное, что представляет сейчас для тебя ценность, – это твое здоровье. Но я не могу защитить тебя без денег, не смогу поддерживать температуру в доме на уровне девяноста градусов в феврале или возить тебя в больницу на машине. Кроме того, не хочу показаться «циничным», но с тобой все может случиться. Как я буду жить потом? Как буду воспитывать твоего сына? Я старался изо всех сил заботиться о тебе, но сейчас я хочу получить кое-что взамен.

– Ты хочешь, чтобы я вернулась на фабрику и продолжила делать формы для зайцев?

Он улыбнулся. Люди получали Пулитцеровскую премию и за меньшие достижения, чем способность сохранить чувство юмора в подобной ситуации.

– Что-то в этом роде, – сказал он. – Вспомни, как-то я осмелился сказать тебе, что надеюсь хоть на небольшой вклад с твоей стороны в нашу копилку. Именно сейчас настал момент, когда ты можешь это сделать. Ты можешь нас спасти. Снести золотое яичко. Огромное золотое яичко.

– Но у меня его нет.

– Я обдумал все, что ты мне сейчас сказала. Ты была предупреждена об опасности товаров в художественном училище, и они были изъяты из употребления до того, как ты начала работать. Ты великолепно знала, что в них содержится асбест. Ты отлично представляла себе, каковы могут быть последствия работы с асбестом. И ты стащила коробку, несмотря на предостережения учителя, которая была предупреждена служащими «Фордж крафт». Думаю, ты права, если об этом узнают юристы, мы проиграем дело и потеряем огромную компенсацию.

Но училище закрылось много лет назад. Даже если Фрида Лютен и преподавала где-то еще, она наверняка уже на пенсии, кто знает, где она теперь. Твои одногруппники тоже не привлечены к этому делу. Возможно, Петра что-то и помнит, но она твоя подруга и будет молчать. Никто, кроме нас с тобой, не знает, что произошло на самом деле. Так вот, я хочу, чтобы ты завтра дала показания, и вложила в них все оставшиеся силы. И еще. Я хочу, чтобы ты солгала.

Дача показаний, начавшаяся ровно в девять часов следующим утром, продолжалась четыре часа. Шеп сидел на стуле около стены, в то время как Глинис заняла место во главе овального стола; даже если бы он и хотел помочь ей или взять перерыв, то не имел такой возможности. Ее явно смущала стоящая слева камера на треноге, готовая зафиксировать смущение, растерянность, даже отведенный от адвоката взгляд или малейшую оговорку. «Фордж крафт» представляла группа из пяти юристов, мужчин, что сразу показалось подозрительным. Глинис перечислила названия предметов и материалов, которыми пользовалась, детально описывая, как и для чего их применяли, и юристы сразу перешли к вопросам.

Шеп заранее узнал из Интернета, что Рику Мистику чуть больше тридцати, что вызывало недоверие, он казался Шепу почти ребенком; если он и дальше будет сомневаться в способностях всех, кто моложе его, то не сможет вообще никому доверять. Мистик обладал правильными чертами лица, что хорошо бы смотрелось на экране, только когда к нему подошла женщина, обутая в туфли без каблуков, Шеп заметил, что он невысокого роста. Кроме случаев, произошедших с другими людьми, он еще и испытывал чувство причастности к делу лично, поскольку его дядя умер из-за асбеста. Одного взгляда на респектабельный костюм и стрижку, сделанную у модного дизайнера, было достаточно, чтобы понять, что молодой человек движим не только мыслями филантропического толка, и Шеп решил, что они будут использовать в своих интересах алчность Рика Мистика, как использовали и эгоизм Филиппа Гольдмана. В конце концов, альтруизм – последнее в списке качеств, побуждающих человека к реальным действиям.

Словно в подтверждение предубеждений Шепа относительно молодого поколения и мыслей о том, что их адвокат – всего лишь декорация, Мистик два-три раза успел вставить слова «вроде» и «как бы». Похоже на словесный тик, довольно распространенное явление в наши дни. Однако подобная манера создает впечатление раздражающей неопределенности, уклончивости утверждений, неуверенности, подчеркивает всю сложность четкого формулирования. Стол он не называл просто «коричневый», а «как бы коричневый», и что это за цвет? Это могло привести и к составлению неверной картины произошедшего у юристов, поскольку подобная профессиональная неточность позволяла ему сказать, например в случае с Глинис, такую несуразицу, что она стала «как бы неработоспособной из-за болезни». Шеп беспокоился, что с такой квалификацией, таким формулированием, когда значение существительного и прилагательного может быть истолковано по-разному, они неминуемо потерпят поражение.

– Нет, я не могу работать, – ответила Глинис. Она говорила утвердительно, подтверждая каждое слово приступом кашля и паузой, чтобы перевести дыхание. – Я пыталась, но не могу сконцентрироваться даже для того, чтобы посмотреть «Все любят Раймонда», поэтому переключила телевизор на кулинарный канал. У меня хватает сил лишь на рецепт «козий сыр на шпажках».

– Вы можете описать свое состояние, – сказал Мистик, – вроде того, когда вам как бы плохо?

– Меня очень часто тошнит, – ответила она. – Тяжело дышать. Честно говоря, мне сложнее поднять стакан с водой, чем раньше отзаниматься целый час аэробикой. У меня практически нет возможности остаться одной в самом прямом смысле. В мое тело постоянно вонзают иглы, засовывают трубки в горло и прямую кишку. Моя жизнь – одно сплошное насилие. А я привыкла любить свое тело. Всего год назад мне было пятьдесят, я была красивой женщиной. Сейчас я себя ненавижу, себя и свое тело. Оно вызывает ужас. Такое впечатление, что мне глубоко за восемьдесят.

Из всех присутствующих только Шеп был способен понять, каких моральных сил ей стоило сделать такое заявление.

Затем юристы принялись задавать вопросы, всячески пытаясь найти дыры в ее свидетельских показаниях. Они ссылались на список других продуктов, с которыми она могла работать во время обучения в художественном училище, но она твердо стояла на своем: неужели она похожа на женщину, способную по собственной воле обречь себя на такую жизнь в изоляции?

Ссылаясь на теорию о легкости передачи волокон от человека к человеку, они выдвинули ту же версию, что и их первый онколог, поэтому привели перечень материалов, с которыми работал ее муж, например асбестосодержащий цемент. На это Глинис ответила, что если говорить о роли Шепа в работе, то ее можно назвать административной, и насмешливо добавила, что никогда не позволяла себе прикоснуться к мужу в те времена, когда он строил дома, она так и сказала: «Прежде чем он примет душ». Более того, она сказала, что эта версия о способе заражения слишком запутанная.

– Помните о принципе «бритвы Оккама»? Самое простое объяснение – самое верное. Я нашла точную формулировку в Интернете: «Не следует привлекать новые сущности без самой крайней на то необходимости». Поэтому не стоит пытаться в дальнейшем прорабатывать версию, связанную с моим мужем – который, кстати, не заболел раком, – и пытаться доказать, что поскольку он работал с асбестом, то принес его частички на одежде, они попали на мою одежду, а потом и внутрь, притом что я сама по роду деятельности была связана с асбестом.

Юристы только усмехнулись и заявили, что она училась так давно, что наверняка не помнит не только названия материалов и приспособлений, которыми пользовалась, но и названия марки.

– Напротив, – сказала Глинис, тем тоном, который всегда так раздражал и одновременно веселил ее мужа. – Я тогда только начала учебу и вдохновенно постигала все новое. Пожалуй, тот период был самым ярким в моей жизни. – Она опять закашлялась. – В противоположность теперешнему. Это сродни первой влюбленности. И я тогда действительно влюбилась. В металл.

Шеп не раз сталкивался в жизни с подтверждениями весьма точного афоризма о том, что «мы убиваем тех, кого любим»; но с обратным эффектом не приходилось встречаться никогда, чтобы то, что ты любишь, тебя и погубило.

– Также, – продолжала Глинис, – в мастерской хранились каталоги «Фордж крафт», журналы и книги по теме, они лежали на полке рядом с перфоратором. Я любила их просматривать, поскольку уже тогда собиралась открыть собственную студию после получения диплома. Помню, как меня поразили высокие цены. Я очень переживала, что никогда не смогу себе купить собственную шлифовальную машинку и набор молотков. Дело в том, что «Фордж крафт» в те времена монопольно владела рынком оборудования для кузниц, поэтому могла устанавливать заоблачные цены. И «Сэгваро» закупало все только у «Фордж крафт», выбившей всех из соревновательной борьбы.

Но все же больше всего Шеп был поражен выдержкой Глинис, с какой она отвечала на вопросы, целью которых было, казалось, невероятное – оценить в долларах человеческую жизнь. В конце весьма продолжительного, словно поджаривание на вертеле, испытания они спросили Глинис о том, сколько она зарабатывала в год кузнечным делом, и она назвала весьма скромную цифру. Однако самым постыдным было то, что юристы пожелали узнать, что входило в ее обязанности, когда она родила Зака, сколько блюд в неделю она готовила и даже как часто стирала. Они соизмеряли жизнь его жены с тем, сколько белого и цветного белья она загружала в машину. Бодрые ответы Глинис на эти унизительные вопросы стали воплощением стойкости, которую Шеп не смог бы проявить на месте жены. По старой привычке, выработанной за десятилетия, он подумал: «Не могу дождаться, когда расскажу Джексону, какой это был цирк», даже не сумев себя остановить.

Глинис была великолепна. Она ни разу не запнулась и не позволила заставить себя ошибиться, с высоко поднятой головой встречая каждый новый вопрос. По совету Мистика она воздержалась от косметики, и укор на ее лице с впалыми щеками, серовато-синими губами, без единой волосинки в тех местах, где на лбу проходила линия тюрбана, был лучшим свидетельством для обвинительного акта, чем сказанное ею. Только когда процедура была завершена, юристы обвиняемой стороны смогли убедиться, как слаба Глинис, она позволила себе опуститься на блестящую поверхность полированного стола, растечься, словно лужица пролитого чая. Она была настолько изможденной, что шла к машине, почти повиснув на Шепе.

– Ты была неподражаема, – прошептал он.

– Я сделала это для тебя, – бросила она в ответ. – Знаешь, мне понравилось лгать.

Когда они добрались до дома, ее способность держаться с достоинством была исчерпана, но она собралась с последними силами и отказалась, чтобы он отнес ее наверх на руках. Вместо этого она поползла по лестнице, цепляясь за перила. Преодоление пятнадцати ступеней заняло полчаса.

Шеп неоднократно оставлял сообщения на мобильном телефоне Кэрол в перерывах во время дачи свидетельских показаний; она не ответила ни на один его звонок. Когда Глинис добралась до второго этажа и заснула, он вновь попробовал дозвониться, и, наконец, Кэрол ответила. Предыдущим вечером, когда сообщила ему новость, Кэрол была в истерике, сейчас же она была в ступоре. К счастью, подобное ее состояние позволяло беспрепятственно обмениваться информацией. Она находилась на кухне с Фликой.

– Я никогда его за это не прощу, – глухо сказала Кэрол. – Повел себя как обиженный ребенок. Неудивительно, что у девочки немедленно начался приступ. Она не способна справиться с таким потрясением, – продолжала Кэрол. – Она не умеет выдерживать стресс. В школе у нее ничего не получается, она буквально разваливается на части. Можешь себе представить… С Фликой вчера творилось что-то страшное: давление, рвота – со мной тоже чуть не случился припадок, – но это стало в определенной степени облегчением. Я сосредоточилась на дочери, помочь которой стало важнее, чем пережить поступок Джексона. Возможно, я всегда ее для этого использовала… Вначале для сплочения семьи, совместных планов, потом для того, чтобы отвлечься… Мы сосредоточивались на проблемах Флики, чтобы избежать общения друг с другом.

Поспешно доставив Флику в «Нью-Йорк методист», Кэрол позвонила Хитер, которая еще была в школе. Она настояла, чтобы младшая дочь приехала прямо в больницу, где они все втроем провели ночь. Флике стало лучше, и сегодня вечером ее должны выписать. Кэрол планировала остановиться с девочками у соседей. Тем временем, по рассказам тех же соседей, приехала полиция и медики. Совсем неудивительно, что Кэрол отказывается при любых обстоятельствах заходить в дом. Шеп обещал при первой возможности подъехать туда и передать им одежду, лекарства для Флики, может, компьютер Кэрол. Из всех оказанных им за долгие годы услуг близким друзьям эта, пожалуй, была самой щедрой.

Кэрол охарактеризовала соседей как людей великодушных, но она никогда не была с ними близка – их отношения ограничивались обменом друг с другом пирогами по праздникам и просьбами переставить машину – Шеп стал умолять ее вместо того, чтобы беспокоить соседей, привезти оставшуюся часть их семьи в Элмсфорд. Комната Амелии была свободна, а в гостиной можно устроиться на диване. Он также признался, что до сих пор ничего не рассказал Глинис. Но добавил, что он что-нибудь придумает, хотя и не очень в это верил.

– Ты справишься, – сказала Кэрол, если бы голос можно было описать с помощью цветов, он бы назвал его «пепельным». – Просто все ей расскажешь. Быть больной не значит быть глупой или несмышленой, как маленький ребенок. Спроси Флику. Джексон тоже был для Глинис другом, и она имеет право знать. Если я смогла сказать дочери… – она сделала паузу, – ты сможешь рассказать жене.

– Думаю, – произнес он, – это сделает событие… совершенно реальным.

– Оно и было реальным, – нервно сказала Кэрол, – совершенно реальным.

– Мы с Джексоном вчера долго гуляли. Я просто обязан был что-то заметить. Но я был слишком погружен в собственные проблемы. Единственное, что я отметил тогда, – он казался на удивление умиротворенным. Философствовал. Честно говоря, в тот момент, впервые за все время, что его знаю, он производил впечатление человека, которого все достало. Может, если бы я присмотрелся внимательнее, то понял бы намек.

– Вот так люди обычно и поступают, – сказала Кэрол. – Задумываются о прошлом и все берут на себя. Джексон всегда настаивал на «персональной ответственности» каждого человека. Поэтому если кто и виноват, так это он сам. Он и… – Она вздохнула. – Нет желания сейчас об этом говорить, но и я.

– Ты ведешь себя как он.

– Это наказание.

Шеп вновь стал упрашивать ее приехать в Элмсфорд, и она сдалась. Они решили, что ей лучше будет приехать с девочками часов в девять этим же вечером. Сегодня днем Шепу еще предстояло встретиться с Филиппом Гольдманом и поговорить в отсутствие своей великолепной, но ставшей в последнее время несколько странной жены.

– В чем дело? – спросил Шеп, входя в кабинет Гольдмана. – Вы хотели поговорить об экспериментальном препарате?

Врач всегда выражал свои мысли бурно; небольшой офис был ему мал, у него вошло в привычку класть ноги на край стола и откидываться в кресле, чтобы потом, чуть подпрыгнув, податься вперед и чертить на клочках бумаги схемы, словно в подтверждение сказанного, одновременно жестикулируя. Но сегодня неукротимая энергия угасла, норовистость сменилась нетерпением. В его мелких движениях карандашом, легком по-трясывании коленом не было динамики привычного театрального действа, от чего в большой степени зависела его привлекательность. Неожиданным образом стало более заметно его выразительное брюшко и слишком близкое расположение глаз. Филипп Гольдман уже не казался красивым.

– Он называется перитоксамил, – сказал врач. – Также известен как…

– Кортомалофрин, – с горечью закончил Шеп.

– Повторите?

– Не обращайте внимания. Это шутка.

– Препарат проходит третью стадию проверки и уже показывает прекрасные результаты. Не у больных мезотелиомой, но возможно, он способен помочь и им, так же как и пациентам с раком кишечника. Боюсь, ваша жена не сможет принять участие в эксперименте, но…

– Вы хотите сказать, она слишком тяжело больная? – Шеп опять перебил доктора. – Что она в любом случае не жилец, поэтому лишь испортит статистику.

– Это слишком грубо. Но раз вам так угодно.

Гольдман окинул мужа своей пациентки нервным взглядом. Шеп Накер всегда был понятливым, с ним было очень легко разговаривать. Однако в своей практике он сталкивался с разной реакцией на медицинские заключения, агрессивное восприятие было, пожалуй, самым распространенным.

– Дело в том, – сказал Гольдман, – что мы не имеем права назначать препарат из жалости и сострадания. Это означает, что традиционные способы лечения исчерпаны. Это очень рискованно, но другого пути у нас нет. Откровенно говоря, в создавшейся ситуации нам уже нечего терять. Но есть один минус.

– И вас он расстраивает. Гольдман грустно улыбнулся:

– Это не побочные эффекты. Поскольку это средство еще не одобрено Управлением по контролю над лекарствами, оно не будет оплачено страховой компанией.

– Уф, и сколько стоит этот новый змеиный яд?

– На весь курс? Около ста тысяч долларов. К счастью, форма выпуска – капсулы. Миссис Накер не придется приезжать на процедуры.

– Сто штук. Говорите «нечего терять»? Боюсь, у нас с вами разные представления о больших суммах. Для меня это целое состояние.

Гольдман был изумлен:

– Но речь идет о жизни вашей жены… – Доктор посмотрел на него с беспокойством. – Смею заметить, что деньги в подобных ситуациях играют далеко не первую роль, если вообще играют.

– А если скажу, что играют, значит, я животное, да? Я должен со всем согласиться: «Да, доктор, разумеется, делайте все, что в ваших силах, ударьте кухонной раковиной – платиновой раковиной – по этой заразе, потому что я люблю свою жену и деньги меня не волнуют». С чего вы взяли, что у меня есть эти сто штук?

– Существует возможность взять кредит. Мистер Накер, я понимаю, у вас стресс, но я встревожен вашей воинственностью. Вы забыли, что мы с вами на одной стороне? И у вас, мистер Накер, и у всего персонала клиники одни цели.

– Разве? Чего же вы добиваетесь?

– Это же очевидно. Я пытаюсь продлить жизнь вашей жены, насколько это возможно.

– Значит, вы не на нашей стороне.

– Хм, каковы же ваши цели?

– Завершить ее страдания как можно скорее.

– Решение остается за миссис Накер, но, когда я говорил с ней о перитоксамиле, она с воодушевлением отнеслась к моему предложению попробовать. Несомненно, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы ей было хорошо. Но говорить о… О том, что основная цель – «облегчить ее страдания» – означает сдаться.

– Отлично. Я сдаюсь, – заявил Шеп. – Я вынужден признать, что мезотелиома слишком серьезный противник. Это действительно была тяжелая битва. – «С погодой», – добавил он про себя. – Возможно, пришло время опустить руки.

Что же касается моей жены, уверен, она готова испробовать все. Но все же не ей принимать решения, поскольку не она будет за это платить.

Гольдману было неловко вести подобные разговоры. Он старался смотреть в сторону, однако даже не пытался придать лицу выражение, способное скрыть разочарование, и нервно постукивал пальцами по панели портативного компьютера. Шеп решил, что выносить вердикт, руководствуясь лишь стоимостью лечения, проще говоря, думая о деньгах – «всего лишь деньгах», как сказал бы отец, – грубо, оскорбительно и должно быть чуждо для врача.

– Хочу быть с вами предельно откровенным, мистер Накер. Это лекарство – наша последняя надежда.

– Вчера я был уволен, мистер Гольдман. У меня больше нет работы.

Почти неуловимое и все же различимое изменение в манере врача не ускользнуло от Шепа.

– Сожалею.

– Не сомневаюсь. Я постоянно опаздывал, а порой и вовсе пропускал работу. Из-за болезни жены мгновенно увеличились страховые взносы для владельца фирмы. Как бывший хозяин компании, я могу сделать вывод, что это был хитрый бизнес-план по выживанию меня.

– Понимаю, как это ужасно, к тому же на фоне вашего горя.

– Я стал популярен именно благодаря своему умению понимать, – сказал Шеп. – В результате моего раннего ухода на пенсию я лишился надежды на то, что страховая компания заплатит сотню штук за «птеродактиля», или как он там называется, и еще оплатит ваши счета.

– Ясно, – сказал Гольдман. – Из этого я могу заключить, что ваши личные сбережения практически исчерпаны.

– Практически? Можно и так сказать.

– Это все объясняет, я понимаю причину вашей несколько агрессивной реакции на мои слова.

– Нет, вы даже не понимаете. Увольнение – лучшее из случившегося со мной за последний год. Но вы правы, я немного раздражен. Я наконец осознал, что вы за люди. Какова ваша стратегия. Вы проводите пациента через все способы лечения по списку, поддерживаете в нем уверенность в успехе, заставляете позитивно смотреть на вещи, никогда не произносите слово «смерть». Моя жена, например, никогда не упоминала о смерти. Честно говоря, даже не могу припомнить, когда последний раз слышал это слово на букву «с». Никто в вашем бизнесе не должен дать понять, что опускаются руки и он не способен ничего изменить, до тех пор, пока сохраняется маленькая, малюсенькая возможность, использовав новую методику лечения, продлить человеческую жизнь еще на несколько дней. Вы просто действовали по стандартному сценарию. Неужели мы не можем хоть раз, поскольку здесь нет Глинис, поговорить без притворства? Вы не верите в то, что этот «экспериментальный препарат» окажет какое-то воздействие, так ведь?

– Я признался, что шанс невелик.

– Каков же? Один к пятидесяти? Вы бы своими деньгами рискнули?

– Это сложно. Скажем так, перспектива весьма отдаленная.

– Я бы не поставил на «отдаленную перспективу» и сотню баксов. А вы?

Гольдман предпочел промолчать.

– Далее, давайте обсудим другую вашу фразу: «Я предпочитаю не делать долгосрочных прогнозов». Вы специалист по мезотелиоме, и знаете о ней больше, чем кто-либо в этой стране. Так скажите мне: сколько ей осталось?

Выражение лица Гольдмана напомнило ему, как в детстве он повалил на землю Джеба, сел ему на грудь и прижимал обе руки к земле до тех пор, пока друг не закричал: «Дядя!»

– Месяц… Или недели три…

Шеп отпрянул, словно получил удар в живот.

– Я понимаю, это тяжелый удар, – мягко продолжал Гольдман. – Мне действительно очень и очень жаль.

Три недели были тем сроком, который Шеп и сам отвел Глинис, но услышать это от врача было очень болезненно. В такой ситуации невозможно оставаться агрессивным и грубым. Шеп Накер отчетливо понял, что после этой встречи закончится период его жизни, когда он мог позволить себе такое поведение.

Когда Шеп пришел в себя, врач прервал затянувшееся молчание:

– Я помню всех своих пациентов и могу с уверенностью заявить, что ваша жена единственная проявила поразительное мужество. Она была стойким бойцом.

– Приятно слышать, я так понимаю, вы хотите сказать ей комплимент, но… Такие рассуждения…

Шеп встал и подошел к коврику у двери.

– Бойцом. Преодолевающим трудности. Словно она на время стала частым посетителем интернет-форума, приверженцы которого живут под девизом: Никогда не сдаваться. Не сдаваться. Не отступать. Во что бы то ни стало пройти последнюю милю. Посторонний человек может решить, что они организуют День спорта в школе. Доктор Гольдман, моя жена очень упорная! Она истинный перфекционист – по этой причине, как ни странно, она и не реализовалась в профессиональном плане, – никогда не позволяла снизить планку. Она так старалась – как же случилось, что у нее ничего не вышло? Да еще и вы прекращаете лечение. Это не бег в мешках, это война. Война с раком. А оружейный арсенал… Вы внушили ей, что она может стать хорошим солдатом, отличным бойцом. Если ей становится хуже, значит, она что-то сделала не так, проявила недостаточно храбрости на поле боя. Я понимаю, хотели как лучше, но в результате ее ждет бесславный конец – смерть. Поражение. Ее личное поражение. – Шеп впервые признался в этом и перед самим собой.

– Военная терминология – всего лишь метафора, – сказал Гольдман. – Разговор на медицинские темы на том языке, который понятен и непрофессионалу.

– Для Глинис ваше «восхищение ее стойкостью» звучит как обвинение в том, что ей не становится лучше. Разве вы не видите? Именно поэтому она никогда не откажется продолжать борьбу. Поэтому я не могу… не могу ни о чем с ней говорить.

– Я не вижу причин, по которым ей стоит отказываться от «борьбы». Глинис – миссис Накер – не унывает только благодаря своему упорству. Я немного ее знаю, поэтому прошу вас, чтобы высказанный мной прогноз остался между нами.

– Еще один секрет, – печально вздохнул Шеп, опускаясь на стул. – Хотя это чертовски большой секрет.

– Я забочусь о том, как ваша жена проживет оставшееся время. Не хочу, чтобы она падала духом.

– Думаете, она ничего не поймет? Не узнает, что происходит в ее собственном теле?

– Вам покажется странным, но это возможно. Все же я посоветовал бы вам связаться с ее семьей и друзьями. В любом случае речь идет о днях или неделях, но никак не о месяцах. Они не должны опоздать проститься с ней.

– Что хорошего в том, чтобы приехать попрощаться и не иметь возможности попрощаться?

– Пардон?

– Если мы ничего не расскажем Глинис, никто не сможет с ней проститься.

– Порой услышать «аста ла виста» легче. Иногда мы говорим: «Увидимся!», хотя никогда больше не встречаемся.

– Думаю, – неохотно кивнул Шеп, – вы правы. Глинис не захочет услышать слова прощания. Как, впрочем, и все остальное.

– Пожалуй, я могу понять, почему вы предпочитаете отказаться от перитоксамила. Но она очень ждет начала лечения. Если вы беспокоитесь о ее психологическом равновесии и хотите помочь ей продержаться на плаву, я могу выписать плацебо.

И Глинис будет похожа на двенадцатилетнюю девочку, принимающую кортомалофрин. Мысли о том, что последние дни жизни его жены будут окутаны паутиной лжи, расстроили его больше, чем можно было ожидать.

– Возможно. Я вам сообщу.

– А пока обязательно информируйте меня о ее состоянии и звоните, если понадобится совет, как ее успокоить.

– Я знаю, что вы можете сделать, – сказал Шеп, низко опустив голову. – Я не позволю, чтобы она умирала в больнице, и хочу избавить ее от боли, которой она уже вытерпела немало. Мне нужно что-то, чтобы облегчить ей конец.

– Конец не может быть приятным, напротив. Профессионалы справятся с этим лучше, чем вы. Они знают, как ее успокоить.

Неоднократно повторенное слово резало слух. Шеп даже подумал, что с медицинской точки зрения у слова «успокоить» есть другое значение.

– Вы уверены, что не передумаете насчет больницы? – настаивал врач. – Вы справитесь?

– Да. И я не сомневаюсь, если Глинис будет готова к тому, что неминуемо должно произойти, она согласится со мной.

– Использование обезболивающих препаратов строго контролируется управлением. Я не имею права по собственной воле раздавать таблетки, поскольку они могут вызвать зависимость.

– Правительство беспокоит, что моя жена на смертном одре станет наркоманкой?

Гольдман вздохнул:

– Полагаю, дело не только в рациональности… – Он закусил губу. – Это немного рискованно, но… Я дам вам рецепт на жидкий морфин. Это несложно. Всего несколько капель на язык, когда она…

– Будет пребывать в беспокойстве, – произнес Шеп с прежней грустью в голосе. Он встал. – Спасибо. Прошу извинить за мой тон – я не хотел показаться неблагодарным.

– Я знаю, что вы нам благодарны, мистер Накер. И приношу свои извинения, что не смог сделать большего для вашей жены. Мы испробовали все возможное, как вы знаете. Мезотелиома – страшная, смертельная болезнь. Недаром в переводе с греческого «асбест» означает «неугасимый». Вы сами мастер и должны понимать: в ящике столько разных инструментов.

Они обменялись рукопожатиями, и Шеп собрался уходить, но в дверях остановился:

– И еще. Операции, химиотерапия, переливания крови, дренаж, МРТ… Согласно моим записям, счет за лечение Глинис превысил два миллиона долларов. По-вашему, это справедливо?

– Вполне реально, – заключил врач.

Уняв свое упрямство, Шеп промолчал, но подсчитал, что они тратили приблизительно 2700 долларов в день, и подумал, что Глинис готова была сама заплатить такие деньги, чтобы избежать хоть одной процедуры. Конечно, он не мог поручиться за весь ужас, пережитый во время болезни, оставившей ее один на один со смертоносным аппаратом, но что было для нее страшнее, сам рак или его лечение, – вопрос спорный.

– Так что же мы купили? Сколько времени?

– Думаю, мы продлили ее жизнь месяца на три.

– Извините, мистер Гольдман, – сказал Шеп, прежде чем закрыть дверь. – Это были не самые приятные три месяца.

Вернувшись в Элмсфорд, Шеп обнаружил для себя сообщение от Рика Мистика с номером его домашнего телефона. Кэрол с девочками должна была приехать только через час, поэтому он решил не откладывать разговор и позвонил сразу же из кабинета, предусмотрительно закрыв дверь.

Рик ответил мгновенно:

– Они хотят договориться. Любопытно, не «как бы договориться».

– Достаточно быстро.

– Такие вопросы могут решаться годами, но если они начинают шевелиться, то могут изменить жизнь человека за один день. Готов поспорить, люди из «Фордж» были под впечатлением ответов вашей жены. И еще их поразило – ее состояние.

– Хотите сказать, они боятся, что она…

– Да. В таком случае сумма выплат может стать как бы огромной, просто заоблачной. Вы их вроде как бы напугали.

– Что они предлагают?

– Один миллион двести тысяч долларов.

Разделить двенадцать на три было просто, подсчитать оставшуюся сумму после отчислений трети Мистику тоже; Мистик получит больше денег, чем правительство получило от него, когда он продал «Нак» и вынужден был выплатить им непредвиденный гонорар.

– Что вы посоветуете?

– Ну, если вы доведете дело до суда, принимая во внимание все обстоятельства, полагаю, вы смогли бы удвоить сумму. Со своей стороны считаю необходимым предупредить вас, что дело будет слушаться в суде присяжных. Это как бы довольно жестокое испытание. На них возложена большая ответственность, весь процесс будет состоять из попыток оценить ваш брак. В долларах. Их целью будет доказать, что вроде как ваш брак был как бы дерьмовым. А как бы такой брак, в отличие от брака благополучного, не заслуживает большой компенсации.

– Какое им дело до того, как я жил с женой? – Спохватившись, что употребил прошедшее время, Шеп похвалил себя, что не забыл закрыть дверь. – Хотите сказать, что они будут вычитать за каждую нашу ссору по десять штук?

– Вам это может показаться нелепым, но вы вроде как правы. Они замучают вас вопросами, как часто вы занимались сексом. Обойдут всех ваших друзей и выяснят, считал ли кто-то из них ваш брак несчастливым, как бы раздражающим вас обоих. У меня была одна клиентка, их случай казался как бы, несомненно, выигрышным, ее муж двадцать лет по работе был связан с противопожарным покрытием, фактически распылял жидкий асбест. Но они докопались до того, что она стала вроде как лесбиянкой, и это после стольких лет брака. Она не захотела, чтобы об этом узнала семья, и была вынуждена отказаться от иска. Своего рода шантаж. Вы говорили мне, что вроде как уже паковали вещи, чтобы уехать в Африку, так? Один, без семьи, если потребуется, и прямо перед тем, как узнали, что у Глинис обнаружили рак? Уверяю вас, они найдут кого-либо, кто был в курсе ваших планов, и это будет как бы не очень хорошо.

– Если я приму их условия, как скоро я получу чек?

– Вам надо будет подписать соглашение о неразглашении, и после этого мгновенно получите деньги. Особенно если Глинис будет как бы в форме. Они будут вроде как, уф, торопить события – пока вы как бы не изменили точку зрения. Самое плохое, что вы можете сделать, – стремиться как бы уничтожить противника.

– Мне надо поговорить с Глинис. Но если вы обещаете получить для нас деньги как можно скорее – например, в понедельник, не через неделю, ее у нас нет, – я дам вам добро.

Повесив трубку, Шеп вновь с болью в сердце подумал о Джексоне. Жаль, что другу не суждено было стать свидетелем этого разговора: разговора сатрапа со слюнтяем.

Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «ЮБП» 837-Пи-Оу-4619

Дата: 21 февраля 2006

Денежный перевод: $ 800 000,00

Шеп упаковывал вещи с той уверенностью, которую испытываешь при очередном повторении проделанного ранее. Вместо того чтобы необдуманно бросать первые попавшиеся под руку инструменты, на этот раз он бы взял весь набор, который всегда возил с собой со времен начала работы в «Наке». Эти старые гаечные ключи, шила, клещи и плоскогубцы были отличного качества, такие уже не купишь. Заворачивая инструменты в листы газетной бумаги, вырванные из не прочитанной еще никем «Нью-Йорк таймс», он аккуратно уложил свертки в двухуровневый ящик. Некогда яркие красные надписи на металле потерлись и напоминали старый игрушечный паровоз из детства. Он проверил, чтобы все было упаковано достаточно плотно и инструменты потом не громыхали. Он завернул ящик в старое постельное белье, которым не планировал больше пользоваться, и туго перевязал веревкой. Этим дорогим ему инструментам было уже более тридцати лет, и он не хотел, чтобы они погнулись при транспортировке; он заботился о них, как и потом будет беспокоиться о других вещах. Ему было безразлично, что солидный вес набора инструментов может стать причиной перевеса, за который придется платить.

Следующим он упаковал Свадебный фонтан, в котором предварительно заменил насос. Он достал из верхнего ящика в кухне столовые приборы, сделанные Глинис, – инкрустированную лопаточку для рыбы, серебряные палочки для еды, медные щипчики для льда с отделкой из титана, – уже любовно сложенные в бирюзовый футляр и обернутые мягкой тканью. Он даже поднялся на чердак и прихватил лист необработанного серебра с маленькой, в несколько дюймов, прорезью, оставленной диском ювелирной пилы. И еще, конечно, лестничный тренажер, сушилку для салата, мебель слишком громоздка, ее придется оставить, но всему, что сделано руками Глинис, обеспечено место на борту «Зан эйр».

Он посмотрел прогноз погоды, нескольких .комплектов легкой одежды должно быть достаточно, однако вчера он купил себе еще первоклассный дождевик на сезон муссонов. Он уже отправил письмо по электронной почте на остров Фунду-Лагун с вопросом об электричестве. И упаковал три адаптера, подходящие к британским розеткам. Отвернул зарядное устройство для зубных щеток и прихватил насадки. Пребывание в стране третьего мира не избавляет от необходимости заботиться о гигиене полости рта, поэтому он возьмет электрическую зубную щетку.

Ему было легко оттого, что не надо ничего скрывать и можно позволить отверткам громыхать, пока он складывает их и упаковывает. Он относился к происходящему как к репетиции, и это напоминало ему учебную пожарную тревогу, объявленную, когда дом горел по-настоящему: силиконовый герметик, уплотнитель, резиновые жгуты, катушка проволоки. Фонарик на случай перебоев с электроэнергией, батарейки класса АА. Внушительный запас таблеток от малярии маралон, кортизон для кожи, поскольку из-за стресса у него появились проблемы с кожей на щиколотке. На этот раз он приготовил и клизмы, и пакет с антибиотиками, и случайно обнаруженный среди носков пузырек с жидким морфином.

Вместо небольшого разговорника он купил толстый словарь суахили и весь последний месяц вырезал из газет кроссворды; казалось, прошли многие годы с того момента, когда он мог позволить себе тратить время на подобное времяпрепровождение. У Шепа всегда плохо получалось отгадывать кроссворды, а без практики он потерял и последние навыки, что, впрочем, его только радовало, значит, их хватит надолго.

Однако еще с большим вниманием он отнесся к подбору книг. Он, к сожалению, столкнулся в своей жизни с тем, что может сделать с человеком обычный пистолет, и это начисто отбило у него желание вновь возвращаться к сценам насилия, да еще описанным людьми, которые понятия не имели, о чем писали, так что триллеры он вычеркнул сразу. Ничего об исламском терроризме, изменении климата, катастрофах; если верить тому, что пишут, катастрофа наступит в любом случае, прочитает он об этом или нет. Серьезные романы он никогда не любил; у него просто не было на них времени. Теперь оно появилось. Вчера, отправившись за покупками в Манхэттен, он даже проконсультировался у продавца в «Варне энд Ноубл», который, в отличие от многих коллег, похоже, умел читать. Таким образом, в углу его «самсонайта» появилась стопка из четырех новых книг в обложке: Эрнст Хемингуэй, «По ком звонит колокол», смелый и самоотверженный главный герой которой показался ему родственной душой. Уильям Фолкнер, «Авессалом, Авессалом!», поскольку грусть прочитанных первых страниц очень соответствовала его настроению. Федор Достоевский, «Идиот», название романа выражало смысл всех заголовков, придуманных Джексоном Бурдиной. Кроме того, консультант рассказал, что эта книга о доброте и о том, как доброе отношение к людям вызывает ненависть к человеку; это также очень подходило к его душевному состоянию. Когда Шеп упомянул Африку, молодой человек отвел его к прилавку с произведением Пола Теру «Москитный берег». Из аннотации он узнал, что в основу положен личный опыт автора. Конечно, этих книг не хватит на всю оставшуюся жизнь, но, к счастью, он читает очень медленно. К тому же туристы обычно оставляют прочитанные книги, и кто знает, может, он сумеет когда-то и на Пембе воспользоваться услугами интернет-магазина «Амазон».

Предыдущая репетиция отъезда в 2005-м была тихой, тайной, но слаженной. В последнее время дом превратился в гибрид хосписа с лагерем для беженцев, процесс прерывался то криками Хитер, требующей хоть кусочек чего-нибудь от «Энтенмана», то жалобами Зака на то, что если бы он знал раньше, то заказал бы «Могучий Модлок и меч Судьбы» вовремя, и не пришлось бы ждать до четверга. Шепу не оставалось ничего иного, как тихо раздражаться и слушать обрывки разговоров. В это время Глинис и Кэрол, устроившись на подушках, обсуждали, что же на самом деле стало причиной страданий Джексона и что толкнуло его на этот поступок. Шеп нервничал. Джексон был его лучшим другом. И он хотел лично услышать ответы на вопросы, если они будут найдены. Он был неприятно поражен тем, что женщины мгновенно замолчали, едва он вошел в комнату, чтобы присоединиться к обсуждению.

Когда он закончил разговор с Риком Мистиком в прошлый четверг, оставался еще час для того, чтобы подготовиться к приезду Кэрол и девочек, и самым важным были отнюдь не спальные места. Пригласив ее пожить у них, он не мог рассчитывать на то, что Кэрол не объяснит Глинис, почему они сбежали из собственного дома и куда уехал ее муж. Правила гостеприимства требовали заранее предупредить обо всем Глинис. Ему было приятно считать себя человеком мужественным. Он не сможет двигаться дальше, пока не справится с этим.

Шеп предполагал, что ситуация, возможно, будет напоминать военные действия. Он пытался восстановить в памяти полученные за день советы, однако они были весьма противоречивыми. «Просто все ей расскажи, – настаивала Кэрол. – Быть больной не значит быть глупой или несмышленой, как маленький ребенок». Буквально два часа спустя Гольдман говорил: «Я бы рекомендовал вам не распространяться о данном мной прогнозе… Постарайтесь оберегать ее в тот недолгий период времени, что ей остался… Помогите ей не терять оптимизма…» Это были банальные фразы, но сейчас не время цепляться к стилю высказываний.

– У меня для тебя плохая и хорошая новость, – сообщил он, входя в спальню с подносом с ужином – консервированным гороховым супом-пюре – единственным из имеющегося в доме, что можно быстро подать. – С какой начать?

Глинис подула на ложку с супом и взглянула на него с гладиаторской осторожностью.

– В этом доме давно не звучало ничего приятного. Может, с этого и начнешь?

– «Фордж крафт» хотят договориться. Они предложили нам миллион двести тысяч долларов.

Такое предложение было, несомненно, достойной оценкой ее поведения на допросе, и он ожидал хоть какого-то проявления восторга с ее стороны. Но последовавшая реакция была удивительно сдержанной.

– Здорово, – ответила она и проглотила ложку супа.

– Ты согласна принять их условия?

– Насколько я помню, у нас проблема с оплатой аренды, – сказала она, промокая рот салфеткой. – В таком случае да.

Он бы описал ее состояние как «спокойно-удовлетворенное», поэтому решился перейти ко второй части. Хотя, откровенно говоря, его характеристика «хорошая новость и плохая новость» была, скорее, данью привычным клише, поскольку все новости были далеко не самыми приятными. Кроме того, единственное, что можно назвать «хорошей новостью», он уже высказал. Дальше оставались лишь дурные вести, и их было две. Склоняясь то к точке зрения Кэрол, предпочитавшей откровенность, то к взглядам Гольдмана, полагавшего, что больного раком надо оградить от негативной информации и выбрать ложь, Шеп понимал, что предстоит идти на компромисс.

– Плохая новость, – он с шумом сглотнул, – очень плохая. Она пытливо смотрела на него.

– Ты уверен, что мне следует знать?

– Конечно, тебе будет неприятно, но я обязан тебе сообщить.

– Обязан?

– Если ты будешь знать – это ничего не изменит.

Она медленно опустила ложку. Руки скользнули вниз и вцепились в края подноса, так водитель фуры держит руль, напряженно глядя перед собой и поставив ногу на педаль газа. Если бы кровать была трейлером, она бы определенно его сбила.

– Джексон застрелился.

Сказанное им было далеко не тем, что она ожидала услышать, поэтому, казалось, даже не сразу уловила смысл. Вопрос ее был и вовсе бессмысленным.

– Он… с ним все в порядке?

Шеп подождал несколько секунд, давая ей возможность все осознать.

– Нет.

– Ох. – Она опустила руки. На лице появилось смятение. И через несколько мгновений: – Бедная Кэрол! – В этом возгласе слышалось облегчение.

Сегодня, шесть дней спустя после произошедшего в семье Бурдина, Шеп счел бы огромным преувеличением сказать, что самоубийство их близкого друга приободрило его жену. Тем не менее Глинис явно была благодарна судьбе, заставившей страдать кого-то больше, чем ее саму. Они с Кэрол говорили без отдыха, прерываясь, лишь чтобы обнять друг друга. Насытившись ролью наперсницы, Глинис словно переживала прилив физической активности, так неожиданно и внезапно подаренный ей фортуной. Он надеялся, что ее стойкость будет надежным помощником в путешествии, в которое они отправятся завтра и которое займет целый день.

Впрочем, ничего не может быть сложнее того пути, что он проделал в пятницу, когда приехала Кэрол с девочками. Честно говоря, Кэрол дала ему хоть и небольшой, но шанс сложить с себя эту миссию – она сказала, что может купить новую одежду и выписать новые рецепты, – но он ведь ей обещал.

Со списком вещей, жизненно необходимых семейству Бурдина, спрятанным в карман брюк, Шеп уже минут двадцать сидел в машине с выключенным двигателем. По натуре он не был прокрастинатором, но не мог заставить себя пошевелиться. Все эти двадцать минут он отчаянно боролся с собой, но не потому, что не хотел ехать, а просто не находил в себе силы: он по-прежнему оставался сидеть в машине. И даже не мог ее завести. Он всегда был человеком долга: по отношению к работе, к стране. Он не мог отказаться от своих принципов, от ответственности за друзей. Сейчас он не так сильно в это верил, но все же верил. Если рассматривать тягостную обязанность не в целом, а по пунктам – дать задний ход, поворот направо, обогнуть поле для гольфа, выехать на шоссе 287 – так будет проще и быстрее, повинуясь своим мысленным командам, он механически повернул ключ в замке зажигания.

Когда он подошел к знакомой двери в Виндзор-Террас, сердце билось так сильно, что закладывало уши, Шепу даже показалось, что голова слегка закружилась от внезапного всплеска адреналина, его даже стало подташнивать. Несмотря на заклинания, повторяемые словно мантры, его внутреннее «я» отказывалось верить, что ему нечего бояться. Ощущения были противоположными: он чувствовал себя героем фильма ужасов, только по другую сторону экрана. Поднявшись на веранду, он сильнее сжал сумку в руке и с ужасом уставился на пол. На светлом линолеуме были отчетливо видны женские следы. Они были ржаво-коричневыми. Эти пятна на полу давали понять, что в доме произошло непоправимое.

Он с трудом поднял глаза и прошел в гостиную. В глубине он заметил желтую полицейскую ленту, огораживающую вход в кухню. Вещи из списка, составленного Кэрол, должны храниться в основном в спальне и кабинете, куда вела лестница слева. Ему нечего было делать в кухне. Несколько мгновений он стоял не шевелясь, щурился и моргал, отчего картина кухни перед глазами превратилась в расплывчатое пятно. Оно пугало, хоть Шеп и старался не смотреть в ту сторону. Однако он чувствовал, что сможет лучше все понять, если увидит своими глазами. Кроме того, хорошее отношение к Джексону требовало составить полное представление о причинах несчастья друга.

Он приблизился к ленте. Яркий солнечный свет пробивался сквозь оконные преграды, давая возможность разглядеть ложки, шампуры и лопаточки, разбросанные по полу, на котором десять лет назад они с Джексоном вместе меняли покрытие. Один ящик выдвинут, второй валяется чуть поодаль. Огромный нож для разделки мяса «Сабатьер» на столе, покрытый пятнами того же цвета, что и следы на веранде, – он оставлен здесь ржаветь, а ведь Джексон Бурдина всегда с уважением относился к инструментам. Массивная разделочная доска, чье место всегда было на рабочем столе у холодильника, перенесена на обеденный стол, на ней тоже видны темные следы. Об этом Кэрол ничего ему не рассказывала.

В противном случае у него была бы возможность подготовиться и не стоять сейчас в полной растерянности. Укладывая некогда плиты «Форбо», он и не предполагал, что, выбирая между цветами «ляпис-лазурь» и «лазоревое настроение», Джексон невольно подыскивает фон для столь пугающе мрачных пятен и засохших лужиц. Не предполагала и Кэрол, что с любовью подобранные шторы с бледными подсолнухами на нежном кремовом поле, станут холстами Рорша для исследования отчаяния ее несчастного мужа. Пятна были везде – словно кто-то разбрызгал по кухне соус «Маринара». Лужа под столом покрылась плотной коркой, сотни брызг разлетелись в разные стороны, сумев добраться даже в такие труднодоступные места, как пол под холодильником. Общий вид был мрачным и унылым, именно такая перспектива предстала взору Кэрол, когда она вернулась домой. Она сказала, что поспешила вытолкнуть Флику на крыльцо, но было слишком поздно.

Эта была заурядная картина из человеческой жизни. Из нее можно было вынести лишь одно – здесь произошло то, что произошло, но Шепу предстояло еще осознать и осмыслить всю информацию.

Он поднялся наверх, чтобы сложить в сумку учебники и одежду. Стал поспешно просматривать ящики в кабинете Кэрол, откладывая в сторону медицинские полисы и завещания, которые она просила найти, и инстинктивно добавил к ним папку, которой не было в списке, – папку с паспортами, еще не понимая, насколько разумно он поступил. Наугад взял несколько телефонов из коллекции Флики, хотя она тоже не просила его об этом. При этом его не покидало ощущение постороннего присутствия в доме, словно кто-то подкрадывается сзади и смотрит в спину. Он вздрагивал всякий раз, когда неожиданно позвякивали вешалки в шкафу и внезапно упал на пол шнур от компьютера Кэрол. Наконец, у входной двери, поворачивая ключ, он вновь явственно ощутил, что запирает кого-то в пустом доме. Резкая февральская прохлада освежала, и он сделал несколько жадных глотков воздуха, подействовавших на него словно ледяная вода в жаркую погоду.

На обратном пути Шеп предпочел проехать не по бесплатному Бруклинскому мосту, а по менее загруженному тоннелю Бэттери. Пришлось заплатить четыре бакса, но он может позволить вознаградить себя после столь тягостного испытания. Минуя Нижний Манхэттен, он вспомнил Джексона, его шумные тирады о парковках для крупных чиновников. Отдавая дань памяти друга, он проскочил за билетом к тому выезду, где было написано: «Только для уполномоченных лиц». Теперь он мог и это себе позволить.

В офисе Рика Мистика на Эксчендж-Плейс он подписал соглашение. Невероятно, но адвокат обещал получить чек у «Фордж крафт» к понедельнику. Они так спешили, словно были свидетелями его вчерашнего разговора с Филиппом Гольдманом. Тем не менее двадцать четыре часа ему предстоит хранить от Глинис «еще одну» тайну. Неблагоприятный прогноз о состоянии ее здоровья застрял, как камень в почечных протоках.

Мысли впервые возникли в голове во время разговора с Мистиком по телефону прошлым вечером, когда адвокат передал ему предложение компании: вот оно, золотое яичко в корзину Последующей жизни. Пока он медленно тащился домой, преодолевая милю за милей перегруженную транспортом дорогу, иллюзорная идея сформировалась в четкий и весьма реальный план.

Происходившее в доме, когда Шеп вошел с сумкой на плече, заставило пожалеть Кэрол, у которой не было возможности зализать раны – или, напротив, разбередить их – в уединении и подальше от любопытных ушей. Это было непривычно, он развернулся на сто восемьдесят градусов, хоть и был в собственном доме.

Флика всегда была нетерпима к матери, будто считала именно ее виновницей собственных проблем, но с тех пор, как они переехали сюда, ее отношение стало еще более холодным. Во избежание необходимости исполнять ее просьбы, Флика вообще перестала разговаривать с матерью, что можно было считать удачей для Кэрол, если задуматься над тем, что могла сказать ей дочь.

– Ему требовалось лишь немного почитания, – сердито гундела Флика. Она забилась в угол дивана, в то время как Кэрол сидела на самом дальнем от нее стуле. – Он вникал во все, чтобы разобраться, он думал обо всем, а не был просто убогим мастером. Он же говорил тебе, что ненавидит это слово, а ты все твердила: мастер, мастер, мастер.

– Милая, я рада, что ты гордишься своим отцом, так и должно быть, – произнесла Кэрол, едва сдерживаясь. – Если его и называли «мастером», то только потому, что это единственное слово, обозначающее то, чем он занимался. Здесь нечего стесняться.

– Ты никогда не обращала на него внимания! Когда он начинал говорить, ты просто отворачивалась. Думаешь, он не замечал?

– Твой отец любил выражаться иносказательно. Уверяю тебя, когда он говорил о серьезных вещах, я внимательно к этому относилась. Я слушала его.

– Ты имеешь в виду о том, что важно для тебя, а не для него. Но ничего, что интересовало его, не имело для тебя значения! Неудивительно, что папа убил себя! День за днем ты заставляла его чувствовать себя все более бесполезным, нудным и глупым!

Кэрол медленно наклонила голову, слезы текли по лицу и капали с подбородка на ладони – похоже на протечку, которую, как знает каждый мастер, порой очень сложно устранить.

– Солнышко, – произнесла она, наконец подняв взгляд на Флику. – Ты не единственная, кто потерял отца. Не тебе одной плохо. У тебя тяжелое заболевание, но это не означает, что ты не можешь говорить то, что считаешь нужным, – когда это никому не может помочь, это очень ранит. Прости меня, что у тебя СВД. Однако ты должна быть милосердной.

Это было то суровое воспитание, которого Флика была так долго лишена из-за постоянного страха перед реанимацией.

Воспользовавшись молчанием матери, Флика зарыдала, однако ни одна слезинка не вытекла из ее глаз. Они не плакали, но выражали всю внутреннюю боль.

– Это не твоя, а моя вина, – бормотала девочка в перерывах между всхлипываниями. – Это я, вокруг которой все крутились, говорила, что не стоит так себя вести. Это я твердила, что в жизни нет ничего хорошего. Думаю, это я его убедила. Он от меня заразился этой идеей.

Кэрол подошла и взяла дочь за руку:

– Тихо, милая. У нас у всех бывают подобные мысли. Ты не сама все придумала. Я скажу тебе больше: знаешь, какова одна из основных причин его ухода от нас? Папа очень боялся, что с тобой что-то случится и он не перенесет этого, солнышко. Он не мог представить себе жизнь без тебя. Он так любил тебя, милая, ты даже представить себе не можешь, и это было его слабостью. Если люди совершают какие-то поступки из-за любви, они должны быть вдвойне прощены. Он не мог видеть, что ты все хуже себя чувствуешь или даже еще хуже, чем просто хуже. Он решил уйти первым.

Следующим воскресным утром Шеп бросил несколько пледов на заднее сиденье машины. Поручив Глинис заботам Кэрол, он отправился в Берлин.

Он боялся натолкнуться на сопротивление. Не в его привычке было говорить отцу, как поступить, а пожилые люди не склонны к переменам. Устремившись на север, Шеп убеждал себя, что дом престарелых – не тюрьма. Вырвать собственного отца из их лап – не является нарушением закона. Однако это, безусловно, своего рода нарушение правил и потребует оформления множества документов, объясняющих отсутствие одного из подопечных. Надо сказать, чем в большей степени он нарушал установленные правила, тем большее удовольствие испытывал.

Администратору он сказал, что хотел бы забрать отца «на экскурсию». Она недовольно нахмурилась:

– Он так слаб. Да и погода отвратительная. Похоже, пошел снег.

– Не волнуйтесь, – заверил ее Шеп. – Там, куда я отвезу отца, очень и очень тепло.

Его преподобие дремал. Шеп пришел к выводу, что худоба отца очень кстати, его будет легче нести.

– Эй, папа, проснись, – прошептал он, нагнувшись к самому его уху.

Глаза мгновенно открылись и удивленно распахнулись еще шире, крепкие еще руки с неожиданной силой обхватили плечи сына, так же точно всего несколько дней назад Шеп поражался хватке Глинис.

– Шепард! – проскрипел старик. – А я уж боялся, что никогда тебя не увижу.

Шеп осторожно высвободился из его цепких объятий.

– Ш-ш-ш, слушай меня внимательно. Все должно выглядеть естественно. Персоналу я объяснил, что хочу забрать тебя на прогулку, ясно? Но прошу тебя, хорошо подумай, надо ли тебе что-то взять с собой? Дело в том, что я собираюсь в некотором смысле тебя похитить.

– Ты хочешь сказать – мы сюда не вернемся?

– Да. Тебя это смущает?

– Смущает? – Гэб вновь крепко обнял сына. – Видимо, Бог все-таки есть!

Шеп быстро собрал кое-какую одежду и выгреб пузырьки лекарств из тумбочки, сообщив попутно, что «прежде всего» они заедут в Элмсфорд.

Гэбриэль сел на кровати, свесив длинные тощие ноги.

– А как же Глинис? Ты хочешь, чтобы твой родной отец стал для нее воплощением одной из Десяти казней египетских? Ты же сам говорил, что мне запрещено приближаться к невестке. Ты предупреждал меня, что он способен ее убить.

– Си-дифф? Если говорить библейским языком, Глинис уже ближе нас всех к событиям, описанным в Откровении Иоанна Богослова. Ее дни сочтены, папа. Еще один источник инфекции не многим омрачит ее жизнь.

– Ты уверен?

– Я никогда раньше об этом не думал. Ты много раз сталкивался с этим в бытность священником. Ты можешь нам помочь. Мне необходим твой совет.

– Совет? Какой? Шеп тяжело выдохнул:

– Как облегчить моей жене муки смерти.

По дороге в Нью-Йорк Шеп рассказал отцу, что они уезжают в Африку, отец отреагировал неожиданно по-деловому – он сообщил со свойственной Накерам практичностью, что, к сожалению, срок действия его паспорта истек. (Шеп объяснил, что есть одна фирма, способная уладить этот вопрос за день, естественно за определенное вознаграждение, и когда отец спросил: «Сколько?» – с улыбкой ответил, что ему все равно.) Вероятно, лето, проведенное в Кении, сделало Черный континент в глазах отца вполне привлекательным местом. И еще его совершенно не волновало, каким способом можно вырваться из «Твилайт Гленс». Возможность обучаться хоровому пению он явно не считал большой удачей.

Шеп задумался, стоит ли прощаться с Берил. Когда он предложил перевести отца в государственную лечебницу в нескольких милях от города, она пришла в ярость; если же она узнает, что он собрался отвезти его в Африку, с сестрой и вовсе случится удар. Кроме того, она никогда не скрывала скептического отношения к идее Последующей жизни. Теперь она сможет избежать угрожающих счетов за дом престарелых, разъедающих семейный бюджет подобно ржавчине, и в то же время сохранить дом. Если это и можно считать весьма щедрым вознаграждением за более чем пренебрежительное отношение, то Шепу владение домом его детства представлялось скорее наказанием, чем благом.

Они несколько раз останавливались в пути. Шепу приходилось почти на руках относить отца в мужскую комнату на заправке, благо после схожего и достаточно продолжительного периода в жизни жены он стал виртуозом в таких вещах. Он оставлял отца наедине со своими проблемами и закрывал дверь кабинки, иначе Гэб непрерывно ворчал бы, что и тут не может побыть один. Отец немного преувеличивал свои способности справляться со всеми процедурами самому, а уж вопрос о том, чтобы нагнуться и натянуть пижамные штаны, однозначно требовал постороннего вмешательства. На Востоке считалось высшей степенью унижения увидеть гениталии отца, однако для Шепа это было просто обычной реальностью. У них обоих есть пенисы. Что же в этом такого!

Разумеется, на последнем отрезке пути через Северный Коннектикут большинство мест, где можно поужинать, было уже закрыто. Зловонный резкий запах заполнил все пространство в машине, и отец заплакал.

– Папа, – сказал Шеп, – я много месяцев был по локоть в дерьме, и не в переносном смысле. Я по-прежнему люблю свою жену, несмотря на то что мне пришлось смывать с нее много всякой дряни. Сейчас я взял на себя заботу о тебе, и вместо того, чтобы нанимать чужого человека подтирать тебе задницу, я лучше сделаю это сам. Тебе нечего стесняться. Единственное, кому должно быть стыдно, – это нам с Берил за то, что посмели свалить на чужих людей заботу о собственном отце.

Они добрались до Элмсфорда в час ночи. После пятнадцати часов, проведенных за рулем, Шеп должен был ощущать смертельную усталость. Однако благодаря внезапной возможности увидеть Пембу, воплотить, казалось, несбыточную мечту в реальность, он испытывал невероятный душевный подъем. Его движения были четкими, шаги пружинистыми, он вымыл отца и устроил его на диване в гостиной, поближе к ванной на первом этаже.

Поскольку Глинис еще спала, когда он встал воскресным утром, пришлось начать с Зака. Последнее время он был допущен сыном в «святая святых», поэтому вошел в его комнату и сел на кровать.

– Мы уезжаем в Африку, – сообщил он. Оторвавшись от экрана компьютера, мальчик смотрел на

отца невозмутимо, но с некоторой иронией. Он верил в идею Последующей жизни еще меньше Берил.

– Ого. И когда?

– Надо посмотреть на сайте авиакомпании, но, думаю, до конца недели.

Зак с интересом оглядел отца. Шеп открыто смотрел на сына, удовлетворенный тем, что оказался прав, грубые черты лица сына выправились, и в свои шестнадцать он выглядел почти красивым.

– Ты не шутишь?

– Нет. Лучше начинай паковать вещи. Но не бери слишком много. Даже если мы не сможем купить все необходимое на Пембе, то в Занзибаре отличный выбор в магазинах, а мы будем всего в получасе лета от Стоун-Тауна.

– И как надолго мы уезжаем в Африку?

– Я? Навсегда. А ты?.. Тут уж тебе решать. Когда тебе исполнится восемнадцать, станешь вольной птицей. Слушай, тебе все равно не нравилась эта новая школа..

– Я думал… – Зак облизал губы. – Я думал, только дети всегда хотят сотворить нечто сумасшедшее. А родители, напротив, сажают их перед собой и возвращают, ну… в реальность.

– Я был реалистом сорок девять лет, парень. Реальность – это то, что ты действительно делаешь. Кстати, на Пембе тоже есть Интернет. Я знал, для тебя это важно.

– А что, если я не захочу ехать?

– Ну… Ты можешь остаться с тетей Берил в доме дедушки в Берлине – это очень маленький город, ты же знаешь. Там тоже немного благ цивилизации, но только еще без пальм, океана и коралловых рифов. И еще там очень холодно. Кроме того, ты можешь пожить у тети Деб, только сразу готовься нянчиться с детьми и хотя бы прикидываться верующим. Еще есть тетя Руби, но она трудоголик, у которой не остается времени даже на мужчин, не говоря уже о великовозрастном племяннике. Бабушка из Тусона будет счастлива, если ты к ней переедешь, но ты сам всегда жаловался, что она сюсюкает с тобой, как с шестилеткой. А ей самой уже семьдесят три. Уверен, ее уже не переделать.

– Ты серьезно думал оставить меня родственникам?

– Нет, я серьезно думал взять тебя с собой в очаровательный уголок мира, где ты научишься ловить из каноэ рыбу, которая называется мтумбви. Нырять с аквалангом. Выучишь суахили. Будешь есть самые вкусные на свете манго и ананасы. И поможешь мне построить дом.

– Ты… ты просто чокнутый. Ты точно не сидишь на таблетках? Ничего не брал из маминых лекарств?

– Я так понимаю, ехать ты не хочешь, тогда можешь обратиться к социальным работникам и сообщить, что твой отец наркоман.

Зак никогда не понимал его шуток и выглядел обиженным.

– Сколько у меня есть времени подумать?

– Мне хватило времени, пока я ехал от Нижнего Манхэттена до Уэстчестера. Но была пятница, огромные пробки. Я дам тебе половину того времени.

– Значит, я должен решить, готов ли перевернуть все в своей жизни с ног на голову и «переехать в Африку», сегодня?

– Решения принимаются в долю секунды. Большую часть времени отнимает размышление.

– А как же мама? Она и так выглядит не очень. А в Африке – что там за врачи?

– У нас уже были первоклассные врачи.

– Я имею в виду, что она сказала?

– Именно это, – ответил Шеп, вставая, – я и собираюсь выяснить.

Он прилег на кровать и положил голову Глинис себе на живот.

– Как твой отец? – пробормотала она.

– Сама спросишь. Он внизу.

– Ты привез его в дом? – сонно спросила она. – Зачем? Разве это разрешено?

– Это возможно. Он же мой отец. Я хочу забрать его с собой.

– С собой? – Она вздохнула. Ее рука легла на его бедро, и этот жест показался ему восхитительно приятным. – Куда?

– Гну? – Он собрался с силами. – Помнишь, в прошлом году я спросил тебя, поедешь ли ты на Пембу? Я хочу сейчас задать тот же вопрос. На этот раз рак не сможет быть оправданием для отказа.

– М-м-м? – Она покрутила головой. Ее голова всегда была скрыта чалмой, и сейчас он залюбовался правильной формой ее черепа.

– Там тепло, – произнес он нараспев, в тон ее бормотанию. – Белые пляжи. Высокие деревья. Свежевыловленная рыба. И легкий ветерок с ароматом гвоздики.

– Подожди, – прервала она, открывая глаза. – Мне это не снится?

– Нет, это не сон. Я хочу забрать тебя на Пембу. Я хочу, чтобы мы улетели на этой неделе.

Она резко села:

– Шепард, ты в своем уме? Совсем не подходящее время вновь начинать разговор об Африке.

– Это единственное время, что у нас осталось для разговоров об Африке. У нас больше нет времени ни на что.

– Даже если я не начну принимать экспериментальный препарат, мне надо сделать еще пять процедур химиотерапии! Лечение могло быть уже позади, но со мной пока не все кончено.

– Нет. – Он коснулся ладонью ее щеки. – С тобой все кончено. – Он имел в виду только лечение и сам ужаснулся, какой подтекст услышал в собственных словах.

Она вывернулась и привстала.

– Ты тоже списываешь меня?

– Гну. Что с тобой происходит? Как ты полагаешь, что с тобой происходит?

– Безусловно, я очень тяжело больна, но последние несколько дней я чувствую себя лучше.

– Ты уже даже не можешь есть. У тебя нет стула. Ты не способна подняться по лестнице. Как ты полагаешь, что с тобой происходит?

– Прекрати! Ты жесток! Очень важно сохранять оптимизм, пытаться…

– А я считаю, что жестоко пытаться. Она расплакалась:

– Вот увидишь, я справлюсь!

– Послушай, в этом нет твоей вины, – сказал он. – Такова судьба. Все эти разговоры в больнице о необходимости «бороться», «справиться», «победить». Конечно, ты прониклась этим духом соревнования. Но это не соревнование. Это не «сражение» с раком. Болезнь тела – не болезнь духа. И смерть, – он произнес это страшное слово мягко, но отчетливо, – не поражение.

Глинис действительно расцветала, испытывая сильную ненависть или злость, которую она с радостью выплеснула на мужа.

– Что ты знаешь? – почти прорычала она.

– Что я знаю?

Он помолчал минуту, собираясь с мыслями. С четверга он боролся с желанием принять сторону Кэрол. Он едва сдержался, чтобы не излить душу отцу, несмотря на то что путь был долгим, он сумел выдержать разговор с сыном сегодня утром. Он проигнорировал совет врача позвонить всем родственникам и друзьям – Петре, в Аризону. В результате у него ничего не получилось, он сообщил ей о поступке Джексона, умирая от страха, что все «слишком реально». Шепу казалось, что поделиться с кем-то раньше Глинис было бы «предательством».

– Гольдман просил меня не говорить тебе, – выпалил он. – Он просил меня сообщить всем, кроме тебя. Тогда твоя мама немедленно прилетела бы в Нью-Йорк, и сестры тоже. Друзья внезапно бы появились в доме, и каждый захотел бы произнести речь, ты эти речи терпеть не можешь и сразу бы все поняла. Гольдман хотел, чтобы все знали, но скрывали от тебя. Но ты ведь понимаешь? Я бы скорее согласился скрывать от всех остальных. Пошли они… Но не рассказать тебе – это такое неуважение. А я тебя уважаю. Возможно, последнее время по моему поведению этого и не скажешь, но я тебя очень уважаю.

Она встала на диване на четвереньки, словно была готова броситься на него и выцарапать глаза.

– Говори, что?

– Гольдман дал тебе три недели. – Она упала на подушки, но он не умолкал. – Сейчас это уже две с половиной. Может, я и не прав, и тебе лучше не знать, но так было бы нечестно по отношению ко мне. Я больше не могу держать все в себе – как результаты томографии. Они были ужасными, Глинис. Могу я и в этом признаться? Метастазы развиваются стремительно. Ох, начнем с того, сколько ты собиралась прожить? Год. Один год при таком диагнозе – стандартный показатель. Да, при наличии только эпителиоидных клеток можно было рассчитывать на три года, но лишь при постоянных процедурах химиотерапии. Но когда Хартнес обнаружил двухфазные клетки, твоя жизнь автоматически сократилась лишь до двенадцати последующих месяцев. Рубеж превышен почти на два месяца, мы и за это должны быть благодарны. А мне пришлось целый год жить с этим один на один, после того как ты сказала в офисе Нокса, что ни о чем не желаешь знать. Уходит Джексон, и моей первой мыслью было: жена ничего не должна знать. Я не смог ничего тебе рассказать. Мне было очень одиноко. Я устал быть один. У меня остались всего три недели в жизни, когда я могу не чувствовать себя одиноким. У нас меньше трех недель, чтобы уехать куда пожелаем, и мы так и поступим. Поэтому мы уезжаем на Пембу. Сейчас.

Он сказал ей, что это не бой. Никогда не было битвой. А если не было борьбы, нет и поражения. Он помог ей сорваться с крючка. Она могла прекратить поединок. Он лежал рядом с ней, как боевой трофей, и молил:

– Гну, ты ранена, но все еще дышишь. Глинис пробормотала, уткнувшись в подушку:

– Хорошо, я сдаюсь.

Обхватив ее голову ладонями, он поднял ее и заглянул в глаза, будто удивляясь, что она все еще здесь, словно только его способность хранить секреты поддерживала в ней желание жить, которое сейчас должно исчезнуть.

– Что ж, отлично, – храбро заявила Глинис. – Мы едем на Пембу.

Она бросилась в его объятия, и Шепа охватило внезапное ощущение, что она этого хочет. Он крепко прижал ее к себе.

– Мне тоже надо многое сделать, Шепард, – сказала Глинис. – Я так многое хотела сделать, теперь все эти эскизы застряли у меня в голове.

– Не важно. – Он опустил обычные для таких случаев слова о том, что ее работы так изысканны, словно трехмерные. Времени было мало, комплименты могли ее утомить. – Я не настолько красноречивый оратор, чтобы объяснить причину, но просто знаю, что это не важно. Возможно, потому, что если ты сделаешь шаг назад… раз уж ты, и мы все, и все вокруг умрет, и весь мир, таинственным образом…

Она слегка взмахнула пальцами.

– Пух.

– Именно. Пух. Может, только то, что существует в твоем воображении, и важно? И по-настоящему реально? И так же прекрасно, как то, что ты вытворяла с металлом наверху.

Она поцеловала его:

– Спасибо.

– Знаешь, в фильмах… – Он буквально на ощупь искал верный путь. – Так бывает, что в середине кажется, будто действие замедляется. Я обычно выхожу в туалет или за попкорном. Но случается, что во второй половине происходит такой накал страстей, что ты готов разрыдаться, – и сразу забывается провальная середина, так ведь? Тебя уже не волнует, что события развивались медленно, а повороты сюжета были весьма неожиданными. А все потому, что действие тебя трогает, конец захватывает, и, когда все выходят из зала, ты говоришь, что это был хороший фильм и ты рад, что пошел. Понимаешь меня, Гну? – Он словно обещал ей. – Мы еще увидим счастливый конец.

Перед тем как он выскользнул из спальни, они уже почти смеялись, хотя трудно сказать, было ли обновленное чувство юмора Глинис связано со свободой отречения или мгновенным восстановлением.

Прежде чем спуститься вниз и заняться приготовлением завтрака на семерых, он постучал в дверь Зака. В щели появилось лицо сына с хитрым выражением глаз и надеждой на то, что дурманящее вещество, завладевшее разумом его отца, наконец прекратило свое действие.

– Твоя мама с нами. Так как? – спросил Шеп. – Что решил?

– Прошел всего час!

– И?.. После завтрака надо покупать билеты.

– Черт знает что. Но… Я не могу есть ту вегетарианскую дрянь, которую готовит тетя Берил. Я совсем не настроен, как это, впускать Иисуса в свое сердце, а бабушка всегда прижимает мою голову к своей груди, что ужасно неприлично. И я не… Ну, я не хочу расставаться с мамой. Так что, похоже, у меня нет выбора. В одном ты прав: если я расскажу о твоих планах социальным работникам, тебя точно арестуют.

– Поэтому нам надо действовать быстро, – усмехнулся Шеп. – Поспешим скрыться.

Слово «скрыться» было одним из любимых словечек Джексона. Тем не менее в определенной степени его свобода передалась и Кэрол, и она заявила, что в создавшейся ситуации не станет организовывать похороны, а он заметил, что ей и не стоит этого делать.

– Тебе не надо уладить вопрос с моей школой и все такое? – спросил Зак. – Получить разрешение?

– Возможно, и надо. Но я не собираюсь.

– Мы же не можем просто уехать.

– Сатрапы могут все. – По его блаженной хулиганской улыбке стало ясно, что дальнейшие возражения бесполезны.

Зак махнул рукой в сторону лестницы, ведущей вниз, где Хитер в очередной раз требовала хоть крошечку торта.

– А что делать с ними? Ты собираешься оставить их в доме? У меня возникают подозрения, что они и правда не собираются возвращаться в Виндзор-Террас.

Его сын был единственным, кто даже не пытался изобразить шок, услышав новость о Джексоне. Вполне понятно, что мальчик-хикикомори считал самоубийство прекрасной альтернативой жизни в самопроизвольном заточении в маленькой комнате. Редкие откровения Зака о том, что он с друзьями задумывался об «уходе», произнесенные вполне обыденным тоном, были для Шепа одним из поводов забрать сына с собой.

– Мы еще это не обсуждали, – признался Шеп. Как приятно иметь возможность бросить всю мебель. Владельцы квартир всегда связаны ответственностью, и Шеп, как человек, всю жизнь несший это бремя за других, подумал, что было бы приятно однажды все же его сбросить. Однако оставить семью Бурдина – совсем другое дело.

Он пришел к выводу, что решение не требует много времени, поэтому принимал его ровно столько, сколько потребовалось на то, чтобы добраться от первой ступеньки на втором этаже до последней на первом.

Хитер включила воду в раковине только для того, чтобы изобразить фонтан, и весь пол был залит водой. (С тех пор как они переехали в дом, ее поведение напоминало тихое безумие. Боль от потери отца выражалась в гиперреактивности и постоянных приступах обжорства. Шеп даже задумался, существует ли такой способ лечения, как антидепрессивный труд.) В данный момент Хитер напевала песенку из телевизионной рекламы Погачника: «Умелец, ах, мастер все может!», поворачивая при этом кран в разные стороны в такт мелодии. Это было невыносимо, более того, раздражало до крайности, но Шеп не мог попросить ее прекратить, как не мог и отказать еще в одном куске торта.

Флика с отсутствующим видом стояла поодаль, опершись на стул, словно манекен. Отец – вне всяких сомнений – был в ванной. Кэрол пыталась сделать вид, что готовит завтрак. Она поставила на стол упаковку хлопьев, не подав при этом ложки и посуду. Рядом, вместо бутылки молока, стоял тоник. Когда Шеп вошел, она застыла посреди кухни, словно собиралась что-то сделать, но никак не могла вспомнить, что же именно. Как карты памяти в его фотоаппарате, которые постоянно приходилось менять, карта памяти Кэрол была неспособна более сохранять информацию.

Он подвел ее к столу и усадил на стул. Она не выразила при этом никакого сопротивления. Сбой в работе, по счастью, был недолгим, и мозг восстановился, постепенно выдавая фразы, которые и следовало произнести в такой ситуации Кэрол Бурдине.

– Мы очень благодарны за то, что приютили нас на несколько ночей. Но мы не должны злоупотреблять… Может, гостиница… Девочки… Им надо вернуться в школу.

В ее словах не было эмоций, она произнесла их, словно робот. Поэтому он решил проигнорировать сказанное.

– Глинис, Зак, отец и я уезжаем на остров Пемба, как только сможем забронировать билеты. Тебе с девочками лучше поехать с нами.

Поскольку все ожидали услышать совсем другое – «Нет, нет, прошу вас, чувствуйте себя как дома и оставайтесь сколько пожелаете», – ему удалось привлечь внимание. Легкое движение головы давало понять, что Кэрол все слышала. Затуманенный взгляд Флики тоже, казалось, чуть прояснился.

Кэрол захихикала, и ее смех больше напоминал икоту.

– Вы едете в Африку.

Монотонное бормотание на заднем плане: «Мастер может, потому что подмешивает в цемент немного своей любви, и дом получается на загляденье!» – звучало еще более абсурдно.

– Верно. Как и говорил Джексон, – Шеп решил позволить себе упомянуть имя друга, – вы, конечно, были уверены, что я никогда не уеду.

– Что ж, желаю хорошо провести время, – произнесла Кэрол как-то равнодушно и невыразительно.

– И вы тоже едете.

К ней вернулась способность мыслить здраво.

– Мы не можем. Флика… – уныло произнесла Кэрол.

– Я понимаю, СВД не даст нам покоя, но мы справимся.

– Там жарко.

– Холодные полотенца, вентиляторы. Кое-где и кондиционеры.

– Перелет. Давление.

– Ей просто необходимо будет чаще глотать. Она же умеет глотать.

– Лекарства.

– Интернет.

Их разговор был похож на игру в бадминтон. Каждый новый его довод был отбит игроком на стуле.

– Я еду на Пембу, – послышалось сбоку. Кэрол повернулась к Флике:

– Мы не можем поехать в Африку.

Оторвавшись от стула, Флика пошла по кухне зигзагом, покачиваясь из стороны в сторону, цепляясь за стулья, стол и корзины для хранения овощей, но довольно ловко, напоминая при этом Джеффа Голдблума из ремейка фильма «Муха». Она оттолкнула Хитер от раковины, наполнила водой бутылку, выключила кран и вытерла слюну с подбородка махровым напульсником на запястье, затем стала прикреплять горлышко к канюле на животе с самодовольным выражением лица. Она будто говорила: «Видите? Что я сделала такого, чего нельзя сделать в Африке?»

У Шепа были небольшие сомнения, что в среду вечером Кэрол удалось бы представить неопровержимые доказательства, почему семнадцатилетняя девочка-инвалид с редким генетическим заболеванием не может жить на острове на другом конце света, где есть хорошо оборудованные клиники и китайские врачи, ни один из которых якобы не сможет справиться с болезнью, называемой «семейная вегетативная дисфункция». Сейчас же ее методичность и уверенность сменились полной растерянностью. Более того, у нее был такой вид, словно она была готова к побегу. Если она с легкостью сбежала в дом, что всего-то в тридцати милях от Уэстчестера, то единственным возражением Новой Кэрол на его предложение может быть только то, что Африка не так далеко, как ей хотелось бы. Избранная для отказа тактика во всем сослаться на медицинское обслуживание была совершенно точно ошибочной.

– Деньги, – сказала она. – У меня нет денег.

– Твое положение еще хуже, чем просто безденежное, – подтвердил Шеп. – Я пробежал глазами счета по кредитным картам, лежавшие у компьютера Джексона. Вот еще одна причина бросить все и сбежать. Кредиторы не будут преследовать тебя до побережья Занзибара. Кроме того, деньги есть у меня. Нам всем хватит до конца дней при условии, что мы будем экономить. Местные живут на пару долларов в день. Мы можем себе позволить тратить пять.

Кэрол неотрывно смотрела на пачку хлопьев, видимо пытаясь представить, какой суммой он располагает, что так уверен в успехе.

– Папа хотел бы, чтобы мы уехали, – вмешалась Флика.

– Она права, – кивнул Шеп. – Оставь организацию похорон на родителей Джексона, так всем будет лучше. И поверь мне, поскольку я знал его не хуже, чем ты: ни один памятник на могилу не порадовал бы его больше, чем твой отъезд. Если последующая жизнь, с маленькой буквы, существует, он узнает, что ты забрала детей и уехала на Пембу.

– …Но идет следствие, процесс…

– Инцест? – весело спросила Хитер. – Моя подруга Фиона сказала, что в их семье был инцест!

Еще один повод уехать из этой страны. Он спросил:

– У тебя лично есть вопросы по поводу случившегося? Она медленно покачала головой.

– Так почему тебя беспокоит следствие?

– Мама, я еду с ними. – Флика говорила твердо и уверенно, крепко держась при этом за столешницу и продолжая лить воду в трубку дренажа. – Едете вы с Хитер или нет.

Флика виртуозно манипулировала людьми, испытывающими чувство вины, так она годами добивалась от родителей желаемого. Теперь она могла получить нечто более серьезное, чем разрешение не делать домашнюю работу но математике.

Осталось написать еще одно приглашение – для людей, которые не могут прийти на вечеринку, но которых ты очень хочешь видеть и вновь просишь об одолжении. Когда Шеп рассказал о Пембе и пригласил к ним присоединиться, Амелия была совершенно не готова бросить все: друзей, работу, любимого мужчину. Она была немного смущена, и он постарался быть с ней предельно откровенным.

– Твоя мама умирает, милая, и она знает об этом. Сейчас у тебя единственный и последний шанс проститься с ней. Может быть, хоть сейчас вы сможете обойтись без взаимных упреков.

Когда Амелия приезжала последний раз в Элмсфорд, она познакомила их с новым другом – вполне приличным парнем, но его визит был не слишком уместным в сложившихся обстоятельствах. Умирающая мать его любимой девушки даже не нашла в себе силы задать подобающие такому случаю вопросы: «Где ты работаешь?», «Каковы дальнейшие планы?», «Откуда ты родом?». Телевизор был включен и показывал кулинарный канал, поэтому нет необходимости объяснять, почему до самого их отъезда все проговорили о картошке.

В основном о пюре: почему людям нравится шелковистая текстура блюда, в которое добавляют много сливок, а не комковатая масса с плохо растолченными кусочками. Шеп сидел и слушал. После двадцати минут обсуждения методов приготовления пюре Шеп едва сдержался, чтобы не вскочить и не закричать: «Послушай, Тедди, или как там тебя зовут. Не сомневаюсь, ты классный парень, но у нас нет времени узнавать тебя лучше. Убирайся из этой комнаты; тебе здесь не место, и твоя подружка притащила тебя сюда только для прикрытия. Чтобы спрятаться за твоей спиной, поскольку ее матери чертовски плохо, и ты последний раз приезжаешь сюда и разговариваешь с ней последний раз в жизни. Если ты позволишь себе и дальше вести разговор о КАРТОШКЕ, ты себе потом этого не простишь».

К чести дочери, стоит сказать, что она добралась до Элмсфорда всего за час, видно, из памяти еще не стерлись воспоминания о той отвратительной сцене. Когда Амелия позвонила в дверь, Шеп только закрыл сайт «Бритиш эруэйз». Он поспешил вниз встретить дочь и был чрезвычайно ей благодарен, что она приехала одна, кроме того, блесток, как и откровенного выреза, не было, накладных ресниц тоже, и волосы были естественного цвета. Худенькая, бледная, с волосами убранными в хвост, в свободных джинсах и растянутой кофте, Амелия до боли была похожа на ту маленькую девочку, которую он катал на спине по всему двору, и именно такую, лишенную нарочитой сексуальности, ему было проще обнять без всякого смущения. Глинис, предупрежденная о приезде дочери, заставила себя встать с кровати и сейчас с трудом спускалась вниз по лестнице, отрицательно помотав головой в ответ на вопросительный взгляд Шепа; она твердо давала понять, что не нуждается в помощи. Впервые за несколько недель она оделась в нормальные вещи, на ней был костюм из искусственного шелка чернильного цвета – один из ее любимых вечерних нарядов. Сверху на свободную рубашку и широкие брюки она надела длинный кардиган и тонкую длинную нитку бус из горного хрусталя. Она даже нарисовала брови. Ее стремление выглядеть лучше, как решил Шеп, не было маскировкой. Это была дань уважения, как и скромный наряд Амелии, мать должна выглядеть шикарно, а дочь соответственно возрасту.

Как только они расселись в гостиной, в дверях появился Зак. К счастью, на этот раз не было ни суеты на кухне, ни приглашенного друга, ни разговоров о пюре.

– Прости, что не приезжала чаще, – сказала Амелия, двигаясь ближе к матери. – Мне правда очень тяжело видеть, что тебе все хуже. Что ты так стараешься держаться… Больно видеть, что ты уже не можешь, как раньше, выступить в роли королевы. Я понимаю, это не лучшее объяснение. Но я старалась узнать о тебе у Зака.

Родители одновременно повернули головы к Заку, по-прежнему стоящему в дверном проеме.

– Да, она строчила мне по пять раз в день. А что вы хотите? Она моя сестра.

– А почему она не строчила мне?

– С Заком… – Амелия отвела взгляд. – Я была уверена, что от Зака всегда узнаю правду. – Она повернулась к матери: – Ненавижу притворство. Это фальшиво, грубо, это… осквернение. Предполагалось, что мы все будем делать вид, что тебе становится лучше, и я… я не хотела запомнить тебя такой.

– Тогда и ты меня прости, – сказала Глинис, взяв дочь за руку. – Но сейчас мы уже не притворяемся, так? У меня для тебя кое-что есть. На память обо мне. – Глинис достала из-за диванной подушки коробку, которую, должно быть, припрятала еще до приезда Амелии. Он увидел нечто похожее на собственный потертый ящик с инструментами. – Это одни из моих первых украшений, – продолжала Глинис. – Я сделала их до того, как заинтересовалась столовыми приборами. Они несколько театральны, и многие женщины, как ты только что сама сказала, «выступать» в них не смогут. Но ты сможешь. В тебе есть величие, ты справишься с этой ролью.

– Ух ты! – воскликнула Амелия с детской непосредственностью, и глаза ее заблестели, когда она надевала массивные браслеты на тонкие руки. Это были именно они. Те самые украшения, в которые Шеп изначально влюбился, как потом и в булавки для галстука, похожие на хрупкие птичьи косточки. – Я любила мерить их в детстве, когда тебя не было дома. Тайно. Я скрывала, но потом несколько раз брала их, когда шла на свидание, ужасно боялась, что ты мне голову оторвешь, если узнаешь. И еще очень боялась поцарапать их. Все друзья были в отпаде, когда я в них приходила, а я говорила: «Это сделала моя мама». Никто не верил. Ах, спасибо, спасибо тебе! Я даже не мечтала об этом.

Мать и дочь предались воспоминаниям, хвалили достоинства друг друга, но, дабы не удаляться от реальности, вспомнили несколько неприятных обеим случаев. Они немного помолчали, вспоминая о том, что еще должны сказать, чтобы после не ругать себя за забывчивость. Затем Амелия на одном дыхании произнесла одну из тех «речей», которые так злили ее мать. Пожалуй, впервые Глинис сидела и спокойно слушала и принимала комплименты. Казалось вполне естественным говорить о том, что она вскоре должна умереть.

Их разговор был столь теплым и добрым, что не стоило затягивать его надолго.

– Желаю вам хорошо провести время в Африке, – сказала Амелия, вставая. – Надеюсь, вы доберетесь до Пембы до того… – Она смутилась, но потом воспрянула духом. – До того, как ты умрешь. И надеюсь, что конец не доставит тебе страданий. Надеюсь, что хоть и не все получилось так, как ты хотела, но все же у тебя была счастливая жизнь, мама.

Шеп боялся, что жена уйдет от серьезного ответа и произнесет нечто в духе Погачника, например: «Что ж, она была такой, какой была». Вместо этого Глинис мельком взглянула на мужа, прежде чем внимательно посмотреть на дочь.

– Да, моя милая, – сказала она. – Я тоже думаю, что это была счастливая жизнь.

Когда они обе стояли у входной двери, этот сложный момент показался всем невероятно простым – даже элегантным. Они обнялись. Ни одна из них не расплакалась. Обе вели себя достойно, это было одно из тех обычных прощаний после вечеринки, когда никто из гостей не забывает свитер.

– До свидания, мама, – сказала Амелия.

– До свидания, Амелия, – ответила Глинис с легкой улыбкой. – Мне было приятно общаться с тобой.

– Да, – сказала Амелия. Улыбка ее была чуть натянутой, голос суховат от осознания того, что они обе так похожи и обе тяготятся родством друг с другом. – Мне тоже было приятно общаться с тобой.

Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «ЮБП» 837-Пи-Оу-4619

Состояние на февраль 2006

Баланс: $ 771 398,22

Путешествие было похоже на то захватывающее мероприятие, когда доблестная группа инвалидов взбирается на Монблан; они словно демонстрировали спонсорам проекта, что их разношерстная партия из семи членов получила многие тысячи по весьма уважительной причине.

После девяноста минут пути Шеп наконец въехал на парковку для длительной стоянки автомобилей и подумал: «Очень длительной». (Ориентированные на приобретение, американцы сами себя обманули, лишив восхитительного права отречения от материальных благ, дарующего намного больше радости. Отдаляясь от принтеров и джинсов, Шеп чувствовал нарастающую легкость, и к тому моменту, когда они подошли к выходу ЗА, он был способен самостоятельно долететь до Пембы без всякого самолета.) После стольких часов сборов, суеты и толкотни им предстояло лететь семь часов, не сомкнув глаз, в Лондон на «Бритиш эруэйз», затем провести три с половиной часа в аэропорту Хитроу, затем вновь лететь восемь с половиной часов на «Кенийских авиалиниях» до Найроби, еще четыре часа ожидания рейса, но уже без кондиционеров, что при невообразимой жаре могло стать для Флики катастрофой, получасовой тряский перелет на самолете на двадцать мест и в довершение всего час в мини-вэне, двадцать минут на скоростном катере и дорога от него до двери – в общей сложности тридцать три часа.

Список развлечений был весьма ограничен: помочь отцу справить нужду в стесненных условиях самолета; сверкать глазами в сторону пассажиров, делающих вид, что они не пялятся на Флику, когда она задирает рубашку и прилаживает бутылочку с водой к трубке на животе; отклонять холодные предложения бортпроводников помочь, которые на самом деле значили: «Черт возьми, почему я?» и «Какого черта эти убогие калеки куда-то летят, лишь бы не померли в мою смену»; время от времени доставать дыхательный аппарат для Флики; наперебой с Кэрол напоминать ей же постоянно глотать; перебирать три набора лекарств и раскладывать их по цветам, подбирать их с пола, ползая под креслами рядом с пассажирами, когда во время турбулентности пузырьки и блистеры разлетаются по всему салону; умолять дать еще несколько пледов, которыми обычно никто не пользуется, чтобы помочь Глинис согреться; покупать накидку кикоис в грязном аэропорту в Занзибаре, чтобы смочить ее холодной водой и завернуть в нее Флику, чтобы спасти от перегрева, именно в тот момент он вспомнил, что прихватил с собой маленький вентилятор, который прикреплял к компьютеру в «Умельце Рэнди». Вентилятор их всех и спас – спасибо тебе, Погачник.

Последний отрезок пути, проделанный на «Зан эйр», был ухабистым и муторным, вентиляция практически отсутствовала, горячий воздух затруднял дыхание. Все обмахивались ламинированными листками инструкции по безопасности, которую, если задуматься о возрасте самолета, им было бы лучше внимательно изучить. Крепко сжав руку жены, Шеп слушал свой первый урок суахили: «пристегните ремни» – фунгу миканда, «не курить» – усивуте сигара. Три говорящих на этом языке пассажира сидели совсем рядом с ними, так что можно было не волноваться на случай внезапной гибели. Оглушительно нарастающий рев двигателей, резкие покачивания из стороны в сторону заставляли Шепа усиленно молиться о том, чтобы его первое приземление на Пембе не стало падением с высоты пяти тысяч футов.

Наконец, дряхлый самолет стал снижаться над островом – бескрайняя алебастровая гладь воды небесно-голубого цвета с изумрудными и аквамариновыми бликами, подобное богатство красок невозможно было передать на экране компьютера, – затем проплыл вдоль ажурной береговой линии со сверкающими на солнце белыми пляжами.

– Ух ты! – воскликнула Флика, опираясь на колено Хитер и вытягивая шею, чтобы выглянуть в иллюминатор.

– Эй, ты меня всю перепачкала своими слюнями! – возмущалась Хитер, хотя сама уже давно испачкала рубашку йогуртом с бананом и гуавой.

Глинис тоже не могла оторваться от окна.

– Шепард, как красиво, – вздохнула она. – Возможно, ты был прав.

– Благослови нас Боже, сынок, – послышался голос Гэба с сиденья у окна в соседнем ряду. – А я уже решил, что проведу последние дни жизни, любуясь картинами Томаса Харта Бентона на стенах «Твилайт Гленс».

– Можно было и в Гугле найти такую картинку и не лететь на четырех самолетах, – проворчал Зак, предпочитавший сидеть в стороне от всех с мрачным выражением лица.

– А я всегда считала, что Африка – это пустыня, – задумчиво сказала Кэрол. – А этот остров такой зеленый!

И правда, Пемба была вся покрыта зеленой растительностью, холмистый пейзаж с зарослями широколистных фикусов и плантациями банановых пальм, которые сверху казались разбросанными по земле многоугольными звездочками. Небольшие лоскутки сельскохозяйственных угодий были соединены красными грязными линиями дорог, которым в будущем предстояло заменить им Уэст-Сайд-хайвей. Под крылом самолета проносились гофрированные жестяные крыши, переливающиеся на солнце серебряным блеском, словно местные жители приветствовали вновь прибывающих резидентов на азбуке Морзе.

Их приземление в аэропорту Глинис назвала «восхитительным». Крошечные полосатые сторожевые башни, выкрашенные в оранжевый, словно фанта, цвет и нежно-голубой, были похожи на детские игрушки. Терминал аэропорта по площади был не больше скромной однокомнатной квартиры учителя при сельской школе. После напряжения последнего года открывавшийся взору пейзаж, где размер привычной глазу цивилизации западного мира сокращался до размеров детской площадки для игры, которую можно было построить из конструктора Лего, Шеп почувствовал блаженный покой.

Покинув самолет, Шеп пересадил Глинис, отца и беспокойное семнадцатилетнее чадо, находившееся теперь под его опекой, в кресла-каталки, предусмотрительно отправленные «Фунду лагун», – все были так измотаны, что даже Флика не стала спорить, – ив этот момент испытал первое неожиданное разочарование. В плотном, едком воздухе, напомнившем о раскаленном городском асфальте, он различил знакомый цветочный аромат, смешанный со зловонием топлива, но – он не ощутил запах гвоздики. Даже когда они с помощью водителя – крепкого мускулистого парня – погрузились в мини-вэн, Шеп продолжал сосредоточенно втягивать воздух, высунувшись из окна машины, и не мог справиться с нахлынувшим разочарованием. Эта мысль так прочно засела в его голове сразу, как только он прочитал об этом на сайте, что он был уверен: остров Пемба должен пахнуть как свежевыпеченный тыквенный пирог.

Тем не менее вид из окна был прекрасен. Аэропорт Чака-Чака и порт Мкоани соединяла асфальтированная дорога, позволяющая ехать с достаточной скоростью, чтобы картинки за окном быстро сменяли одна другую: деревья, ветки которых склонялись под тяжестью папайи, чья форма напомнила Шепу отвисшие яички его отца, еще не созревшие манго показались похожими на фасоль лима, а шарики плодов хлебного дерева заставляли вспомнить об игольчатых морских минах. Судя по любопытным взглядам женщин в ярких накидках кангас, шедшим по обочине, движение на дорогах не было оживленным. Шеп внимательно изучал местные здания, прикидывая, стоит ли строить имение Накеров из бетонных блоков, из которых построены современные дома, или последовать примеру местного населения и использовать для строительства более традиционные методы – глиняные стены на деревянном каркасе и крыша из пальмовых листьев. Такие дома, по утверждению водителя, могли простоять лет сорок и отлично сохраняли прохладу внутри. По мере их приближения к порту по краям дороги стали появляться плетеные циновки от зеленовато-болотного до темно-коричневого цветов. Их становилось все больше – на окраине города они были уложены сплошным ковром и даже вылезали на проезжую часть – салон автомобиля наполнился ароматом свежего тыквенного пирога. Гвоздика, выложенная на солнце для просушки. Глубокий вдох, и Шеп удовлетворенно откинулся на спинку сиденья. Последующая жизнь началась.

Номер люкс за 1250 долларов в сутки, расположенный в отдалении от остальных бунгало, гарантировал уединение и тишину, однако был не тем местом, где Шеп хотел бы остаться навсегда. С такими ценами курорт просуществует не более двух лет, хотя стоит отметить, что атмосфера роскоши очень способствовала полноценному отдыху: отменное питание, доставляемое в номер, банные полотенца размером с простыню из высококачественного египетского хлопка, а также полный комплект необходимых вещей, о которых Шеп даже не подумал: широкополые соломенные шляпы, шампунь с экстрактом сандалового дерева, органический чай с гибискусом, средство от насекомых, противомоскитные пластины, пляжные сумки и журналы «Нэшнл джиогрэфик» с выпусками «Птицы Африки», и, разумеется, нельзя не упомянуть о бутылке охлажденного шампанского, ожидавшей их в номере.

Именно шампанское вдохновило его на принятие незамедлительного решения, что делать с Фликой, давление которой сильно поднялось при столь жаркой погоде. Бассейн во дворе был тем же ведерком для вина, только большего размера – отличное место, где девочка может спокойно плескаться в прохладной воде весь день. Изучение с маской и трубкой красот рифа, уроки подводного плавания, катание на скоростном катере в предрассветной прохладе, когда дельфины разрезают плавниками водную гладь, сможет увлечь Зака, и он перестанет, наконец, ныть, что ему нечем заняться; как только сын вошел в бунгало, сразу достал компьютер, видимо решив, что пот, струящийся по лицу, – ломка из-за долгого отказа от пользования Интернетом. Отец мог погрузиться в газеты и развлекать себя сам, однако он сразу же занял место на шезлонге в тени и разделся до трусов. Потягивая шампанское, он наблюдал, как даос и мтумбис медленно проплывали вдоль линии горизонта, и, казалось, был совершенно счастлив возможности избежать жалкого существования в четырех стенах «Твилайт Гленс» с неизменной «Нью-Йорк таймс». Вместо этого он извлек Рут Ренделл и Уолтера Мосли, которые сын предусмотрительно припрятал в своем чемодане – огромный выбор подобных художественных произведений пропадал сейчас в доме Гэбриэля Накера на Форест-стрит. Подробно исследовав номер и ванную, поиграв с душем на улице, вскарабкавшись на второй этаж и рассмотрев шторы из мангровых косточек, Хитер натянула купальник и ринулась в океан. Кэрол не спускала с нее глаз, но начался отлив, и Хитер шла уже минут десять, а вода не доходила ей выше колена. За первый час, проведенный на Фунду, Хитер сделала больше физических упражнений, чем за последние десять дней, что они прожили вместе.

Шеп уложил Глинис на мягкий белый матрас под балдахином. Услужливый официант принес высокий стакан со свежевыжатым соком маракуйи и соломинку, по его просьбе, кроме того, он убедил жену сделать пару глотков шампанского из его бокала. Шеп решил загладить тяжелое для нее расставание с велюровым домашним костюмом – единственным, что могла выносить ее кожа последние месяцы, – и надел на нее легкое муслиновое платье, которое нашел в магазинчике при отеле. Глинис провела рукой по идеально гладкой, без единой складки, простыне и, подняв голову, оглядела собранную москитную сетку.

– Вот и мое смертное ложе, – произнесла она, на удивление буднично.

– Куда лучше того гнезда из пледов и одеял на Крессент-Драйв, правда? И здесь нам не надо платить, чтобы прогреть комнату до девяноста градусов.

Она улыбнулась:

– А как мне быть без кулинарного канала?

– Рецепты, которые я нашел в Интернете, подойдут? Рыба ваху на гриле, тайский салат с говядиной, запеченное лимонное суфле. Ты живешь в окружении рецептов кулинарного канала.

– Хм, это здорово, Шепард. Хоть дорога и была ужасной.

– Я знаю. Я знал, что так будет.

– Я бы еще раз такого не вынесла. Избавление от необходимости возвращаться – одно из преимуществ билета в один конец.

– Для меня это тоже поездка в один конец.

– Ты так уверен, что останешься здесь? – Это было первое с ее стороны проявление беспокойства о Шепе. О его Последующей жизни. Жизни без Глинис. – Все же это несколько часов на самолете.

– Я был уверен в этом еще до того, как остановились пропеллеры самолета. А по дороге в Мкоани… Они здесь много работают. У многих есть мобильные телефоны, но все вокруг так примитивно. Повозок и велосипедов больше, чем машин. Захотелось рыбы – иди поймай. Хочешь банан – сорви. Меня это устраивает. А ты видела мужчин на обочинах – ремонтируют старую обувь, возятся с древними велосипедами, разбирают холодильники? Я так устал оттого, что в Штатах мне постоянно твердили, что ремонтировать невыгодно, проще купить новую вещь. На Пембе импортные товары стоят дорого, труд дешев, а люди бедны. Поэтому они ремонтируют вещи, и те продолжают им служить. Это больше соответствует моему характеру. Это же рай для мастера. Возможно, я начну понимать жизнь. Не думаю, что я когда-то понимал ее.

– Наверное, я тоже не понимала, – грустно сказала Глинис. – Была поглощена… Ты не художник, но в моем деле вещи могут казаться такими… противоречивыми. Находиться в противостоянии не только со всем миром, но и с тобой. Терзания по поводу того, что не создал ничего стоящего. Возможно, Руби права. Надо работать, делать одну вещь, потом другую. Все очень просто. В принципе нет большой разницы с мастером, который занимается ремонтом. Если бы я понимала это с самого начала.

– Какой смысл сейчас думать о том, какие столовые приборы ты сделала, какие нет? Забудь обо всем. Посмотри вокруг. Разве все это имеет значение?

Веревочные шторы покачивались на ветру, косточки легонько постукивали, касаясь друг друга. Мартышка-верветка отважилась спрыгнуть на стол и утащила наполовину недоеденный сэндвич Гэба. Солнце спустилось совсем близко к горизонту, затухающие лучи окрасили все вокруг в нежный цвет выдержанного рислинга.

– Нет, не имеет, – сказала Глинис. – В этом воздухе есть нечто томное. Здесь вообще сложно представить, будто что-то имеет значение.

– Я скажу тебе, что единственно важно. – Шеп с тоской посмотрел на жену. – Нам надо было переехать сюда в 1997-м.

За следующие несколько дней – они казались вечностью, хотя прошло меньше недели, – Глинис почувствовала себя бодрее, и он было решил, что Филипп Гольдман ошибся в своих прогнозах. Они долго гуляли по пляжу, собирали причудливые ракушки. Наблюдали, как крабы прячутся в свои норки, птицы порхают над деревьями, стаи рыб выпрыгивают из воды рядом с пирсом и тут же ныряют обратно, рассекая рябь на поверхности и заставляя брызги взметаться вверх. Ближе к вечеру, когда безжалостно палящее солнце, смилостивившись, становилось ласковым, он брал жену за руку, и они заходили в море, ступая по чистому мягкому песку, играя с волнами прогревшейся за день воды.

В просторной душевой кабинке из дерева, устроенной на улице, он тщательно намылил ее тело, чтобы смыть соль с кожи, и промыл ступни, чтобы между пальцами не осталось ни одной песчинки. Освоившись в местном магазинчике, перед ужином он купил ей платье-рубашку из почти прозрачного хлопка и индийский шарф на голову. Чтобы ей не мешали москиты, он помазал ей за ушами специальным пахучим маслом, которое вполне можно было использовать как духи. На закате они вышли на пирс и устроились в баре, где Глинис неожиданно, без всякой причины заказала сложный коктейль с водкой и папайей. Возможно, не стоило пускаться во все тяжкие, но близко подкравшаяся смерть дает ощущение полной свободы, одно из того, что не имеет уже никакого значения, – потребление алкоголя.

У Глинис появился аппетит, за ужином она отломила несколько кусочков киша с лангустами, наколола на вилку несколько колечек кальмара и попробовала немного королевского горбыля из его тарелки. Они вспомнили свои давние исследовательские поездки; Глинис сказала, что Пемба напоминает ей о бухтах в Пуэрто-Эскондидо на побережье Мексики. («Напомни мне, – сказал Шеп, – что было не так, как ты хотела, в Пуэрто?» – «Слишком много американцев, – ответила Глинис».) В конце она спросила о его планах – какой дом он хочет построить и где. На третий день она даже заметила довольно игриво:

– Ты не монах по натуре. Я должна знать. Поскольку она остается… Ты считаешь Кэрол привлекательной?

Шеп был не настолько глуп, чтобы решить, что его жена решила выступить в роли свахи. Обладая собственническим и эгоистичным характером, она до последней недели не допускала мысли, что муж переживет ее. Поэтому у него был единственный вариант ответа:

– Ни в малейшей степени.

– Ты уверен? – подзадоривала его Глинис. – Она была первой красавицей в Северном – а теперь уже в Южном – полушарии.

– Я люблю женщин невысокого роста.

– Тебе приходилось любить.

– Кроме того, она слишком хорошая. – Он покачал головой. – Не хватает темных пятен.

Хотя лично он считал, что после того, что она увидела последний раз в кухне дома в Виндзор-Террас, «темные пятна» у нее непременно появятся.

– У тебя самого не так много недостатков, – сказала Глинис.

– Именно. Поэтому мне необходим хотя бы один.

Щеп был чрезвычайно признателен ей за возможность поговорить о будущем без нее. Он противился этим мыслям, но постоянно возвращался к ним и всегда испытывал вину, но никогда не думал о суевериях, будто бы хотел сглазить ее или мечтал остаться вдовцом. Теперь, когда тема перестала быть запретной, он удивился, поняв, что может даже относиться к этому с юмором.

– Знаешь, я планирую похоронить тебя во дворе, – весело сказал он после десерта. – Как домашнюю собаку.

Когда они легли в постель, постоянные перебранки между Фликой и сестрой в соседней комнате заглушал щебет цикад и гогот обезьян, прыгающих по деревьям. Он читал ей вслух Хемингуэя. Он спел ей колыбельные, которые помнил с детства, когда мама пела их им с сестрой на ночь; у мамы был высокий чистый голос, он незримо присутствовал рядом, даря ощущение покоя и защищенности: День прошел. Устало солнце. Тихо скрылось за оконце. За моря, за поля, за озера и моря. …Все хорошо. Сладко спи. С нами Бог.

Вечером четвертого дня он зажег свечи и стал массировать ей ноги с маслом лемонграсса, ступни стали гладкими после долгих прогулок по песку. Он поднимался выше, проводя руками по худым икрам, и касался бедра, удивляясь, что красивую форму ее ног не смог испортить даже рак, но одновременно поражался, как мало плоти лежит сейчас в его ладони, как сморщилась кожа. Он прервался и взял пузырек с маслом. Когда его ладонь легла ей на живот, она сжала его запястье. Он знал, как болезненно она относится к шраму, оставшемуся после операции, и не любит, когда его трогают. Однако она опускала его руку все ниже, к тому месту, где потеря волос воспринималась им особенно остро. Он вопросительно посмотрел на жену.

– Эта москитная сетка, – тихо произнесла Глинис, – она ведь не похожа на свадебный балдахин? Напротив, очень похожа.

Ее преображение впечатляло, несколько дней, за которые африканское солнце сумело добавить красок лицу его жены, заставляли забыть о тяготах долгого путешествия. Шеп знал, что для него эти несколько дней наедине с Глинис дороже двух миллионов долларов. Однако передышка была не долгой. Проснувшись утром, он увидел, что все простыни красные от крови. Менструации Глинис закончились много месяцев назад. Кровь текла из прямой кишки.

Закончились их прогулки по пляжу, поскольку она могла дойти самостоятельно лишь до ванной, а позже только с его помощью. Ей было нестерпимо больно, и именно тогда Шеп открыл пузырек с жидким морфином.

Шеп был вместе с Глинис в Марокко, когда у мамы случился инсульт, от которого она так и не оправилась. Джексон ушел внезапно, остальные его ровесники были еще крепкими людьми. К его стыду, о смерти он знал лишь из фильмов или телевизионных передач. На экране смертельно больные герои смиренно лежали на больничной кровати, неясно бормотали что-то трогательное. Все заканчивалось быстро, и умереть казалось таким же простым делом, как выключить свет.

Для режиссеров смерть была всего лишь эпизодом, мгновением, для Глинис же она стала тяжелым трудом.

Постепенно, в течение последующих двух долгих дней, отказывали внутренние органы. В отличие от запоров, мучивших ее после химиотерапии, теперь даже жидкость не задерживалась в организме, вытекая, откуда только могла. Ее рвало кровью. Стул был кровавым. Моча стала красного цвета. Шеп предусмотрительно предупредил персонал отеля, и теперь им меняли простыни дважды в день, когда он переносил жену на шезлонг. Местные жители вели себя совершенно спокойно. Он понял, что они неоднократно с этим сталкивались – их собственное отношение к смерти было таким же, как к выключению света.

– Хотите, мы позовем врача? – спросил самый старший, отозвав Шепа в сторону. Когда он покачал головой, мужчина объяснил: – Нет, не доктора из больницы Мкоани. Уганга. Он самый сильный на Пембе. Энергетическая линия проходит как раз под вашим бунгало.

– Уганга? – Шеп знал это слово. – Спасибо, но не надо. Мы только что сбежали от своих черных магов и не собираемся бросаться к новым, пусть и немного другого типа.

Они дежурили все по очереди. Когда Глинис не спала, она кричала и тряслась, и Шеп прижимал ее к себе или клал голову себе на колени. Ее любимые диски проигрывали один за другим: Джефф Бакли, Кейт Джаррет, Пэт Метени. Отец говорил, что Глинис сейчас необходимо самое простое: участие. Тихие звуки человеческого голоса, содержание не имеет значения. Чтобы успокоить ее, он стал рассказывать о Пембе все, что узнал от носильщиков, портье, горничных и официанток, которых радовала его заинтересованность и любопытство.

– Гвоздика, – говорил он тихо и медленно. – Остров – крупнейший в мире поставщик этой пряности. Мы не так часто используем гвоздику, только в тыквенном пироге. Но гвоздика известна еще и как отличный консервант и анестетик. Знаешь, когда-то гвоздика стоила дороже, чем золото? Правительство строго контролирует урожай и обязует всех фермеров сдавать его государству по очень низким ценам, как мне сказали. Поэтому существует контрабанда гвоздики, ты представляешь? Они перевозят мешки на лодках, называемых ехаззис, в Момбасу, где могут продать товар с большей выгодой. Это очень опасно, за такие вещи сажают в тюрьму. Но самое неприятное, что спрос уже не тот, что раньше. Гвоздику больше не используют в медицинских целях. С появлением холодильников отпала нужда в ее свойствах консерванта. Сейчас ее наиболее часто используют для ароматизации табака на Ближнем Востоке. Она повернулась к нему.

– Если нет спроса… – пробормотала Глинис, – почему же тогда сажают в тюрьму?

Он не ожидал, что она его слушает, и гордился ею еще и за то, что ее заботит происходящее вокруг и она даже способна шутить и старается изо всех сил поддерживать разговор. Шеп всегда был любителем поболтать – это одно из удовольствий, за которое люди цепляются на пороге одиночества. Он считал общение главным удовольствием в жизни и будет скучать по их разговорам.

– Я полагаю, причина в том, что даже маленькая разница в цене, что для нас в общем-то смешные деньги, для них целое состояние. На этом ведь и была основана идея Последующей жизни, верно? А знаешь, что удивительно, местное население совсем не использует гвоздику в кулинарии. Они считают ее афродизиаком. Или, как объяснил мне наш водитель, «хорошим помощником в домашних делах».

Она было засмеялась, но ее стал душить кашель. Он поднес платок к ее губам и вытер розоватую слизь.

– И я мог, – сказал он с легкой улыбкой, – пока не увидел Пембу.

Его слова были ей приятны, но Шеп ничего не заметил. Именно в этот момент он думал о том, как жаль, что он так и не поступил в колледж.

Увы, но все разговоры прекратились на второй день. По крайней мере, те, по которым можно скучать.

– Больно, – говорила она, и он капал ей на язык еще пару капель морфина. – Нет, – говорила она, и это не было ни ответом на вопрос, ни проявлением эмоций. – Черт, – неожиданно восклицала она. – О боже. – И сжимала простыню с такой силой, что на ней потом оставались складки. – Жарко. – А иногда: – Холодно.

Он клал ей в рот кусочки льда, включал на полную мощность вентилятор на потолке, натягивал или сбрасывал одеяло, словом, делал все, «чтобы ей было удобно».

Кэрол предложила увести детей на пляж, но Гэб убедил ее этого не делать. Он настаивал, что дать им возможность стать свидетелями ухода из жизни – неотъемлемая часть воспитательного процесса, а в данном случае только его начало. Это может помочь Хитер смириться со смертью отца и не бубнить постоянно глупую песню из телевизионной рекламы его несносного начальника, и не пытаться заглушить боль огромным количеством шоколада, поглощаемого на завтрак. Это, возможно, научит Флику воздерживаться от бесцеремонных умозаключений по поводу собственной смерти, а что касается Зака – Глинис просто его мать. Таким образом, дети стали участниками происходящего, они поочередно меняли прохладные тряпочки на голове, обмахивали журналами и поправляли подушки.

После очередной дозы морфина наступило временное затишье, Глинис задремала, что было просто необходимо ее истерзанному организму после двух дней и ночей, проведенных без сна. Для них самих это было слишком долгое, изматывающее дежурство. Слишком длинное для того, чтобы и дальше находить в себе силы для выражения скорби и сочувствия. Когда Кэрол принялась ругать детей за смешки, он остановил ее, сказав, что все в порядке; это даже хорошо, что они способны смеяться. По правде говоря, они стойко вынесли причитавшийся им эпизод из полной картины о смерти. Шеп, Кэрол и его отец в первый вечер выпили бутылку бурбона, затем постоянно держали наготове то каберне, то пиво «Килиманджаро», то шампанское. С кухни Фунду им доставляли несколько раз в день огромные блюда – горы манго, ананасов, папайи; лобстеров, приготовленных на гриле, королевские креветки «карри» и вареную маниоку; шоколадные роллы, эклеры с кремом, кокосовые торты. Когда жара становилась нестерпимой, он разрешал детям отправиться на пляж или поплавать вместе с Фликой в бассейне. Ему было приятно видеть, как они приносят с пляжа необычные ракушки и раскладывают их вокруг кровати, словно подношения.

Его личным подношением была сама Глинис. На закате второго дня он зажег в спальне дюжину свечей и достал сделанные женой столовые приборы, которые привез с собой. Он разложил свое богатство на полках, подперев салатную пару ракушками, принесенными Хитер, так, чтобы стеклянные вставки переливались в свете пламени. Серебряные палочки он украсил кораллами, купленными в магазине, и они преобразились настолько, что вполне могли бы храниться под замком в музее Купер-Хьюит. Он также составил пару из ведерка для шампанского и ее щипчиков для льда, едва сдержавшись, чтобы не охладить еще одну бутылку; заботливо повернул щипчики так, чтобы вставки из меди и титана были видны с кровати. Он наклонил лопаточку для рыбы, чтобы языки пламени отражались в гладкой поверхности и разлетались огненными брызгами по всей комнате, как всплеск воды от нырнувшей стаи рыб, за которыми они с таким удовольствием наблюдали с пирса Фунду.

Шеп убедил Глинис, что, несмотря на то что все ее работы многими не были оценены по достоинству, он очень дорожил ими и желал, чтобы их было больше. Она предусмотрительно заранее увековечила себя в материале куда более надежном и долговечном, чем человеческое тело. Эти столовые приборы будут жить из поколения в поколение.

Желтоватый отблеск свечей окрасил мягкие складки москитной сетки, превратив ее в легкое газовое покрывало. Убаюкивающий шорох морских волн доносился с берега. Цикады вторили свою неизменную мелодию в такт вращающимся лопастям вентилятора. Оглядев комнату, Шеп подумал: «Я сделал все, что мог». Несомненно, Фунду можно рекламировать на всех сайтах как лучшее место для ухода в мир иной.

Однако впереди была еще вся ночь, вторая ночь без сна. Кэрол и отец попросили его разрешить им взять Глинис за руку, когда начиналась агония, но он боялся пропустить самый важный момент, поэтому дал им всего несколько минут.

Приблизительно в 2:00 Глинис прошептала слабым, пьяным голосом:

– Я больше не могу это терпеть. Я не могу…

– Тебе не надо больше терпеть, Гну, – сказал он, поворачивая к себе ее голову, чтобы капнуть на язык еще немного морфина.

Шеп сам больше не мог выносить происходящее, но, разумеется, был обязан. К своему стыду, временами он испытывал скуку и желание скорее со всем покончить. Их совместная жизнь закончилась для него в тот момент, когда она сообщила ему, что у нее рак. Вопреки всем своим убеждениям, что признания в любви должны быть строго регламентированы, он говорил ей: «Я люблю тебя, Гну» – так часто за эти два последних дня, словно боялся, что они потонут в болоте бормотания о гвоздике. Он не мог забыть, что оставил в Элмсфорде в коробке из-под сигар, в которую складывал оставшиеся от поездок деньги в иностранной валюте, около ста долларов в португальских реалах. Теперь Европейский союз перешел на евро, и сохраненные им купюры превратились в обыкновенные сувениры. Ему следовало потратить их в лиссабонском дьюти-фри, он и сейчас растрачивал себя с такой страстностью, словно у него не было, как и тогда, другого шанса.

– Почему Глинис храпит? – часов в пять утра спросила Хитер, выбравшись из кровати.

– Потому что она очень, очень устала, – ответила Кэрол. – Иди спать.

Детям было трудно заснуть. Шум разносился по всему бунгало и отпугивал обезьян. Шеп взял жену за руку и еще раз прошептал, чтобы она ничего не боялась, хотя, конечно, и сам не знал, что ее ждет. Едва над горизонтом показались первые лучи красноватого солнца, она захотела ему что-то сказать:

– Шух… шух.

Он прижался ухом к ее губам, но почувствовал лишь вырвавшуюся изо рта волну теплого воздуха и больше не услышал вздоха.

Никакого прощания, ни признаний, ни сенсационных откровений, она просто обмякла в его руках. Это казалось честным. Вероятно, большинство скорбящих у постели умирающего отказались бы от обязанности услышать последние слова. Чтобы потом не пришлось жить годами с тем, что взамен оставила тебе смерть.

* * *

Накер* в Старой Англии покупал немолодых, порой уже дряхлых домашних животных, чтобы отправить их туши на мясо или производство удобрений. Прозвище, конечно, малоприятное, но в те времена это была вполне уважаемая профессия, а по средневековой традиции фамилии происходили от рода деятельности человека: Бейкер, Капентер, Смит. Имя, данное ему при крещении, довольно часто встречающееся в их роду. Шепард Армстронг Накер был наделен качествами, каждое из которых на определенном этапе жизни ему предстояло проявить: внимательность, услужливость, трудолюбие, стойкость, а также умение хоронить.

* Живодер (англ.).

В последующие годы Шеп был верен значению своего имени. Для тех, кто хорошо знал его, не было сюрпризом, что отличный мастер не успокоится и не откажется от любимого ремесла в Последующей жизни на острове и станет потягивать тропические коктейли, нежась под зонтиком на пляже. Его навыки ловко управляться с гаечным ключом и ножовкой были весьма востребованы на Пембе. С восточной щедростью он взялся за один из самых амбициозных проектов – вырыть колодец для жителей общины; на острове остро не хватало пресной воды. Благотворительность – хороший способ для инвестиций. Взамен местные жители показали ему простые и надежные приемы ловли королевского горбыля, рассказали о правилах бао – хитросплетениях, с которыми приходится сталкиваться при покупке земли в Танзании, и размерах взятки для благополучной передачи коробки искусственных слез через таможню.

(Джексон был бы в восторге, узнав, что его система взглядов «Страдальцы-Слюнтяи» применима и к другим континентам. Система Тоа киту кидого была, в Танзании настолько широко применима, что в обществе появилась даже аббревиатура ТКК, означавшая «дай и мне немного».)

Впрочем, его отношения с местным населением были вполне дружескими, Шеп был пришельцем из другого мира, поэтому ему суждено было оставаться чужаком на Пембе, над которым все немного подтрунивают, как когда-то они с Джексоном посмеивались над встречными в Проспект-Парке. Его отношения с соседями менялись в зависимости от его успехов в изучении суахили, но ни одна из сторон не стремилась нарушить существующую теплоту и взаимопонимание. Удивительно, но Пемба был единственным местом из тех, что он посетил в Африке, где никто не суетился и не спешил – дети и мзиис бросали свои вещи прямо на землю и приветствовали его: «Джам-бо! Хабари яко!» – просто потому, что были рады его видеть, а не потому, что хотели получить его часы.

Тяжелая физическая работа вскоре незаметно испарилась, так медленно растекалось картофельное пюре на жирных сливках, оставшееся нетронутым на тарелке Глинис. Однако как бы много ни было работы, Шеп всегда высыпался, сон стал для него основным наслаждением, которое, некогда украденное мезотелиомой, он умел ценить и научился смаковать. К удовольствию спать добавились разговоры, размышления, созерцание и простые радости бытия – счастье ничего не делать и при этом не ощущать скуки – долго принимать душ и не стоять в многочасовых пробках на Уэст-Сайд-хайвей.

Освоив тонкости «византийского социализма», с которым столкнулся в процессе приобретения земли – бюрократы из Дара покупают землю, а ты покупаешь ее уже у правительства, с множеством ТКК, которые несколько упрощают дело, – Шеп, наконец, приобрел значительный участок на побережье, стоивший ему всего десять тысяч долларов, дающий возможность обеспечить жильем себя и еще пятерых, находящихся у него на попечении, что, с точки зрения жителей Танзании, было настоящим грабежом; к счастью, они не знали, сколько ему пришлось заплатить, чтобы приехать сюда. Даже после того, как он приобрел пикап и подвесной мотор для лодки, переводы денежных средств из Цюриха в Банк Занзибара в Чака-Чака ненамного уменьшили его счет. (К удивлению банкиров, все его сбережения были положены на самый простой сберегательный счет под довольно незначительные проценты. Шеп отвергал всяческие предложения о том, что есть «возможность» вложить деньги во «что-то» более выгодное, поскольку его, как никогда в жизни, не привлекала перспектива обогащения, в новой стране он и так казался богатым сверх меры. Он придерживался принципа, который называл основой основ: самое главное – сохранить то, что имеешь.) Соседи были благодарны, что он всегда подвозил их до города, паял трубы, ремонтировал старые плиты, а за то, что члены его семьи всегда с радостью помогали в сборе урожая гвоздики, не позволяли ему платить на рынке, поэтому он мог неделями обходиться без денег.

Правда, существовал один неразрешенный вопрос – облагается ли налогом сумма, полученная от «Фордж крафт». По утверждению Мистика, все сводилось к фразе: «Оставь все себе» – довольно странный подход для государственного служащего, а проще говоря, это означало: «Это не их собачье дело». Мысль о том, что кто-то уверен, будто, «оставив все себе», он сможет заполнить пустоту от потери такой замечательной женщины, казалась оскорбительной, особенно после того, как юристы ответчика оценивали его жену с точки зрения количества стирок, выполняемых ею в неделю. Неожиданно для себя самого его несколько воодушевила идея, что полученная сумма все же должна облагаться налогом. Если коллекторы согласны преодолеть это расстояние с тремя пересадками на четырех самолетах, затем проделать путь на машине, они могут приехать и забрать деньги.

С помощью Зака, проявившего небывалую заинтересованность и рвение, Шеп построил дом, весьма скромный, с их точки зрения, но экстравагантный для Пембы. Каркас был из прочных бетонных блоков, но снаружи стены покрыты глиной, поскольку им очень понравился внешний вид – обожженная на солнце, она напоминала Шепу терракоту. Пол был выстлан темными мангровыми досками – по нему так приятно было ходить босиком. Крышу он покрыл высококачественным толем, однако сверху закрыл его по национальной традиции макути – сухими листьями кокосовой пальмы. Самой первой он отделал комнату Флики, которая могла перебраться сюда из Фунду, поскольку дом был оборудован кондиционерами. Электричество на острове подавалось от случая к случаю, поэтому он заказал из Занзибара мощный генератор, и вскоре в распоряжении Флики был небольшой кондиционер, охлаждающий ее новое жилище. Сам он, после опыта выживания в офисе «Умельца Рэнди», стойко переносил жару, однако для девочки кондиционер был не роскошью, а жизненной необходимостью.

Шеп никогда не считал сына умелым и проворным. Как только мальчик перестал воспринимать свое согласие уехать на Пембу как поражение, он погрузился в изучение азов мастерства, по крайней мере, на том уровне, на котором мог. Впоследствии оказалось, что отец и сын очень похожи. Зак ловко управлялся с материалами, с которыми в его возрасте любил работать и Шеп: дерево, камень, цемент. Став искусным плотником и каменщиком, он освоил изготовление мебели из древесины мангровых деревьев. За последнее время Зак вытянулся и раздался в плечах, став очень похожим на отца, – Шепу было только жаль видеть, как постепенно стираются с его лица привычные линии, так схожие с чертами матери. К тому моменту, как дом был закончен, из характера сына почти исчезла склонность к праздности. Пройдя курс подводного плавания на курорте, Зак стал работать в Фунду инструктором. Шеп лишь немного сожалел, что сыну приходилось уезжать далеко в лагуну на скоростном катере. Однако больше радовало то, что его всегда бледный худой хикикомори не сидел больше в четырех стенах.

Кэрол вернулась к заброшенному некогда ради страховки и работы в Ай-би-эм ландшафтному дизайну. Плюмерия, магнолия, эвкалипт, акация, жасмин и палисандр прекрасно росли в экваториальном климате. И разумеется, ей приходилось участвовать в создании безумных фонтанов Шепа; странные конструкции из кокосовой скорлупы, мангровых прутьев, морских раковин, ласт для плавания и вездесущих африканских резиновых шлепок. В условиях постоянной нехватки воды фонтаны казались неоправданной роскошью, поэтому Шеп вырыл для них персональный колодец. Она посадила перед домом фруктовые деревья: манго, бананы, папайю, которые Шеп использовал для новой безумной идеи – варить гонго, или «львиные слезы», – местный довольно крепкий алкогольный напиток. За домом она устроила небольшой огород, где посадила плантайны, маниоку, морковь, использовала кокосовые волокна для плетения корзин и циновок. Из поездок на рынок в Чака-Чака она возвращалась с фантастически красивыми холстами с изображениями бегемотов, газелей и носорогов, выполненными в примитивной манере, которые назывались тинга-тинга. С их появлением в доме, также украшенном разноцветными канга и отполированными до блеска работами Глинис, он стал ярким и уютным.

Кэрол бросила заниматься обучением Флики, которая наотрез отказывалась решать сложные уравнения, да и ценность этих знаний для жизни на острове на восточном побережье Африки резко падала. Флика объявила бойкот урокам и погрузилась в чтение книг, которые Шеп купил в магазине подержанных вещей во время последней поездки в Стоун-Таун за продуктами. (Собственные планы Шепа относительно чтения не оправдались: в конце дня он так уставал, что после первой прочитанной страницы глаза смыкались сами собой. Может, просто романы – не его стихия. Он предпочитал пережить увлекательную историю, нежели прочитать о ней в книге.) Хитер не удалось так просто отделаться от занятий, как сестре, однако свободного времени у нее было достаточно, чтобы добиться поразительных успехов в плавании. Они пытались любыми способами отвратить ее от антидепрессантов. Ее питание состояло в основном из рыбы и фруктов, поэтому она вытянулась, постройнела и обещала стать настоящей красавицей – поскольку Глинис не слышит, Шеп добавил бы – как мать.

Получив возможность сбежать из заведения, где клостридиоза диффициле давно была эндемическим заболеванием, отец смог наконец избавиться от инфекции, к радости обеих сторон, поскольку ему больше не требовалась помощь сына десять раз в день, когда возникала необходимость сходить в туалет. Прилежно выполняя все упражнения лечебной гимнастики, которые выучил в «Твилайт Гленс», Гэб не только восстановил прежнюю физическую форму, но и добился больших успехов благодаря ежедневным долгим прогулкам по пляжу. Прочитав все книги, привезенные Шепом, он принялся за написание детективного романа. Он утверждал, что даже не надеется, что книга когда-то будет опубликована, но если уж они сами строят себе дом, сами ловят рыбу и плетут корзины, то он не видит причины не написать книгу.

Рукописи не суждено было быть законченной. Тем не менее Шеп был рад, что его гордый самолюбивый отец умирал не в дерьме в палате, окруженный чужими людьми. Старик Накер, видимо переоценив свои силы, попытался сорвать с дерева понравившийся ему плод манго, и причиной его смерти стали более приличные травматические повреждения. Для Пембы, по мнению местного китайского врачевателя, падения с высоты были более распространенными случаями гибели, чем малярия и СПИД.

Они похоронили Гэбриэля Накера рядом с Глинис. Шеп чувствовал себя виноватым перед отцом за Африку, поэтому был рад, что смог подобрать достойное место для его могилы. После того как была брошена последняя горсть земли, Шеп произнес несколько теплых слов, благодарный, что избавлен от необходимости читать Священное Писание. На закате жизни Гэб Накер так и не обрел вновь веры в Бога, но к нему вернулась вера в собственного сына, что, по всей видимости, было для него важнее.

Он предусмотрительно очистил рядом еще небольшой участок земли. Как и Шеп, Флика влюбилась в Пембу с первого взгляда и никогда не испытывала ностальгии по Бруклину. Она стала весьма популярной личностью, научившись отпускать колкие шуточки на суахили. Среди местного населения часто встречались инвалиды, калеки и люди с генетическими заболеваниями, поэтому никого не шокировал вид странной девочки с крючковатым носом и вздернутым подбородком, склоняющейся при ходьбе до земли, словно она стремилась дотянуться до пальцев ног, укутанной при этом в канга, чтобы скрыться от солнечных лучей. Тем не менее остров Пемба был, пожалуй, худшим местом в мире для больных СВД, поэтому, когда с Фликой случался очередной «криз», Шеп нещадно бранил себя, что поступил так безответственно и привез ее сюда. Однако кто может дать гарантию, что то же самое не произошло бы с ней в Нью-Йорке? Почистив вечером зубы, закапав «искусственные слезы», смазав глаза вазелином и надев темную маску, Флика, как обычно, включила свой собственный кондиционер, легла в постель и больше уже не проснулась.

Это дало ей возможность не сокрушаться в дальнейшем, что в итоге конец ее жизни, как она часто ругалась, будет еще хуже, чем сама жизнь. Ни Шеп, ни Кэрол никогда не придавали ее словам большого значения до тех пор, пока не стали с грустью собирать ее вещи. В маленьком рюкзаке, который Флика всегда носила с собой, они обнаружили тайник с таблетками. Чего только не было в этом рюкзаке – все эти лекарства некогда чудесным образом пропали: антидепрессанты отца из «Твилайт Гленс», которые он не принимал, остатки золофта Хитер, и «марципан» Глинис, и, что самое страшное, пузырек с морфином. Теперь они никогда не узнают, планировала ли она всерьез покончить с собой или хранила их, как талисман, придавая им мистический смысл, относясь к ним, как к волшебной палочке, способной исполнить ее заветное желание. Флика определенно испытывала удовольствие от возможности единоличного легкого доступа к этой опасной бомбе, наслаждаясь тем, что у нее есть шанс принять решение, прожить ли еще один день, и она уже воспринимала его не как наказание, а как ее собственный выбор.

Таким образом, подготовив место для троих, Шеп и похоронил здесь всех троих. Их семья, состоявшая ранее из семи человек, неизбежно превратилась в семью из четверых. Поскольку Зак все больше времени проводил на курорте Фунду, они практически жили втроем. Периодически из трубки мобильного телефона Шепа слышались гневные ругательства Верил на «губительное» и «оскорбительное» похищение отца, что позволяло прекратить с ней общение в дальнейшем. (Верил была в ярости, что они не приняли ее в свои ряды. Ее глупый, нудный брат, «мещанин» и «обыватель», внезапно обводит всех вокруг пальца и удирает на тропический остров. В то время как настоящая гордость семьи, творческая личность, вынуждена жить в старом доме, бродить по холодным коридорам в двух свитерах и поношенной шубе из магазина подержанной одежды, сочиняя сценарий нового фильма о «топливном кризисе».)

Постоянно получая от Зака письма по электронной почте с рассказами о подводном мире, дельфинах и фантастической красоты рассветах, Амелия страдала от зависти. Вынужденная найти более подходящую работу, она стала заниматься «ценными бумагами» – непонятно какими – и теперь, когда отец не помогал ей материально, внезапно пообещала навестить их, если и не перебраться совсем. Шеп оказался в сложном положении; склонность дочери к откровенным вырезам и спущенным, до неприличия, джинсам была бы не очень уместна на практически мусульманском острове. Однако если бы Амелия согласилась прикрыть плечи и надела юбку ниже колен, то ее посещение могилы Глинис могло бы примирить дочь с мыслями о том, что она не находилась в тот горестный час у постели матери.

Впрочем, считать их одной большой семьей все же было нельзя, поскольку Шеп и Кэрол спали в разных комнатах. Точнее, спали, пока Кэрол не задала ему шокирующий вопрос, когда они однажды засиделись допоздна после ужина, а Хитер решила поплавать при луне.

– А у тебя действительно такой большой член?

Только наутро, испытывая чувство досады, что не увидел ее грудь раньше, он понял истинный смысл ее слов. А тогда он отшутился, сказав, что ей лучше самой проверить. Разумеется, с самого начала, едва возникла идея «побега от действительности», Шеп учитывал возникновение любых подводных камней. Многие годы люди убеждали его, что побег невозможен. На «райском» острове его неизменно постигнет разочарование. Ему станет скучно. Одиноко. Он будет тосковать по обществу себе подобных. Он поймет, что всегда был настоящим американцем во всем и никогда не может ассимилироваться среди людей, верящих в вуду. Он непременно будет скучать по фильмам, хорошим ресторанам и кабельному телевидению. По словам Верил, он должен рано или поздно с позором вернуться в Уэстчестер. Потому что самый страшный его враг, который никогда не оставит его и всегда будет следовать за ним по пятам, – он сам.

Все это было полной ерундой. На самом деле все оказалось замечательно.