И да, они жаждут крови. Поэтам знаком ее вкус, но некоторым — особенно. Весьма немногие ею поперхнулись. Так стой на расстоянии и превращай насилие в танец. Славна его музыка, славно побоище, славны суровые взгляды, как будто некая неприятная работа исполняется с едва перебарываемым отвращением. Зрители вопят от радостного наслаждения: изящно вскинутый меч, точный выпад. Холодные лица профессионалов, равнодушные глаза. Так стой с гордым видом, находя очарование в мрачной груде павших мужчин и женщин…

Павших? Говоришь, слишком многие вообще их не замечают? О боги.

Тогда предложить им вонь мочи и дерьма? Крики, коих не услышат любимые, оставшиеся далеко позади? Безнадежную мечту об объятиях матерей, что усмирят боль и ужас, благословят постепенно замирающие сердца? Судорогу страха, накатывающее отчаяние, панику, приходящую с выплеском крови? Запавшие щеки, выпученные глаза? Но к чему это всё, когда чувствовать означает — обнажать хрупкость души, а таковую хрупкость надлежит скрывать на публике; надлежит надменно надуваться, чтобы тебя не сочли потерявшими хватку.

Да, мне кажется, сами доспехи шепчут о слабости. Развяжи ремень шлема, пусть холодный воздух погладит твою шевелюру. Раздевайся донага, и поглядим, как ты будешь надменно надуваться.

Иные поэты прославились повествованиями о битвах, умело превращая сражения в ритуалы. Они бережно лелеют сады слов, пожиная богатый урожай славы, долга, мужества и чести. Но любое из сочных, волнующих слов сорвано с одной лозы и, увы, лоза эта ядовита. Назовем ее необходимостью. Смотри, как она наращивает побеги, жесткие и пронырливые.

Необходимость. Солдаты атакуют, но атакуют, чтобы что-то защитить. Их противник стоит твердо, тоже обороняя нечто свое. Враги воюют ради самозащиты. Прошу, обдумай это. Обдумывай серьезно и долго. Выбери прохладный сумрак вечера, когда воздух недвижен и роса ложится на землю. Отойди от друзей и останься один, следя, как умирает солнце, как ночное небо просыпается над головой, посылая мысли о необходимости.

Ее знает охотник. Знает жертва. Но на поле брани, когда жизнь повисает на волоске, там, где далекое детство и дни юности вдруг исчезают, и остается лишь один день, безумный и невозможный… Эта битва. Этот проклятый клочок земли, на котором убивают и умирают. Ради этого дня отец и мать мечтали о тебе, зачинали тебя? Это и было причиной, чтобы тебя растить, защищать, кормить и любить?

Что, во имя богов неба и земли, ты здесь делаешь?

Необходимость, о коей твердят на форумах мирских дерзаний, чаще оказывается ложью. Требующие у тебя жизнь используют ее себе во благо, а тебя и близко не подпускают. Не дают тебе времени подумать или, того хуже, понять. Едва ты осознаешь лживость их притязаний, все будет кончено. Необходимость: ложь за спиной истинных добродетелей, смелости и чести — тебя опьяняют словами до тех пор, пока не придет пора истекать кровью за чужое дело.

Поэт воинской славы — плетельщик лжи. Поэт, наслаждающийся нутряными подробностями, чтобы питать жажду крови, глубиной своей подобен луже мочи в песке.

Ох, ну и хватит о них.

Выйдя из шатра, Ренарр оказалась на ярком утреннем свету, но даже не моргнула. Позади, за брезентовой стенкой, мужчины и женщины выползали из-под мехов, горько жалуясь на сырость и стужу, толкая детей, чтобы те поскорее принесли горячего вина с пряностями. В шатре воздух казался густым от запаха любовных сношений, от кислого пота ушедших солдат; масло для заточки оружия и пропитки кожаных доспехов отдавало металлом, можно было уловить также вонь перегара и едва заметные оттенки рвоты. Но снаружи запах быстро развеялся, в голове прояснилось.

Она брала деньги, как другие шлюхи, хотя не нуждалась в деньгах. Фальшиво стонала и возилась под тяжестью мужчин или женщин, одинаково нетерпеливых и почти одинаково слабеющих после краткого выброса энергии. И тогда она ласкала их, словно детей. Да, всё как у всех. Но ее сторонились, не подпускали в свое тесное общество. Она ведь приемная дочь лорда Урусандера, командующего Легионом и неохотно носящего титул Отца Света; о такой привилегии другие не могут и мечтать, и потому если вслед ей бросают лепестки роз, то лишь цвета крови. У нее нет подруг. Нет сторонников. На нее глядят холодно, как на дохлую ворону.

Трава под ногами была схвачена первым инеем, почва промерзла. Дым почти не поднимался над кострами, окутав готовящихся к походу солдат, словно туман смущения.

Она смогла понять по оживленным жестам, по нервозности, выдаваемой неровно застегнутыми пуговицами и пряжками, по грубым тонам голосов: многие верят, что сегодня тот самый день. Грядет битва, означающая начало гражданской войны. Если обернуться налево и прорезать взором холм, пробить темные груды валунов, земли и корней и снова вынырнуть на утренний свет — она увидит лагерь Хранителей, лагерь похожий на этот, если не учитывать белую как снег кожу и золотистые волосы. И в середине лагеря на знамени, что у командного шатра, она увидит герб лорда Илгаста Ренда.

Казалось, день этот наступал неохотно, но чувствовалась во всем какая-то ирония — так женщина притворно сопротивляется в первую ночь, и грубые руки раздвигают ей бедра, но затем воздух полнится страстным пыхтеньем, экстатическим выкриками и неловкими стонами. Когда они закончат, среди глубоких луж удовлетворенного тепла можно будет найти кровь на траве.

«Да, так. Хунн Раал мог бы сказать, имей он мозги, что сегодня остро заточенное правосудие будет извлечено из ножен и сжато твердой рукой. Неохота — лишь иллюзия. Как знает Оссерк, мое сопротивление было поистине фальшивым. Когда сынок Урусандера повалил меня на грубое ложе, мы оба омылись ложью».

Разумеется, вполне возможно, лорд Урусандер отринет кажущуюся всем неизбежной судьбу. Сдвинет женские ноги, защитит ее честь поясом верности с длинными шипами, чтобы ни одна сторона не получила удовлетворения. Разрушит надежды всех.

И потому она может сосредоточиться на прозаических деталях — иней, слабый ледяной ветер, плюмажи дыхания и дыма, далекое ржание и рев нагруженного мула, все звуки пробуждения сообщества мужчин, женщин, детей и животных — и бездумно поверить, будто поток жизни не нарушится, что все посулы грядущего так и ждут, разложенные под ярким солнцем.

Натянув плащ на округлившиеся плечи, она брела через лагерь. Проходила ряды палаток, осторожно перешагивая веревки и колышки, вовремя замечая на пути канавы и стерню (едва неделю назад здесь пожинали хлеб). Огибала выгребные ямы, в которых вздувшиеся трупики крыс плавали на поверхности мутной жижи. К полудню, когда солнце прогреет воздух, густыми тучами налетят жадные до крови москиты. Когда солдаты встанут в ряды напротив врага, им будет нелегко дожидаться схватки.

Пусть ее мать была капитаном Легиона, Ренарр мало разбиралась в подготовке и проведении войн. Для нее это было лишь прошлое, плотно запертая дверь памяти: царство внезапных отлучек, потерь, пустоты, невезения, холодного горя. Иное место — уделяя ему слишком много мыслей, она ощущала, будто перелистывает чужие воспоминания. Ветераны, которых она зазывала под меха, знали это царство. С каждой ночью ожидаемая битва близилась и она ощущала в них растущую усталость, некий фатализм — тусклые глаза, неохотные и не относящиеся к постельным утехам слова. Когда они занимались любовью, это казалось чем-то стыдным.

«Мать умерла на поле битвы. Пробудилась утром вроде этого, тускло глядя на приносящий дары день. Ощутила ли она смерть в воздухе? Увидела ли гниющий труп, оглянувшись на свою тень? Успела ли заметить оружие, которое ее срубило — слепящий блеск, что все ближе в толчее? Взглянула ли в сияющие глаза убийцы, ясно прочитав смертный приговор?

Или ничем не отличалась тем утром от множества других глупцов?»

Вопросы казались банальными — вещь, покрытая пылью, пыль сдута, взлетела в воздух от тяжкого, бессмысленного вздоха. Ренарр не была рождена носить меч. Нож в узких кожаных ножнах на бедре — скромная, но прагматическая необходимость. Она еще не готова была даже вообразить, что будет им орудовать. Он шагала, не загорелая и не отмеченная белизной, ее окружали солдаты, свет казался пришествием иного мира, мира, не похожего на минувшую ночь; ее умело игнорировали, смотрели не замечая, хотя ее вид пробуждал в иных уколы сожаления — воспоминание о теплой плоти, о тяжести тела, которая удивляла каждого мужчину. Но кому сейчас это было интересно?

Она стала напоминанием о том, о чем они не хотят думать накануне боли и ранений, и потому шла не замечаемая, слишком плотная, чтобы быть привидением, но вызывающая те же суеверные чувства. Разумеется, такое можно сказать о любых привидениях — по крайней мере, живых. Мир ими полон, плотными, но не вполне материальными, они день за днем блуждают невидимые, грезя о не наступившем еще моменте, воображая единственный совершенный жест, который вызовет во всех сладкий шок узнавания.

Знамя над командным шатром — золотое солнце на синем поле — было прямо впереди; подходя ближе, она заметила пустоту вокруг шатра, словно некий незримый барьер отгородил пространство. Ни один солдат не подходил близко, а стоявшие по периметру отвернулись. Через миг она услышала крики изнутри, полные сдерживаемого гнева реплики: голос Веты Урусандера, командира Легиона и ее приемного отца.

Отвечавшие Урусандеру говорили тихо, их бормотание не смогло пробиться сквозь полотнище стены и казалось, владыка спорит сам с собой, будто одержимый голосами в голове безумец. На короткий миг Ренарр подумалось, что он один в командном шатре. И, войдя, она увидит его жалким и униженным. Она вообразила, как смотрит, до странности равнодушная, а он поворачивает к ней смущенное, озадаченное лицо. Но миг этот улетел, она была уже близко ко входу, завешенному грязным брезентом — будто одеялом нищего.

Входной клапан зашевелился и отдернулся на сторону, вышел капитан Хунн Раал, разгибаясь и натягивая кожаные перчатки. Его лицо было красным даже под белой маской чудесного преображения… но оно всегда было красным. Капитан помедлил, озираясь, взгляд упал на Ренарр. Та замедлила шаги. Следом вышла одна из кузин, Севегг, на круглом белесом лице был слабый намек на выражение, вроде бы удовлетворенность — но лицо скривилось в гримасе, едва она заметила Ренарр.

Толкнув кузена, Севегг отступила в сторону и склонилась в насмешливом поклоне. — Если тебя трясет этим морозным утром, милое дитя, — сказала она, — зима не виновата.

— Меня уже не трясет, — сказала Ренарр проходя мимо. Однако Хунн Раал схватил ее за плечо. Она замерла.

— Не думаю, что он придет в восторг от твоего вида, Ренарр. — Капитан всматривался в нее налитыми кровью глазами. — Сколько плащей поражения может нацепить один мужчина?

— От тебя несет вином.

Ренарр нагнулась под входом и шагнула в шатер.

Лорд был не один. Усталая на вид лейтенант Серап — на два года старше сестры и на стоун грузнее — сидела слева на видавшем виды походном стуле. Сам Урусандер угнездился на таком же сиденье. Стол с картами занимал середину шатра, но был перекошен, будто его оттолкнули или пнули. Углы лежавшего на истертой поверхности пергамента с картой окрестностей вылезли из-под каменных прижимов и свились, словно желая скрыть изображение.

Кожа приемного отца Ренарр была такой белой, что почти просвечивала; он уставился на грязный брезентовый пол под не менее грязными сапогами. Волосы стали серебристыми, с отдельными золотыми прядями. Да и почти все в Легионе обрели белоснежную кожу.

Серап — лицо ее было суровым — откашлялась и произнесла: — Доброе утро, Ренарр.

Не успела та ответить, Урусандер встал, тихо застонав. — Слишком много боли, — буркнул он. — Воспоминания вначале просыпаются в костях, посылая боль во все мышцы, дабы старик помнил о каждом из прошедших лет. — Казалось, лорд не обратил внимания на Ренарр, всматриваясь в Серап. — Ты еще не видела моего портрета, верно?

Ренарр заметила, как лейтенант удивленно моргнула. — Нет, милорд, хотя говорят, талант Кедаспелы был…

— Его талант? — Урусандер оскалил зубы в безрадостной улыбке. — О да, поговорим о его таланте, ладно? Глаза обручены с рукой. Умелые мазки гения. Мое подобие верно поймано в тонком слое красок. Ты могла бы поглядеть на мое лицо, на холст, Серап, и отметить, как точно передана глубина — как будто ты сама можешь шагнуть в мир, где я стою. Но подойдя ближе, если осмелишься, ты поняла бы: мое лицо лишь краски, тонкие как кожа, и ничего нет под ними. — Улыбка стала натянутой. — Вообще ничего.

— Милорд, на большее живопись не способна.

— Да. В любом случае, портрет теперь начисто смоют, верно? Тогда скульптура? Какой-нибудь мастер-Азатенай с необъятным, как водится, талантом. Пыль на руках, звонкий резец. Но разве чистый мрамор предаст истину, что скрыта под поверхностью? Боли, тяжесть, непонятные уколы и содрогания, словно все нервы забыли о здоровье. — Он со вздохом повернулся к выходу. — Даже мрамор изъязвляет время. Лейтенант, на сегодня я закончил с Хунном Раалом и вопросами военных кампаний. Не ищите меня, не шлите вестовых — я пойду прогуляться.

— Хорошо, милорд.

Он вышел из шатра.

Ренарр подошла и села на освободившийся стул. В кожаном сиденье осталось его тепло.

— Он не признает тебя нынешнюю, — сказала Серап. — Ты падаешь слишком быстро и низко.

— Я привидение.

— Дух сожалений лорда Урусандера. Ты явилась, словно изнанка матери, перевернутый камень; если в ней он видел солнечный свет, в тебе виден лишь мрак.

Ренарр подняла правую руку, изучая тускло-белую кожу. — Запятнанный мрамор, еще не сглоданный веками. Нагая, ты кажешься снегом. Но не я.

— Это придет. Но не сразу, в соответствии со слабостью твоей веры.

— Вот как? Я облачена в собственную нерешительность?

— Зато наши враги всем являют свою испорченность.

Ренарр уронила руку. — Возьми его под меха. Его боли и содрогания… изгони эти мысли о смертности.

Серап негодующе фыркнула и спросила: — Это тебе чудится каждую ночь, Ренарр? В каждом нависшем сверху равнодушном лице? Какой-то слабый намек на бессмертие, словно роза в пустыне?

Ренарр пожала плечами. — Он превратил свою плоть в бурдюк, полный чувством вины. Развяжи узел, лейтенант.

— Ради блага Легиона?

— Если твоя совесть нуждается в оправданиях…

— Совесть. Не это слово думала я от тебя услышать. — Серап пренебрежительно махнула рукой. — Сегодня Легион поведет Хунн Раал. Будут переговоры с лордом Илгастом Рендом. Пора положить конец безумию.

— О да, он образец умеренности, наш Хунн Раал.

— Раалу дадены инструкции, все мы были свидетелями. Урусандер боится, что его появление во главе Легиона окажется слишком провокационным. Он не готов к публичным спорам с лордом Илгастом.

Ренарр метнула собеседнице быстрый взгляд и снова опустила голову. — Доверьтесь Хунну Раалу, и он устроит вам публичный спор. Не хотите говорить о битве, предпочитаете эвфемизмы?

Покачав головой, Серап сказала: — Если сегодня будет извлечено оружие, то первыми за него схватятся Илгаст Ренд и его отщепенцы — хранители.

— Уязвленные оскорблениями и загнанные в угол наглыми усмешками Хунна? Да, полагаю, ты описываешь нечто неизбежное.

Изящные брови взлетели. — Шлюха и заодно провидица. Отлично. Ты ворочалась в ночи и достигла того, о чем мечтают жрицы Матери Тьмы. Отослать тебя к Дочери Света, в качестве первой ученицы?

— Да, Синтара придумала себе такое имя. Дочь Света. Я-то считала это излишним самомнением. Теперь и ты присвоила себе право отсылать меня, куда вздумается?

— Прости за дерзость, Ренарр. В лагере есть один наставник — видела его? Мужчина без ноги. Может, он возьмет тебя под опеку. Я посоветую это Урусандеру в следующий раз.

— Ты о Сагандере из Дома Драконс, — ответила равнодушная к угрозе Ренарр. — Шлюхи болтали о нем. Но, кажется, у него уже есть послушное дитя. Дочь Тат Лорат, как мне сказали. Шелтата Лор, на которую он опирается, словно искалеченный жалостью.

Взгляд Серап отвердел. — Шелтата? Этого слуха я не уловила.

— Ты же не водишься с обозными слугами и шлюхами. То есть не всегда, — чуть улыбнулась она. — Так или иначе, с меня довольно наставников. Слишком много лет. Ох, как бережно они обращались с дочкой умершего героя.

— Им удалось отточить твой разум, Ренарр, хотя сомневаюсь, что они стали бы гордиться женщиной, которую создали.

— Многие охотно разделили бы со мной меха, сочтя сладкой запоздалую награду.

Фыркнув, Серап встала. — Что ты хотела здесь увидеть? Ты в первый раз пришла в командный шатер с самого появления в Нерет Сорре.

— Нужно было ему напомнить, — сказала Ренарр. — Я оставалась невидимой, и все же он ходил вокруг меня.

— Ты боль его сердца.

— Тут у меня большая компания, лейтенант.

— И?

— Сейчас я присоединюсь к подружкам, мы будем хихикать, с вершины холма следя за битвой. Устремим на поле жадные вороньи глаза, будем говорить о кровавых кольцах и брошах.

Она ощутила женский взгляд — целых пять ударов сердца; затем Серап вышла, оставив Ренарр одну.

Она встала и подошла к столу, разогнув завившиеся углы карты и прижав их камнями. Рассмотрела чернильные линии, отмечавшие края долины. — А, вон тот холм хорошо нам послужит. «Алчные разговоры, жадные глаза. Резкий смех и хихиканье, грубые жесты, и если мужчины и женщины, с которыми мы спали, недвижно лягут в холодную глину в низинах… что ж, их место всегда займут другие.

Алчность делает шлюхами всех».

Капитан Хеврал галопом съехал по склону. Ветер разметал сухие листья на тропе. Широкое дно долины оказалось не таким ровным, как он надеялся — небольшой подъем благоприятствовал врагу. С гребня холма, на котором Илгаст Ренд расположил Хранителей, местность казалась почти идеальной, но теперь ему приходилось пробираться, огибая ямы, скрытые кочками, безлистными кустами и кривыми деревцами; там и тут узкие, но глубокие промоины вились по склону, приглашая лошадь с тошнотворным хрустом сломать бабку. Хранители были кавалерией, полагающейся на скорость и подвижность. Увиденное его встревожило.

Хранитель с юности, он зачастую замещал командующего. Было нелегко подавить мысли о предательстве, когда лорд Илгаст Ренд освободил его от обязанностей старшего офицера. Однако он готов был исполнять приказы без единого слова жалобы, без пренебрежительных ухмылок. Да, личные обиды тревожили его сейчас менее всего. Хранители вышли походом на Урусандера; его товарищи в этот миг готовятся к бою ради нескольких сотен зарезанных в лесах селян — вот что отдавало, на его вкус, крайней степенью безумия.

Что еще хуже, у них нет достоверных данных разведки о положении в Легионе. Он собрался в полной силе? Или, как верил Ренд, лишь частично? Прагматические заботы. Сегодня они могут предстать пред всей мощью Легиона Урусандера.

«Гражданская война. Я отказывался даже думать. Драл три шкуры с любого хранителя, осмеливавшегося даже намекнуть на это. И вот я, старый дурак, осажден понимающими взглядами. Лучше буду надеяться, что не успел сжечь плащ уважения солдат. Пустые тирады — скорейший способ прослыть дураком».

Но даже дураки не лишены смелости. Они будут исполнять его приказы. Думать иначе недопустимо.

Пока что он ехал в одиночку, наблюдаемый пятнадцатью сотнями товарищей, и вез лорду Урусандеру приглашение на тайные переговоры с Илгастом Рендом. Битву еще можно предотвратить. Можно вылепить мир из нынешней неразберихи, и это вовсе не трусость. Скорее последняя попытка схватить за хвост ускользающую мудрость.

Каково будет Урусандеру под вихрем ярости Илгаста Ренда? Вот бы узреть эту сцену, пусть даже через проверченную в стене шатра дырку. Но это невозможно. Двое встретятся наедине и вряд ли снаружи будут услышаны их голоса.

На середине долины он заметил группу всадников, показавшихся у противоположного гребня. Хеврал нахмурился, лошадь замедлила бег, когда он непроизвольно ослабил поводья.

Флаг не принадлежал Вете Урусандеру. Нет, знаменосец нес цвета Первой когорты Легиона.

«Хунн Раал. Сколько можно его терпеть?»

Оскорбление было очевидным, Хеврал ощутил сомнения. И тут же резко выбранил себя. «Нет, не мне. Я не Калат Хастейн, не Илгаст Ренд. Не мне ощущать обиду. Возможно, Урусандер ждет вестей и посылает простого офицера, как послали меня». Мысль прозвучала здраво, убеждая его не придавать слишком большого значения мелочам. Понудив лошадь, он с новой уверенностью двинулся навстречу делегации.

Севегг скакала рядом с кузеном, прочие в компании Раала были привычными лакеями, сопровождавшими его в прошлый визит к Хранителям. Слухи оказались правдой. Они преобразились, кожа подобна алебастру. И все же знаки благословения Света вызывали в нем оторопь. Они ехали надменно, будто считали себя носителями опасных тайн, коих нужно и уважать и страшиться. Как многие солдаты, они хуже детей.

Сам воздух казался горьким; Хеврал боролся с желанием сплюнуть.

Откровенно являя невежливость или наглый вызов, они остановились первыми, заставляя его подъехать ближе.

Ветер усиливался, проносясь вдоль низины, взметая листву у копыт лошадей, отчего те нервничали; тучи москитов поднялись из травы, прилипая к солдатам и животным.

Едва Хеврал натянул поводья, Севегг начала: — Илгаст послал нам навстречу старика? Но вряд ли мы можем назвать его ветераном — ведь хранители не солдаты. Не доросли. Вскоре вы сами это поймете.

Хунн Раал поднял руку, прерывая поток комментариев кузины. — Капитан Хеврал, верно? Приветствую. Холодное утро, не правда ли? Такой холод проникает в самые кости.

«Что, всё это должно было ослабить мою решимость? Витр тебя побери, дурак. Ты нетрезв!» — Я принес слово лорда Илгаста Ренда, — сказал Хеврал, глядя Раалу в красные глаза, зловещие на фоне белой кожи. — Он ищет личной встречи с лордом Урусандером.

— Тогда извините, дружище, — отозвался Хунн, на губах повисла улыбочка пьяницы, — ведь это невозможно. Командующий поручил говорить мне. То есть я счастлив буду провести переговоры с лордом Рендом. Но, думаю, не наедине. В подобных обстоятельствах полезно иметь при себе советников.

— Телохранителей, что ли? Или ассасинов?

— Ни то ни другое, уверяю. — Хунн Раал коротко хохотнул. — Кажется, ваш командир оценил свою жизнь дороже, нежели готовы за нее дать другие. А вот я не ощущаю никакой угрозы в его присутствии.

— Гордыня высокородных, — бросила Севегг, качая головой словно бы в неверии. — Гоните его, капитан, пора кончать. Будет тут нам изображать простого солдата, напоминать о чести.

— Хватит, кузина, — сказал Хунн Раал. — Видишь, как он побледнел.

Хеврал подхватил поводья. — Сегодня вы покрываете себя таким позором, господа, что даже ваша кожа не скроет грязных пятен. Ну и носите на себе знаки позора вечно! — Он развернул коня и поскакал назад.

Глядя в спину, Севегг сказала: — Милый кузен, позволь мне его зарубить. Умоляю.

Хунн Раал потряс головой. — Побереги жажду крови на потом, дорогая. Пусть Ренд выпустит гнев, пусть битва начнется поскорее. Тем самым мы освободимся от ответственности.

— Тогда я отыщу старика на поле брани и заберу жизнь.

— Он всего лишь глашатай.

— Я увидела ненависть в его глазах.

— Ты сама ее пробудила, кузина.

— Мерзкая идея послать его принадлежит лорду Ренду, уверена. Но в хранителях нет ничего, вызывающего уважение. Вот если бы их вел Калат Хастейн…

Кузен фыркнул. — Дурочка. Калат, прежде всего, никогда не повел бы их на нас.

Она чуть подумала и пренебрежительно повела плечами. — Избавил нас от похода, значит.

— Да.

Хунн Раал повернул коня, поскакав со всей свитой обратно. Мошкара пустилась в погоню, но вскоре отстала.

Утро разгоралось, оказавшись гневливым: резкий, порывистый ветер пригнул траву на холме, где Ренарр стояла в стороне от остальных. Позади, на холме дурных желаний, несколько неофициально усыновленных шлюхами сирот бегали, смеясь и проклиная назойливых насекомых. Некоторые разжигали у шатра костер из найденных кизяков в надежде, что дым отгонит паразитов, но скудное топливо помогало мало. Другие набивали трубки ржавым листом, если удалось его выпросить у шлюх; кому не досталось листа, пользовались простой травой. Надсадный кашель перемежался со взрывами смеха.

Шлюхи из других шатров показались на вершине, выкрикивая оскорбления. Соперничающие детские шайки начали перебрасываться камнями. Первая кровь дня полилась у девочки, задетой острым камнем — еще один шрам ко многим на ее лице. Придя в бешенство, она ответила целым градом; мальчишка умчался, визжа.

Ренарр, как и все, следила, как дети бегут по склону.

Справа от нее Хунн Раал выводил свою когорту (старинный термин, впрочем, использовался неверно, в каждой когорте Легиона Урусандера теперь было по целой тысяче солдат). Этой силой Хунн намерен был испытать лорда Илгаста Ренда и его Хранителей, занявших противоположный гребень. Незаметные для командира Хранителей, за холмом ждали еще две когорты, отряды легкой кавалерии среди пеших солдат.

На гребне, видела она, изготовили пики — шесть шеренг позади группы офицеров Хунна Раала. Она знала, что такое оружие наиболее эффективно против конной атаки. Несколько сотен застрельщиков шагали вниз, вооружившись дротиками. Некоторые кричали на детей, предупреждая об опасности, но те не замечали: длинные ноги помогали девочке догонять более низкорослого паренька, тот уже не смеялся, а бежал изо всех сил.

Ренарр видела, что кровь залила девочке пол-лица.

Мальчишка в последний момент резко повернул в сторону неприятеля. Но девочка схватила его руками, заставив покатиться по земле. Он попытался встать на колени, но она оказалась проворнее; Ренарр различила большой камень в ее руке.

Крики застрельщиков затихли: девочка раз за разом опускала камень на голову мальчишки. Руки и ноги его уже не дергались, а она всё опускала и опускала свое оружие.

— Плати, Срила! — крикнула какая-то шлюха. — Я с тобой поспорила — теперь плати!

Ренарр потуже натянула плащ. Один из солдат подошел к девочке и начал говорить, когда же стало ясно, что она не слушает — подскочил ближе и ударил в висок. Бросил дротик, схватил девочку за руки и вырвал кровавый камень. Оттолкнул ее в сторону.

Она упала, озираясь и словно впервые осознавая, куда завела ее погоня. Снова замелькали длинные ноги — она побежала вверх, но шатаясь как пьяная.

Тело мальчишки, маленькое и оборванное, лежало раскинув руки и ноги, словно останки зловещего жертвоприношения, и солдаты далеко огибали его, двигаясь вперед.

— Вот так и начинают войну! — заорала шлюха, поднимая кулак с выигрышем.

Капитаны и вестовые скучились вокруг лорда Ренда. Хотя каждый из заслуженных командиров выглядел солидно, одетый в прочную броню и с выражением уверенности на лице — Хеврал ощущал лишь липкий страх. В его животе словно возникла холодная яма, и ничто не могло ее заполнить.

Он оставался в стороне от кучки офицеров, рядом был сержант Куллис, готовый действовать как гонец и сигнальщик, доносить отданные приказы.

Некрасивый, кислый на лицо Куллис не любил лишних слов, так что при звуках его голоса Хеврал вздрогнул. — Говорят, армия подобна телу, штуке из костей, плоти и крови. Конечно, командующий должен быть как бы головой, мозгами. — Сержант говорил негромко, вряд ли кто-то еще мог слышать его речь.

— Не время, сержант, — пробурчал Хеврал, — поднимать вопрос о доверии.

Явно не желая расхолаживаться, Куллис продолжал: — Но у армии есть и сердце, медленно стучащий барабан в центре груди. Истинный командир знает, что он должен овладеть им прежде всего.

— Куллис, довольно.

— Сегодня, сир, сердце командует головой.

Методично мыслящий сержант двигался медленными шагами, постепенно восходя к истине, которую Хеврал угадал с первых слов. Лорд Илгаст Ренд слишком разъярился и ускоряющийся пульс сердца привел их на гребень долины, под холодный свет утра. Враг напротив — это сплошь, на подбор герои Куральд Галайна. Хуже того, не они пошли маршем на Хранителей, устроив прямую провокацию.

«И будет просто бросить укор в начале гражданской войны к ногам лорда Илгаста и всех нас, хранителей».

— Мы гадаем, сир, — Куллис уклончиво глянул на капитана, — когда же вы подадите голос.

— Голос? О чем ты?

— Кому лучше знать мысли Калата…

— Калата Хастейна здесь нет.

— Лорд Илгаст…

— Принял командование Хранителями, сержант. И кто же тут у нас «гадает»?

— Куллис фыркнул: — Ваши близкие, сир. Все мы глядим на вас. Сейчас, сир. Все они смотрят на вас.

— Я передал слова Хунна Раала, и лорд принял решение, как ответить.

— Да, сир, вижу нож в его руке. Но мы, кровяные бурдюки, покрылись смертным потом.

Хеврал отвел глаза. Тошнотворный пруд в его животе забурлил. Он окинул взглядом длинный строй хранителей на одетых в деревянные доспехи лошадях — спокойные плюмажи дыхания, временами голова дернется от укуса москита. Товарищи его недвижны в седлах, лакированные пластины кирас блестят в ярком утреннем свете. И под краями шлемов, видел он, глаза слишком юные для всего этого.

«Мои благословенные чудаки, вам было неуютно в солдатских мундирах. Вы всегда держались в стороне от шумных компаний. Вы могли предстать перед дюжиной чешуйчатых волков и не моргнуть глазом. Скакать вокруг Витра, не жалуясь на ядовитый воздух. Сейчас вы ждете призыва к наступлению и атаке. Мои дети.

Мои кровяные бурдюки».

— Сир.

— Легион Урусандера жаждет именно этого, — произнес Хеврал. — Собрав силы, они должны были схлестнуться с Хранителями, прежде чем идти на Харкенас. Легион не мог оставить нас за спиной. Мы встретились с ними на мертвой траве, под холодным ветром, но грезим о грядущей весне.

— Сир…

Хеврал повернулся к солдату, лицо его исказилось. — Думаешь, все капитаны вдруг онемели? — прошипел он. — Вы, дурни, вообразили, что мы проглотили желчь и покорно склонились перед командиром?

Куллис даже отпрянул от капитана.

— Слушай, — говорил тот. — Я здесь не командую. На какой позор ты меня толкаешь? Думаешь, я не поскачу рядом с тобой? Не вытащу копье, не нацелю его? Бездна тебя забери, Куллис — ты счел меня трусом!

— Сир, я не это имел в виду. Простите!

— Не я ли предостерегал от разговоров про доверие?

— Вы, сир. Извините.

Тут их внимание привлекли голоса. Все внимание было на дне долины, где две фигурки бежали — одна преследовала другую.

Они в молчании наблюдали за убийством.

Застрельщики подошли, прогнали дитя и продолжили наступление.

Через миг голос Илгаста Ренда ясно разнесся по морозному воздуху. — Похоже, Легион плохо смотрит за обозом. Подумайте хорошенько об увиденном позоре, хранители, и о жестокости детства. Хунн Раал командует на поле боя, словно разбойник. Погромщик. Мечтает выиграть себе местечко в Цитадели. — Слова не породили эха, ветер слишком быстро их уносил. Чуть помолчав, лорд продолжил: — Но вы уже не дети. Пробудите же скопище воспоминаний и дайте ответ!

Умные слова, решил Хеврал. Бередят старые раны.

— Готовить копья, выходим. Капитаны Хеврал и Шелат, команда — синие флажки, пойдете галопом с флангов. Мы окружим застрельщиков и покончим с ними.

Хеврал натянул удила. — К отряду, сержант. Надеюсь, все удачно рассчитано — я уже вижу вражеских пикинеров.

— Они оставили гребень, — сказал Куллис, пока они скакали к флангу.

— Но склон им помогает.

— Хотя и нашим лошадям меньше бежать.

Кивнув, Хеврал сказал: — Видя деревянные доспехи, они считают, наши лошади изнежены. Но их ждет сюрприз, сержант.

— Точно, сир!

— Илгаст Ренд был солдатом. Помни — он не новичок в битвах.

— Буду ждать синих флажков, сир.

— Правильно, сержант.

Они прибыли к расположению своего отряда и развернулись — как раз прозвучал сигнал к наступлению. — Осторожнее, хранители! — крикнул Хеврал, вспомнив неровности склона.

Капитан возглавил спуск. Его лошадь спешила перейти с рыси в галоп, однако он крепко натянул поводья и откинулся в седле, заставляя животное умерить пыл.

Застрельщики — каждый нес по три-четыре копья — расходились шире. Казалось, они заколебались, замедлились, видя набегающую конницу.

Слева от Хеврала заржал конь, сломав ногу в рытвине или яме и уронив седока.

— Будьте настороже! — рявкнул Хеврал. — Оценивайте каждый шаг!

Привлекаемые потом и тяжелым дыханием москиты клубились все гуще. Хранители спускались на дно долины. Капитан слышал, как соратники кашляют, выплевывают мошек. Раздавалась и ругань, но в основном слышался лишь скрип доспехов, конский топот и свист ветра, попадавшего в плен железных шлемов.

Хеврал уже был на дне, позволив лошади ускориться. Отряд выравнивался за ним, сохраняя дистанцию.

Когда-то он любил одного мужчину, и воспоминания не поднимались уже много лет. Но сейчас они вдруг возникли перед умственным взором, как бы выйдя из теней, живые и соблазнительные, словно всё было вчера. К ним прилеплялись другие — все смутные желания, терзавшие юность; и за ними пришла тупая боль, томление духа.

Нельзя счесть преступлением уход от общих путей, но даже за это приходится платить. Не важно. Юноша пропал, не желая держаться одного любовника, и даже имя его стерлось. Деревню выжгли разбойники — Форулканы. Умер он или повел другую жизнь, Хеврал не знал.

«Но сейчас твоя понимающая улыбка передо мной. Я сожалею лишь о конце, любимый мой, лишь о конце».

В голове было смятение, душа завела печальную песню, и глаза заволокло дымкой слез. «Это песня старика. Песня обо всех умерших в обычной жизни, как они приходили и уходили, будто строчки стихов, а этот строящий мосты хор, о, он выпевает лишь вопросы без ответов».

Сержант Куллис склонился к нему в седле и сказал с суровой улыбкой: — Как чист разум в этот миг, сир! Мир стал таким ярким, что трудно смотреть!

Хеврал кивнул. — Проклятый ветер, — пробурчал он, моргая.

Первые синие оттенки на сигнальных станциях перевели их в галоп, заставив развернуться в стороны от застрельщиков. Едва строй принял форму подковы, пехотинцы дрогнули, внезапно осознав ситуацию. Затем появились флажки глубокого синего цвета, требующие схождения в атаке.

Застрельщики забежали слишком далеко вперед — Хеврал ясно это видел — а строй пикинеров еще медленно шагал по склону, на полпути к дну.

Хеврал опустил копье, вставляя тупой конец в притороченный к седлу глубокий кожаный мешок. Услышал и ощутил резкое соприкосновение дерева с бронзовым гнездом.

— Попались! — крикнул Куллис. — Мы слишком быстрые!

Капитан промолчал. Он видел, как полетели дротики, как опустились копья, их перехватывая; большинство не смогло коснуться коней. Несколько животных заржали, но голоса хранителей заполнили воздух, заглушая даже топот копыт.

«Заемный гнев, но и такой сойдет».

Застрельщики рассыпались испуганными зайцами.

Несколько сотен солдат Легиона готовились умереть, и слезы лились из глаз Хеврала, чертя холодные линии по щекам.

«Началось. О благая Мать Тьма, началось».

Севегг выругалась и обернулась к Хунну Раалу. — Зашли слишком далеко, дураки. Кто у них командир?

— Лейтенант Алтрас.

— Алтрас! Кузен, он же помощник квартирмейстера!

— Очень рвался в бой, словно щенок с поводка.

Она вгляделась в капитана сбоку. Профиль острый и почти величественный, если не смотреть слишком близко. Если зрелище неминуемой гибели трех сотен солдат Легиона встревожило его, он хорошо умеет скрывать чувства. «Да, новый тип командования. Лорд Урусандер никогда так не поступил бы. Но какой смысл спорить?» Они изучала лицо кузена, вспоминая, как менялось оно в любовной игре — становясь то ли ребячливым, то ли просто беспутным.

На поле внизу крылья кавалерии Хранителей смыкали смертельный узел вокруг застрельщиков. Копья опускались, подхватывая и бросая тела в воздух, или роняя наземь. Чаще всего солдат ударяли в спину.

Уголком глаза она заметила мановение Хунна Раала — почти ленивый жест руки в перчатке.

Скрытые за холмом отряды кавалерии Легиона рванулись с места в галоп; разворачиваясь, словно пришпиленные одним концом к почве, они двигались к линии гребня — всадники склонились в седлах, лошади трудились, одолевая склон.

«Ему нужно было приказать раньше. На сотню ударов сердца. Пять сотен. Ни одного пехотинца не останется!»

Будто прочитав мысли, Хунн Раал сказал: — У меня был список недовольных. Солдат, слишком склонных обсуждать, что именно требуется для умиротворения государства. Они спорили у походных костров. Болтали насчет дезертирства.

Севегг промолчала. Нет преступления в вопросах. А последнее обвинение вообще абсурдно. Дезертиры никогда не говорят о бегстве, если только задним числом. Перед уходом они необычайно тихи. Каждый солдат знает эти знаки.

Передние ряды кавалерии пересекли гребень и полились вниз плотной массой, появившись на поле за флангами хранителей. Она видела, как враги начинают замечать угрозу, возникает беспорядок, копья поднимаются, чтобы кони могли поскорее развернуться. Центральный отряд, основная масса войска Ренда, все еще ехал рысью, начиная формировать клин.

— Видишь? — вдруг спросил Раал. — Он оставляет фланги нам в обмолот, глаза его устремлены лишь на пикинеров.

— Их доспешные кони на удивление сильны, — сказала Севегг, видя, как на флангах конники опускают копья, готовые встретить кавалерию Легиона.

— Слишком их мало, и кони устали.

Путь перед центром Ренда был свободен, лишь неподвижные тела мешали взбираться вверх. В нижней четверти склона пикинеры Раала застыли, упирая концы оружия в прочную промерзшую почву.

В последней войне с Джелеками пики доказали свою эффективность. Однако гигантские волки атаковали беспорядочно, были слишком глупыми, слишком смелыми и слишком упрямыми, чтобы менять обычаи. И все же Севегг не понимала, чем хранители сумеют подавить ощетинившуюся линию острых железных наконечников. — Ренд сошел с ума, — сказала она, — если надеется прорвать наш центр.

Хунн Раал хмыкнул. — Признаюсь, мне даже любопытно. Скоро мы увидим, что у него на уме.

Кавалерия Легиона развернулась, начиная атаку. Хранители ответили, через миг их шеренги соприкоснулись.

На вершине своего холма Ренарр содрогнулась от далекого столкновения. Она видела тела, молча взлетающие, будто незримые руки протянулись с пустого неба, выдирая их из седел. Дергались конечности, тела на середине падения вдруг окутывались алыми облачками. Кони валились, дергаясь и молотя копытами. Через миг до нее донесся грохот.

Шлюхи вопили, а дети рассеялись среди стоявших на холме мужчин и женщин, молчаливые и с вытаращенными глазами; одни засунули пальцы во рты, другие дымили трубками.

Ренарр поняла, что во время первого столкновения падало намного больше лошадей легионеров, нежели хранителей. И заподозрила, что это оказалось неожиданностью. Вероятно, это преимущество деревянных доспехов, на удивление прочных, но легких и не стесняющих быстроты движения животных. И все же… превосходящим числом Легион парировал атаку, впитав удар; и уже среди кипящего водоворота тел всадники — хранители начинали отступать.

Она глянула на центр, поняв, что там большинство хранителей добралось до начала подъема. Замелькали флажки, меняя цвет от середины вражеского гребня до флангов, и тотчас же хранители ринулись по склону.

Поджидавшие их пики блестели под солнцем, будто брызги горного потока.

Ощутив кого-то рядом, Ренарр опустила глаза и увидела девочку с окровавленным лицом. Слезы прочертили кривые дорожки по впалым щекам, но бледные, устремленные на битву внизу глаза были уже сухими.

Лицо любовника было теперь повсюду, со всех сторон. Под ободками шлемов, среди товарищей и окруживших его врагов. Он рыдал, сражаясь, выл, раз за разом рубя милого дружка, и визжал каждый раз, когда погибал один из соратников. Копье осталось позади, угодив в грудь чужого коня — наконечник пробил плоть и погрузился в кишки. Помнится, тогда Хеврала пронизало недоверие: он ощутил слишком мало сопротивления. Острие обошло все возможные помехи. Всадник пытался рубануть капитана длинным клинком, но зверь пал и потянул хозяина вниз; в следующий миг чье-то копье начисто перерубило ему шею, голова закувыркалась.

Отряд его отступал, съеживался. Лорд Ренд ничего не сделал, чтобы помочь, и Хеврал понял теперь роль, предназначенную его флангу: создать жертвенный вал, защитить центр. Они будут биться без надежды на победу и даже спасение, его одинокому отряду суждена единственная задача — умирать как можно дольше.

Он ничего не знал об общем ходе битвы. Флажки, которые удавалось разглядеть на далеком гребне, были сплошь черными.

Он взмахнул мечом, рубанув легионера. Множество лиц любовника искажалось в гримасах, полнилось злобой, яростью, ужасом. Другие являли ему серые, смущенные лики, падая и оседая в седлах. Удивление пред смертью не дано передать ни одному актеру, ибо его истина бросает нездешнюю тень на глаза, тень ползет по коже и залепляет глотку. Они молчалива, она до ужаса непобедима.

«Любимый, почему ты делаешь это со мной? Зачем ты здесь? Чем я тебя так обидел, чем заслужил?»

Он потерял из вида Куллиса, но отчаянно мечтал увидеть его лицо, другое, нежели все эти, его окружившие. Вообразил, как крепко его обнимает, пряча лицо в укрытии плеч и шеи и рыдает, как дано лишь старикам.

Не наделена ли любовь силой потрясать? Как и смерть? Не проникает ли она прежде всего в глаза? Ее содрогания ослабляют самых храбрых — ее дрожащее эхо никогда не покидает душу смертного. Он обманул себя. Тут нет музыки, ни песни, ни хора тоски и сожалений. Это лишь хаос и лик любимого, что никогда, никогда не уйдет прочь.

Он убивал любимого без остановки. Снова и снова, и снова.

Когда между двумя центрами оставалась прогалина в несколько конских скачков, Серап увидела, что вражеские конники отклоняют копья под определенным углом; только сейчас она заметила, что половина хранителей передовой шеренги уперла копья слева от седла. Та половина шеренги, что была, на ее взгляд, справа.

Когда силы столкнулись, передовые шеренги чуть развернулись в стороны, одним лихорадочным движением, грохот и стук возвестил столкновение копий с пиками легионеров; хранители отводили пики в стороны, словно разметывая стебли тростника.

И сразу за ними вторая линия столь же одновременно ударила по беззащитному строю Легиона, сперва в середине, и волны пошли по всему строю.

Севегг крикнула от изумления. Точность маневра была потрясающей, эффект — ужасающим.

Центр Легиона подался назад, тела умирающих взлетали в воздух и валились на задние ряды. Пикинеры задевали друг друга, ломая древки или отбрасывая оружие. Тут же заблестели клинки, рубя головы, шеи и плечи.

Стоящие на склоне солдаты пытались отступить вверх, но чаще лишь падали, а враг проникал все глубже. Склон буквально кишел сражающимися.

— Говно из Бездны! — прошипел Хунн Раал, внезапно оживившись. — Призвать пешие фланги! — Он встал в стременах. — Скорее, чтоб вас! — Развернул коня. — Центральный резерв, вниз, скорым шагом! Создать второй строй и держать, ваши жизни на кону!

«И наши». Во рту у Севегг вдруг пересохло, казалось, внутренности съежились, каждый орган пытается отступить, убежать, но лишь попадает в клетку ребер. Она сжала рукоять меча. Кожаная оплетка слишком гладкая — еще не вытерта, не пропиталась потом и клинок, казалось, пытается вырваться.

— Не вынимай, проклятье! — рявкнул кузен. — Если вызовешь панику у моих солдат, я тебя заживо освежую!

Внизу хранители рубили, кололи, прорубались все ближе. Из шести шеренг пикинеров держались две, передовая быстро таяла.

И тут солдаты зашевелились вдоль гребня по сторонам Севегг и Хунна Раала, смыкаясь и равняя пики.

— Теперь мы их сметем вниз, — заявил Раал. — Но, чтоб меня, это было отлично разыграно.

— Он не мог вообразить, что предстанет сразу пред тремя когортами, — сказала Севегг, голос прозвучал в собственных ушах жалким писком, по телу разливалось облегчение.

— Я мог бы привести еще две.

«Опустошив лагерь Урусандера. Но тогда намерения Раала стали бы ясны всем».

— Ага, гляди на левый фланг! Наша кавалерия пробилась!

Она глянула, и облегчение уступило место возбуждению. — Прошу, кузен, позволь мне идти с ними!

— Иди же. Нет, погоди. Собери свой отряд, Севегг. Омывай клинки как хочешь, но лишь с краю — хочу, чтобы ты нашла Илгаста Ренда. Он не сбежит. Охоться за ним, если понадобится. Он предстанет предо мной в цепях, поняла?

— То есть живым?

— Живым. Ну, иди развлекайся.

«Слишком я ловка, чтобы звать меня дурой, кузен. Помню публичные унижения, и когда мы сплетемся в следующий раз, я докажу, что и другая сторона имеет право на удовольствия». Взмахом руки призывая отряд, она поскакала по гребню.

Хеврал дергал ногами, пытаясь выбраться из-под павшей лошади. Тяжесть животного была непобедимой, нога застряла, но он не прекращал усилий. Когда вывернутое колено сдалось неустанному давлению и сломалось, он заорал от боли.

Темнота окатила его; тяжело дыша, капитан сражался за проблески сознания.

«Да, именно. Иду в никуда».

Где-то сзади, он не мог видеть, кавалерия легиона опустошала центр. Капитан не смог ее сдержать и теперь, знал он, битва проиграна.

Вокруг лежали груды тел и конских туш. Кровь и выпущенные кишки покрыли почву блестящим ковром, он тоже был покрыт кровью, москиты тучами зудели над лицом, забивались в углы рта словно тесто; он чуть не давился, глотая и глотая их. Казалось, голодные насекомые разозлены и озадачены свалившимся богатством, но они, хотя покрыли трупы черными одеялами, не могли пить кровь недвижных жертв, уже не подгоняемую насосами сердец.

Хеврал собирал эти наблюдения, сосредотачивался на мелких мыслях, будто остальной мир с его драмами и его жалким отчаянием не стоил внимания. Даже любовник удалился с поля брани, все лица вокруг, и легионеров и хранителей, смерть сделала лицами чужаков. Он не узнавал никого.

Потом раздались голоса, затем мучительный крик; всадник внезапно навис над ним. Солнце стояло высоко, превращая фигуру в силуэт, но он узнал голос. — Старик, какая удача тебя найти.

Хеврал промолчал. Мошки тонули в уголках глаз, осушая слезы. А он-то думал, что следы давно иссякли. Высота солнца его тревожила. Ну разве они не сражались долго?

— Твои хранители сломлены, — сказала Севегг. — Мы режем их. Думали, мы позволим отступить, как будто честь еще жива в наши дни, в наш век. Обладай хоть один из вас умом настоящего солдата, вы не были бы столь наивны.

Моргая, он смотрел в темный овал, в тень, где должно было быть лицо.

— Так и будешь молчать? Как насчет парочки проклятий?

— Освоилась со стыдом, лейтенант?

На это она не нашлась с ответом, только торопливо спешилась и присела рядом. Наконец-то он смог увидеть лицо.

Она тоже с любопытством изучала его. — Мы взяли в плен лорда Ренда. Мой отряд везет его к Хунну Раалу. Отдаю Илгасту должное — он не сбежал; похоже, принял свою участь как справедливую кару за сегодняшнюю неудачу.

— Сегодня, — согласился Хеврал, — весь день отмечен неудачами.

— Ладно, отдам должок и тебе. Надеюсь, ты не ответишь на жалость презрением. Наконец я тебя разглядела. Старик, бесполезный, все наслаждения жизни остались далеко позади. Вряд ли это назовешь достойным финалом, да? Одинокий, только я вместо услады для глаз. Так что именно я выберу тебе подарок. Но вижу, ты весь в крови и кишках. Куда ранили? Тебя мучает боль, или она уже угасла?

— Ничего не чувствую, лейтенант.

— К лучшему. — Она засмеялась. — А я говорила и говорила, не думая, каково тебе.

— Готов принять острие твоего подарка, Севегг. Мне он покажется сладчайшим поцелуем.

Севегг чуть нахмурилась, как бы пытаясь понять смысл его мольбы. И покачала головой: — Нет, не смогу. Лучше истекай кровью.

— Для тебя это первое поле брани?

Она нахмурилась сильнее. — У каждого было первое.

— Да, полагаю, ты права. Значит, ты как бы потеряла здесь невинность.

Борозды на лбу, видимые из-под обода шлема, расправились. Она улыбнулась. — Как мило с твоей стороны. Думаю, мы готовы подружиться. Я даже готова увидеть в тебе отца.

— Твоего отца, Севегг Иссгин? Да ты же проклинаешь меня!

Она спокойно перенесла его слова, кивнув своим мыслям. — Значит, остался в тебе некий огонек. Тогда не дочка. Вообразим, что мы любовники. Тем ценнее будет мой подарок. — Она схватила его за левую руку, стаскивая с ладони перчатку. — Вот, старик, тебе последнее тихое удовольствие. — Подвела его руку под свою кожаную кирасу. — Вот, можешь потискать, если силы остались.

Он встретил ее взгляд, ощутил полноту груди в мозолистой ладони. И захохотал.

Лицо ее омрачилось смущением — и тут же он выбросил правую руку, вогнав нож под ребро, со всей силой пронзая кожаный доспех. Ощутил, как нож находит себе дом, сердце — и в этот миг сурово поглядел ей в лицо, видя очередного чужака. Чему порадовался больше, нежели гримасе удивления.

— Я не ранен, — сказал он. — Настоящий солдат проверил бы, девочка.

Оружие всхлипнуло, когда она соскользнула и неловко села на пятки. Кто-то негодующе закричал. Движение… Меч блеснул перед глазами Хеврала, будто ослепительный язык солнца, и тут же его ударило в лоб. Новое, нежданное удивление.

И покой.

Солдаты принесли походные стулья на вершину холма, господствовавшего над долиной зарезанных, и Хунн Раал уселся на один. Он уже успел справиться с горем по поводу подлого убийства кузины. Капитан сидел, качая на бедре кувшин с вином, а другую ногу вытянул. Он не обращал внимания на суету вокруг; вино тяжело плескалось в кишках, кислое, но и утешительное.

Плохие новости придется доставить Серап — она стала последней в роду. Тем важнее держать ее под боком Урусандера, как ценного офицера свиты. В день, когда Урусандер усядется рядом с Матерью Тьмой, она займет важное положение во дворе. Однако… у него все меньше пешек.

Об иных потерях не стоит скорбеть, но если он может устроить представление солдатам — капитан, ставший просто мужчиной, мужчина, ставший ребенком, рыдающим по погибшим родичам — если всё это породит сочувствие, что ж, он постарается.

Пьяницы широко известны как мастера хитрых тактик. Да и со стратегией они соблазнительно знакомы. Вечная жажда отлично его вышколила, и ему ли стыдиться своей природы? Пьяницы опасны во всех смыслах. Особенно когда дело касается веры, доверия и верности.

Хунн Раал знал себя до самого ядра — до темного, полного злобной радости места, в котором он изобретал новые правила старых игр, заставляя мелкие извинения склоняться перед отцом и господином, матерью и хозяйкой. Впрочем, это одно и то же. «Я, любующийся на себя. Мой личный трон, мое скользкое кресло воображаемой власти.

Урусандер, ты возьмешь то, что я даю. Что даю я и наша новая Верховная Жрица. Теперь вижу: мечты о твоем возвышении, возвращении к славе оказались фантазией. Но и ты нам подойдешь. Я опустошу библиотеки всех ученых Куральд Галайна, чтобы держать тебя по шею в груде плесневелых свитков, чтобы ты довольствовался своим узким мирком. Вот милость превыше воображения, милорд, превыше воображения».

Он готов выслушать любую брань командующего, он уже представляет эти бесконечные тирады. В день триумфа ничто не омрачит душу Хунна Раала. Ни на миг. Да, придется потрудиться, сгоняя ухмылку с лица. Но не настало еще время презрения.

Наконец он поднял глаза на знатного командира, приведенного в цепях и поставленного на колени, в холодную грязную почву. Расстояние меж ними было скромным, но невозможно большим, эта мысль пьянила Раала сильнее любого вина. — Помните, — сказал он, — как мы вместе скакали в летний лагерь Хранителей?

— Нужно было вас зарубить.

— Говоря с друзьями, — продолжал Раал, игнорируя бесполезные, напрасные слова пленника, — когда вы оказались в стороне, я бросил одно замечание. Все смеялись. Может, вы помните?

— Нет.

Хунн Раал молча склонился к Ренду, улыбнулся и шепнул: — Думаю, дружище, вы лжете.

— Думайте что хотите. Ну, везите меня к Урусандеру. Сцена стала скучной.

— Интересно, какие слова, какие гнилые плоды собрали вы, Илгаст, чтобы привезти моему командующему?

— Этот сад возделывайте сами.

Хунн Раал махнул рукой. — Знаете, сегодня вы меня впечатляли. Но не целый день. Например, ваше желание битвы было плохо продумано. Но я признаю ваш гений в той стычке с пикинерами — думаю, лишь хранители могли такое устроить. Лучшие конники нашего государства. И что вы сделали? Расточили их. Если справедливость требует куда-то вас доставить, то к Калату Хастейну.

Тут, к его удовольствию, Илгаст Ренд вздрогнул.

Наслаждение не продлилось долго, он вдруг ощутил печаль. — Ох, Илгаст, погляди, что ты наделал! — Слова прозвучали болью, искренней тоской. — Почему ты не привел Хранителей на нашу сторону? Почему не принял наше желание справедливости? Тогда день обернулся бы совсем по-иному.

— Калат Хастейн отверг ваше приглашение. — Илгаст дрожал. — Я не мог предать честь.

Хунн Раал скривился в преувеличенном недоверии. — Друг мой! — шепнул он, клонясь еще ближе. — Ты честен и не мог предать его? Илгаст — погляди на поле! Ты швыряешься в меня словами? Честь? Предательство? Бездна подлая, что же мне думать о тебе?

— Тебе не усилить мой стыд, Хунн Раал. Я здесь и я вижу ясно…

— Вовсе нет!

— Вези меня к Урусандеру!

— Ты совершил последний свой шаг, дружище, — бросил Раал, отстраняясь. Сомкнув глаза, он сказал громко и устало: — Так покончим с этим. Сей муж есть преступник, изменник государству. Мы уже видели, что знать так же истекает кровью, как все прочие. Давайте же, прошу, казните его и пусть, открыв глаза, я увижу труп.

Он услышал звонкий удар клинка, слишком короткий всхлип; мужское тело рассталось с головой и упало. Играя пальцами по винному кувшину, он слушал, как два предмета волокут в сторону.

Солдат сказал: — Сделано, сир.

Хунн Раал открыл глаза, заморгав от яркого света, и убедился, что так оно и есть. Взмахом отослал солдат. — Оставьте же меня горю, и составьте список героев. Это был темный день, но я вижу, что из него воссияет свет.

Солнце зимы даже в зените дарило мало тепла. Холодный воздух звал к трезвости, но он не поддавался. Да, он заслужил право на горе.

Ренарр следила, как шлюхи бродят внизу меж трупов, как дети бегают туда и сюда, тоненько крича, когда находят ценный браслет, кольцо, мешочек с монетами или полированными речными камешками. Свет угасал, короткий день торопился к концу.

Она продрогла до костей, но не готова была думать о смельчаках, что придут к ней ночью. Нет, вообразить нельзя такое извращение. Они будут иными на вкус — она уверена — но не в поцелуях. Более глубокая перемена, нечто впитываемое с потом страсти. Вкус, который она примет при каждой встрече тел. Еще не знакомый, верно, но вряд ли он будет горьким или кислым. Будет облегчение и что-то вроде обреченности в этом исключительном соке. Если его поджечь, он запылает жизнью.

Она заметила девчонку, которая начала день убийств. Та шагала в свите прихвостней, словно королева среди мертвецов.

Ренарр смотрела на нее, не моргнув глазом.

Ты можешь найти некую справедливость в судьбе Урусандера, хотя уверяю — восхождение к званию Отца Света сделало справедливость насмешкой. И да, прости меня, дай старому слепцу на миг — другой перевести дыхание. Сказке еще длиться долго. Позволь поразмышлять над понятием справедливых последствий, ведь они лежат пред нами, словно тропа из камней поперек потока истории.

Не сомневаюсь, что Урусандер не отличался о тебя или меня, точнее, от любого мыслящего создания. Но сам я не буду произносить общих суждений. Взгляд поэта на правосудие таинственен, и не нам обсуждать эти правила. Несколько ловких движений пальцами — и мы связаны тайным родством, мудрые чужаки. Так что надеюсь: ты тоже промолчишь, когда я говорю о типичности Урусандера.

Говоря просто, он видел в справедливости нечто чистое; надеялся из ревущей реки прогресса, что тянет нас за собой, в любой миг зачерпнуть рукой и поднять к небесам лужицу чистой воды — пусть сверкает в чаше ладони.

Мы смотрим в тот поток и видим ил речных разливов, порванные берега и острова мусорных наносов, на коих столпились дрожащие беженцы. Украсть ладонь воды означает посмотреть в мутный непроницаемый мир, микрокосм неясных истин истории. И, сражаясь с тоской и отчаянием при виде сомнительного трофея, мы едва ли можем назвать его созерцание добродетелью.

Добродетель. Наверняка изо всех слов это должно относиться к лорду Урусандеру из рода Вета. Чистая справедливость в руке действительно может стать ценной добродетелью. Итак, Урусандер был мужем, жаждущим очистить воды истории ситом сурового суда. Корить ли его за столь благородное желание?

Есть старая пословица, вечный трюизм, и произнося ее, мы подтверждаем ее. Правосудие слепо, говорим мы. То есть его правила отвергают видимые привилегии богатства и знатности. Похвально, похвально. Именно на справедливом суде мы строим здание цивилизации достойной, правой и честной. Даже дети стыдятся того, что считают неправедным. Если не получают большой личной выгоды. В миг понимания чужая неправедность также поучает, ибо дитя в первый, но не в последний раз ведет внутреннюю войну между самолюбивым желанием и общим благом. Между несправедливостью, столь глубоко сокрытой в душе, и справедливостью, что внезапно предстает перед ребенком, словно суровый враг.

При удаче чужой опыт поможет ребенку достичь смирения, что мы назовем честностью. Но не ошибись: это достижение насильственное. Маленькие руки вывернуты, никому нет дела до бессильной ярости ребенка. Так в детстве мы учим уроки силы и слабости, и насилие творится во имя справедливости. Мы зовем это взрослением.

Отец Свет. Что за смелый титул. Предок Тисте Лиосан, наблюдающий за детьми из чистого и вольного света. Из места чистоты, значит, вечно запретного для тьмы. Отец, ведущий нас в историю. Бог праведников.

Разумеется, он восторгался Форулканами, кроме тех немногих сотен, что полегли от его острого клинка. Ведь их поклонение правосудию было абсолютным, благим в своей чистоте. Столь же совершенным, шепчет поэт, как темнота в глазах слепца. Но ведь мы, поэты, страдаем от несовершенств, не так ли? В нас видят, замечая раздвоенность и нерешительность, существ слабых духом. Боже спаси царство, управляемое поэтом!

Что? Нет, я не слышал о короле Теоле Единственном. Снова начинаешь прерывать?

Итак. Чую, ты еще полируешь оружие своего восхищения Сыном Тьмы. Неужели не дано мне изгнать романтизм из твоих воззрений? Мне колотить тебя по голове его пороками, его ошибочными суждениями, его упрямством?

Ты жаждешь историй. Не дано терпения старцу, желающему успеть поставить точку.

Кедаспела нарисовал своего бога, в самом конце. Ты знал? Нарисовал бога к жизни и затем, устрашенный давно ожиданным совершенством своего таланта, убил его и себя.

И что мы можем умозаключить?

Ладно. Мы видели, как Кедаспела обрел обещание покоя, даровал себе своими руками в миг невыносимого горя. Провидец первым слепнет, когда цивилизация клонится к упадку. Оставим его. Он уже не важен. Оставим его в комнатке Цитадели бормотать в безумии. Его работа сделана. Нет, пора вывести на подмостки другого художника. Другую жертву, необходимую для возвышенного самоубийства народа.

Итак, взглянем на руки скульптора…

…создающего монумент. Предоставляю тебе самому придумать ему титул, друг. Но не сейчас. Сначала выслушай историю. Позволим себе промежуток, прежде чем вступит хор, беспокойный, возглашающий недовольство.

Я первый среди нетерпеливых? Ну, это же явно несправедливое обвинение.

Едва различимое пятно в сумраке: солнце гасло над градом Харкенасом. Двое лейтенантов из домовых клинков лорда Аномандера, Празек и Датенар, встретились на внешнем мосту и стояли, упершись локтями в парапет. Словно дети, они склонились, созерцая воды Дорсан Рил. Справа Цитадель высилась твердыней ночи, бросившей вызов дню. Слева скопище городских зданий встало над защищающей от наводнений стенкой, словно готовясь шагнуть за край.

Внизу поверхность реки была черна, ее волновали разнонаправленные потоки. Вот вдруг проплыл обугленный древесный ствол, похожий на раздувшийся обрубок убитого великана. Угольно-серая грязь запеклась на отвесных стенках берегов. Привязанные к железным кольцам у ступенчатых пристаней лодки казались брошенными, став обиталищами мертвой листве и лужам мутной дождевой воды.

— Распад дисциплины, — пробормотал Празек. — Мы ведь с тобой стоим на посту.

— За нами следят сверху, — сказал Датенар. — Видят нас с вершины башни. На таком расстоянии мы кажемся мелкими. Видят, как мы проявляем праздное любопытство, вовсе не подходящее дозорным. В наших позах любой заметит, с законным неудовольствием, признаки медленного конца цивилизации.

— Я тоже заметил историка на высоком насесте, — кивнул Празек. — Или, скорее, его мрачный взор. Он следит именно за нами? Не отводит глаз?

— Я склонен так думать, ибо ощущаю какую-то тяжесть. Даже палач в капюшоне оказывает милость, скрывая лицо. Да мы сейчас расщепимся надвое под суждением Райза Херата, что еще острее палаческой секиры.

Празек не собирался спорить. История — холодный судья. Он всматривался в черную воду внизу и чувствовал, что глубинам нельзя доверять. — Его сила разобьет нас в пыль, на мелкие щепки, — сказал он, сгорбившись при мысли об историке, следящем сверху.

— Река радостно примет наши жалкие останки.

Течения кружились, словно приглашая, но не было ничего дружелюбного в этих лукавых жестах. Празек встряхнулся. — Поцелуй равнодушия холоден, друг мой.

— Не вижу иных посулов, — пожал плечами Датенар. — Давай составим список наших судеб. Я начну. Наш владыка блуждает, скрытый блеклым саваном зимы, и не проявляет боевого рвения — погляди с любой башни, Празек, и увидишь сезон тоски, выровненные тяжелым снегом поля. Даже тени ослабли и поблекли, прижавшись к земле.

Празек хмыкнул, глаза не отрывались от черной воды внизу, рассудок лениво обдумывал насмешливое приглашение. — А консорт лежит, поглощенный святыми объятиями. Столь святыми, что ничего не видно. Лорд Драконус, вы тоже нас покинули.

— Да, есть наслаждение в слепоте.

Празек задумался и помотал головой. — Ты не осмеливаешься встретиться с Кедаспелой, друг, иначе так не говорил бы.

— Нет, иные паломничества не стоит даже начинать. Мне говорили, что выбранная им келья стала галереей безумия.

Празек фыркнул: — Никогда не проси художника разрисовывать личные покои. Рискуешь вызвать к жизни пейзажи, которых никто, ни за какие награды не захочет увидеть.

Датенар вздохнул: — Не согласен, друг. Любой холст показывает скрытый пейзаж.

— Это еще терпимо. Вот когда краска брызжет за края полотна, мы отскакиваем. Деревянная рама подобна тюремной решетке, и мы спокойны.

— Как может рисовать слепец?

— Без помех, полагаю. — Празек пренебрежительно повел рукой, словно сбрасывая тему в темные воды. — Итак, снова к списку. Сын Тьмы шагает по зимним дорогам, ища брата, который хочет быть ненайденным, Сюзерен пребывает в ночи до конца дней, забыв о существовании рассвета, пока мы охраняем мост, который никто не захочет пересечь. Где же береговая линия гражданской войны?

— Все еще далеко, — отвечал Датенар. — Ее зазубренные края видны на горизонтах. Лично я не могу изгнать из разума лагерь Хастов, где мертвецы спят лишенным тревог сном. Сознаюсь, не могу избавиться от зависти, охватившей мою душу в тот день.

Празек потер лицо, пальцы прошлись от глаз к бородке. Текущая под мостом вода как бы тянула его за кости. — Говорят, теперь никто не может переплыть Дорсан Рил. Она забирает любое дитя Тьмы вниз, на грудь. Не находят тел, а поверхность изгибается в вечно кривой ухмылке. Если зависть к павшим Хастам столь терзает тебя, друг, не могу предложить ободрения. Но я оплачу твой уход, как плакал бы над дражайшим братом.

— Как и я, если ты покинешь мою компанию.

— Ну ладно, — решил Празек. — Если мы не можем охранять мост, давай хотя бы беречь друг друга.

— Скромные обязанности. Я вижу — горизонты обступают нас.

— Но не так, чтобы разделить, надеюсь. — Празек выпрямился, отвернулся от реки и прислонился к парапету. — Проклинаю поэта! Проклинаю каждое слово и каждую прибыль, словами несомую! Так наживаться на презренной реальности!

Датенар фыркнул. — Бестолковая процессия, эта описанная тобой череда слов. Мы спотыкаемся в рытвинах. Но подумай о языке селян — о пире праздной простоты среди полей пожатых пустоты! Утречком будет снег иль дождь? Коленка болит, любимый? Не могу сказать, женушка! Ох, и почему, муженек? Любимая, описываемая тобою боль может иметь одно лишь значение и о! нынче утром я не могу отыскать его в пригоршне оставшихся слов.

— Хочешь, чтобы я хрюкал? — скривился Празек. — Умоляю.

— Пора бы, Празек. Каждый из нас похож на кабана, что роет корни в лесу.

— Леса нет.

— И кабана нет, — возразил Датенар. — Нет, мы застряли на мосту и смотрим на Цитадель. Ведь за нами следит историк! Давай же обсуждать природу языка и скажем: его сила процветает сложностью, превращая язык в тайную гавань. И сложность гарантирует разделение. Нам нужно обсудить важнейшие вопросы! Долой хрюкающих свиней!

— Я понимаю все, что ты сказал, — криво улыбнулся Празек. — И тем обнажаю свою привилегированность.

— Именно! — Датенар ударил кулаком о камень парапета. — Но слушай! Два языка родятся из одного и, вырастая, всё сильнее разделяются, всё нагляднее урок даруемой языком власти. Наконец знатные, истинно высокорожденные, получают возможность доказать свою знатность, говоря на особом языке, тогда как чернь способна лишь мычать в загонах, ежедневно убеждаясь в своей бесполезности.

— Свиней не отнесешь к глупым тварям, Датенар. Боров знает, что его ждет бойня.

— И визжит, да без толка. Подумай же о двух языках и спроси себя, который сильнее сопротивляется переменам? Который яростнее прилепляется к драгоценной сложности?

— Отряды законников и писцов…

Датенар резко кивнул, широкое лицо почти почернело. — Образованные и обученные…

— Просвещенные.

— Вот исток войны языков, друг! Глина невежества против камня исключительности и привилегий.

— Привилегия… Я вижу корень слова в приватности.

— Отличное замечание, Празек. Родство слов может показывать тайный код. Но здесь, в этой войне, консервативное и реакционное начало находится под вечной осадой.

— Ибо невежественных — легион?

— Плодятся как черви.

Празек выпрямил спину, широко раскинул руки. — Но погляди на нас на мосту, с мечами у пояса, вдохновленных идеями чести и долга. Смотри: мы выиграли привилегию отдать жизнь в защиту сложности!

— К амбразурам, друг! — со смехом крикнул Датенар.

— Нет, — прорычал приятель. — Я иду к ближайшей таверне, и будь проклята чертова привилегия. Буду лить вино в глотку, пока не лягу со свиным стадом.

— Простота — могучая жажда. Слова размягчаются как глина, песком просачиваются меж пальцев. — Датенар яростно кивнул. — Но в этой жиже можно плавать.

— Долой поэта, значит?

— Долой!

— И жуткого историка? — улыбнулся Празек.

— Он не будет шокирован нашей неверностью. Мы лишь стражники, скорчившиеся у дорожного камня истории. Нас еще сокрушат и выбросят словно грязь, увидишь.

— Значит, лучшие мгновения позади?

— Вижу будущее, друг. Оно черно и бездонно.

Двое ушли, бросив стражу. Неохраняемый, тянулся мост, превращая сгорбленные плечи в объятия для бегущей реки — но улыбающаяся поверхность оставалась непроницаемой.

В конце концов, война шла где-то в другом месте.

— По иному не скажешь, — вздохнул Гриззин Фарл, выводя толстым тупым пальцем узоры в лужице эля, — она была глубоко привлекательна в самом простом смысле.

Завсегдатаи таверны помалкивали за столиками, воздух казался густым, как вода, и темным, хотя там были фонари и масляные лампы, и яростно пылал огонь в камине. Разговоры иногда возникали, но осторожные, словно миноги под грузной корягой — и быстро затихали.

Услышав тихое фырканье собеседника, Азатенай сел прямее, всей позой изображая обиду. Ножки кресла заскрипели и затрещали. — Что я имею в виду, спрашиваете?

— Если…

— Хорошо, мой бледный друг, я скажу. Ее красота замечалась на второй или даже на третий взгляд. Погляди на нее поэт — талант поэта можно было бы измерить, словно на весах, по сути его (или ее) декламаций. Разве песнь влюбленной птицы не звучит иногда насмешкой? Итак, поэта мы заклеймим как жалкого и глупого. Но услышим другую песнь, и весы качнутся, стихи и музыка станут вздохами души. — Гриззин схватил кружку и понял, что она пуста. Скривив лицо, ударил кружкой по столу и поднял в вытянутой руке.

— Вы пьяны, Азатенай, — заметил сотрапезник, когда слуга поспешил принести другую полную до краев, пенящуюся кружку.

— И такие женщины, — продолжал Гриззин, — без всякого потрясения считают себя некрасивыми, принимая насмешливый щебет как должное, и не верят нашим тоскующим стонам. Да, они не несут в себе тщеславия, как шлюха на белом коне, женщина, знающая, что краса ее немедленно ошеломляет и поражает. Но не считайте меня бесчувственным, вовсе нет! Даже восхищаясь, я чувствую укор жалости.

— Голая шлюха на белом коне? Нет, друг, я не буду сомневаться в вашем восхищении.

— Хорошо. — Гриззин Фарл кивнул, делая большой глоток.

Собеседник продолжил: — Но если вы скажете женщине, что красота ее познается лишь после долгих размышлений… полагаю, после такого комплимента она не поспешит с поцелуем.

Азатенай нахмурился. — Вы, знатные, ловки со словами. Неужели вы держите меня за дурака? Нет, я скажу ей правду, едва увижу. Скажу, что ее красота зачаровала меня, в чем нет сомнений.

— И она засомневается в вашем рассудке.

— Сначала. — Азатенай рыгнул, подняв палец. — Пока, наконец, мои слова не доставят ей величайший дар, на который я смел надеяться: она поверит в свою красоту.

— И что случится? Соблазненная, утонет в ваших объятиях? Еще одна загадочная дева завоевана?

Здоровяк — Азатенай повел рукой: — Ну нет. Разумеется, она бросит меня. Понимая, что найдет мужчину куда лучше.

— Если вы считаете это ценным советом в искусстве любви, друг мой… прошу простить, но я поищу новую мудрость у кого-то еще.

Гриззин Фарл пожал плечами. — Учитесь же на собственных ошибках, разбивайте нос.

— Почему вы застряли в Харкенасе, Азатенай?

— Правду, Сильхас Руин?

— Правду.

Гриззин на миг сомкнул глаза, как бы погружаясь в загадочные думы. Помолчал еще мгновение, затем глаза открылись и устремились на Сильаса Руина. Он сказал со вздохом: — Я удерживаю тех, что могли бы явиться на ваш спор. Отгоняю одним своим присутствием волков среди моего рода, готовых вонзить клыки в болящую плоть, чтобы полакомиться пóтом, кровью и страхом. — Азатенай поглядел на собеседника, который тоже изучал его. Кивнул. — Я держу врата, друг, в пьяной тупости затыкаю собой замочную скважину, будто погнутый ключ.

Сильхас наконец отвел глаза, щурясь в сумраке. — Город стал смертельно тихим. Поглядите на остальных: присмирели перед непонятным и непознаваемым.

— Будущее — женщина, заслуживающая второго и третьего взгляда, — сказал Гриззин Фарл.

— Красота ждет размышлений?

— Некоторым образом.

— А когда мы ее найдем?

— Как же? Она бросит нас.

— Вы не так пьяны, как кажетесь.

— Всегда, Сильхас. Но кому дано видеть будущее?

— Кажется, вам. Или это вопрос веры?

— Веры, которая зачаровывает, — ответил Гриззин Фарл, глядя в пустую кружку.

— Я думал, — сказал Сильхас Руин, — что вы защитник этого будущего.

— Я любимый евнух своей женщины, друг. Я не поэт и молюсь, чтобы ей хватило любви, выказываемой глазами. Совсем лишен певческого дара несчастный Гриззин Фарл. Вы слышите музыку? Это лишь мое мурлыканье под рукой ее жалости. — Он махнул кружкой. — Таким, как я, нужно брать что дают.

— Вы сами себя отговорили от ночи с этой восхитительной служанкой.

— Думаете?

— Уверен, — подтвердил Сильхас. — Требуя больше эля, вы явно желаете заглушить разочарование от бесполезного флирта.

— Увы мне. Нужно притворяться лучше.

— Если не с обычными подданными Тьмы… Есть еще жрицы.

— Вытащить погнутый ключ? Нет, не думаю.

Через миг Сильхас Руин нахмурился и подался вперед: — Одни из запертых врат — ЕЕ?

Гриззин Фарл поднес палец к губам. — Никому не говорите, — шепнул он. — Конечно, никто еще не пробовал пролезть в дверь.

— Не верю.

— Мой запах таится в темноте, навевая нежелание.

— Думаете, белая кожа означает мою неверность, Азатенай?

— Разве нет?

— Нет!

Гриззин Фарл поскреб заросший подбородок, как бы обдумывая участь молодого придворного. — Что ж, проклятие моим дурным расчетам. Изгоните меня? Я тяжелее камня, я упрямее краеугольного столба.

— Каково ваше предназначение, Азатенай? Какова ваша цель?

— Друг обещал мир, — отозвался Гриззин. — Я хочу отплатить.

— Какой друг? Другой Азатенай? И что за мир?

— Думаете, Сын Тьмы идет по горелому лесу в одиночестве. Не так. Рядом с ним Каладан Бруд, привязанный кровью клятвы.

Брови Сильхаса Руина удивленно поднялись.

— Не знаю, какой мир будет завоеван. Но на данный момент, друг мой, я решил: лучше убрать лорда Драконуса с пути Великого Каменщика.

— Погодите, прошу. Консорт остается с Матерью Тьмой, под вашим влиянием впав в соблазн летаргии? Вы намекаете, что Драконус — и сама Мать Тьма — не ведают о творящемся за пределами Палаты Ночи?

Гриззин Фарл пошевелил плечами. — Может быть, они смотрят лишь друг на друга. Откуда мне знать? Там темно!

— Избавьте меня от шуток, Азатенай!

— Я не шучу. Ну, не совсем. Терондай, столь любовно вырезанный на полу Цитадели самим Драконусом, лучится мощью. Отныне в Цитадели проявились Врата Тьмы. Такие силы отталкивают всякого, что желает войти.

— Какую угрозу Каладан Бруд представляет для лорда Драконуса? Бессмыслица!

— Да, так это выглядит… но я уже сказал слишком много. Возможно, Мать Тьма обратит взор на внешний мир и увидит то, что нужно увидеть. Даже мне не предсказать, что она может сказать любовнику и что сделать. Ведь мы, Азатенаи, здесь незваные пришельцы.

— Драконус больше общается с Азатенаями, нежели любой другой Тисте.

— Да, он хорошо нас знает, — согласился Гриззин.

— Тогда это какой-то старый разлад между Драконусом и Великим Каменщиком?

— Обыкновенно они избегают встреч.

— Почему?

— Не мне комментировать. Простите, друг.

Сильхас Руин всплеснул руками, отстраняясь. — Начинаю сомневаться в нашей дружбе.

— Я опечален.

— Тогда мы сравняли счет. — Он встал. — Может быть, встретимся. Может, и нет.

Гриззин смотрел в спину благородного воина. Видел, что другие глядят на белокожего брата Аномандера с надеждой, однако если они желали узреть решимость на лице Руина, сумрак не дал желаниям сбыться. Гриззин повозился в кресле, поймал взгляд служанки и с широкой улыбкой поманил к себе.

Верховная жрица Эмрал Ланир ступила на площадку, огляделась и нашла историка у дальней стены — казалось, он задумал броситься вниз, на камни. Она всмотрелась пристальнее. — Значит, таково ваше убежище.

Он мельком глянул на нее через плечо. — Не все посты брошены, верховная жрица.

Она подошла ближе. — Что же охраняете вы, Райз Херат, с таким тщанием?

— Перспективу, полагаю, — ответил он и пожал плечами.

— И что это вам дает?

— Вижу мост. Беззащитный… и все же никто не решается его пересечь.

— Думаю, — проговорила она, — нужно немного потерпеть, и мы увидим перемены. Отсутствие оппозиции временно.

На его лице отразилось сомнение. Историк сказал: — Вы предполагаете в знати решимость, которой я еще не замечал. Если они и стоят, сжимая руками мечи у поясов — то готовы обернуться против мужа, разделившего ее темное сердце. Их снедает ненависть к Драконусу, да и зависть, наверное. Тем временем Вета Урусандер методично уничтожает оппозицию, и я не чувствую среди аристократии сильного сопротивления.

— Они встанут по призыву лорда Аномандера, историк. Когда тот вернется.

Историк снова на нее посмотрел, но взгляд тут же уплыл куда-то в сторону. — Домовых клинков Аномандера будет недостаточно.

— Лорд Сильхас Руин, действуя от имени брата, уже собирает союзников.

— Да, союз скованных.

Она вздрогнула и вздохнула. — Райз Херат, улучшите мое настроение. Умоляю.

Тут он повернулся, присел на парапет и оперся руками. — Семь ваших юных жриц пленили Кедорпула в комнате. Кажется, они скучают и просто сравнивать впечатления от инициаций уже недостаточно.

— Ох. Чем же он так привлекает их?

— Мягкий, можно предположить, словно подушка.

— Хмм, возможно. А подушка как бы приглашает занять определенную расслабляющую позу.

Историк засмеялся. — Как скажете. Но он пытался сбежать, а когда понял, что путь к двери закрыт, признался в слабости к красоткам.

— Ах, комплименты.

— Но когда ты один меж семерых женщин, комплименты только усугубляют положение.

— Он еще жив?

— Смерть была близка, верховная жрица. Особенно когда он предложил продолжить диалог налегке, то есть без одежд.

Она улыбалась, подходя к собеседнику. — Благословенный Кедорпул. Крепко держится за юность.

Веселье покинуло историка. — А вот Эндест Силанн, похоже, стареет с каждой ночью. Я уж гадаю, не повредился ли он в рассудке.

— Иногда, — заметила она, — душа жадно собирает годы, но не знает, как распорядиться богатствами.

— Поток крови на руках Эндеста Силанна — еще одно благословление, — сказал Райз, поворачиваясь, чтобы вместе с ней созерцать город. — Наконец это окончилось, но я гадаю, не покинула ли его через раны некая жизненная сила.

Она вспомнила о зеркале в личных покоях, так ее тревожащем, и слова историка вдруг породили смутный страх. «Оно крадет у меня? Похитило молодость? Или меня преследует лишь время? Зеркало, ты не показываешь мне ничего приятного, ты караешь меня, словно в старой сказке». Она пошевелила плечами, отгоняя наваждение. — Освящение пролитой кровью — я боюсь такого прецедента, Райз. До глубины души.

Он кивнул: — Значит, она уже не отрицает.

— Посредством крови, — кивнула Эмрал Ланир, — Мать Тьма могла видеть через глаза Эндеста, и это давало силу — и будет давать, пока его руки не коснутся ее. Так она призналась мне, прежде чем закрыть Палату Ночи от всех, кроме консорта.

— Драгоценное признание, — сказал Райз. — Замечаю вашу нарастающую привилегированность в глазах Матери Тьмы. Что вы будете делать?

Она отвела глаза. Наконец они дошли до причины, по которой она явилась к историку. Неприятной причины. — Вижу лишь один путь к миру.

— Готов вас выслушать.

— Консорта следует оттеснить. Нужен брак.

— Оттеснить? Это возможно?

Она кивнула. — Создавая Терондай на полу Цитадели, он проявил Врата Тьмы. Если он владеет некими тайными силами, то отдал их ради дара. — И тут же она покачала головой. — Много загадок в лорде Драконусе. Азатенаи именуют его Сюзереном Ночи. Подобает ли консорту столь звучный титул? Даже знатный Тисте его не удостоился бы, и давно ли Азатенаи относятся к нашей аристократии иначе, чем с насмешливым равнодушием? Нет, следует счесть этот титул мерой уважения к его близости с Матерью.

— Однако вы не убеждены.

Она пожала плечами. — Мать должна дать ему отставку. Ну, пусть будет тайная комната, в которой они станут встречаться…

— Верховная жрица, вы серьезно? Воображаете, Урусандер склонится перед такими вольностями? А сама Мать Тьма? Должна будет делить верность? Выбирать и отвергать в соответствии с прихотями? Ни тот, ни другой не согласятся!

Эмрал вздохнула. — Простите. Вы правы. Чтобы мир вернулся в королевство, кто-то должен проиграть. Пусть это будет лорд Драконус.

— Итак, этот мужчина должен принести в жертву все, не получив ничего.

— Неверно. Он выиграет мир. Разве это не ценно для мужчины, любящего делать подарки?

Райз Херат покачал головой: — Его подарки должны разделяться с ним самим. А так он будет смотреть, словно оказавшись за решеткой. Мир? Какое ему дело? Это не дар его сердца. Его души. Жертва? Кто добровольно уничтожит себя ради ЛЮБОЙ цели?

— Если она попросит.

— Сделки в любви, верховная жрица? Едва ли Драконус склонен к столь жалкой участи.

Она сама все понимала. Вела войну с этими мыслями дни и ночи, пока мысли не вырыли глубокие колеи. Жестокое противопоставление утомляло: Мать Тьма и ее любовь — и судьбы государства. Одно дело заявить, что видишь единственный путь через гражданскую войну, требуя ублажить знать трупом — фигуральным или буквальным — консорта, расширить привилегии офицеров Легиона Урусандера; но Мать Тьма еще не выразила свою волю. Богиня молчит.

«Она не станет делать выбор. Ублажает любовника с его неуклюжими выражениями любви. Она словно отвернулась от всех нас, пока Куральд Галайн катится в пропасть.

Требуется стук латного кулака Урусандера в дверь спальни, чтобы ее пробудить?»

— Вам придется его убить, — заявил Райз Херат.

Она не стала спорить.

— Баланс удачи и неудачи, — продолжал историк, — зависит от того, чья рука возьмет нож. Убийца, верховная жрица, неизбежно заслужит вечное проклятие Матери Тьмы.

— Значит, дитя новорожденного Света, — отозвалась она. — Для них ее осуждение мало что значит.

— Урусандер подойдет к брачному ложу весь в крови зарезанного любовника новой жены? Нет, это не может быть дитя Лиоса. — Он внимательно поглядел на нее. — Уверьте меня, что вы поняли.

— Кто же среди ее приверженцев выберет такую участь?

— Думаю, на этой сцене у выбора роли нет.

Она вздохнула. — Чью же руку мы направим?

— Мы? Верховная жрица, я не…

— Нет, — рявкнула она. — Вы просто играетесь словами. Жуете идеи, слишком боясь проглотить и подавиться костями. Не маловато ли сока для питания? Или привычка жевать для таких как вы — достаточная награда?

Он отвел глаза, она видела — он дрожит. — Мои мысли кружат и приводят к одному и тому же месту, и там находится некто. Он сам себе крепость, этот муж пред моими глазами. Но за стенами он шагает в ярости. Гнев — изъян в укреплениях. Гнев даст нам путь к нему.

— И каково вам?

— Я словно камень проглотил.

— Ученый ступает в мир, и пусть ваши мысли давно занимали солдаты, лишь теперь вы понимаете цену их жизни, их долга. Полчище лиц — вы одели их на себя, историк.

Он промолчал, отвернувшись, чтобы смотреть на далекий северный горизонт.

— Один мужчина, — сказала она. — Весьма достойный мужчина, коего я люблю как сына. — Она вздохнула, слезы жгли глаза. — Он уже отвернулся, как и она от него. Бедный Аномандер.

— Сын убивает любовника ради того, кто назовется ему отцом. Нужда порождает безумие, верховная жрица.

— Нас ждут трудности. Аномандер уважает Драконуса, и это чувство взаимно. В нем великое доверие и более того: в нем искренне влечение. Как мы разрушим всё это?

— Долг, — ответил он.

— То есть?

— Мужчины превыше всего ценят долг. Это доказательство их цельности, они решили жизнью доказывать свою честь. — Он смотрел ей в лицо. — Битва близится. Против Урусандера Аномандер будет командовать дом-клинками Великих и Малых Домов. Возможно, и возрожденным Легионом Хастов. Вообразите поле битвы, силы встали лицом в лицо. Но где вы видите место лорда Драконуса? Во главе его превосходных клинков, столь умело истребивших погран-мечей? Он тоже встанет ради чести?

— Аномандер его не отвергнет, — шепнула она.

— И тогда? — спросил Райз. — Когда знать увидит, кто готовится биться на их стороне? Не отступят ли они в сторону, придя в ярость — нет, в бешенство?

— Погодите, историк. Аномандер наверняка устыдит высокородных союзников за оставление поля боя.

— Возможно, вначале. Аномандер увидит неизбежность поражения. И постыдной капитуляции перед Урусандером; он наверняка усмотрит в этом вину Драконуса с его широким жестом. Сдаться в плен из-за гордыни Драконуса? Но консорт останется непреклонным — по-иному не может быть, ведь он примет требование уйти как измену. Более того, решит, будто его приговорили к смерти… тогда, Ланир, они набросятся друг на друга.

— Знать разнесет весть о разрыве дружбы, — кивнула она. — Драконус будет изолирован. У него не будет надежды победить такую коалицию. Эта битва, историк, станет концом гражданской войны.

— Я слишком люблю нашу цивилизацию, — сказал Райз, словно пробуя слово на вкус, — чтобы увидеть ее распад. Матери Тьме ничего не нужно знать.

— Она никогда не простит Первенца.

— Да.

— Честь, — сказала она, — ужасная штука.

— И тем ужаснее наше преступление, верховная жрица: мы будем ковать оружие в пламени единства, будем питать пламя, пока оно не выгорит. Для вас он словно сын. Не завидую вам, Ланир.

Голос звенел в уме, поднимаясь из раненой души. Породившая крики боль была невыносима. Любовь и измена на острие одного клинка. Он ощущала, как ворочается лезвие. «Но я не вижу иного пути! Неужели Харкенасу суждено умереть в огне? Солдаты Урусандера станут наглыми разбойниками, разбойники возьмут власть полную и бесконтрольную? Мы обречены сделать правителями любовников войны? Скоро ли Мать Тьма узрит глаза хищника, когти, вцепившиеся в подлокотники трона? Ох, Аномандер, мне так жаль». — Я заключу преступление в зеркало, — сказала она сломанным голоском, — чтобы выло, никем не слышимое.

— Думаю, Синтара вас недооценивает.

Она потрясла головой. — Уже нет. Я ей написала.

— Неужели? Тогда дела начинают ускоряться.

— Увидим. Она еще не ответила.

— Вы адресовались к ней как к равной верховной жрице?

Она кивнула.

— Тогда вы использовали фамильярный язык, в самом первичном смысле слова. Она клюнет на наживку.

— Да. Тщеславие всегда было слабым местом в ее укреплениях.

— Мы составили здесь скорбный список, Ланир. Когда крепостей слишком много, осада становится способом жизни. В таком мире каждый заканчивает день в одиночестве, со страхом глядя на запертые двери. — Грусть сделала его лицо более резким. — Весьма горький список.

— И каждое имя — шаг по пути, историк. Не дано вам удержать этот пост, столь вознесенный над миром. Теперь, Райз Херат, придется пройтись среди нас.

— Я не запишу этого. Я изгнал из сердца такую привилегию.

— Кровь на ваших руках, — сказала она без особого сочувствия. — Когда всё будет сказано и сделано, можете омыть их в реке. А пока река бежит и бежит, правду не отыскать, и никто не поймет, в чем ваш грех. Или мой.

— В нужный день вы встанете на колени рядом со мной, верховная жрица.

Она кивнула. — Если существуют шлюхи истории, Райз, то мы явно из их числа.

Он смотрел на нее как приговоренный.

«Видишь, женщина? Зеркала повсюду».

Шаг за шагом паломник одолевает путь. Находя места трагедий, которые считаются духоподъемными, или места, освященные обглоданными до костей истинами, искатели превращают эти места в святилища. Эндест Силанн наконец понял: священное не находят, но приносят с собой. Память прядет нить, каждый пилигрим — волокно, растянутое, изогнутое, вплетаемое в жизнь. И не важно, что он был первым. Другие из сообщества жрецов пустились в дорогу под покровом зимы, чтобы посетить разоренное имение Андариста. Шли по его стопам, но не оставляя за собой кровавых следов. Приходили и стояли, созерцая место недавней резни, но смотрели без понимания.

Их путешествие, знал он, было поиском. Чего-то, некоего состояния, бытия. И, созерцая, молча вопрошая, они находили… ничего они не находили. Он воображал: они ступают на поляну перед домом, бродят кругом, осматривая никчемную почву, корявые камни и сухую траву, готовую по весне вновь разрастись, став густой и зеленой. Наконец пересекают порог, ходят по плитам, скрывшим гнилые тела убиенных, и перед ними в ледяном сумраке предстает камень очага — нет, теперь это просевший алтарь — и нечитаемые слова на каменной поверхности. Он видел их — озираются, воображают себе привидения тут и там. Они ищут в тишине, ищут слабых отзвуков, плененных воплей потери и тоски. Замечают, без лишних вопросов, капли черной крови, не понимая причудливого маршрута, не понимая, что Эндест тоже блуждал бесцельно… нет, они находят какой-то великий смысл в каплях на камне.

Воображение — жуткая вещь, падальщик, жиреющий на малейших крохах. Огромный клюв, когти скрипят и клацают, птица скачет, косясь жадным глазом.

Но в конце концов смысла нет.

Приятели — аколиты вернулись в Цитадель. Они смотрели на него с завистью, даже с почитанием. Смотрели, и одно это бередило раны, ибо в памяти Эндеста не было никаких ценных тайн. Любая деталь, уже смутная и сливающаяся с соседними, бессмысленна.

«Я жрец бесполезности, сенешаль нелепости. В моем молчании вы узрели смирение. В унылости — добровольно принятое бремя. Находите в выражении моего лица значительность, едва ли мне свойственную. Споря, вы следите за мной, ища оценок, откровений, парада пышных слов, под которые можно танцевать и петь, благословляя мрак».

Он не может передать им причину своей усталости. Не может исповедать истину, как ни хотел бы. Не смеет сказать. «Глупцы, она глядит моими глазами и заставляет меня плакать. Кровоточит моими руками и видит в ужасе, что руки освящают, роняя слезы власти. Завладевает мною, чтобы сбежать, оставив за собой отчаяние.

Я состарюсь, отмечая гибель надежд. Согнусь под весом неудач. Кости хрустнут вместе с падением Куральд Галайна. Не читайте мои воспоминания, братья и сестры. Они уже искажены сомнением. Уже приняли форму моих пороков.

Нет. Не ходите за мной. Я всего лишь иду к могиле».

Недавно он сидел на скамье внутреннего сада, съежившись от злого холода, накрывшись толстой медвежьей шубой. И видел юного заложника Орфанталя, бегущего вдоль замерзшего пруда, что окружает фонтан. Мальчик нес в руке учебный меч, пес Ребрышко мчался рядом, как будто припомнил молодые годы. Освободившись от глист, он набрал вес, этот пес, мышцы стали гладкими и сильными, как подобает охотнику. Они играли в сражения, и не раз Эндест созерцал «предсмертные судороги» Орфанталя, а Ребрышко ложился рядом, портя мрачное очарование сцены уткнутым в лицо мальчишки влажным носом. Тот вопил, проклиная пса, хотят трудно найти что-то дурное в природной любви зверя. Вскоре они начинали бороться, барахтаться на тонком покрывале снега.

Эндест Силанн не находил в увиденном утешения. Дитя и пес отбрасывали смутную, едва оформленную тень, и он видел в ней грядущие кошмары.

Лорд Аномандер покинул проклятый дом брата — место недавнего убийства — в компании Великого Каменщика, Каладана — Азатеная. Они направились на север, в горелый лес. Эндест следил с залитого кровью порога.

«Я надеюсь на твое обещание мира», сказал Аномандер Бруду, когда они еще были в доме.

Каладан Бруд оглядел его. «Пойми, Сын Тьмы. Я строю при помощи рук. Я создатель памятников проигравшим. Пойди на запад, найдешь мои работы. Они украшают руины и прочие забытые места. Стоят, сделанные навечно, дабы отмечать добродетели, ценимые прошлыми эпохами. Их забыли, но их снова откроют. В дни раненого, умирающего народа такие монументы возводят вновь. И вновь. Не чтобы им поклоняться, как идолам — лишь циники найдут в подобном удовольствие, оправдывая самоубийство веры. Нет, их возводят в надежде. Возводят, моля о здравии. Возводят, борясь с тщетой».

Аномандер указал на камень очага: «Еще один твой монумент?»

«Намерения предшествуют делам и остаются лежать позади. Я не голос потомков, Аномандер Рейк. Как и ты».

«Рейк?»

«Пурейк — словно на языке Азатенаев», сказал Бруд. «Не знал? Уважительный девиз, дарованный твоему роду в дни юности отца».

«Как? Чем он заслужил?»

Азатенай пожал плечами. «Его дал К'рул. Не рассказав о своих соображениях. Или скорее дала, К'рул любит менять образ мышления и приобретает обличье женщины каждые несколько столетий. Сейчас он мужчина, но тогда был женщиной».

«Тебе известно значение слов, Каладан?»

«Пур Рейкесс келас нэ А-ном. Что примерно значит «Сила в том, кто стоит недвижимо».

«А-ном», нахмурился Сын Тьмы.

«Возможно, в детстве ты быстро научился стоять».

«И Рейкесс? Рейк, как ты изволил меня наречь?»

«Потому что вижу в тебе, как видят и другие. Вижу силу».

«Не чувствую ничего особенного».

«Как и любой, кто силен».

Они беседовали, словно Эндеста не было, словно он оглох к их словам. Двое мужчин, Тисте и Азатенай, выковывали нечто общее, и чем бы оно ни было, они не страшились правды.

«Отец погиб, потому что не хотел покинуть битву».

«Твой отец был скован цепями данного семье имени».

«Как и я, Каладан? Ты даешь мне надежду».

«Прости, Рейк, но сила не всегда добродетель. Я не воздвигну тебе монумент».

И Сын Тьмы улыбнулся. «Наконец ты сказал что-то приятное».

«Но тобой восхищаются. Многие по своей натуре готовы прятаться в тени сильного».

«Я их прогоню».

«Подобные принципы понятны немногим», заметил Бруд. «Жди суровой критики. Осуждения. Те, что ниже тебя, будут требовать признать их равными, но при этом заглядывать тебе в глаза с ожиданием, с глубоким доверием. Любую доброту они воспримут как должное, но их аппетит неутомим, и они лишь ждут твоего отречения, твоей измены. Сверши же ее и узри поношение».

Аномандер пожал плечами, словно чужие ожидания для него ничто, он выдержит любые последствия, следуя принципам. «Ты сулишь мир, Каладан. Я поклялся и хочу заставить тебя выполнить обещанное. Твои слова не изменили моих намерений».

«Да, я обещал вести тебя и поведу. Делая так, буду опираться на твою силу, надеясь, что ты упорен и сумеешь перенести все возлагаемые тяготы. Пусть новое имя напоминает тебе и мне об этом. Принимаешь его, Аномандер Рейк? Будешь стоять, как сильный?»

«Имя отца оказалось проклятием. Да, оно привело его к гибели».

«Верно».

«Хорошо, Каладан Бруд. Я принимаю первое бремя».

Разумеется, Сын Тьмы не мог сказать иначе.

И они ушли, оставив Эндеста одного в оскверненном доме. Одного с засыхающей на руках кровью. Одного, оставленного Матерью Тьмой.

Она услышала каждое слово.

И снова сбежала.

Он дрожал в саду, хотя был в мехах. Словно не смог восполнить кровопотерю той поры, в том храме пилигримов, не мог побороть холод. «Не смотрите на меня. Я старею от взглядов. Ваши надежды делают меня слабым. Я не пророк. Единственное мое назначение — доставить святую кровь».

Но приближается битва, битва в разгар зимы, вне привычного для войн сезона. И вместе со всеми жрецами и многими жрицами Эндест будет там, готовый перевязывать раны и утешать умирающих. Готовый благословить день, прежде чем заблестит оружие. Но, единственный среди посвященных, он понесет иное задание, другую службу.

«Руками я буду освящать потоки крови. Превращу поле брани в новый зловещий храм».

Он вспомнил Орфанталя умирающего, и Ребрышко, прыгающего рядом, и теперь заметил брызги крови вокруг них.

Она возвращалась, далекая и молчаливая, и прозревала будущее его глазами.

Само по себе плохо, но он выдержит.

«Если бы ее растущая жажда.

Не смотрите на меня. Не пытайтесь меня понять. Мои истины вам не понравятся.

Шаг за шагом паломник прокладывает путь».

Облаченный в тяжелые доспехи Келларас стоял, колеблясь, в коридоре, когда показался Сильхас Руин. Офицер отступил, давая лорду пройти. Однако Сильхас остановился.

— Келларас, вы пытались войти в Палату Ночи?

— Нет, милорд. Мужество мне изменило.

— Какие же новости вы принесли, раз так пали духом?

— Всего лишь истину, которые не стоили бы узнавать. Я несу весть от капитана Галара Бареса. Он выполнил ваш приказ, но смотр новых рекрутов усугубил его сомнения.

Сильхас обернулся, вглядываясь в двери из черного дерева в конце прохода. — Здесь вы не получите совета.

«Боюсь, вы правы». Келларас пожал плечами. — Извините, милорд. Я искал вас, но не мог найти.

— Но сейчас отступили в сторону и не приветствовали меня.

— Прошу прощения. Смелость покинула меня. Похоже, в Палате Ночи я желал обрести дар веры в Богиню.

— Увы, — почти прорычал Сильхас Руин, — она обратила веру в воду, но даже поплавать в свое удовольствие мы не можем — сила ушла из рук. Даже жажду не утолить. Хорошо, Келларас. Я выслушал ваши вести, но они ничего не меняют. Доспехи Хастов нужно носить, мечи сжимать в живых руках. Возможно, это заставит Урусандеа помедлить.

— Он верно оценит плоть в доспехах, заметит дрожащие руки.

— Можете швырять песок под мои ноги и под свои, Келларас, но я должен чувствовать уверенность в каждом шаге.

— Милорд, есть вести от ваших братьев?

Сильхас нахмурился. — Думаете, командир, мы жаждем открыться всем? Господин ваш найдет вас в нужное время и не проявит сочувствия, если вы так и не вернете себе смелость. Ну-ка, снимайте латы — они шепчут о панике.

Келларас поклонился и попятился.

Глядя на Палату Ночи, Сильхас явно заколебался, словно хотел пойти туда. Но развернулся кругом. — Погодите, командир. Пошлите Датенара и Празека к Хастам, обяжите принять начало над новыми когортами и помогать Галару Баресу во всем.

Удивленный Келларас спросил: — Милорд, они должны надеть хастовы доспехи? Взять хастовы мечи?

Лицо Сильхаса Руина отвердело. — Храбрость покинула всех в вашем Доме? Вон с глаз моих, командир!

— Владыка. — Келларас торопливо ушел. Злобный взгляд Руина ощущался спиной даже в конце коридора. «Паника поистине кусает как лихорадка. Вот он я, муха над тысячью шкур». Нужно вернуться в личные покои, снять доспехи, отложить военное облачение, сохранив лишь меч как знак ранга. Сильхас прав. Солдат делает из мундира заявление и приглашение. Он кичится воинственностью, а внутри доспехов царит неуверенность и даже ужас.

Потом нужно пойти и отыскать Датенара и Празека там, где он поставил их. На мосту в Цитадель.

«Вам двоим суждены мечи-глашатаи и поющие хором стальные пластины. Ох, друзья, вижу, как вы ежитесь от моих новостей. Простите…»

Темнота Цитадели удушала. Снова и снова ощущал он потребность остановиться и глубоко вдохнуть, успокаиваясь. Он шагал практически в одиночестве по коридорам и холлам, слишком легко оказалось вообразить место покинутым, населенным лишь полчищем неудач — не отличимым от развалин, виденных им на юге. Форулканы оставили после себя лишь мусор и кости. Ощущение незавершенных дел витает там в воздухе, словно проклятие. Стонет с ветром, заставляет камни трещать на жаре. Шипит с ползущим песком и тихо хохочет, когда вы просеиваете камешки меж пальцев.

Он почти видел крепость лишенной жизни, выскобленной шелухой, и храм Тьмы превращался в горькую шутку. В нем молятся пауки среди пыльных сетей, жуки ползут по кучам гуано летучих мышей — и гость может бродить, не находя ничего стоящего внимания. Неудачи прошлого острым ножом отсекают всякую надежду на сладкие воспоминания. Он не мог не удивляться непостоянству храмов и прочих святилищ. Если они — лишь символы потерянной веры, то знаменуют лишь неудачи смертных. Но если боги умерли среди руин — ощутив погружение ножа в сердце или решительный надрез на глотке — это преступление превосходит любое вероотступничество.

А может быть, святость есть лишь дар зрения — взгляда на камни, на дерево, на булькающий под корнями источник. Тогда единственное возможное в таких местах убийство — то, что оставляет надежду неподвижно лежать на земле.

Покинув свою комнату и направившись к воротам, Келларас вынужден был пересечь блестящий узор Терондая на плитах пола. Чувствуя под собой силу, эманирующую краткими толчками, будто дыхание спящего божества. Ощущение заставило встать дыбом волоски на коже.

Он вышел в холодную ночь: иней блестит на каменных стенах, одинокий страж у мостовых ворот сутулится под тяжелым плащом, зевая, прислоняясь к барьеру. Услышав шаги, женщина выпрямилась.

— Сир.

— Ты закрыла ворота.

Она кивнула. — Увидела, сир, что мост не охраняется.

— Не охраняется? Где тогда Датенар и Празек?

— Не знаю, сир.

Келларас махнул рукой, она поспешила открыть ворота. Заскрипели петли, когда она толкнула створку. Капитан прошел на мост. Кусачий холод вечной отныне ночи усиливался над быстрыми водами Дорсан Рил. Он шагал по мосту, сапоги ломали ледяную корку.

Капитан отлично понимал, куда могли укрыться Датенар и Празек. Небрежение офицеров было дерзким нарушением порядка, хуже того, их пример мог нанести моральному облику подчиненных смертельную рану. Но Келларас не готов был стыдить товарищей. Лорд бросил их, оставшийся командовать дом-клинками Цитадели брат часто путает врожденные права с приобретенной мудростью. Только что он на бегу, небрежным приказом лишил половину оставшихся офицеров подобающего места.

Нет вопросов, Галар Барес и Хасты порадуются подарку, хотя Келларас подозревал: даже друг будет поражен беспредельной щедростью, с коей Сильхас Руин дарит солдат, принадлежащих Аномандеру.

Придание их любой другой части могло бы стать поводом для зависти, в нынешних обстоятельствах; но у Келлараса не было иллюзий относительно эффекта, который вызовет у Датенара с Празеком новый приказ. «Все равно что изгнали. Да так и должно быть, ведь они бросили пост. Я не готов отрицать эту связь. Офицеры, ради Бездны! Нет, это настоящая удача, пусть побыстрее протрезвеют».

Таверна Гиллсвена гордилась своим скрытным положением: на крутом склоне по пути к пристани, в основании одного из малых мостов. Мостовая была неровной и покрытой льдом, многие камни отсутствовали, в дырах замерзла вода — спуск показался опасным. Однако темнота не прятала выбоин, так что Келларас дошел до дверей без проблем. Толкнул створки; лицо овеяло теплом, дымный воздух полился наружу.

Голос Празека легко пересек тесный, полный гостей зал: — Келларас! Сюда, присоединяйся к нашему свинарнику! Мы пьем, ибо отступили, но гляди, как радуемся кочкам и ухабам судьбы!

Келларас увидел приятелей приклеившимися к скамье у стены. Игнорируя толпу дом-клинков в увольнении, даже когда его приветственно окликали, пробрался и сел напротив Датенара и Празека. Те улыбались, лица раскраснелись. Датенар толкнул командиру фляжку. — Ночь слизнула нас звериным языком, дружище.

— Но и здесь нас окружает торжество побед, — добавил Празек, чуть не упав, ставя локти на стол. — Ни один аристократ не способен полностью погрузиться в зловонную яму забытья. Мы высовываем лица снова и снова, вдыхая воздух.

— Если этот пар называть воздухом, — буркнул Датенар. — К тому же я слишком пьян, чтобы плавать, слишком надут, чтобы тонуть, и слишком смущен, чтобы ощутить разницу. Мы покинули мост — это помню — и в глазах господина это преступление.

— Как удачно, — встрял Празек, — что глаза его обращены в иную сторону.

— Как неудачно, — сказал Келларас, — что я его замещаю и гляжу на вас.

— У любого глаза на лоб полезут, — согласился Празек.

— Не буду спорить, — сурово отвечал Келларас.

Но собеседники уже не были готовы замечать нюансы тона. Празек повел рукой, широко и туповато улыбаясь: — Занять посты снова? Ты станешь нас стыдить и холодно грозить? Но хотя бы, друг, выстрой систему аргументов, заингиртуй… заинтригуй нас высокими целями. Воткни пальцы в ноздри и вытяни благородного коня, чтобы мы оценили его отличную упряжь. Узда славы…

— Стремена гордости! — заорал Датенар, поднимая флягу.

— Мундштук чести в зубах!

— Изношенное седло верности, на нем так сладко спать!

— И пусть всякие не…

— Друзья, — предостерегающе шикнул Келларас, — довольно чепухи. Ваши речи недостойны домовых клинков, офицеров лорда Аномандера. Пользуетесь моей снисходительностью? Зря. Ну-ка, встать, и пусть холодная ночь вернет вам трезвость.

Брови Празека взлетели, он посмотрел на Датенара. — Осмелился, наконец! Тогда на мост! Факелы близятся со стороны самого ужасного квартала. О свет откровения, теперь пусть прячутся грешники!

— Не на мост, — вздохнул Келларас. — Вы переведены. Оба. Приказ Сильхаса Руина. Вы приписаны к Легиону Хастов.

Это заставило их замолчать. Озадаченные лица не вызвали в Келларасе радости.

— За-за оставление поста? — недоверчиво пролепетал Празек.

— Нет. Это преступление оставим меж собой. Причина прозаичнее. Галар Барес страшно нуждается в офицерах. Руин ответил.

— Ох, — пробурчал Датенар. — Все верно. Руин, руины ответа, руины привилегий, вся жизнь в руинах. Приказ отдан по зрелом размышлении — увы, мы это видим.

— И наша привилегия — ответить на языке как можно менее темном.

— Как можно более ясном, брат.

— Именно, Датенар. Смотри, я вдруг затосковал по сложности. Хочу искупаться в косноязычии эйфорических эвфемизмов. Сбежать на ближайшую высокую башню, подобающую моему величию. Вынюхать и обличить удручающее состояние государства, наморщить лоб и объявить: вино совсем прокисло. Совсем и всем, всем насовсем.

— Я выпорю слугу, брат, если тебя это порадует.

— Радость умерла, Датенар, а смерть… радостна.

Датенар застонал и потер лицо. — Празек, не нужно было бросать мост без охраны. Гляди, какую судьбу мы пропустили, хотя простой пинок заставил бы эту свинью бежать подальше. Да будет так. Сдаюсь простоте судьбы и нарекаю ее справедливой.

Празек встал. — Командир Келларас, мы, как всегда, ждем приказа.

Закряхтев, Датенар тоже встал. — Может, у меча надеется неприличная сказка, чтобы позабавить нас, изменников. И доспехи… говорят, болтливость не доводит до добра, но я не стану жаловаться на предостерегающий голос, пусть мы не всегда его слышим.

Келларас поднялся и указал на дверь: — Ступайте осторожно, друзья. Путь назад опасен.

Оба кивнули.

— ВЕРШИТСЯ ПРАВОСУДИЕ!

Услышав голос, отозвавшийся эхом вдоль длинных смрадных тоннелей, Варез подумал, что это горькая шутка. И не сразу осознал искренность крика. Когда он уронил тяжелую кирку, внезапная пропажа привычного ладоням веса заставила его пошатнуться.

Один в дальнем конце глубокого штрека. Слова шептались вокруг, словно в темноте заговорило само железо. Он не двигался, вдыхая холодный воздух, а боль уходила из рук. Прошлое жестокий и неутомимый преследователь, и здесь — для Вареза и других обитателей шахт — оно имело обыкновение бормотать о правосудии.

Крик повторился. Скалы вокруг продолжали неустанно плакать, собирая блестящие ручейки среди светящихся пятен на стенах, стекаясь лужицами под ноги. Если слова несли обещание, они давно запоздали. Если призыв к бунту — тем более. Он так и не повернулся. Впереди была тусклая неровная скала. Он рубил ее уже неделями. Отличное место, чтобы встать спиной к миру и вести бесконечную вахту. Он приучился восхищаться упрямой неподатливостью жилы, стал оплакивать ее, поддававшуюся кусок за куском.

Кирка Вареза была отличным инструментом. Железо покоренное и обретшее форму. Железо прирученное, ставшее рабом, выкованное, чтобы убивать диких сородичей. Единственная его битва; они с киркой сражались на совесть, и дикость сдавалась, отступала скол за сколом. Хотя, говоря правду, жила не отступает. Она умирает в корзинах сколотой породы. Он знал, что только так можно победить.

Крик раздался в третий раз, но слабее: прочие рудокопы удалялись, спеша наверх. Ему хотелось поднять кирку и продолжить штурм. У дикости нет шанса. С самого начала. Однако он развернулся и зашагал к поверхности.

Правосудие — слово, чаще всего пишущееся кровью. Любопытство влекло его вперед и вверх, делая похожим на всех остальных. Зову справедливости необходима жертва. Он зависит от нее, алчет ее.

Пригибаясь, Варез шел по тоннелям, разбрызгивая лужицы горных слез. Путь занял немалое время.

Наконец он оказался в ровном устье шахты, заморгав от сильного света. Резкая боль пронизала поясницу — он распрямился в первый раз с утра, когда встал с койки. Пот тек по телу, хотя день был холодным, и смешивался с пылью и грязью на обнаженном торсе. Он ощутил, как мышцы медленно сжимаются от холода, словно простой свет и чистый ледяной воздух способны очистить, выскоблить кожу, плоть, кость и самую душу, неся чудо возвращения, воздаяния. Но эти мысли тут же породили презрительную насмешку.

Другие рудокопы кричали и даже пели, словно дети спеша по снежной земле. Он услышал слово «свобода» и смех, от которого скорчился бы здравый рассудком свидетель. Но Варез всматривался в охранников, чтобы понять, что же является правдой в этот день. Они все еще окружали обширную выемку, лагерь при шахте. Многие с эбеновой кожей, оперлись на копья — мрачные силуэты на фоне окоема. Железные ворота на южном краю, над насыпью, оставались закрытыми.

Не он один оставался молчаливым и неподвижным. Не он один копил в душе скепсис.

Никто не станет освобождать заключенных, если только гражданская война не опрокинула всякую власть; или на престол Тьмы взошел новый правитель и объявлена амнистия? Но в криках о свободе отсутствовали важные подробности. — Нас освободят! Сегодня же! Больше не узники!

— Наконец сбудется справедливость!

Последнее заявление — нелепость. Любому рудокопу самое место в лагере. Они совершили преступления, ужасные злодейства. Они, говоря словами судьи, разорвали договор с цивилизованным обществом. А говоря языком более простым, все они убийцы или того хуже.

Стража осталась. Похоже, общество еще не готово раскрыть им объятия. Истерика момента быстро угасала, ведь остальные тоже заметили стражу на привычных местах, закрытые ворота и зубцы на стене. Возбуждение улеглось. Раздалось ворчание, потом ругань.

Варез посмотрел на женские бараки. Ночная смена выходила из камер, беспорядочно сбиваясь в кучки. Никакой стражи между ними и мужчинами. Он ощущал нарастающий в женщинах страх.

«Все породы зверей выпущены в загон. Даже холодный воздух не остудит скотские страсти. Сейчас начнется…»

Сожалея о брошенной кирке, он огляделся, увидел лопату на земле у телеги — нарушение правил, поразившее его сейчас сильней всего. Пошел, схватил ее и, словно не владея собой, двинулся в сторону женщин.

Варез был высоким, девять лет в роли главного забойщика укрепили шею, сделали широкими плечи. Тело казалось непропорциональным: руки и торс слишком большие для таких ног. Бугры и впадины мускулов на лопатках и привычно втянутый живот придали ему видимость сутулости. Бедра и голени согнулись, но не так сильно, как у многих других рудокопов: в конце смен он вынимал железные прутки из койки, сделав как бы лубки для ног и тем сохраняя их крепость. А Ребл, которому он немного доверял, приходил и стягивал сзади веревками грудь и плечи, не позволяя горбиться. Боль терзала его каждую ночь, но усталость превозмогала и он засыпал.

Чувствуя холод в животе, он пробирался сквозь толпу, расталкивал тех, что не замечали его. Другие просто уступали путь. Лица непонимающе хмурились, глаза сужались, когда узники замечали лопату в руках.

Он почти прошел насквозь, когда кто-то вдруг захохотал. — Киски проснулись, друзья! Смотрите, никто не мешает — думаю, мы заслужили свободу!

Варез добрался до мужлана как раз тогда, когда тот обернулся в сторону женщин. Со всей силой ударил по голове лопатой, сокрушая череп и ломая шею. Треск заставил потрясенно замолчать всех, кто был поблизости. Тело упало, содрогаясь, кровь и какая-то светлая жидкость потекли из разбитой башки. Варез смотрел на труп, как обычно, чувствуя и отвращение, и восторг. Лопата почти не ощущалась в руках.

Затем что-то потянуло его дальше — занять прогалину между мужчинами и женщинами. Обернувшись к собратьям по яме, положив лопату на плечо, он увидел Ребла с широкой мотыгой. Третий мужчина, тоже с лопатой, звался Листар. Тихий и скромный, он всю жизнь истязал жену, в конце задушив ее. Но оставались вопросы, его ли рука держала веревку. Да и были ли побои? Варез не доверял ему, но вот он здесь — готов защищать безоружных женщин.

Ребл, высокий и жилистый, не стриг волос на лице и голове семь лет, со дня появления в шахте. Глаза блестели в этом черном клубке, показывая, что он готов впасть в ярость. А разбушевавшись, он не умеет остановиться… Ребл убил четверых, один из коих, кажется, его оскорбил. Трое других попытались вмешаться.

Больше никто не встал с Варезом; он видел, что другие мужчины отыскали свои кирки и лопаты. Один вышел вперед и указал на Вареза. — Ганз даже не заметил тебя. Трус ударил снова. Ребл, Листар, смотрите на того, кто меж вами. Я налечу на него, он сбежит!

Варез промолчал, сам ощущая, как быстро проходит миг рыцарской смелости. Ни Ребл, ни Листар не могут на него рассчитывать, они только что это осознали. Он едва слышно сказал Реблу: — Взломай женский склад. Пусть вооружаются.

Улыбка Ребла была жесткой и холодной. — А ты что сделаешь? Сдержишь тут всех?

— Может, он не сдержит. Я сдержу, — заявил Листар. — Сегодня день правосудия. Дай мне предстать пред ним, пусть всё окончится. — Он глянул на Вареза. — Знаю, ты давно ненавидел Ганза. Язык всегда доводил его до неприятностей. Но стоять тут, Варез? На тебя не похоже.

Листар говорил правду, и Варез не нашелся с ответом.

Дружок Ганза подбирался ближе, за ним шагали другие.

Варез надеялся, что мужчины вспомнят о былых обидах. Взрыв насилия, способный их отвлечь… акты мщения, вот как он поступил с Ганзом. Вместо этого его поступок сплотил всех. Ошибка, и она может стоить ему жизни. «Кайло меж лопаток. Когда я побегу».

С удивлением взглянув на Листара, Ребл отошел.

Друзья Ганза захохотали: — Разорвался строй смельчаков!

Вареза охватывал жар даже на таком холодном ветру. Привычный огонь кипел, плавя внутренности. Он знал, что лицо горит от стыда. Сердце заколотилось, ноги ослабли. Громкий треск заставил всех вздрогнуть: позади заскрипела, отворяясь, дверь склада.

— Дерьмо, — ругнулся кто-то. — Опоздали. Ну, Варез, ты заплатишь. Вали его, Меррек. Что ж, опаснее охота — слаще добыча.

Мужчины засмеялись.

Варез повернулся к Листару. — Значит, не сегодня день твоего суда.

Листар улыбнулся и отступил. — Тогда в следующий раз. Ну, тебе пора убегать.

Меррек подскочил к Варезу. — Ты убил многих из-за спины. За долгие годы. Стой смирно, кролик. — Он поднял лопату.

Варез напрягся, нутряной ужас сдавил горло. Он решил бросить лопату и сбежать.

Сочный удар, и Меррек замер, глядя на угодившую в середину груди стрелу.

Кто-то закричал.

Меррек осел на землю, на лице его неверие уступало место предсмертной муке.

Стражники спускались с гребня впадины, у ворот стояла дюжина солдат. С их стороны раздался тонкий стонущий звук.

Варез знал этот звук. Очень хорошо знал. Он отскочил, роняя лопату.

— Это бесчестно, — заявил Селтин Риггандас, сверкая глазами на Галара Бареса. — Таким трусливым убийством при помощи охотничьей стрелы мы ознаменуем возрождение Легиона Хастов?

«Бесчестие. Вот так слово. Сухое как трут, нужен лишь намек на искру для пожара горячей и ослепительной ярости. Бесчестие. Кол пришпилил нас к земле, поглядите на нас. Ты, Хунн Раал с отравленным вином, и я — оба извиваемся на месте». Галар Барес стянул перчатки и бережно сложил, прежде чем засунуть за пояс. — Квартирмейстер, иногда даже честь должна уступать место точному расчету.

Выражение лица Селтина не изменилось. — Точный расчет? Вы слишком долго ждали, прежде чем вмешаться.

Оставив квартирмейстера без внимания, Галар поглядел в небо. Холодное синее небо, ни облачка, отчего свод видится таким далеким. «Нам кажется, что небо съежилось от наших поступков. Бросьте переживать — слишком мелки наши драмы». Он обернулся к надзирателю ямы. — Расскажите об этих троих.

Пожилой мужчина покачал головой. — Если вы решили счесть их достойными, то зря, сир. Нет, капитан, это дело обречено с самого начала. Здесь ни один не достоин щедрости лорда Хенаральда. Они здесь не без веских причин, все до одного.

Галар Барес вздохнул. Те же причитания, те же унылые уверения он выслушал от надзирателей двух других тюремных рудников. — Простите меня, но перейдем к троим мужчинам, решившим защищать женщин.

Надзиратель колебался, сражаясь с некоей неохотой, словно в подробностях, от него ожидаемых, надежда может умереть множеством смертей. Галар на миг ощутил к мужчине симпатию, но не столь сильную, чтобы помешать его задачам. Ему уже хотелось повторить приказ с железом в голосе, когда надзиратель заговорил: — Тощий, которому хватило ума взломать склад и дать женщинам оружие, его звать Реблом.

— Дальше.

— Полагаю, он вполне храбр. Но, капитан, Ребл — раб бешеного нрава. Вечно ходит по краю пропасти и бросается в нее при малейшем неуважении.

«Теперь неуважение. Похоже, нам в Куральд Галайне остался один язык». — Значит, Ребл. Второй?

— Листар, этот был обидчиком слабых. Только слабые здесь давно умерли. Скажу вам, его выход меня удивил. Его обвинили по показаниям семьи убитой жены. Обвинили, судили и приговорили. Никто не отрицал очевидного, меньше всего сам Листар.

— Признал вину?

— Вообще ничего не сказал и до сих пор молчит насчет своего дела. — Надзиратель помешкал. — Склонен думать, вина сковала ему язык. Капитан, не воображайте в молчании Листара какую-то тайную добродетель. Не ищите ничего достойного, никакого воздаяния — не здесь, не среди этих мужчин и женщин.

— Теперь широкоплечий.

— Самый худший изо всех, — хмуро взглянул на Галара надзиратель. Помолчал и добавил: — Солдат Легиона, но его трусость в бою видели все.

— Легиона? Какого Легиона?

Надзиратель скривился. — Вы его не узнали? Я думал, вы просто играете. Это Варез, прежде из Дома Хаст.

Галар Барес вгляделся вниз. Не сразу удалось ему отыскать Вареза. Потом он заметил его сидящим на краю поилки для волов, руки на бедрах, смотрит во двор, где стража разделяет мужчин и женщин. Пусть кирки и лопаты привычны рукам заключенных, ни один не оказался столь глуп, чтобы напасть на стражников в доспехах и с копьями. — Изменился, — сказал капитан.

— Нет, — ответил надзиратель. — Не изменился.

«Воздаяние… ах, надзиратель, но что еще я могу предложить? Какую еще монету, кроме дикой свободы, можно дать дуракам, испортившим свои жизни? Слово не должно звучать столь горько. Желание не должно идти по столь суровой тропе, соединяющей былое и грядущее». Мысли задержались в голове, словно стяг высоко взнесенный, бросающий вызов врагу на другой стороне долины. «Но у бесчестия свой стяг, запачканное знамя укоризн. Враги ли они? Но посмотрите на любую гражданскую войну. Противники идут параллельными курсами, упорно держась выбранных путей к выбранному будущему. Прежде чем столкнуться на поле брани, им нужно столкнуться умами. Аргументы, доказательства правоты выведут нас всего лишь к отчаянной потребности воздаяния.

И окончится день. Но этим пленникам, преступникам я могу предложить лишь путь назад, по тропе, оставшейся за спиной. Распутывание деяний, пересмотр судеб».

Задание его требует долгих одиноких размышлений. Но нельзя допускать и тени сомнений, понимал он. Неподходящее время. Неподходящая компания. — Сержант Беврас, возьмите еще двоих и заберите Листара, Ребла и Вареза.

— Вареза, сир?

— Вареза, — подтвердил Галар Барес. — Надзиратель, если не возражаете, я воспользуюсь вашей конторой у ворот.

Мужчина пожал плечами: — Контора. Похоже, нет у меня больше ни конторы, ни должности. Правильно я понимаю? В мои лета, капитан, будущее сужается до единой дороги, и она пропадает в неизвестности. Мы идем, глядя на туман впереди… но ни сила воли смертного, ни желание не могут остановить шаги.

— Лорд Хенаральд не оставит вас, сир.

— Я тоже должен буду надеть плачущие доспехи мертвого солдата? Взять воющий меч? Не мой путь, капитан.

— Уверен, надзиратель, вам предложат выбор из множества должностей.

— Они могли меня убить, знаете ли, — сказал мужчина, кивая вниз, на заключенных. — Тысячу раз. Слишком долго я был лицом их вины, лицом, в которое им стыдно взглянуть до самой смерти.

— Воображаю. Я не так глуп, чтобы думать иначе. Но, сир, чтобы стать солдатом Хастов, нужны не только меч и доспехи.

— Они не станут сражаться за королевство.

— Тут я должен согласиться, — сказал, скрестив руки на груди, Селтин Риггандас.

— Если вы двое окажетесь правы, — заметил Галар, — вы, надзиратель, скоро получите должность назад. А эти мужчины и женщины получат назад свои бараки. А вы, квартирмейстер, сможете охранять полные склады, и никто не придет с запросом на выдачу.

Смех Селтина был тихим и не особо грубым. — Вы описываете рай чинуши, капитан.

Через миг фыркнул и надзиратель. — Моя работа — сплошное удовольствие.

Галар Барес выдавил улыбку, хлопнул мужчину по плечу. — В грядущем какую работу вы предпочли бы: свою или мою?

Надзиратель покачал головой. — Капитан, контора свободна.

Варез стоял и ждал троих солдат — Хастов. Они уже забрали Листара и Ребла, и знакомцы его не выглядели довольными. Слухи подтвердились: солдаты Хастова Легиона носили пластинчатые доспехи того же черного железа, что и мечи у поясов, и чем ближе они подходили, тем громче делался шепот, как будто собиралась и спорила толпа. Варезу показалось, что он услышал смех.

— Иди с нами, — велел сержант.

— Предпочитаю шахты. Попросите капитана, пусть этот день будет похож на прежние. Для меня. В скале еще есть что добывать.

Сержант с трудом пытался избавиться от гримасы отвращения. Он был молодым, но не слишком молодым, чтобы презирать. — Яма закрыта. Сохрани слова для капитана. — Он махнул рукой и двинулся назад. Солдаты толкнули Вареза за ним. Заключенный пристроился вслед Реблу и Листару.

— Что за игры? — заговорил Ребл. — Если они пришли за тобой, я могу понять. Удивительно, что тебя не казнили на поле боя. Но чего им нужно от нас?

У Вареза были некоторые соображения. И, если эти идеи близки к истине, ему нет места в компании этих двоих. — Мой меч помешал, — сказал он.

— Чего?

— На поле. Когда они попробовали отнять у меня оружие и казнить. Мой меч пытался убить их.

— Так это правда, — вздохнул Листар. — Оружие живое.

— В конце концов, — пояснил Варез, — я согласился его отдать. Но уже прибыла командир, и меня послали в ее шатер. В кандалах. Она была пьяна… победой, — добавил он.

— Сочла шахты милостью? — удивленно спросил Ребл.

— Нет. Может быть. Я не понимаю ее мыслей.

Он знал, что солдаты прислушиваются к разговору. Впрочем, вопросов они не задавали.

Группа дошла до насыпи и начала подъем. Капитан разместил там отряд легионеров, надзиратель стоял в стороне, будто забытый. Варез встретился с ним взглядом; мужчина покачал головой.

«Что же, меня казнят? Нас троих выбрали, но ради разных целей. Похоже, их назначение я понял? А моя? Да, девять лет — долгая кара, при любом здравом размышлении».

Он ощутил возвращение ужаса, знакомого, как друг-предатель. Страх бормотал запоздалые угрозы, питал воображение. Насмехался над его тупостью.

«Нужно было оставить безоружных женщин их судьбе. Но Ганз любил плевать в отверстие шахты, целя в меня и в поилку. Такого я не забываю».

Они прошли утыканные бритвенно-острыми лезвиями ворота. В помещении сразу за воротами, была открыта дверь. Сержант остановил группу. — Капитан желает говорить с каждым из вас. Наедине. — Он указал на Листара. — Ты первый.

— Почему в таком порядке? — зарычал Ребл.

— Ни почему, — сказал сержант, заводя Листара в коридор.

Двое солдат отошли в сторону и завели тихий разговор, иногда бросая взгляды на Вареза. Он заметил, что у женщины висит за спиной охотничий лук. «Последний поцелуй Меррека».

— У тебя слишком много друзей, — буркнул Ребл, дергая себя за пальцы так, что щелкали фаланги. Он делал это в особом порядке, и Варезу никак не удавалось разгадать смысл привычки. Вновь он прикусил продиктованный любопытством вопрос на губах. Насколько можно понять, это код терпения его приятеля, но очень уж ненадежный.

— До тебя, — ответил он, — я знал лишь одного.

Ребл глянул темными, полусумасшедшими глазами. — Тот меч?

— Ты разгадал тайну.

— Но ты никогда не видел во мне достаточно металла, чтобы исповедаться.

— Возможно, я успел выучить урок.

Ребл крякнул и кивнул. — У меня было много друзей. Как иначе. Лучше друг, чем враг, верно?

— Сожаления лежат позади тебя, Ребл, как и тела убитых в гневе. Но когда гнев обуздан, ты вполне достойный друг.

— Думаешь? Сомневаюсь, что похвала от тебя почетна, Варез. Может, потому мы и подружились.

— Я снесу эту пощечину, — сказал, чуть подумав, Варез. — Ведь только твой гнев и охранял меня, когда я лежал привязанный к койке.

— Если бы тебя привязали вниз лицом, даже я не помог бы.

— Насильники в ямах живут недолго.

— Как и жертвы насилия.

— Итак, — значительно сказал Варез, — мы выработали общий код.

— Код чести? Может быть, если подумать. Скажи, нужен ли ум, чтобы быть трусом?

— Думаю, да.

— Я тоже.

Сержант вывел Листара. Рудокоп казался смущенным, не хотел смотреть в глаза приятелям, и что-то в его осанке шептало о капитуляции.

Сержант подозвал одного из солдат. — Отвести в фургоны. — Ткнул пальцем в Ребла. — Теперь ты.

— Если кто потребует от меня остричь волосы, — сказал Ребл, отрывая спину от стены, — убью.

— Идем со мной.

Варез остался один. Оглянулся: последняя из солдат, та женщина, изучала его. Но тут же отвернулась. «Верно. Ты спасла мне жизнь. Каково это?

Плевать. Меррек получил заслуженное. Громила. Болтун. Сколько женщин поимел, сколько мужей обманул, а потом один, смельчак, устроил скандал. Однако удар ножом в спину решил проблему. И ты меня звал трусом, Меррек?

Смело наскакивал сегодня, понимая, что я побегу». Он изучал женщину из Хастов. Сутулится, перенесла вес тела на одну ногу, таз перекосился. Внимание обращено куда-то на юг, где лишь поваленные деревья украшают унылый пейзаж. Казалось, ее доспехи колышутся по собственной воле. Иногда меч в ножнах дергался, будто задетый коленом — однако она не шевелилась.

Хасты. Мало их осталось. История передавалась шепотками — даже дикие убийцы из ямы находили что-то гнусное в отравлении почти трех тысяч мужчин и женщин. Но, кажется, гражданская война подразумевает разгул всяческой преступности — и кто среди победителей, сторонников Хунна Раала, хотя бы задумается о восстановлении справедливости? Удары нанесены, цель ясна и верна, и целый водосток готов смыть следы с рук, грязь с сапог. Победитель прежде всего толкует о взгляде в будущее, питает ностальгические иллюзии восстановления порядка. Но для таких тварей будущее — всего лишь нечестная игра ради восстановления прошлого. Места, в котором живет и процветает всяческая ложь.

Варез замерз, оставив куртку далеко внизу, в шахте. Он прижался к спине, делая спину прямее, но усилия заставили болеть спинной хребет; впрочем, холод камня быстро просачивался в мышцы, неся некое успокоение.

«Я раб выживания, и ничего тут не поделать. Он сразу поймет. Капитан не дурак. Достаточно умен, чтобы пережить Отравление. Один из очень немногих, если слухи верны».

Останься он с остальными, безликой массой, сам был бы мертв.

«Но трусы всегда находят способ выжить. Наш единственный дар».

Звуки шагов, показался Ребл. Оглянулся на Вареза. — Половина игры наша. Мне жаль вторую половину.

— Женщин?

Ребл кивнул.

Сержант послал солдата отвести Ребла к фургонам за лагерем. Удаляясь, Ребл обернулся и крикнул: — Капитан свихнулся, Варез! Просто чтобы ты знал!

Скривившись, сержант взмахом руки указал Варезу на коридор.

— Ты не споришь с его мнением, — сказал Варез, подходя к конторе.

Мужчина молча отворил дверь.

— Наедине?

— Капитан решает ваши дела приватно, и это его привилегия. Иди, Варез.

Но шахтер медлил, щурясь на сержанта. — Мы прежде знали друг друга?

— Нет, но твое имя известно всем. Единственное пятно позора на Легионе Хастов.

Капитан подал голос из конторы: — Хватит, сержант. Жди снаружи.

— Сир, — отозвался сержант.

«Будь позор единственным пятном, мы покончили бы с мечами. И войнами. И наказаниями, если на то пошло. Охраняли бы лишь себя — от преступлений, от падения, и чувствовали бы жалость — как Ребл — к тем, кто пал».

Варез вошел в контору надзирателя. Огляделся, обнаруживая обиталище мелкого чинуши, и какой-то жалкой показалась ему вражда, копившаяся пленниками к надзирателю. Потом поглядел на мужчину в кресле за письменным столом. Не сразу сумев различить черты лица, ставшего эбеновой маской. Галар Барес.

Капитан казался рассеянным, даже раздраженным. Он махнул рукой, обводя комнату: — Не очень отличается от моей. Ну, той, в Харкенасе. Не нужно говорить, что сходство испортило мне настроение.

Варез молчал.

Вздохнув, Галар продолжил: — Ребл клянется, что это его идея. Открыть склад. Но я видел, как вы говорили с ним за миг до того. Думаю, это ваша идея, Варез.

— Это важное отличие, сир?

— Да. Так скажите правду.

— Это была идея Ребла, сир. Как он и сказал.

Капитан медленно откинулся в кресле. — Понимаю ваше желание вернуться в яму. Будете трудиться в одиночку?

— Вы не можете взять этих мужчин и женщин в Хасты, сир. Не можете.

— Так твердят все вокруг.

— Это приказ командующей Торас Редоне, сир? Вы видели нас. Езжайте назад, скажите, что она ошиблась.

— Планы командования — не ваша забота. Сейчас вам нужно заботиться лишь обо мне.

— Не казните, сир! Я отбыл девять лет, проклятие!

Галар Барес моргнул. — И в мыслях не было, Варез. Ладно, вы сбежали, бросили бой. Наверное, не без причины. Но это было очень давно.

— Ничего не изменилось, сир.

— Вы встали между мужчинами и женщинами. Первый изо всех. Я искал вожаков. Природных лидеров. Тех, в ком есть честь.

Варез засмеялся. Тяжелым, горьким смехом. — И я вышел вперед всех! Ох, бедняга вы!

— Наконец у нас общая печаль, — улыбнулся Галар Барес.

— Невозможно, сир. И не только я. Дурной нрав Ребла…

— Да, я знаю. А Листар задушил жену.

— Если и не душил, сир, в чем-то он виновен. Что бы там ни было, он в первый удобный момент выберет смерть…

— Так помогите мне.

— Сир?

Галар Барес подался вперед. — У нас гражданская война! Самая мощная армия Матери Тьмы лежит под курганами в лиге к югу отсюда! Пришла весть о другой битве — Хранители рассеяны! В данный момент между Урусандером и Харкенасом стоят лишь дом-клинки Великих Домов.

— Тогда сдайтесь, сир.

Капитан потряс головой. — Не мой приказ, Варез. Мне поручено пополнить Хастов. Мне нужны тела.

— Вы в отчаянии, — сказал Варез. — Вижу, сир.

— Сомневаюсь.

— Отлично вижу, сир. Езжайте к командующей…

— Приказ отдан лордом Сильхасом Руином.

— Не ему решать! — бросил Варез. — Торас Редоне…

— Лежит без оружия, в пьяном ступоре в своем шатре.

Чуть помедлив, Варез сказал: — Она была пьяна, когда пощадила меня.

— Знаю.

— Знаете? Откуда? Мы были одни в командном шатре.

— Она мне рассказала.

Варез замолчал.

— Нужны офицеры, — сказал Галар Барес.

— Повысьте всех оставшихся солдат-Хастов, сир.

— Да, но их не хватает.

— Вы куете кошмар. Хаст-клинки выпадут из рук каторжных убийц.

Глаза Галара Бареса оставались спокойными. — Склонен думать иначе, Варез.

— За всем — одна ваша вера? Бездна подлая! Капитан, я знаю пределы нашего оружия — возможно, лучше любого из вас — и я говорю, что этого недостаточно.

— Меч не сумел сделать вас храбрецом.

— Он рыдал в руках, сир! Но я бежал!

— Вижу лишь один путь, Варез. Назначаю вас в свою свиту.

— Вы точно спятили, сир.

— Значит, я отлично подхожу нынешнему времени, лейтенант.

— Лейтенант? Вы назначите в чин труса? Сир, сержанты повернутся к вам спинами. А мои сослуживцы — лейтенанты, как и ваши капитаны…

— Я последний капитан, кроме еще одного, А он не в состоянии принять командование. После Отравления выжили еще двое. Оба покончили с собой.

— Нужно будет больше.

— Об этом я позабочусь в свое время. Что до равных вам лейтенантов, они будут выполнять мои приказы, как и следует. О, я не так глуп, чтобы не понять — вас ждет одинокое будущее. Однако, Варез, вы станете для меня мостом к заключенным. От вас к Реблу и Листару, и женщинам, которых я назначу… кстати, не назовете несколько имен?

— Только по репутации, — сказал Варез. Он отлично видел будущее, предложенное капитаном. «В порученцах, слоняться подле командного шатра. Вдалеке от битв». Картина предстала перед взором разума, словно остров среди морей смущения и страха. «Презрение я вытерплю. Уже долго терплю». — Нас держали порознь, мы едва виделись издалека. Они работали «кошками», в ночных сменах.

— Знаю, Варез. Ваша яма не первая, которую я опустошаю. Готов выслушать имена, лейтенант.

— Говоря о репутации, я имел в виду вовсе не похвалы.

— Прямо сейчас разница не имеет значения.

Варез опустил голову, глядя на собеседника. — Думаю, сир, мы проиграем эту гражданскую войну.

— Прошу мнения держать при себе.

— Как пожелаете.

— К именам, лейтенант.

Вонь сгоревшего леса проникала в тело через все поры. Зловоние пропитало кожу и плоть, что глубже. Таилось в волосах, бороде, словно посул пожара. Портила одежду и вкус воды, пищи. Глиф шагал по грудам пепла, огибал черные пни и кости упавших деревьев, торчащие в воздух жженые корни. Лицо было прикрыто тряпкой, лишь покрасневшие глаза наружу. Он носил оленью шкуру, вывернутую в слабой надежде замаскироваться, ведь изнанка у оленьей кожи светло-серая. Он также втер горсти золы в черные волосы.

Теперь в лесу видно слишком далеко. Прошлой зимой было достаточно вечнозеленых растений, чтобы охотники могли укрыться от взгляда жертвы.

Среди отрицателей охотились лишь мужчины. Традиция старше самого леса. В старину случались Великие охоты весной и на исходе лета, когда все мужчины выходили, неся луки и дротики, пробирались сквозь чащу туда, где последние стада еще бродили в сезонных миграциях — теперь они так далеко на севере, что угасает сама память об охотах.

Традиции умерли. Те же, что держатся за них, бранясь, исходя злобой на «вырвавшиеся из рук» праведные пути — те живут в мире грез, мире без перемен. В предсказуемом мире, где нет свойственных смертным страхов. Он помнил сказания об озере и семьях, живущих на берегу. Сколько хватает памяти, они всегда ловили рыбу. В сезон нереста пользовались на мелководье острогами. По притокам ходили с сетью и ставили садки. Строили ловушки для тварей, ползающих по самому глубокому дну. Это было их традицией, способом жизни, и все знали их как народ озерных рыбаков.

Потом наступила весна, но ни одна женщина не вышла из той земли в поисках мужа из других племен. А женщины других племен, пришедшие искать мужей в селении озерных рыбаков, нашли пустые хижины и стылые очаги, крыши провалились от зимних снегов. Они нашли сети, сгнившие на сушилках. Нашли груды острог, забытых среди рыбьих отбросов и расколотых раковин. Нашли всё это, но не народ озерных рыбаков.

Одна молодая женщина решила искать на единственном острове, на горке мха и камней, последние деревья которого вырубили три года назад. Взяла каноэ и пустилась к острову.

И там нашла народ озерных рыбаков. Исклеванный воронами, высушенный зимними стужами. Кожа их стала черной на солнце, словно рыба над коптильней. Дети были съедены, обглодана любая косточка — кости варили в котлах, и стали они хрупкими как прутики.

В озере не осталось рыбы. Ни моллюсков, ни крабов и лобстеров. Воды были чисты и пусты. Гребя, она видела безжизненное дно и серый ил.

Традиции нельзя восхвалять. Традиции — последний бастион глупцов. Видел ли речной народ свою участь? Осознавал ли судьбу? Глиф верил, что ответом любого, еще работавшего на озере, было «да». Но старейшины на побережье бубнили о великих былых уловах, когда тысячи потрошеных рыб висели на крючках, а пахучий дым костров плыл высоко и низко, закрывая берега озера. Закрывая сам остров. И ох, как они толстели и нежились в последующие недели, набивая мягкие животы. Всегда была рыба в озере. И всегда будет рыба в озере.

И ведьма бросала рыбьи хребты на ровные кострища, читая в узорах тайные укрытия рыбы. Но в последний сезон она бросила кости, и не раз, но не нашла тайных мест.

Старики прекратили рассказывать. Сидели молча, животы запали, кости на морщинистых лицах стали видимыми издалека. Они выплевывали бесполезные зубы. У них сочилась кровь из-под ногтей, над выгребными ямами несло особенным зловонием. Они слабели и засыпали, уходя в грезы старых дней, и не возвращались назад.

Традицию не съешь. На традиции не разжиреешь.

Ведьму прогнали за слабость. Связали сети в одну, такую громадную, чтобы зачерпать озеро целиком, от илистого дна до поверхности. Толковали о ловле выдр или речных птиц. Но подобные существа давно сбежали и улетели. Или померли. Все каноэ опустили на воду, чтобы тянуть сеть. Они прошли вокруг острова, верша медленный путь вокруг безлесного кургана и, вернувшись на стоянку, вместе принялись извлекать сеть.

Она была куда легче должного.

Традиция — великий убийца. Она гонит доказательства и тонет в своей сети, и никому не вырваться.

Глиф и другие мужчины покинули стоянку, когда побурели листья. Пошли на север, в пустоши, выискивая остатки мелких стад, окончивших летний прокорм в лесу. Неся луки и дротики, собирались они в охотничьи отряды, отыскивая следы копыт, и ночами рассказывали о прошлых охотах, когда сотни зверей забивали у холодных переправ. Говорили о волках, что становились товарищами в резне. Волках, которых отличали по виду и давали прозвища. Одноглазый. Серебряная Холка. Ломаный Клык.

И, когда гасли костры и тьма смыкалась, и стонал ветер, охотники пытались угадать прозвища, которые наверняка давали им волки.

Громкий Пук. Большой Мешок. Вынь Занозу. Бородавка.

Теми ночами смех изгонял холод из воздуха.

Наслоения воспоминаний строят высокие стены традиции, пока огороженное место не становится тюрьмой.

Глиф понял: последняя традиция, когда все остальные проделали грязную работу, это и есть тюрьма. Сказания и воспоминания густеют глиной, а потом становятся прочным камнем. За него и держались старики озера, цеплялись кровоточащими пальцами. За него держатся Глиф и прочие охотники, наполняя пустоту ночей пустыми словами.

Он шел по костям выжженного леса, и горький пепел на языке становился подобием строительного раствора; он ощущал, что уже строит свою стену. Скромную, в два-три камня. Но работа продолжится, будьте уверены. Стройка из новых воспоминаний. Они…

Неудачная последняя охота. Жестокий пафос рассказов, ночи на пустошах. Безнадежные поиски следов. Волки, что не прибежали и не завыли с приходом сумерек.

Долгое возвращение в лес, голодное и молчаливое, постыдное. Дым на юге, над линией леса. Внезапный распад групп, когда родичи сбивались в стайки и спешили на свои стоянки. Блуждания среди убитых. Мертвая жена, мертвая сестра, успевшая выползти из хижины, когда клинок вонзили в спину. Мертвый сын со сломанным позвоночником.

Отчаянный путь к монастырям Йедан и Яннис. Мольбы к жрецам и жрицам. Горечь предложенной сделки.

«Ведите нам детей».

Охотники завыли. Закричали: «Каких детей!?»

В тот день Глиф принял обидное прозвание, которое мужчины и женщины столицы и малых городов бросали ему. Стал отрицателем.

Имя превратилось в обет. Даже в судьбу. «Отрицатель. Отрицатель жизни, отрицатель истины, отрицатель веры».

На закате он нашел наконец лагерь солдат Легиона, долго им выслеживаемых. Трое из отродья Урусандера шли к востоку, к Нерет Сорру — как и многие до них. Глиф крался во тьме, таился далеко от круга света, даваемого кизячным костерком. Он сохранил все стрелы, шесть с зазубренными железными головками, остальные с кремнем.

Оказавшись на месте, за упавшим стволом и пнем, он безмолвно вытянул три стрелы, две железные и одну с лучшим кремневым наконечником — длинным и острым, надежно примотанным к древку кишечной ниткой. Положил стрелы в аккуратный ряд перед собой.

Двое мужчин и женщина. Болтают. Спорят, кто возляжет с женщиной ночью. Она смеется и настраивает одного против другого. Сидят вокруг костра, под яркими звездами ночи. Глиф успел понять, выжидая, что она не хочет ни одного.

Он выбрал железную стрелу и наложил на тетиву. Поднял оружие над черным стволом и натянул тетиву, как делал всегда, доведя до нижней губы.

И выстрелил.

Мужчина напротив задохнулся, повалился на спину.

Приятель справа кашлянул смехом, будто мертвец всего лишь шутил. Но тут женщина углядела оперение стрелы над горлом и заорала.

Глиф уже натягивал лук. Вторая стрела глубоко утонула под левой грудью. Женщина коротко вздохнула и упала набок.

Последний выхватил меч и провернулся кругом, но костер слепил его. Кремневая стрела нашла желудок. Он завизжал и согнулся пополам. Древко покосилось и выпало от неистовых подергиваний, но длинный кремень остался в брюхе.

Глиф сидел, наблюдая.

Мужчина встал на колени, застонал.

Покачав головой, Глиф подал голос: — Ты должен бежать.

Глова дернулась, показав искаженное болью лицо. — Сюда иди, гребаное дерьмо, я выпотрошу тебя на последнем вздохе!

— Ты должен бежать, — повторил Глиф. — Или я пущу еще стрелу в кишки, и ты не удержишь меч. Тогда я подойду и ножом отрежу тебе член. Потом мошонку, и брошу в этот милый костерок. Потом затащу тебя в костер и ноги посыплю углями — поглядим, как ты поджаришься.

— Твою мать! — Мужчина со стоном встал, не разгибаясь, и побрел от света.

Он был вялым, бегство бесполезным. Глиф спокойно двигался в пятнадцати шагах позади.

Мысленно он созерцал кремневый наконечник, глубоко похороненный в теле мужчины, скользящий туда-сюда при каждом шаге. Воображал боль, яростное пламя.

Через слишком краткое время солдат упал, скорчившись вокруг раны.

Глиф подошел.

Солдат бросил меч в самом начале бегства, да и что он смог бы сделать с мечом? Встав над неподвижной формой, Глиф вздохнул. — Традиция, — начал он, — велит пользоваться стрелами против зверя. Презренное оружие. Так мы думали. Сразить сородича на расстоянии — путь труса. Но мы, отрицатели, ныне строим новую традицию.

— Иди в Бездну, — прохрипел мужчина, зажмуривая глаза.

— Вы сами придумали несколько новых. Так что нет повода жаловаться. Какие новые традиции, спрашиваешь? Я тебе напомню. Гнать и убивать женщин и детей. И стариков. Насиловать, бросать в воздух младенцев. Смотреть, как прекрасная женщина обгорает, и лишь потом даровать подобие последней милости, пронзив мечом сердце. Это была моя сестра, она вечно смеялась и дразнилась. Я любил ее сильнее жизни. Как жену. И сына. Всех любил сильнее жизни.

Он посмотрел и понял, что солдат уже мертв.

Вынул железный нож, присел и перевернул труп на спину. Широко разрезал залитое кровью брюхо, делая рану для извлечения стрелы, засунул руку в отверстие. Не сразу пальцы нащупали наконечник. Тот угодил в печень, почти рассек ее пополам. Глиф бережно вынул острие, молясь, чтобы оно не было сломано о кости.

Но нет, наконечник цел, даже не выщерблен вдоль кромок. Глиф начисто вытер его плащом солдата.

Потом встал и пошел назад, к стоянке. Там должна быть еда, а он не ел почти неделю. Охота отняла все силы, он уже чувствует головокружение.

Он хотел вырезать стрелы из других трупов, проверить железные наконечники, потом найти древко, отломившееся в ране последнего мужчины.

«Вот моя новая сказка. Перед концом одна рыба покинула озеро. Поплыла вверх по ручью. Вернувшись, поняла, что сородичи исчезли. Во гневе вылезла она из воды, оставив навеки тот мир, и печальный бог озера дал ей благо ног и рук, и чешуя опала, заменяясь кожей. Он дал глаза, способные видеть в новом сухом мире. Дал легкие, которые не задыхались воздухом. Дал пальцы, чтобы держать оружие.

И рыба пошла.

Народ озерных рыбаков имел дальних родичей в сухих землях.

Она широко забросила сеть.

И начала традицию резни.

Она поняла, что нуждается в имени. И нареклась Глифом, чтобы другие смогли прочитать истину ее деяний, чтобы прочие рыбы могли присоединиться, выйдя из воды».

Он видел перед собой невысокую стену на берегу, меж воды и земли. Рождение традиции, место между мирами. «Я вышел из воды и теперь иду по берегу. Из страны, что за берегом, потекут потоки крови и благословят берег сделав священным».

Мать Вренека сказала, что ему теперь одиннадцать лет от роду. Они казались долгим сроком, ведь почти все годы прошли тяжело. Вечная работа, вечные тревоги. Розги и пинки по лодыжкам от хозяйки, и прочие гадости, что она делала: казалось, ее забавы длились миллионы дней, и так долго он жил.

Ожоги закрылись, став блестящими рубцами на руках и локтях, плечах, на левой щеке под самым глазом. Может, они есть и на голове, но почти все волосы отросли.

Он не возвращался на развалины Великих Покоев. Слышал от мамы, что там поселились призраки. Но знал, что однажды, есть призраки или нет, он пройдет этот путь. Подойдет к выжженным руинам. Вспомнит, как они выглядели до появления солдат. Есть причина вернуться, хотя он еще не знает, какая же. Идея встать над черным камнями Великих Покоев, на пороге… это казалось концом чего-то, и чувствовалось, что это будет правильным. Почему-то.

Полезно напомнить себе, решил он наконец, что целые миры могут погибать. Как и народы. Погибшие народы оставляют кости. Погибшие миры — развалины.

Он спас девушку в имении, любимую девушку, но она ушла. Вероятно, вернулась к семье, но никто тут не знает, откуда ее семья и где живет. Мама не хочет даже говорить о них. Еще одна неприятная правда, как и другие неприятные: Джинья пропала.

Здесь теперь много горелых мест. Черные руины на горизонте во все стороны от Абары Делак. Ограбленные фермы стали закопченными пятнами в полях. От своего с мамой дома он не может хорошенько разглядеть монастырь, но монастырь притягивает взгляды сильней всего: далекий холм с зубьями черной обрушенной стены. Ему было любопытно. Он гадал, не то ли это чувство, как с Великими Покоями — местом, которое стоит посетить хоть раз.

Но мама теперь желает, чтобы он был рядом. Не уходил с глаз. Хотя ему уже одиннадцать. А выглядит он еще старше, особенно со шрамами ожогов. Сегодня утром, когда он вырвался наконец из-под опеки и побежал по тракту, что ведет в селение и насквозь, к старому монастырю, она завыла за спиной, протягивая руки, как бы желая схватить.

Эти слезы ранили его, мальчишка решил всё уладить, когда вернется домой.

Солдаты наконец ушли из Абары Делак. Маршем на восток, в лес, который успели сжечь, чтобы поход был легче. Но народ в городке голодает. Уходит, ведь еды нет. Бегут, таща телеги, забрав то, что не скрали солдаты. Вренек встречал их на дорогах: идут куда-то еще, но никто не может решить, куда именно, и семьи расходятся в разные стороны. То и дело кто-то возвращается, чтобы через несколько дней убраться в ином направлении.

Так что городок, по которому брел Вренек, почти опустел, а немногие жители прятались в домах. Общая конюшня выгорела, увидел он. Как и контора землемера. Несколько мужчин и женщин стояли у таверны, ничего не делая и не болтая, они только смотрели на проходящего мимо Вренека.

Он помедлил, глядя в узкий переулок за таверной и надеясь увидеть однорукого, что был тайным дружком мамы Орфанталя, ведь именно в переулке тот и жил. Но его не было на привычном месте у входа в погреб. Затем он уловил легкое движение дальше в тени переулка, что-то мелкое и сгорбленное, пытающееся согреться под тонким одеялом.

Вренек пошел туда, ступая тише, будто выслеживая птицу на гнезде. Он не помнил, как звали того мужчину, так что молчал.

Когда фигурка дернулась и подняла голову, Вренек замер. Увидев на грязном лице глаза, которые хорошо знал.

— Джинья?

Услышав имя, девушка отползла, прижимаясь к стене и отворачиваясь. Голые ноги вылезли из-под тонкого одеяла, подошвы черные и в трещинах.

— Прочему же ты не в семье? Ма сказала, ты там. Сказала, ты ушла ночью, когда я спал. Когда еще выздоравливал.

Она молчала.

— Джинья? — Вренек подошел ближе. — Тебе нужно пойти со мной.

Наконец она подала голос, сказав тонко и устало: — Она меня не хочет.

— Кто?

Девушка всё отворачивалась, пряча лицо в тени. — Твоя мать, Вренек. Слушай. Ты дурак. Иди прочь. Оставь меня.

— Почему она не хочет тебя? Я тебя спас!

— Ох, Вренек, ты ничего не знаешь.

Смутившись, он огляделся, но вокруг никого не было. Те, что у входа, не пришли помочь или даже поглазеть. Ну ничего он не понимает во взрослых!

— Я сломана изнутри, — сказала Джинья унылым голосом. — У меня не будет детей. Внутри всё болит. Последняя моя зима, Вренек — вот чего я хочу. Ни к чему. Ни к чему всё.

— Но, — сказал Вренек, — я тоже сломан изнутри.

Она была так неподвижна, что он счел, будто она не услышала. Но потом она зарыдала.

Он подбежал к ней. Встал на колени, положил руку на плечо. От нее воняло. Воняло, как в сараях стариков, что гонят брагу; только сейчас Вренек заметил гнилую картофельную кожуру в канаве, которой она, похоже, питалась. — Слушай, — начал он. — Ты не хочешь умирать. Хотела бы, не ела бы такую дрянь. Хотела бы, не грелась бы одеялом. Я люблю тебя, Джинья. И эту сломанность. Эту боль. Она просто живет внутри, снаружи ты такая же, как раньше. Вот что мы дадим друг другу — то, что снаружи. Понимаешь?

Она утерла лицо и подняла взор, уже не блуждая глазами. — Не то, Вренек. Это не любовь. Ты слишком молод. Не понимаешь.

— Неправда. Мне уже одиннадцать. Я сделал копье, я хочу выследить их и убить. Телру, и Фараб, и Прилла. Хочу тыкать их копьем, пока не умрут. А ты будешь смотреть, как я их уделаю.

— Вренек…

— Идем со мной. Осмотрим монастырь.

— Я слишком пьяная, чтобы идти.

— Оттого что ешь дрянь.

— Она убивает боль.

— Так что ты можешь идти без боли. — Он протянул руку и помог ей встать. — Я готов заботиться о тебе. Отныне.

— Твоя мать…

— А после монастыря мы уйдем. Говорю тебе. Мы пойдем охотиться на тех, что навредили тебе.

— Тебе их никогда не отыскать.

— Отыщу.

— Они тебя убьют.

— Уже пробовали. Не сработало.

Она позволила ему поддержать себя, он ощутил тяжесть и тупую боль в месте, где шрам от меча. Они чуть не упали, но вышли из переулка.

Когда они были на улице, один из мужчин у дверей таверны крикнул: — Напрасно время тратишь, сынок. Всё, чего получишь — лужу крови.

Остальные загоготали.

Вренек взвился: — Вы, взрослые, от вас один стыд!

Все замолчали. Вренек с Джиньей медленно шагали по главной улице. Она тяжело опиралась на мальчишку, но он стал большим и сильным, и там, где солдат ударил его, болело чуть-чуть, не как в первое время, когда он подумал, что что-то лопнуло.

Все сломаны изнутри. Некоторые чуть сильнее, и когда внутри болит, можно лишь делать вид, что все хорошо. Снаружи. Тяжелая работа, но ведь жить значит работать. У него были годы практики.

— Ты вспотел, — сказала Джинья, когда они вышли в предместье и поглядели на вершину холма, где притулились горелые руины монастыря, криво улыбаясь им выбитыми зубами стен и маня воротами без створок.

— Жарко.

— Нет, сейчас холодно.

— Я тяжко тружусь, Джинья. Я привык, и это хорошо. Знаешь, почему?

— Почему?

Он обдумал, как же выразить свои чувства, и кивнул. — Напоминает, что я жив.

— Прости, Вренек, — сказала она. — За ожоги, ведь ты тащил меня по горящим комнатам. Нужно было сказать прежде. Но я так злилась на тебя!

— На меня? Я ведь спас тебе жизнь!

— За это и злилась, Вренек.

— Ничего особенного не было, — сказал он не сразу. — В тех комнатах. И мебели почти не было. Так что места, где живут богатые… они просто комнаты.

Они еле брели, взбираясь на холм. Услышав его слова, Джинья фыркнула: — Богатые сказали бы иначе.

— Я видел те комнаты. Пусть говорят что угодно. Я видел.

— Ты дружил с Орфанталем.

Вренек покачал головой. — Я был плохим другом. Теперь он меня ненавидит. Но все равно. Взрослые из благородных меня больше не пугают. Орфанталь был не такой, но мне жаль, что он меня ненавидит.

— Благородные, — пробормотала она, и он ощутил сладкое дыхание. — Кажется, я одного себе нашла.

Он не понял. Впрочем, она же была немного пьяна.

Они выбились из сил и не разговаривали, холм оказался крутым, дорога скользкой под тонким покрывалом снега. Монахи явно все умерли, иначе они бы всё расчистили. Ничего живого вокруг, даже вороны давно разлетелись.

Наконец они дошли до вершины и Джинья отступила, чтобы стоять сама, хотя и протянула руку.

Вдруг оробев от ее жеста, от ощущения тоненьких пальцев и впалой ладони, столь легко утонувшей в его слишком большой лапе, Вренек молчал. Однако ощущал себя совсем взрослым.

— Мне уже не так холодно, — сказала она. — Я не пьяна, и боль возвращается.

Он кивнул. Да, боль вернулась, и не только там, куда ранил его солдат. В других местах тоже, повсюду. Уколы. Колет везде, везде. Уже не в силах терпеть неподвижность, он шагнул и она пошла за ним. Вместе они брели под укрытие разваленных ворот.

— Они имели обычай носить пищу в городок и раздавать бедным, — сказала Джинья. — Только раз или два в году. В те годы, когда пищи не было, все злились. Виной были всего лишь плохие урожаи, когда им хватало только для себя. Но все их ненавидели.

Они прошли под арку и оказались на замусоренном дворе, замерев при виде покрытых снежком трупов.

Джинья потянула руку, вырываясь.

А он вдруг оказался подавлен болью. Кровь пошла из раны от меча, и вся борьба оказалась проиграна — его охватила темнота, он падал… хотя за миг до бесчувствия услышал крик Джиньи и ощутил, как удаляется ее ладонь.

Когда он открыл глаза, то лежал на спине, и снег там успел растаять. Джинья стояла на коленях рядом, она стащила одеяло и укрыла его. Он видел слезы на щеках. — Что такое?

— Ты упал в обморок. Была кровь. Я думала… думала, ты умер!

— Нет, — отозвался он. — Не умер. Просто рана вспомнила меч.

— Не нужно было мне помогать.

— Я не мог не помочь, — сказал он, отгоняя внутреннюю слабость, и сел.

Она утирала щеки. — Думала, я остаюсь одна. Снова. Вренек, я не смогу с тобой. Все потеряла, ничего нет, и пусть так и будет.

Он смотрел, как она встает, смотрел, как он отрясает корку снега с голых тощих коленей, видел трещины и шрамы на красной коже. — Не заставляй меня надеяться, — сказала она. — Это нечестно.

— Ты меня бросаешь?

— Я сказала! Я не могу с тобой!

— Не умирай в том переулке, Джинья.

— Хватит слез. Не умру. Я живучая. Им нас не убить. У меня запасена еда. Не все взрослые плохи, Вренек. Не думай так, или станешь совсем одиноким. — Она огляделась. — Здесь можно найти плащи и настоящие одеяла — даже конские попоны. Не все склады сгорели. Я поищу и что-нибудь найду. До смерти не замерзну.

— Обещаешь?

— Обещаю, Вренек. Ну, когда пойдешь назад, огибай селение. Не ходи по главной улице. Кое-кто на тебя зол за твои слова. Путь долгий, но ты иди по полям. Скажи, что так сделаешь. Скажи!

Он утер глаза и нос. — Я пойду по полям.

— И матери ничего не рассказывай.

— Не буду. Но я там надолго не останусь.

— Останься с ней, Вренек. Уйдя, ты разобьешь ей сердце.

— Сделаю как лучше.

— Хорошо. Очень хорошо. — Она кивнула в сторону ворот. — Иди же.

Грусть язвила его сильнее, чем все прежние раны; но он стоял прямо. Холод забирался под мокрую рубашку, полз по спине. — Прощай, Джинья.

— Прощай, Вренек.

Тут, вспомнив огорчение при виде уходящего Орфанталя, он бросился к ней и крепко обнял, и резкая боль в ране и прочих местах показалась очень уместной.

Казалось, она съежилась в его хватке — и тут же начала отрывать руки, взяла его за плечи и развернула, чуть толкнув в спину.

Он пошел к воротам.

Вренек собирался пересечь поля, как и обещал. Но не собирался возвращаться домой. Ему хотелось кое-что исправить, ибо даже в таком мире некоторые вещи нужно исправлять. Мама будет дома, когда он вернется, позже — и тогда он сделает все что нужно. Он с ней помирится.

Но сейчас он выждет сумерек, чтобы скрыться от чужих глаз, потом пойдет и заберет копье, которое зарыл в снег у старого каменного корыта.

Ему одиннадцать, и кажется, последний год был длиннее всей жизни. Как будто десять ему было вечность назад. Но в том-то и дело: ему никогда не будет снова десять.

Солдаты ушли на восток, в горелый лес.

Он найдет их там. И сделает то, что правильно.

— Что ты делаешь? — спросил Глиф спокойно.

Вздрогнув, встрепанный мужчина поднял голову. Он сидел у груды камней, вытащенных из мерзлой почвы вдоль края луга. Руки были грязными и в крови от царапин, ногти сломались. Он носил обожженную волчью куртку не по размеру. Рядом, на засыпанном снегом грунте, валялись меч легионера и ножны, и перевязь.

Незнакомец не ответил, глядя на лук в руках Глифа — стрела наложена, тетива туго натянута.

— Ты на стоянке моей семьи, — пояснил Глиф. — Ты закопал их под камнями.

— Да, — шепнул мужчина. — Я нашел их здесь. Тела. Я… я не мог смотреть. Прости, если я сделал неправильно. — Он осторожно встал. — Можешь убить, если хочешь. Я не стану скорбеть по миру, его покидая. Не стану.

— Не наш путь, — кивнул на камни Глиф.

— Прости. Я не знал.

— Когда душа ушла, плоть — ничто. Мы относим мертвецов на болото. Или в лес, в густую и темную чащу. — Лук чуть дрогнул в руках. — Но это, это зря. Ты прячешь тела, чтобы дома было чисто, но здесь никто уже не живет.

— Кажется, — заметил чужак, — ты здесь живешь.

— Они бы сгнили ко времени следующего моего возвращения. Только кости. С ними, — добавил Глиф, — было бы легко жить.

— У меня на такое не хватило бы смелости.

— Ты солдат Легиона?

Мужчина глянул на клинок. — Убил одного. Зарубил. Он был в отряде Скары Бандариса — из тех, что дезертировали с капитаном. Я какое-то время шел с ними. А потом убил, и за убийство Скара Бандарис изгнал меня из отряда.

— Почему же не казнил?

— Когда он понял мою жизнь, — сказал мужчина, — решил, что такая жизнь есть самое страшное наказание. Верно.

— Тот, кого ты убил… что он сделал? Твое лицо искажено. В рубцах, изуродованное. Он это сделал?

— Нет. У меня давно такое лицо. Гм, всегда такое было. Нет… — Он помедлил и пожал плечами: — Говорил злые слова. Резал меня словами снова и снова. Даже остальные меня жалели. Что ж, его не любили, так что никто не пожалел о смерти. Кроме меня. Его слова были злыми, но правдивыми.

— Вижу по глазам, — сказал Глиф, — ты мечтаешь о моей стреле.

— Да, — прошептал чужак.

Сняв стрелу с лука, Глиф отпустил тетиву. — Я охотился на солдат Легиона, — сказал он, дела шаг вперед.

— Есть причины, — кивнул чужак.

— Да. У всех есть. У тебя твои, у меня мои. Причины держат твой меч. Причины направляют мои стрелы. Заставляют души покидать тела, а тела гнить на земле. — Он потер тряпку, скрывавшую нижнюю часть лица. — Они — маски, что мы бросаем позади.

Мужчина вздрогнул как ударенный, и отвернулся. — Я не ношу маски, — сказал он.

— Будешь убивать еще солдат?

— Немногих, — ответил мужчина, подбирая перевязь и цепляя меч. — У меня список.

— Список и достойные причины.

Он искоса глянул на Глифа. — Да.

— Меня зовут Глиф.

— Нарад.

— Есть еда, взял у солдат. Я поделюсь с тобой за доброту, с которой ты зарыл мою семью. А потом расскажу сказку.

— Сказку?

— Когда закончу сказку, тебе решать.

— Что решать, Глиф?

— Будешь ли охотиться со мной.

Нарад заколебался. — Я не особо дружелюбен.

Пошевелив плечами, Глиф пошел к костру. Увидел, что Нарад взял для могильника камни, составлявшие круг очага. И начал собирать другие, поменьше, чтобы защитить пламя от ветра.

— Народ, что рыбачил в озере, — сказал он, вытаскивая огниво и мешочек с сухим трутом.

— Это история о них?

— Не о них. О Последней Рыбе. Ее история. Но начинается она с народа озерных рыбаков.

Нарад снова положил меч. — Мало дерева осталось.

— Мне хватит. Прошу, сядь.

— Последняя Рыба, значит? Думаю, история будет грустная.

— Нет, злая. — Глиф поднял голову и встретился со взором перекошенных глаз Нарада. — Я Последняя Рыба. Пришел с берега. Сказка, которую я расскажу, пойдет далеко. Я не вижу конца. Но я — Последняя Рыба.

— Значит, ты далеко от дома.

Глиф оглянулся на семейную стоянку и пепел, в котором недавно лежали кости. Посмотрел на толчею кустарников и немногие оставшиеся деревья. И взглянул в пустое серебряное небо: синева ушла, когда Ведьма на Престоле пожрала корни света. Наконец он взглянул в глаза мужчины напротив. — Да, — сказал он. — Я далеко от дома.

Нарад крякнул. — Еще не слышал говорящей рыбы.

— А если бы слышал, — спросил Глиф, не отрывая он него глаз, — что бы она могла сказать?

Убийца замолк на миг, отводя глаза от глаз Глифа, и пошевелился, ровнее укладывая меч в ножнах. — Думаю… она сказала бы… Пусть вершится правосудие.

— Друг, этой ночью мы здесь, я и ты. Мы встретились взглядами.

Борьба, вызванная словами Глифа, еще сильнее исказила лицо Нарада. Но он все же поднял глаза, и так были выкованы узы дружбы меж двумя мужчинами. А Глиф понял нечто новое.

«Каждый из нас приходит на берег. В свое время, в свое место.

Кончив одну жизнь, мы должны начать другую.

Каждый из нас придет на берег».

«Приведите ко мне всех и каждое дитя».

Заявление столь благожелательное… но в разуме ассасина трясов Кепло Дрима оно еще сочилось, будто кровь из небольшой, но глубокой раны, будто вода из-под тяжелой пробки — не вполне ритмично, словно это протекает бассейн нечестивых, непозволительных мыслей. Есть места, допускающие разгул воображения, и если бы эти места можно было закрыть решеткой и поставить стражу с оружием наголо — он сам встал бы, прогоняя любого прохожего. А если кто станет настаивать и пробираться ближе — убивал бы без малейших колебаний.

Но тонкие, смоченные словами губы старца тревожили память лейтенанта. Он предпочел бы поцеловать губы мертвеца, нежели снова увидеть, как Его Милость Скеленал бормочет свой призыв в угрюмой, полной теней комнате, пока зима крадется из-под двери и лезет в окна, покрывая полы и стены серым от грязи инеем. Дыхание видно в морозном воздухе, словно дым, руки старика трясутся, сжав подлокотники кресла, алчный блеск в глубинах запавших глаз не достоин храма, места, называемого святым, царства достоинства и чести.

«Приведите ко мне всех и каждое дитя».

Он мог бы вспомнить, что старики бессильны во многих смыслах. Руки и ноги слабы, сердце подводит, умы хромают или погружаются в горькие потоки, которые они считают своими мыслями. При всем при этом они умеют ревностно пропалывать и удобрять сады желаний.

Кепло не стал бы задерживаться в таких местах. Одна мысль сорвать порочный плод заставляет отшатнуться в отвращении, ведь сок плода полон ядов. Яркость зелени — не показатель здоровья, сад похоти насмехается над идеей добродетели.

— Твое лицо, друг, — рискнул заговорить ведун Реш, — отогнало бы зимнюю бурю. Вижу: небеса дрожат от страха, когда ты смотришь на предстоящий нам путь, и это на тебя не похоже. Совсем не похоже.

Кепло Дрим потряс головой. Они шагали бок о бок по каменистому тракту. День выдался облачный, хотя погода не доставляла особых трудностей. Холмы по сторонам совсем выцвели. — Зима, — отозвался он, — время года, высасывающее из мира жизнь и заставляющее меня отворачиваться от мира. Есть что-то гнусное, Реш, в этих голых пейзажах. Я не люблю зрелище содранной кожи и сырых костей.

— Ты придаешь форму тому, что видишь, ассасин, а видишь лишь то, чему уже придал форму. Не в силах примирить то, что чувствуем внутри, с тем, что видим снаружи, мы перебрасываем переживания из ладони в ладонь, как жонглер горячие камешки. Так и так, плоть пылает.

— Я приветствовал бы ожоги, — тихо прорычал Кепло, — ощутив боль как нечто реальное.

— Что тебя тревожит, дружище? Разве из нас двоих не я отличаюсь унынием? Расскажи, в чем причина твоих бед.

— Голод стариков, — ответил ассасин и снова потряс головой.

— Мы склоняем священное ради мирских забот. Ради презренных цифр. Его Милость сказал лишь то, что написано.

— И, сказав, содрал кожу, явив свои мерзкие аппетиты. В этом ли тайное искушение святых слов, ведун? В драгоценной гибкости? Вижу: они извиваются и переплетаются, как веревки. Все во имя бога, не меньше. Или ради ублажения ритуала? Можно ли вообразить, что бог глядит на нас с милостью и одобрением? Признаюсь тебе прямо посреди дороги — вера моя иссохла вместе со сменой времени года.

— Вот не знал, что у тебя она была. — Ведун провел рукой по густой бороде. — Все мы жаждем, верно, перепутать спасение с перерождением, вообразить, будто душа может воскреснуть из сухой скорлупы. Но такие вспышки редки, Кепло, их легко забыть. Скеленал со своими аппетитами дрожит в пустоте — мы же позаботились. Ни один ребенок не останется с ним наедине.

Кепло покачал головой. — Тогда протолкайся сквозь века и снова взгляни на нашу веру. — Он повел рукой, но пальцы сжались, словно царапая воздух. — Гибкие слова для гибкого ума ребенка, мы по обычаю прядем и сплетаем их, делая новое из старого. Мошенничаем, крича об улучшениях! — Он вздохнул, выпустив клуб пара. — Природа держится привычных схем, ловко завивается внутри каждого черепа, будь то мужчина, женщина, дитя или зверь. Узри наших потомков, Реш, узри дорогие мантии и расшитые рясы. Узри торжественные процессии в неверном свете факелов. Я слышу песнопения, лишившиеся всякого смысла. Слышу мольбы, ставшие бессмысленным нутряным рычанием.

Слушай! Я познал истину. С момента откровения, ошеломительных родов религии, каждое поколение лишь уходит всё дальше, шаг за шагом, и путешествие сквозь столетия отмечает жалкую деградацию. От священного к мирскому, от чудесного к профаническому, от сияния славы к фиглярству. Заканчиваем мы — заканчивается наша вера — фарсом, грубый гогот едва не срывается с губ, пока лица рассыпанных внизу прихожан обращены к сцене, беспомощные и печальные. А в тени алтаря грязные мужские пальцы щупают детишек. — Он замолчал, чтобы сплюнуть. — Пред очами бога? И правда, кто таких простит? Но вот еще большая правда, друг: нектар их самобичевания сладок! Я даже подозреваю, в основе слабости лежит жажда. Наслаждение непростительными грехами — вот награда их душ.

Реш долго молчал. Десять шагов, пятнадцать. Двадцать. Наконец он кивнул. — Шекканто лежит как мертвая. Скеленал трясется, парализованный предвкушением. Ассасин трясов замышляет отцеубийство.

— Я готов отрезать его шаловливый петушок до самого корня, — заявил Кепло. — Пресечь прецедент фонтаном крови.

— Не желаю слышать твои признания, друг.

— Так останови их речью блаженного неведения.

— Поздно. Однако многие, стоя у края могилы, провожают покойного вполне подобающими его делам мыслями. Кто заметит разницу в молчании?

Кепло хмыкнул. — Носим горе как траурную пелену и молимся, чтобы ткань оказалась достаточно плотной и никто не увидел наших довольных лиц.

— Именно так, друг.

— Так ты не будешь мне мешать?

— Кепло Дрим, если придет нужда, я стану защищать тебя со спины в разгар ночи.

— Во имя веры?

— Во имя веры.

Монастырь и Скеленал остались за спинами, стальной свет дня уже не дал бы его разглядеть. Впереди ждала на узком перешейке меж двух холмов ведьма Рувера. Связанная ритуалом с ведуном Решем, словно жена с мужем, она натянула на лицо хладнокаменное выражение, а когда увидела Кепло, гримаса стала суровой. — Назови компанию, в которую охотно пригласят убийцу.

Вздохнув, Реш сказал: — Милая супруга, мать Шекканто может лишь слабо стонать, но всё же мы слышим ее желания.

— Старая карга меня боится?

Кепло резко вздохнул. — Похоже, ведьма, здесь не надобен ассасин — ты сама кого хочешь зарежешь. Мать страшится риска, который ты примешь на себя, и я послан на защиту.

Рувера фыркнула. — Нужно бы ей больше узнать о силе, что я обрела. Можешь не называть нас общиной: здесь доверие удушено на пороге, а собор шипит почище змей в соломе.

— Ночевать в амбарах — приглашать нежелательных гостей, — слабо улыбнулся Кепло. Удержи воображение, ведьма. Я охранник на один день.

— Охранник лжи, — почти прорычала Рувера, отвернувшись. — Тогда за мной. Уже недалеко.

Реш пожал плечами, видя удивленный взгляд Кепло. — Иные браки лучше не доводить до финала.

Рувера кашлянула смехом, не оглядываясь на мужчин.

— Здраво размышляя, — сказал Кепло, — даже я скорее бросился бы в объятия мужчины. Наконец-то вижу в тебе перемену мотивов и желаний, дружище Реш. Мы навсегда пойманы пародией на семью? Муж, жена, сын и дочерь — титулы, смелые как плевок в лицо ветру.

— Я принимал эту влагу за слезы, — поморщился Реш. — Некогда.

— Когда был малым дитем, верно?

— Одним я обязан Рувере: она дала лицо моему смущению, и каждая черта заострена гримасой отказа.

Ведьма снова засмеялась впереди. — Лицо и просящая рука, но без толка. Однако откровение дано мне, не ему. Ну, — сменила она тон, поднявшись на гребень, — узрите новую освященную землю.

Реш и Кепло присоединились к ней и молча встали, глядя вниз.

Впадина имела форму овала шести шагов в ширину и восьми в длину. Крутые края скрывались за стеблями травы, так что единственная ступень вниз была плохо различима; само дно оказалось ровным и свободным от камней.

Странное образование находилось на ровном плато, часть которого монахини десятки лет назад вскопали и пытались засадить овощами, но без особых успехов. Дальше высились небольшие холмы, на многих имелись родники вблизи каменистых вершин. Беспрестанные потоки воды прорезали глубокие рытвины на склонах холмов, сформировав и единое русло, постепенно исчезавшее среди оврагов и сорняков. Однако впадина оставалась сухой, так что Кепло нахмурился: — Освященное? Уж явно не тобою.

Рувера пожала плечами. — Речной бог мертв. Пропал из-за проклятия Тьмы. Фактически предан, хотя это уже не важно. Женщина на троне Харкенаса нами не интересуется, и нам самим лучше пропасть долой с ее глаз. Супруг, поищи и скажи: что тебе отвечает?

— Ты вырыла яму своими руками? — спросил Реш.

— Нет, конечно.

Кепло хмыкнул и помешал Решу ответить. — Так позволь нам объяснить ее сотворение при помощи твердого разума. Видишь, со склонов текут ручьи. Достигая дна долины, они незаметно утекали бы дальше, не будь тут канав орошения. Еще здесь, под твердой коркой, лежат линзы наметенного ветром песка и осадочных пород. Итак, ручьи несут воду, вода находит скрытые пути к этим линзам и вымывает песок, отсюда и провалы в почве. — Он повернулся к Рувере. — Ничего священного в создании. Никаких чудесных явлений. Именно эти тайные потоки победили монахинь, решивших растить здесь урожай.

— Я жду, супруг, — сказала ведьма, наморщившись, словно не одобряя присутствия Кепло и не желая слушать любые его речи.

— Я… не уверен, — признался некое время спустя Реш. — Доводы Кепло звучат здраво, но кажутся мирскими и дольно поверхностными. Нечто иное дремлет под коркой. Не дар речного бога. Возможно, вовсе не святое.

— Но могущественное, супруг! Скажи, что ты способен это почуять!

— Интересно… это не Денал?

— Если здешнее волшебство исцеляет, — тихо сказала Рувера, — то на холодный манер. Отвердение рубцов, пятна на коже. Оно не признает симпатии.

— Лично я ничего не чувствую, — вмешался Кепло.

— Супруг?

Реш потряс головой. — Ну ладно, Рувера. Пробуди его. Покажи.

Та глубоко вздохнула. — Давайте возьмем выражение его силы и сделаем бога. Нужна лишь воля, чтобы выбрать форму для того, кто ждет. Мы на краю обрыва, но остается тропка — можно ходить и стоять сверху. С этого узкого побережья можно тянуться в обе стороны, в оба мира.

— Ты шаришь в тенях, выдумщица, — бросил Кепло. — Никогда я не доверял воображению — по крайней мере, больше не верю. Делай же себе идола, ведьма, и покажи мне, что он достоин поклонов и молитв. Что пред ним можно застыть парализованным на коленях. Но если я замечу следы твоих ладоней и пальцев на глине, женщина, отвергну культ и назову тебя шарлатанкой.

— Карга, которую вы все еще зовете Матерью, наконец показывает зубы.

Кепло попросту пожал плечами.

— Рувера, — взглянул на нее Реш, — вижу, ты колеблешься.

— Я уже тянулась туда, — отозвалась она, — и коснулась… чего-то. Слегка, но ощутила его силу. Вполне достаточно, чтобы понять его посулы.

— Так почему ты не желаешь присутствия ассасина, супруга?

— Возможно, — ответила она, не сводя взора с впадины, — эта сила потребует жертвоприношения. Крови. Моей крови. — Она обернулась к Кепло. — Не защищай мою жизнь. Мы потеряли бога. У нас нет ничего, кроме великой нужды. Я отдаюсь добровольно.

— Куральд Галайн погружается в шквал мирской войны. Гражданской войны. Пока мы можем стоять наособицу. Не нужно жертв, Рувера. Возможно, я тебя недолюбливаю, но не хочется увидеть, как ты расстаешься с жизнью.

— Даже чтобы стоять наособицу, ассасин, нужна сила. — Она указала рукой куда-то в сторону севера. — Рано или поздно они потребуют выбрать сторону. Финарра Стоун еще гостит у отца Скеленала, она просит, чтобы мы присягнули Матери Тьме. Но семья наша в беспорядке. Патриарх дрогнул, у него нет силы. Мать Секканто еще хуже. Нужно выбрать другого бога. Другую мощь.

Реш вцепился в бороду и не сразу кивнул. — Да, это выпало на нашу долю. Кепло…

— Я решу в последний миг. Нож выбирает один раз.

Рувера разочарованно зашипела и махнула рукой, чуть не задев его. Встала лицом к провалу, закрыла глаза.

Кепло стоял, не понимая, следить ли за ведьмой или за внешне невинной впадиной внизу. Под тяжелым шерстяным плащом руки сжали кинжалы.

Резкий вздох Реша заставил его обратить всё внимание на низину, где какой-то ветерок прогладил траву — и согнул в стороны от края провала, словно это были лепестки огромного цветка. Потрескавшаяся почва странно замерцала, Кепло заморгал, удерживая фокус — но напрасно, пятно нечеткости росло, цвета сливались и перемешивались. Теперь что-то поднималось снизу. Какое-то тело, лежавшее на спине. Показалось, что это лишь костяк, пожелтелый и весь в торфе; но скелет тут же пропал под узлами мышц и длинными струнами сухожилий, связок. Кожа наползла на тело, поднимаясь снизу, словно грязь, и была она темной. Волосы выросли из кожи, покрыв все тело, особенно густо подмышками и в паху.

Стоя, существо оказалось бы чуть ниже среднего Тисте.

Кепло подался вперед, одержимый любопытством. Изучил необычные, звероподобные черты лица — выступающие широкие скулы и челюсть, приплюснутый нос. Закрытые глаза утопали в орбитах, торчащие надбровные дуги почти скрывали их. Лоб прятался под черными густыми волосами. Уши существа были маленькими, прижатыми к вискам.

Он уловил вздохи и выдохи узкой, но сильной грудной клетки — и тут же существо открыло глаза.

Губы растянулись, обнажая толстые грязные зубы, из горла вырвался низкий стонущий звук. Пришелец задрожал, размылся и внезапно распался на части.

Рувера закричала, Кепло расслышал ругань Реша. Клинки ассасина уже вылетели наружу, но как было использовать оружие? На месте твари оказалась целая дюжина зверей, скользких и черных, похожих на хорьков, хотя больше и тяжелее. Блестели клыки, светились глаза.

Уже два десятка зверей кишело на дне ямы.

Кепло услышал вопль ведьмы, но не смог ничего сделать — три твари мчались на него. Он отскочил, взмахивая клинками. Один прорезал было шкуру зверя, но перекрестие рукояти застряло в меху; и тут же неистовые челюсти сомкнулись на руке, прошли до костей и принялись грызть и терзать. Кепло выл, вырывая руку из пасти твари.

Второй зверь врезался в живот, царапая когтями и раздирая одежду. Он ошеломленно отступал. Зубы третьей твари прорвали плоть, смыкаясь на бедренной кости. От всего этого веса он упал. Однако один кинжал остался в руке — ассасин извернулся и вогнал оружие в череп зверя, вырвал и ударил тварь на животе. Пасть, нацелившаяся на его глотку, закрылась с лязгом, из ноздрей хлынула кровь. Ложась набок, Кепло ударил еще раз и понял, что жизнь покинула врага.

Первый пришелец снова накинулся на руку выше локтя. Давление зубов крушило кости, как сухие палки. Кепло подтянул к себе руку и перерезал зверю горло до позвонков.

И снова перевернулся, вырвав руку из ослабевшей пасти. С трудом присел на корточки и сверкнул глазами, готовясь встречать новый натиск. Но вокруг все было недвижимо. Лай нападавших существ слышался на отделении и быстро затихал. Ведун Реш стоял на коленях в нескольких шагах, около туш двух зверей. Из-под разодранного плаща показалась плотная кольчуга; там и тут большие когти вырвали кольца, свисавшие подобно колдовским фетишам.

Сразу за спиной ведуна Кепло заметил оторванную женскую руку. В воздухе пахло дерьмом; чуть изогнувшись, он обнаружил длинную полосу вырванных кишок, заканчивавшихся в животе маленькой съежившейся фигурки. Ноги у ведьмы также были отгрызены выше колен.

— Реш…

Ведун протянул руку и выдернул топор с короткой рукоятью из ближайшего трупа.

— Реш. Твоя жена…

Друг покачал головой и встал, шатаясь словно пьяный. — Похороню ее здесь. Иди назад. Доложи.

— Доложить? О лучший мой друг…

— Оставь нас, Кепло. Просто… оставь нас, хорошо?

Ассасин встал, не зная, способен ли на путь назад. С правой руки кровь лилась по изглоданным, сломанным костям кисти, соединяя землю и кончики пальцев трепещущими струнами. Левое бедро распухло и онемело, мышцы словно превратились в камень. В отличие от Реша, он не надел доспехов, и когти порвали кожу над ребрами. И все же он отвернулся от друга, подняв голову, и поковылял по дороге.

«Мой доклад. Благие Мать и Отец, ведьма Рувера мертва. Пробудилась тварь и стала многими тварями. Они были… были не готовы к переговорам.

Кажется, мать и Отец, что мы лишь детишки на земле, кою зовем своей. Вот вам урок. Прошлое ждет, но не зовет к себе. Войти в его комнату значит погубить невинность.

Смотрите на меня, Мать и Отец. Смотрите на дитя, зрите свет знания в его глазах».

Он истекал кровью. Голова казалась очень легкой, мир вокруг менялся. Дорога пропала, травы стали выше — он сражался с ними на каждом шагу, вырывая ноги из путаницы стеблей. Зима исчезла, спиной он ощущал солнечный жар. Вокруг по равнине бродили животные — звери, которых он никогда не видел. Высокие, изящные, одни в полосках, другие в больших и малых тусклых пятнах. Он видел тварей, очень похожих на лошадей, и других — с невозможно длинными шеями. Видел обезьян, более похожих на собак, они бегали на четырех лапах, высоко поднимая хвосты. Это был мир грез, выдуманный и никогда не существовавший.

«Воображение возвращается терзать мою душу. Словно проклятие, болезненно острое зазубренное лезвие. Рассудок кап-кап-кап на травку. Что же остается? Лишь жестокое, порочное воображение. Царство обманов и фантазий, мир лжи.

Рая не существует — не дразни меня этой картиной! Мир неизменен, признай же, глупец! Высоко подними истины того, что окружило тебя на самом деле — голые холмы, горький холод, неоспоримая бессердечность всего вокруг. Мы знаем эти истины, знаем: порок, жестокость, равнодушие, бессмыслие. Тупой пафос существования. С ними нет причин сражаться, вести войну. Опустошите душу мою от великих целей, и тогда — лишь тогда — я познаю покой».

Ругаясь, он боролся с миражем, но травы всё же хватили его за ноги, он слышал хруст вырываемых корней.

Впрочем, он уже был в тени, войдя в лес. Спутанные кусты закрывали опушку, но затем он оказался меж лохматых сосен и елей — воздух прохладнее, в сумраке густых ветвей видны тяжелые, громоздкие бхедрины, уши мотаются, красные глаза следят за ним, бредущим мимо.

Где-то неподалеку зверь раздирал на куски упавший ствол. Он слышал, как когти скрипят, бороздя гнилую древесину.

Через миг он подошел к твари вроде тех, что были в низине. Та подняла широкую голову, нацелив на него запачканное щепками рыло, с рычанием оскалила зубы, но тут же убежала, ковыляя на манер выдры. Кепло смотрел, замечая на заду следы крови.

«Ты мне показываешь всё это? Я тебя запомнил. Клянусь, между нами еще не кончено».

Почва стала тверже, он пересекал широкую полосу скального выхода, голого и неровного. Кровь из руки глухо звенела, падая на камни. «Я несу кисть? Кровь рисует? Нет. Не кисть. Эта тяжелая больная штука — остаток моей руки. И что? Следующий дождь всё смоет.

Оно проснулось. Та вещь из прошлого, чужак, способный делаться множественным. Вырвалось из земли, воскресло. И ох, как оно голодно.

Рувера. Ты ощутила его дремлющую силу. Коснулась дрогнувший рукой и задумала сделать силу своей. Но прошлое нельзя укротить, изменить по прихоти. Поработить возможно лишь настоящее, мечты о рабстве лелеют дерзкие глупцы, и они уж готовы поставить нас на место, и если ты не из их числа, пойдешь в цепях, станешь очередным рабом. Очередным беззащитным ребенком».

Воображение — враг, но напряженная воля может его победить. Простая тупость любого не способного мечтать, самому себе присягнувшего реалиста может удушить воображение, будто брошенная на лицо подушка. «Скованный желаниями, ты готов опустить весь мир до своего жалкого уровня. Иди же, сделай мир пустым и безжизненным, бесцветным и беспощадным. Я с тобой. Вижу кровавую изнанку рассудка. Вижу ценность кастрации. Воображение живет в прошлом — а нам прошлое не достать. Ничего не отдав, я, изгоняя из мира душу, становлюсь его хозяином. Становлюсь богом — теперь мне ясна ожидающая нас дорога…»

Он потряс головой и всё вокруг дико закружилось. Ассасин споткнулся и упал на твердую землю, ощутил, как хрупкая стерня сожранных зимой трав колет лицо, как ледяной укус мерзлой почвы просачивается в щеку.

«Поцелуй реальности».

Кто-то кричал. Он слышал быстро приближающиеся шаги.

— Откровение, — прошептал Кепло. — Слышу зов прошлого. Зов.

«И бормотание облизанных губ. «Приведите ко мне всех и каждое дитя».

Откровение».

И тут женщины окружили его, он почувствовал мягкие ладони. Улыбнувшись, позволил унести себя в темноту.

Но не до конца.

Финарра Стоун, капитан из Хранителей, смотрела сверху вниз на беспомощную фигуру Кепло Дрима. Откинутые ставни позволяли тусклому дневному свету литься внутрь, заполняя келью и покрывая лицо мужчины серой патиной. Вызванные лихорадкой капли пота придали лицу вид старого фарфора.

Наконец она отвела глаза.

Ему отсекли изувеченную руку выше локтя, культю прижгли и намазали какой-то смолой цвета янтаря. В комнате пахло горелым волосом и гноем, сочившимся из многочисленных ран на теле ассасина.

Она вспомнила, как недавно сама сражалась с опасным убийцей. Но тогда рядом оказался лорд Илгаст Ренд с даром Денала.

Никто не верил, что Кепло доживет до ночи.

Женщина покосилась на ведуна Реша, который — покрасневшие глаза, растрепанные волосы — сидел в кресле у кровати. — Я видела такие укусы, — сказала она. — Как от Джеларканов, но меньше.

Тот хмыкнул: — Едва ли. Волчьи зубы в пасти хорька. Даже медведь сбежал бы от такой твари.

— Но, ведун, сбежали как раз эти твари.

Ведун облизнул губы. — Мы убили пять.

Она пожала плечами, оглянулась на Кепло. — Еще одного он не одолел бы. Лишь вы, один, окруженный со всех сторон. В доспехах или нет, ведун, они одолели бы вас.

— Знаю.

Видя, что продолжать он не желает, она вздохнула. — Простите. Мешаю вам печалиться, задаю пустые вопросы.

— Вы мешаете своим присутствием, капитан, но не потому мне так горько.

— Говорят, южные Жекки меньше северных Джелеков.

— Не Жекки. Я же описывал. Какие-то животные, давно пропавшие из нашего мира.

— Почему вы так решили?

Он склонился и потер лицо, надавливая на глаза. — Отвлекитесь от подробностей, если хотите понять смысл. Рувера, моя супруга, открыло нечто древнее, похороненное. Спавшее мертвым сном. Мы верили, что их сон вечен, разве нет? — Он прищурил глазки, смотря на капитана.

— Кто скажет? — отозвалась она. — Кто знает? Я слышала сказки о призраках, о духах, что прежде носили плоть.

— В нашем мире много завес, но лишь за немногие способны проникать наши взоры. Мы стремимся прорваться к чему-то надежному, прочному, реальному и, важнее всего, совершенно предсказуемому — стоит лишь изгнать тайну. Будьте же уверены: любую тайну можно изгнать.

— Это не слова ведуна, — заметила Финарра, всматриваясь в него.

— Неужели? Разве не порядка ищу я своими искусствами? Не правил для того, что лежит за видимым и ощущаемым? Найдите мне ответы на все вопросы, и разум мой наконец-то успокоится.

— Не думала, что это странствие изнутри наружу.

Ведун пожал плечами: — Да. Симметрия. Изнутри, снаружи, расстояние одинаково и, как ни странно, цель тоже одна. Не забавно ли? Ищем невозможного и верим, что даже оно имеет правила.

Она нахмурилась.

Ведун продолжал: — Супруга говорила о нужде в крови, о цене и плате. Думаю, она понимала всё лишь наполовину. Вытянуть что-то назад из глубин смерти, в мир живых — вероятно, для этого нужно сделать то же самое с живущим. Чтобы мертвый вышел к жизни, живой должен умереть.

— И жизнь Руверы стала платой за воскрешение духа?

— Возможно, — вздохнул он. — Капитан, завесы… потревожены. — Он вдруг склонил голову набок, не сводя с нее глаз. — Плата? Возможно, не плата, а… пища. Сила пожираемая, дающая власть порвать завесу между живым и мертвым и отвергнуть законы времени.

— Времени, ведун? Не места?

— Возможно, они одинаковы. Мертвое пребывает в прошлом. Живое толпится в настоящем. А будущее ждет тех, что еще не родились; однако, рождаясь, они выбрасываются в настоящее, и будущее остается лишь посулом. Вот еще завесы. Мысленно мы пытаемся проникнуть в будущее, но мысли прибывают туда мертвыми — вопрос перспективы, понимаете? Для будущего и прошлое, и настоящее мертвы. Мы проталкиваемся, желая сделать неведомый мир улучшенной версией своего. Но, держа в руке мертвое оружие, мы превращаем в мертвых жертв тех, что еще не родились.

Она потрясла головой, ощущая странную, беспокоящую смесь отрицания и сомнений. Вполне очевидно, что разум Реша поврежден, разбит горем и потрясением. Невозможно понять, есть ли цель в этих мудрствованиях. — Вернемся, если не возражаете, — подала она голос, — к теме силы.

Мужчина устало вздохнул. — Капитан, нас затопило возможностями. Не знаю иного способа описать волшебство, новоявленную магию. Я рассказал о трех завесах времени. Рассказал о завесе меж живым и мертвым, и она может быть вариацией или частным случаем завес времени. Но отныне я верю: есть еще много, много завес, и чем сильнее мы рвем их в поисках сил, в неуклюжих экспериментах, тем менее существенными становятся преграды меж нами и неведомым. И я страшусь того, что может произойти.

Финарра отвернулась. — Простите, ведун. Я лишь простая хранительница…

— Да, вижу. Вы не понимаете моих предостережений. Новорожденное колдовство — одна сырая сила, без видимых правил.

Она подумала о его жене, Рувере. Рассказывали, что звери разрывали ее член за членом. Какое ошеломление, какая ужасная потеря для трясов. — Вы говорили с другими ведьмами и ведунами своего народа?

— Наконец вы начали понимать наш кризис. — Реш медленно поднял руки, словно изучая их заново. — Мы не решаемся. Никакая мысль не способна пронизать новое будущее.

— А Мать Тьма?

Он нахмурился, не сводя взгляда с рук — руки не художника, а солдата, грубые, в шрамах… — Тьма и свет — лишь завесы? Что за дары принес ей лорд Драконус? Каков смысл узора на полу Цитадели, Терондая, что ей завладел?

— Может, — рискнула сказать она, — лорд Драконус пытается наложить правила.

Он хмурился все сильнее. — Темнота без света. Свет, начисто выжегший темноту. Простые правила. Правила, различия и определения. Да, хранительница, отлично. — Реш сел прямее. Глянул на бесчувственное тело друга, коего знал всю жизнь. — Я сам должен увидеть Терондай. В нем скрыт секрет. — Однако он не пошевелился.

— Не ждите слишком долго, — спокойно посоветовала Финарра.

— Я задумываю путешествие иного сорта, — сказал Реш. — К путям исцеления.

Она оглянулась на Кепло Дрима. — Воображаю, ведун, что искушение непреодолимо, но не вы ли говорили об опасностях?

— Я.

— Что же вы делаете?

— То, что должен делать друг.

— Это разрешено?

— Ничто не разрешено, — прорычал он.

Финарра всмотрелась в ведуна и вздохнула. — Помогу чем смогу.

Реш наморщил лоб. — Трясы отвергают ваше прошение. Ставят преграды снова и снова. Вы находите нас закоснелыми и уклончивыми, но остаетесь. А теперь, капитан, предлагаете помощь в спасении жизни Кепло Дрима.

Она стянула кожаные перчатки. — Слишком высоки ваши стены, ведун. Трясы мало что понимают в окружающей жизни.

— Мы видим резню. Видим фанатизм и преследования. Видим рождение бессмысленной гражданской розни. И еще видим убийц нашего бога.

— Если вы видите лишь это, ведун, то никогда не поймете, почему я предлагаю помощь.

— Как я могу доверять вам?

Она пожала плечами: — Обдумайте самые пошлые мотивы, ведун. Я ищу вашей поддержки. Стараюсь завоевать ваше расположение, чтобы вы добавили вес моим речам перед Его Милостью.

Ведун подался назад. — Бесполезно. Все уже решено. Мы не будем действовать.

— Тогда я уеду как только смогу. Но сейчас… скажите, чем могу я помочь в исцелении вашего друга.

— Никакой бог не смотрит на нас, капитан, чтобы положить вашу заслугу на полку добрых дел.

— Я сама определяю, добры мои дела или злы.

— И как взвесить?

— Я сурово сужу себя. Жесточе, чем посмел бы любой бог. Мне не нужны святоши, чтобы утешиться.

— Это ли задача священников?

— Если нет, я готова услышать больше.

Однако он покачал головой и встал, тихо застонав. — Во мне все эти утешения что-то давно умолкли, капитан. Я не ищу разрешения на то, что творю. А трясы… Никакой бог не следит за нами, не судит, и в отсутствии — да будем мы прощены! — есть облегчение.

Она подошла к двери и опустила засов. — Что теперь?

— Вытащите клинок, капитан.

— Против кого?

Он натянуто улыбнулся. — Без понятия.

Кепло тащили по грубой земле, по каменистому склону. Он открыл глаза, но мало что видел. Глаза слепил свет, возможно, от факела, грязные руки тащили его за лодыжку, словно он стал невесомым. Он чувствовал, что пальцы ног странно вывернуты, мозолистые чужие пальцы впились так крепко, что вырывают волосы, а острые камни вырывают еще больше волос из спины.

Потом в пещеру, кислый запах зверей, гнилого мяса и костра. Каменный пол был грязен. В теле не осталось сил, руки стали подобны толстым жилистым веревкам, однако он не отрывал их от висков. Мимо скользили корни. Холодный сырой камень образовывал трещину, и туда легко скользнуло его тело, словно в тысячный раз. Откуда-то снизу пещеры доносился тупой, стонущий звук.

Проход сузился, пошел круто вниз, затем вверх. Его похититель дышал тяжело, с присвистом. Ноги шлепали впереди гулко, словно по барабану.

Тут всё утекло прочь, а когда он вернулся, то был неподвижен, пространство вокруг заполнили шевелящиеся тела, едва различимые в свете забитых углями чаш из черепов на уступах стен. На стенах были и рисунки. Звери и просто штрихи, отпечатки рук и фигурки-палочки, всё это красным, желтым и черным цветом.

Он попробовал сесть и убедился, что связан по рукам и ногам. И тут же толстые веревки дернулись, поднимая его над полом. Голова откинулась и ударилась о пол, но тут же руки схватили ее и подняли, чтобы он смог увидеть свое тело.

Но нет, не его тело. Покрытое проволокой волос. Грудная клетка выдается, как у птицы. Растянутые суставы ломит, он не чувствует кистей и стон, только тугие узлы.

«Бегущие-за-Псами охотились. Я спал под деревом, набив живот. Над зарослями, за равнинами, где тонкие ручейки исчертили глину. Там звери лижут почву вздувшимися языками, там гибельная жара, там совсем нет пищи.

Бегущие-за-Псами охотились. Нет славы, если вогнать копья в раздувшийся остов. Они искали леопардов ради шкур, ради когтей и клыков. Леопарда не едят. Печень убивает. Сердце горько. Леопарды не любят смерти. Умирают в ярости. Умирают, полнясь злостью. Бегущие-за-Псами охотились на леопардов, ища глаза на деревьях, тела, прижавшиеся к толстым сучьям. Кровавые следы на деревьях, схватки ястребов и стервятников вокруг ствола. Леопард глядит вниз, лениво и сонно. Мухи кормятся на грязной морде, лижут усы.

Пусть жара дневная вечна, ночь еще придет. Никаких перемен. Эта сцена могла бы быть нарисована на стене пещеры.

Бегущие-за-Псами охотились. Я спал на дереве. Один. Они увидели и подумали: «Ага, последний Эресал холмов, лесов, кустарников, которые мы назвали своими. Юный самец, обреченный искать самку и стаю, но сейчас он один. Нет других Эресалов, не здесь, и ох как они вопили, умирая! Вопили, а громадные звери, за которыми ходили они, спасались от копий Бегущих-за-Псами или умирали, бешено содрогаясь.

Черепа юнцов были разбиты, плоть сварена, печень съели сырьем».

Бегущие-за-Псами охотились.

Камень из пращи повалил меня. Ошеломил. Они набросились и забили меня до бесчувствия.

Дух леопарда. Отметины когтей на дереве. Они не обращали внимания.

Мы, живущие, убежали прочь. Мы, живущие, вернулись в густые травы, в темные ночи, к эху рявкающих гиен и ревущих львов. Скользнули в незримые реки, туда, где мир был безвременным. Мы потянулись к духам. Коснулись их сердец, и сердца открылись нам».

Веревки дико задергались — панические движения, знаки внезапного ужаса. Из других полостей пещеры уже неслись крики, жуткое эхо неслось ближе, все ближе.

«Коснись леопарда, бегай с леопардом, живи на путях леопарда.

Они охотятся в одиночку.

Охотились до того дня, когда пришли Эресалы. В колыхании трав легко обмануть глаза. Но это не порок смотрящего, не слабость видящего. Это расплывается магия. Кто принес нам дар? Это спасение от гибели? Говорят о матери, совокуплявшейся со всеми, кого находила. Собирательнице семян, живом сосуде надежды.

О Майхиб».

Его сородичи собирались в пещеру, сея ужасную резню по забрызганным кровью закутам.

Он был одним, связанным. И был многими, и многие пришли сюда.

Резкие крики нарастали вокруг, янтарные угли разгорались, ибо черепа сброшены были на пол. Бег, сталкивающиеся тела, лязг оружия — и его родичи среди них.

Веревки обвисли, он упал.

Сверху упало чужое тело, рука сжалась в кулак, захватывая волосы. Что-то блеснуло в полутьме. Бегущий-за-Псами оседлал его и всмотрелся в лицо. Бледно-синие глаза озарял ужас. Охотник быстро поднял кремневый нож и вогнал ему в грудь.

Умирая, он смеялся.

Ведь было слишком поздно.

Келья стала невероятно жаркой. Финарра Стоун вспотела в доспехах, скользкая ладонь едва удерживала рукоять меча. Ведун Реш склонился у постели Кепло, опустил голову, положил руки ладонями кверху на бедра. Уже довольно долго она не замечала, чтобы он шевелился.

Она провела в монастыре уже не дни — недели. Новостей из-за стен почти не приходило. Но она находила что-то почти утешительное в намеренном незнании, словно оставаясь здесь, следя за мелкими жизнями и мелкими делами монашеской обители, можно отогнать весь мир — нет, даже остановить движение истории. Кажется, она поняла, что приводит мужчин и женщин в такие места. Осознанное ослепление, призыв завлекающей простоты — похоже, это лучший из ритуалов, для него нужна лишь пара капель крови.

Умей бог предложить простой мир, не пали бы к его стопам все смертные души? Здания разрушались бы, поля зарастали, бесправие процветало среди блаженного равнодушия. Она-то видела в храмах и монументах символы неверия. Камни сулят постоянство, но даже камни крошатся. Нет ничего простого в течении жизней, в прохождении целых веков. Но при всех ее убеждениях, поклонении сложной изысканности, нечто в глубине сердца плачет по детской непосредственности.

Однако святые места трясов лишились жизни. Стали могильниками убитого бога. Вера народа огрубела, словно кулаки, долго стучавшие в запертую дверь. Найденная простота, понимала она, не благодетельна, и если можно представить лицо ребенка, то темное и тупое.

Они должны встать на чью-то сторону, сказал Реш. Но, кажется, его позиция ошибочна. Они окажутся не на чьей-то стороне, а в самой гуще.

Этот ведун, рискующий жизнью ради друга, стал последним солдатом в распоряжении Скеленала и Шекканто — хотя «солдат» неподходящее слово. И мужчины и женщины здесь обучены боевым навыкам. Но из вождей остался он один. Скорбящий, поглощенный сомнениями.

Оценить, сколько утекло времени, было трудно, хотя она уже устала стоять, состояние долгой тревоги било по нервам. Кончик меча уже отдыхал на деревянном полу.

— Бездна подлая!

Рев Реша заставил ее вздрогнуть и отскочить на шаг. Ведун же бросился на тело Кепло Дрима, словно стараясь не дать бесчувственному другу встать.

В испуге и смущении она подскочила к ним, выронив клинок.

Кепло Дрим не сопротивлялся Решу — он вообще не сопротивлялся — и все же фигура его на глазах расплывалась, как бы готовая исчезнуть. Ведун схватил правую руку ассасина, пригнулся к груди. — Берите другую руку! — рявкнул он. — Не дайте ему уйти!

«Уйти!» Она озадаченно встала слева от кровати, взявшись за левую руку Кепло. Увидела, что из культи течет кровь, уже намочившая тяжелый узел бинтов. И тут, к ее ужасу, из ткани прорезались когти. — Ведун? Что творится?!

— Смешение кровей, — резко прошипел Реш. — Старик в нем все еще дразнит дитя — тащит за собой. Не потеря. Не убийство. Они будут жить вместе — я слышу этот смех.

— Ведун, что ты выпустил на свободу своей магией?

Когти разрезали бинты, раздвигаясь и продолжая отрастать. На покрытом потом плече Финарра увидела возникновение пестрого рисунка, какой-то карты тусклых пятен, золотых и желтых. Казалось, плоть плавится под ее рукой.

— Не моих рук дело, — почти прорычал Реш. — Не могу войти. Даже пробудив все волшебство, не могу войти!

Кепло утробно заурчал, скаля зубы, хотя глаза остались сомкнутыми.

— Он не должен перетечь.

— Перетечь? Значит, это были именно Жекки…

— Нет! Жекки — что детишки перед этим… этой штукой. Она стара, капитан — о боги, как стара! Ах, Рувера…

Пятна тускнели. Она увидела: когти становятся пальцами — да, рука отросла заново, скользкая от крови и оторванных кусочков прижженной плоти. Раны на бедрах стали едва заметными рубцами, признаки заражения исчезли.

— Отступает, — бессильно пропыхтел Реш. Глянул на нее, глаза были широко раскрыты, полны страха. — Поймите, капитан, всё было не моих рук делом. Теперь они просто затаились.

— Они?

— Я говорю о выходце, призванном моей женой. Один становится многими.

— И Кепло Дрим с ними связан?

— Да.

— Как? Это болезнь? Зараза?

— Думаю… нет. Скорее, — он потряс головой. — Не уверен… Это… это бегство.

— От чего? — Она отпрянула, отпустила руку Кепло и вгляделась в ведуна. — От самой смерти? Он почти умирал…

— Уже нет. Но не могу сказать большего, капитан.

— А когда он очнется? Ваш друг — он будет прежним?

— Нет.

Страх не желал покидать его глаз. Ей вдруг подумалось о звере в клетке.

— Останьтесь со мной. Пока он не очнется.

Она выпрямилась и оглядела пол в поисках выроненного меча. Заметила его, подошла и присела, сомкнул пальцы на сырой, холодной рукояти.

Кто-то застучал в дверь, заставив обоих вздрогнуть.

— Пошли прочь! — заревел Реш.

Линия холмов переходила в узкие, лишенные всякой растительности гребни. Почва стала каменистой, цвета ржавчины, осыпи виднелись по всей равнине, из них торчали зубья утесов, блестя в тревожном тусклом свете подобно драгоценным каменьям.

Кагемендра Тулас встал лицом на восток, оглядывая равнины. Вдалеке виднелась полоса черной травы. Внизу илистые осыпи казались открытыми, цедящими кровь на серую глину ранами. Он разбил лагерь у последней череды холмов, защищаясь от кусачего северо-восточного ветра. Сложил укрытие из дерева посреди груды тяжелых расколотых валунов, поблизости от огромного «гнезда» из принесенных случайным наводнением сучьем и поваленных стволов. На костерке готовилась еда, он медленно питал пламя, щадя столь удачно доставшиеся запасы топлива. В дюжине шагов виднелась расселина, в тупике которой он оставил стреноженного коня.

На полпути из Нерет Сорра сюда прилив решимости и воли исчерпался. Лучший муж продолжал бы движение, презрев свои горькие неудачи. Ему хотя бы надо доехать до зимнего форта Хранителей или дальше, к трясам, обитателям монастыря Йедан. От тех краев недалеко до самого Харкенаса. Совсем недалеко. Каждый шаг рождает инерцию направления, это знает даже мул.

Героические странствия в песнях поэтов никогда не прерываются ввиду слабости героев. Пейзажи душ столь славных мужчин и женщин остаются для слушателей странными и чуждыми, в соответствии с замыслом поэта, ведь поэты вовсе не стремятся к невинной простоте.

Простому смертному никогда не выстоять против героя. Возможно, в этом тайный урок сказаний. Но Кагемендра давно отрекся от романтики героизма, Неужели жизнь можно прожить, став силуэтом на горизонте, далекой фигурой на голом холме — каждая битва выиграна, каждая война стоила потерь? Такая сцена не предполагает приближения. Подробности опущены ради общего впечатления.

Некогда он верил, что в сказания может вплестись его собственная жизнь, его подвиги на бранном поле. Некогда он жаждал внимания поэтов — в те дни, когда песни не намекали о горькой подоплеке, когда мир еще не пресытился собой.

Шаренас, кузина Хунна Раала и женщина, похоже, укравшая его сердце, понудила Кагемендру скакать к нареченной. Ну разве не героический квест? Ну разве это не достойно песни или поэмы? Разве в Фарор Хенд не родится вечная любовь? Хотя, выехав из Нерет Сорра и покинув жалкую возрожденную армию, верил ли он хоть во что? Найдет ее, встанет с Фарор Хенд лицом к лицу — и что она увидит? Отчаявшегося жалкого старика, готового ухватиться за нее на манер всех стариков: словно она воплощает давно утраченную молодость. Неужели она не задрожит, видя его приближение? Неужели поверит хоть одному сказанному им слову?

Клятвы свободы подобны псу, схватившего себя за хвост. Держа посул меж зубов, он может кружиться вечно.

Небо на востоке полно туч цвета полированного железа, они сулят снег. Кагемендра почти исчерпал запас пищи, а холмы вокруг почти пусты, немногочисленные кролики до сих пор избегали расставленных силков. Кончился и корм для коня, животное слабеет день ото дня. Жизненные нужды уже гонят его в путь, хотя даже плотские позывы еще не заставили покинуть логово.

Отец считал его самовлюбленным, и если дух его еще где-то витает, то не выразит удивления, видя, что в живых остался всего один сын. Привилегия умереть ради высоких мечтаний целиком досталась братьям. Где-то за многие лиги на юг островками стоят на равнине три погребальные пирамидки, и вокруг каждой трава зеленее, а весной щедро распустятся цветы, находя обильную пищу под камнями.

Он провел годы, уговаривая себя не завидовать обретенной братьями свободе, благословенному избавлению от ожиданий и неизбежных горьких разочарований.

«Я не люблю ее. Это ясно. И не желаю ее любви. Я привидение. Я остаюсь здесь лишь потому, что слабоволен».

Вдалеке всадники показались из стены черных трав. Некоторые вели коней за поводья, на седлах вроде бы лежали тела. Он уже видел эту группу, пробиравшуюся вдоль резкой границы равнины Манящей Судьбы. Теперь они оказались прямо напротив него и проедут близко, если продолжат движение на юг.

Есть одна старинная пословица, и отец любил ею пользоваться словно оружием, истязая детей своих. «Имя героя будет жить вечно. Умри забытым, и словно вовсе не жил». Вернувшись домой с войн, Кагемендра был единственным выжившим среди братьев, знаменитым героем, воином, высоко поднявшим стяг благородства. Ему даровали титул и почет. Отец же лишь поглядел тусклыми глазами и промолчал.

В следующий год старик, похоже, намеренно уничтожал себя, вел себя так, словно лишился всех детей. Ни разу не назвал он Кагемендру по имени. «Наверное, ты его забыл. Так что я, прожив годы, вовсе не жил. Любимая твоя пословица, отец, оказалась ложью. Или это ты подвел ее?

Ладно. Все награды отдавали горечью, пока я пребывал дома. Я вернулся не для того, чтобы встретить заждавшуюся невесту. Я вернулся не к отцу, ведь новости меня опередили и он уже стоял в смертной тени».

Он не любил Фарор Хенд. Даже не желал. Свернувшись в ночи под мехами, слушая далекие крики чешуйчатых волков Манящей Судьбы, он не думал о молодой женщине. Нет, он думал о Шаренас.

Сколько раз мужчина может делать неверный выбор? «Много, ведь сама смерть не должна быть внезапной, если отмерять ее, словно порции яда. Каждый день можно благодарить, будто он уже умер и ждет твоего прихода». Сколько смертей может вынести мужчина? «Я всё еще бреду по полю трупов, и любой из них не шлет мне добрых напутствий, но я научился смотреть и не дрожать. Спасибо отцу».

Он спрыгнул с уступа, пробрался по узкой извилистой расселине до лагеря.

Скормил коню последний фураж, собрал и связал постель и меха, нацепил клинок, проверил остальное небогатое снаряжение. Сел на тщедушного скакуна.

Вскоре он выехал из ущелья, пересек вершину холма и спустился по красной осыпи на твердую замерзшую равнину. Снежинки кружились, летели с неба. Он скакал неспешно, чтобы зверь разогрел ноги.

Бурса показался снова. — Это Кагемендра Тулас, командир.

Калат Хастейн не сразу натянул удила. Остальные остановились рядом с вожаком.

Сержант-ветеран повозился в седле, опустил руки на луку. С того дня у Витра Бурсе не удавалось выспаться. Каждая ночь тянула в лихорадочный мир, где драконы кружились над головой, а он скакал по долгой безжизненной равнине. В руках были странные предметы: серебряная чаша, корона, скипетр, сундучок, из коего сыпались золотые монеты.

В кошмаре он оказывался единственным защитником сокровищ, хотя драконы за ним не охотились. Просто кружили сверху, словно стервятники. Ждали, когда он упадет — и он мчался, содрогаясь, когда огромные тени проползали по земле. Монеты вываливались, отскакивая и рассыпаясь за спиной — казалось, им нет конца. Когда же скипетр выпал из руки, он обнаружил новый, такой же, в той же ладони.

Корона, заметил он, была сломана. Искорежена. Чаша помята.

Элайнты над головой были терпеливы. Он не мог мчаться вечно, а места для укрытия не было. Даже почва под ногами казалась слишком твердой, чтобы вырыть ямку и закопать драгоценный груз.

Просыпаясь на заре, он ощущал жжение в красных от утомления глазах и ловил себя на том, что постоянно осматривает небо.

Они не находили следов жутких созданий. Элайнты проломились в их мир сквозь разрыв в воздухе над Витром, только чтобы исчезнуть. Почему-то это казалось хуже всего — весь день Бурса почти что желал увидеть хоть одного, хоть крохотный прочерк черного когтя на горизонте. Однако желание испарялось, стоило ему перейти в мир снов.

По приказу Калата Хастейна он ездил назад, уточнить личность следовавшего за ними одинокого всадника. Похоже, они будут его поджидать. Бурса искоса глянул на Спиннока Дюрава и ощутил укол некой зависти. Юность может выдержать всё, иные юнцы выделяются даже среди ровесников. Спиннок Дюрав именно таков. Совершенное лицо делает прочным фундамент его уверенности, или это какой-то осадок необузданного самоуважения пропитал лицо, создавая иллюзорное впечатление уравновешенности, открытости и приязни?

Бурсе велела оберегать юного хранителя сама капитан Финарра Стоун. Но именно предостерегающий крик Спиннока спас всех на берегу. Возможно, Бурса перепутал, тот миг был очень опасным; но, вспоминая крик, он узнавал в нем голос Спиннока.

«Я словно одержим мыслями. Снова. Всю жизнь одна игра. Только меняю персонажей. Ни мира, ни возможности отдохнуть. Во сне бегу как дурак, везу последние сокровища Премудрого Харкенаса.

Элайнты.

Спиннок Дюрав. Не нужно было ей отягощать меня такой задачей. Не нужно было привлекать к нему мое внимание. Она не догадывалась, что во мне таится зависть, что зависть пометит Дюрава? Одержимость ходит по одной тропе, снова и снова. Каждый раз тот же каменистый тракт. Зависть — сильная эмоция. В ней есть цель и есть сила. Ей нужен объект ненависти и, похоже, я нашел такой объект».

Спиннок Дюрав заметил его взгляд и улыбнулся: — Еще два дня, сержант, и мы дома.

Бурса кивнул, потянул за ремешок шлема — тот начал натирать горло. Воздух холоден и сух, а его кожа никогда не переносила злосчастную зиму. Он откинулся в седле, поглядел в унылое небо. Казалось, кружащийся в воздухе снег не может опуститься на землю.

— Вверху холодно, думается мне, — заметил Спиннок, подъехавший вровень к Бурсе. — Даже для дракона.

Бурса скривился. Разумеется, этот тип заметил его раздражение и теперь дразнит. — Кости ломит, — сказал он. — Мне ясно, что идет буря. Осталось понять, насколько сильная.

Спиннок послал еще одну быструю улыбку и кивнул. — Я думал, сержант, мы сможем ее обогнать. — Он оглянулся на Кагемендру Туласа. — Оказалось, нет.

Лишь теперь, проследив, куда смотрит юноша, Бурса увидел вздувшиеся края буревого фронта, застлавшего весь северный горизонт. Он застонал и потряс головой. Мысли спотыкались от утомления, бесконечно строя мосты внутри разума.

Калат Хастейн ударил коня пятками и отъехал от группы, остановившись около лошадей с привязанными телами мертвецов. Кагемендра Тулас как раз прибыл. — Капитан, — сказал Калат в качестве приветствия, — вы далеко от дорог меж Нерет Сорром и нашим зимним лагерем. Вы искали меня? Какие суровые предостережения Легиона мне предстоит выслушать?

Седобородый воин был растрепан, тяжелый плащ в грязи. Лошадь совсем исхудала. Он поднял руку, словно останавливая вопросы. — Я не везу слов Урусандера, командир. Еду по своей надобности, не от Легиона.

— Так у вас нет новостей?

Бурса заметил, что Кагемендра колеблется. — Зима сковала все дерзания. Но я хотел бы сказать: остерегайтесь весны, Калат Хастейн.

— Всем солдатам Легиона поручено мне угрожать?

— Я уже не капитан, сир. Старые обязанности сброшены.

Калат Хастейн чуть помолчал и отозвался: — Отрубите руку. Она все еще истекает кровью.

Кагемендра прищурился на Калата и что-то проворчал. Покачал головой в очевидном гневе. — Если мои предостережения насчет грядущей войны жалят вас пуще терний, командир… интересно, что за дикие заросли заполонили вашу голову. Ради блага Хранителей советую прорубаться на прямой путь. Угроза война повисла над всеми, или вы требуете себе особой привилегии перед лицом трагических посулов?

— Кажется, вы ищете хранителей. Кагемендра, Фарор Хенд не будет в зимнем лагере.

— Скажете, где мне ее найти.

— Не могу сказать ничего более определенного. Она не ждет вас в конце этого пути.

Бурса понимал, что командир мог бы сказать что-то более полезное. И не мог решить, вызывает мелочность Калата стыд или удовольствие. Даже в первом приветствии не было ничего приветливого, а теперь, поняв цель странствия Кагемендры, командир Бурсы встал перед псом в клетке и тычет меж прутьев острой палкой.

«Мы все устали. Измучены обстоятельствами. Всходы жалости слабы в этом сезоне».

Кагемендра кивнул, подбирая поводья. И поскакал на холм, что к западу.

— Достаточно мудр, чтобы поискать укрытия, — пробормотал Спиннок. — Не пора ли нам сделать так же?

— Поехать за Туласом? — яростно прошипел Бурса. — Сами это предлагайте командиру.

Хотя Спиннок отвечал привычной улыбкой, Бурса наконец заметил в ней натянутость. Юный хранитель молчал, когда Калат Хастейн жестом приказывал отряду ехать на юг, огибая край Манящей Судьбы. Сержант поймал себя на мысли, что и такая скромная победа ему приятна.

«Сносная забота, не так ли? Не выказывай себя глупцом перед командиром, Спиннок Дюрав. Говори прежде со мной, верь, что мы близки и что я надежно скрою все твои глупые слова. Да, я их коплю, это мое главное занятие».

Он снова думал о широкой равнине, по которой шарят тени плывущих в небесах драконов, руки нагружены, дыхание хрипит в горле — и буря настигла их порывом горького, холодного ветра, облаком ледяного дождя.

Нарад присел у костра, разглядывая других, что пришли на призывы Глифа. Впрочем, он не понимал природы его приглашений. Казалось, в разоренном лесу разносятся неслышимые ему голоса, он же отупел и оглох от горьких страданий, потерял остроту чувств. Взгляд способен лишь на равнодушное наблюдение; немногие слышные звуки — лишь обыденный шум собравшейся кучки охотников. Во рту кислый вкус протухших остатков провизии и мутной воды. Попав в тюрьму тела, он ощущает ледяную почву под ногами, хрупкую ломкость сучков и веток, которые швыряет в огонь. Вот и всё, что он есть. Не отличим от полудюжины шелудивых собак, прибившихся к наскоро сколоченному племени.

Отрицатели вокруг казались Нараду чужаками, он едва ли сможет понять их пути. Двигаются почти бесшумно, говорят редко и, похоже, одержимы оружием — охотничьими луками с невероятным разнообразием стрел, каждая для особого назначения, каждая уникальна типом оперения, зубцами, длиной древка и сортом дерева, а также материалом наконечника. С такой же дотошностью эти мужчины и женщины, и даже подростки, полируют свои ножи — маслом, слюной, разнообразным песком и вязкой глиной. Разворачивают и снова наматывают кожу, жилистую траву или кишки на рукояти из дерева или кости. Многие принесли копья, бросать которые станут при помощи атлатлей из стеатита или нефрита — эти искусно выточены, жилки и змеиные узоры напоминают Нараду о ручьях или реках.

Одержимость рождает узоры, пути движения, повторяемые без вариаций. Зубрежка избавляет от нужды в словах, никто не путается, не прерывается, один день не отличить от другого. Что же, Нарад начинает понимать жизненные обычаи лесного народа. Закольцованные, по видимости бездумные, мало отличимые от смены времен года, от цикла жизни самой природы.

Но ведь племя Глифа готовит себя к задачам убийства. Да, это подготовка, навязывание обманчивого ритма, способного убаюкать того, кто непривычен к терпению.

«Мужчину вроде меня. Слишком неловкого, чтобы танцевать». Он взглянул на меч легионера, с которым ныне не расстается. Он кажется вполне годным. Кто-то заботился, точил кромку, сглаживал зазубрины и старые сколы. Ножны не нуждаются в починке. Кожаный пояс потерт, изношен, но не растянут. Заклепки на месте, держатся крепко, пряжка и кольца целы.

Осмотр занял десятка два вдохов. Теперь он ждет, бдительный, но лишенный чувств, находя в душе большую симпатию к бродячим псам, нежели к этим охотникам, принесшим клятву убивать.

Узоры — это он понял. То, чем он был недавно или давно, или еще будет — всё вертится вокруг одного, одной силы (он воображал ее железным колом, глубоко вбитым в почву, с прочным кольцом наверху). Что он делает, что планирует сделать, привязано к кольцу и ни один смертный не порвет узлы. Иногда веревка кажется длинной и провисшей, готовой отвязаться и позволить ему бежать долго и далеко, но никогда так далеко, как мечтается или воображается. Да, его тащит влево или вправо, он бежит, но описывая круг. Кол стоит на поляне, земля вокруг изрыта, трава вытоптана, следы ног — круг за кругом.

Он убивал и будет убивать снова. Он оказался выброшенным из общества, отделенным, его презирают, унижают, над ним насмехаются. Любое обещание братства оказывается иллюзией. Нет женщин достаточно сильных, чтобы перерезать веревку или расшатать кол. Нет, он затягивает их в петли, запутывает, берет что может, но никогда не находит, что желал… «нет, нет, не туда. Наши тела сплетаются в должной близости, но правда жестока. То, чего я жажду… чего жаждал… Оно намного нежнее.

Но мне не дарован этот язык. Я выражаю разочарование брутальным насилием, пустым торжеством силы. Могу так взять тысячу женщин, сдавить в объятиях, трава вытоптана и пыль жжет глаза, и не найти того, что ищу.

Узоры. Круг за кругом я иду, прибитый к месту, делая то, что делал прежде. Снова и снова».

Он ждал очередного отпадения, первого грубого замечания, рождения острых как стрелы слов. Неужели не достаточно того, что он не из леса? Охотники лишь терпят его, потому что так велел Глиф. Скоро ли презрение разъест тонкий слой вежливости?

Лучше бы Глиф послал ему стрелу в грудь, острие железное, каменное или костяное — кружащийся полет, длина древка идеально отмерена, дерево элегантно соответствует тетиве лука.

В лагере собралось около трех десятков отрицателей. Если им есть что рассказать, рассказы шепчутся неслышимо для Нарада, рты шевелятся за масками, а тем временем спокойные, доводящие до безумия приготовления идут и идут. Круг за кругом за…

Глиф присел рядом с ним. — Нарекаю тебя Дозорным. На нашем старом языке ты Йедан.

Нарад хмыкнул: — Только этим и занят.

— Нет. На время ночи, когда ты пробудишься. Встанешь и пройдешься по лагерю. Время ночи, когда собирается то, что тебе досаждает. Нервы трепещут. Тобой овладело беспокойство, которому нет имени — но ты можешь нарядить его в самые глубинные страхи. Ты просыпаешься и стоишь, когда остальные пытаются заснуть и снова потерять себя. Это ужасная стража, одинокое бдение. Бдение того, кто остался один.

Нарад носком сапога подвинул сук глубже в костер. Он не находил ответа. Другие данные ему имена язвят. Но не это. Он удивлялся, почему.

— Мои охотники почитают тебя, — сказал Глиф.

— Что? Нет, они меня игнорируют.

— Да, именно так.

— Ты назвал это почетом? Вы, отрицатели — я вас не понимаю.

— Дозорный всегда один. Его отделяет прошлое. Мы видим по твоим глазам, друг: ты никогда не знал любви. Возможно, это необходимо для ожидающей тебя задачи.

Нарад обдумал слова Глифа. Он сам дал себе задание. Это верно. Но он сомневался в чистоте замысла; в конце концов, отряд Легиона стал свидетелем его позора, и лица, которые он видит ночами — те, что заставляют дрожать, просыпаясь под черным сводом небес — это их он желает срубить, изрубить, раздавить пятой. «Мой стыд. Каждый из них. Все они» . Можно высоко вознести клятву, возгласить ее имя как молитву и объявить себя орудием мщения. И даже тогда он услышит шепот собственной алчбы, душераздирающий и жалкий, голос мечты о воздаянии.

Есть шахты, где трудятся падшие неудачники, непрощенные глупцы с грузом непростительных преступлений. Они вгрызаются в землю, ползут под слои тяжкого камня, в скальные расселины. Копаются в ничего не прощающем мире и видят в том некое искупление. Можно бы пойти в такое место. «Только бы разбить породу, держащую железный кол, разбить и увидите, как я побегу по прямому пути — прямо, как стрела, прямо к краю ближайшего утеса».

Глифу же он ответил: — Моя цель — отмщение. Своему стыду. Другие забрали… кусочки стыда. Я должен выследить их и забрать кусочки обратно. Если получится… я смогу попасть в то, в такое место…

— Ты будешь искуплен, — кивнул Глиф.

— Но так не должно быть. Этого нельзя позволить. То, что я сотворил… этому нет искупления. Понимаешь?

— Значит, Дозорный должен сторожить мост, коему суждено упасть. Дозорный стоит, стоит крепко. Он предвестник неудачи.

— Нет. Что ты говоришь? Это… мое преступление… не имеет общего с отрицателями. Ваше дело правое. Мое — нет.

— Двое должны узнать друг друга и вместе изучить дела, ими сотворенные. Увидеть, что в общем итоге отличий нет.

Нарад всмотрелся в воина. — Кажется, Глиф, ты уже изобрел меня. Нашел способ, чтобы… гм, вколотить в меня ваш способ воззрения. Но я ведь такой неловкий, а? Лучше найди другого, кого-то еще, кого-то без… без такой истории.

Однако Глиф покачал головой: — Мы не боимся твоей… неловкости. К чему бояться? Гладкий мир не сулит выгод. Нет ни пути внутрь, ни пути назад. Он замкнут. Он знает все ответы и лежит, не тронутый сомнением.

Нарад скорчил рожу огню. — Чего мы ждем, Глиф? Мне нужно найти и убить тех солдат.

Глиф повел рукой и встал. — Идут гости. Скоро они будут здесь.

— Ладно. Откуда они?

— Из святилища. От алтаря, чернеющего старой кровью.

— Жрецы? Какая нам надобность в жрецах?

— Они идут по лесу. Много дней. Мы следовали за их шествием, похоже, они привели нас сюда. Так что мы ждем. Увидим, что случится.

Нарад потер лоб. Пути отрицателей так и остались загадкой. — Когда же они придут?

Глиф положил ему руку на плечо. — Думаю, сегодня ночью. Когда ты пробудишься.

И здесь тон должен измениться.

Война со смертью? Случайная авантюра Азатенаев? Глупые юнцы и горькие старцы — ну же, скептически воздевайте брови, бросимся в абсурдность невообразимого и невозможного.

Не стоит ни отрицать ловкость Азатенаев, ни преуменьшать значение их вмешательства. Драконус не был одинок, мчась к катастрофе. Вот вопрос, на который нет ответа: боги ли они? Если да, то ребячливые. Неловкие со своей мощью, неосторожные с игрушками. Достойны они поклонения? Ты вполне может предсказать мой ответ.

Ты любопытствуешь, как я догадываюсь, ты поистине озадачен построением этой истории. Размышляя, уверен я, ты негодуешь: началу не хватает формальности территорий, берегов, намеков на определенный и особый мир, густо населенный мифическими и легендарными персонажами. Смею ли подсказать, что это тревожит тебя, но не меня? Далекое прошлое — королевство воображения, но оно покрыто дымкой и пронизано смутной тайной. Но разве не тайны так ярко возжигают пламя удивления? Хотя бесформенный мир — унылая сцена, и мало что существенное можно выстроить на неведении.

Я даю тебе места, прочные скалы и пыльную землю, высохшие травы и тревожные леса. Города и военные лагери, руины и скромные хижины, крепости и монастыри — достаточно, чтобы облегченно пройтись, чтобы обрамить драму… и делая так, увы, мы изгоняем тайну.

Что, если я стану рассказывать о бесчисленных королевствах, мечущихся в эфире, и обосную каждое как остров в туманах забвения? Возгорится ли искра воображения? Придвинься же. Остров, называемый Куральд Галайн и держащий на себе Премудрый Харкенас, окружен королевствами едва видимыми, слабо ощущаемыми, в них процветают загадки. Так развернем мир, друг мой, и посмотрим, какие чудеса откроются.

Война со смертью? Случайная авантюра Азатенаев? Глупые юнцы и горькие старцы…

Там, где никогда не рассеивается сумрак, протянулась заметенная илистым песком равнина. Полузасыпанные дюнами, искусно ограненные камни, обломки бесчисленных цивилизаций закрывают все возможные горизонты, тянутся за пределы видимости. Богоподобные идолы подставляют спины бесконечному ветру, держат плечами высокие дюны, и песок образует впадины-чаши под защитой животов. Статуи королей и королев стоят наклонно, по пояс в песке, руки воздеты — или одна рука протянута в знак благоволения. Длинные спинки тронов высятся, словно погребальные камни. Там и тут видны квадраты и круги фундаментов, разрушенные дворцы и храмы, выскобленные пустоты комнат, отполированные горбы куполов.

Сложив крылья, Азатенай Скиллен Дро следовал по цепочке следов, извилистому пути сквозь нереальный, печальный ландшафт. Возможности лететь не было, ибо воздух над равниной обжигал, быстрые, полные песчаной пыли ветра были слишком опасны даже для такого, как он.

Нет, высокое и сутулое существо шагало, погружаясь по щиколотки в сухой, лишенный жизни илистый песок, глаза рептилии прослеживали неровную канавку, оставленную тем, кто шел впереди. Загадочный предтеча тащил нечто, тяжело скользившее между глубоких ям от пары толстых искривленных ног.

Очень давно Скиллен Дро не посещал это владение. С той поры разруха и количество руин усугубились. Он не узнавал некоторые идолы. Многие статуи королей, императоров и божественных детей являли черты чуждые и даже неприятные для чувств Скиллена. Он ощущал толчки и тягу побочных потоков невидимых энергий, которые называл Кривопутьями — хотя название изобрел другой Азатенай.

Забытые монументы плыли в Кривопутья из иных миров. Словно морской мусор, фрагменты неслись сюда, как будто равнина служила исключительно складом обманутых верований, брошенных грез и бесполезных посулов. Возможно, она была — полагали некоторые его сородичи — уголком разума, и разум этот принадлежал самой Вселенной.

Трудно сказать, веселила или сердила его эта идея. Если вселенная действительно наделена разумом, то разум впал в смятение. Если подобные уголки растут в разуме, его носитель заснул или, возможно, пьян. Река полуосознанности изобилует заводями и водоворотами пустых раздумий, спиралями безжалостных суждений, они кружатся и кружатся, пока не пожрут сами себя. Идеи мчатся, чтобы отскочить от торчащих из потока валунов, изгибаются и растворяются в кипящей пене. Нет, этот разум заморожен во сне, лишь случайные воспоминания и вспышки вдохновения заставляют волноваться воду.

«Не моему разуму налагать ритмы на космический шторм. Моя плоть не сдается, стремясь к беспредельности. Я лишь играю с чужими словами, горло щекочут какие-то воображаемые чувства. Отрыжка от множества проглоченных поэтов.

Равнина почти всегда тиха. Статуи, некогда разрисованные, ныне клонятся устало и уныло. Боги присели на корточки, моля о молитвах, жаждая шепота поклонения, а не получится, будут довольствоваться голубем на голове — но даже такого скромного благословения не получить им здесь, в уголке разума, в склепе Кривопутий».

Он различил между обломками что-то особенное. Постройка из камня встала среди развалин, ее окружила низкая стена. Пески здесь казались неестественно ровными. Скиллен увидел справа некие ворота, резную арку с элегантной облицовкой. Однако он приближался с другой стороны, по следам, ведущим прямо к каменной ограде.

Раскрыв кожистые крылья, Скиллен взбил воздух, вздымая тучи ила и песка. Азатенай зметнулся вверх, поднимая себя быстрыми и резкими взмахами, и быстро заскользил вперед. Следы продолжились во дворе дома, выписывали как бы случайные узоры, временами пересекая мощеную дорожку… а вот и одинокая фигура на высоком крыльце — казалось, она отряхивается, вокруг плавают клубы пыли.

Скиллен пролетел над стеной и невесомо приземлился на дорожку. Слыша его, существо подняло голову, но лицо его осталось скрытым под тяжелым капюшоном из грубой шерсти.

— Скиллен Дро, не думал, что ты придешь на зов.

Не соизволив ответить, Скиллен повернулся к воротам. Течения Кривопутий сочились внутрь, но потоки энергии не тревожили ни одной песчинки, ни одной пылинки. Ощутив, как сила мгновенно опалила чешую на лбу, щеках и усеянном острыми как иглы зубами рыле, Скиллен снова обернулся к дому. Поток пронесся мимо, заплыл внутрь сквозь огромную раму двери, за спину сидящей на ступенях фигуры.

Мужчина в капюшоне вроде бы кивнул. — Знаю. Это тоже ответ. — Бледная рука указала на дом позади. — Градирни. Склады. Кажется, бездонные. Возможности вечно текут внутрь. Исчезая? Кто знает? Некоторые полагают, — продолжал он задумчиво, — что нужно избегать обособленности. Бежать исключительности. Отрываются и уничтожают личные пути. А река вздувается все сильнее. Скиллен, старый друг, что ты задумал?

— Рискованно, — начал Скиллен, посылая волну запахов и вкусов.

Сидящий вздохнул. — Воображаю. Все, что ты предлагаешь, послав ужасный поток… просто наполнит дом, как думаешь? Твоя манера говорить, протекая мимо меня, в нелепую деревянную дверь, твои слова… Ты не боишься, что они навечно просочатся в штукатурку и камни?

— К'рул. Почему здесь?

— Причины нет, — отвечал К'рул. — Точнее, у меня нет разумного довода. Видел следы? Зодчий нашел меня. Я же… исследовал. — Он чуть помолчал, а потом тон изменился, став более доверительным. — По большей части меня игнорировали. Но не в этот раз, не он. — К'рул махнул рукой. — Он затащил меня сюда. Ну, сначала во двор. Кажется, хотел бросить меня тут, или там, или вон там. Похоже, ни одно из мест его не удовлетворило. В конце концов он бросил меня на порог, сюда. Да, и просто пропал. — К'рул встал и отряхнул одежду. — Скиллен, мы могли бы беседовать с большим удобством, если ты сойдешь с дорожки. Кривопутья здесь особенно сильны.

Скиллен оглядел двор и отметил пятна — места, куда Зодчий швырял К'рула. Никакого видимого порядка в этой карте. Он шагнул с мощеной дорожки. — Что ждет внутри?

К'рул качнул головой, движение заставило капюшон сползти, показав худое, бледное лицо. — Думаю, что в остальных. Комнаты… кверху дном. Идешь по неровному потолку, путаные столбы и лестницы, ведущие вниз… или это верх? Бродить здесь — значит познать извращенные мысли. Искаженная перспектива может нести в себе послание, но мне оно недоступно.

Однако Скиллен едва ли расслышал эти слова, так потрясло его состояние К'рула. — Чем ты болен?

— А, ты уходил далеко и надолго. Неужели одиночество так утешительно? Прости за вопрос, Дро. Разумеется, есть покой в незнании, недеянии, неслышании и непоиске. Покой, то есть забывчивость к тем, что уже позабыты всеми. — К'рул с трудом улыбнулся. — Но я все же хочу знать: если ты был, то где? Если ты уже не там, почему?

— Я нашел мир, спорящий сам с собой. Иллюзия разумности, К'рул, штука на редкость горькая.

— Это нависающее надо мною тело… ты принял обличье тех… существ?

— Одной из пород. Я изображаю ассасина. Они утеряли тонкость. Воздвигли цивилизацию функций, механических целей. Стремятся объяснить всё, и потому не понимают ничего. Отвергают искусство, ведь искусство таится во множестве оттенков одного цвета. Они отвергли ценность здравого смысла во всём. Держатся одного цвета, одного оттенка. Рациональный рассудок может играть лишь в рациональные игры: это ловушка. Но я заметил, К'рул, вызов и иронию в их поклонении доказуемым истинам. — Он помедлил. — Они идут.

К'рул грубо засмеялся, словно рассекая воздух. — Помнишь, я говорил о возможностях? Что ж, я сделал из них дар. Или, скорее, дары. Магия, не требующая сделок с подобными тебе и мне. И моими дарами уже злоупотребляют.

Скиллен выжидал, удерживая в себе запахи и вкусы. В пролитой крови Азатенаев есть волшебство. К'рул почти осушил себя. Поступок, говорящий о неуравновешенности ума.

Мужчина напротив сделал непонятный жест и продолжил: — Эрастрас хочет узурпировать власть над дарами. — Он склонил голову набок, изучая Скиллена. — Нет. Власть — неточное слово. Позволь предложить другое, ты можешь лучше его понять в нынешнем состоянии. Он старается наложить свой вкус на мои дары, и таким образом на всё влиять. Скиллен, не думаю, что сумею ему помешать.

— Что еще?

— Старвальд Демелайн, — сказал К'рул. — Драконы возвращаются.

Скиллен Дро так и глазел на К'рула, пока тот не отвернулся. Потеря крови, столь большая и значимая, сломала что-то внутри этого мужчины. Мысль родила в Скиллене болезненное любопытство. — Я слышал твой зов, и вот я здесь. Ты мне больше нравился женщиной.

— Дни деторождения окончены. На время.

— Но не дни кровотечений.

К'рул кивнул. — Вопрос: кто найдет меня первым? Эрастрас или — коли она покажется из Старвальд Демелайна — Тиам? Скиллен Дро, мне нужен страж. Ты видишь мою уязвимость. Я не мог придумать никого другого — никого, столь твердо решившего держаться в стороне от забот нашего мира. Но что ты даешь мне? Всего одно признание. Где ты был? Где-то в ином месте. Что делал? Расставлял ловушки. Все же я спрошу снова, Скиллен.

— Я несу вину за драконов…

— Едва ли!

— …и не боюсь Эрастраса, как и любого другого Азатеная.

К'рул ответил насмешливым тоном: — Ну конечно.

Скиллен Дро промолчал.

К'рул качнул головой: — Прошу извинить, Скиллен. Но я должен рассказать, что он содеял.

Скиллен Дро тяжко вздохнул, передавая равнодушие. — Как хочешь.

— Ты защитишь меня?

— Да. Но знай, К'рул: я предпочитал тебя женщиной.

Началось это с разговора, легковесного обмена словами, а они залегли подобно семенам, проросли и созрели в умах тех, что впоследствии хвастались присутствием. Беседа, думал Ханако, проясняет нелепость всего последовавшего. Это проклятие Тел Акаев, ведь лишь молчание могло бы остановить нарастающий прилив множества событий, бесчисленных вещей, и те, что выжили, потрепанные, вольны оглядываться, кивая на знаки, отмечая ценные пророчества в случайных словах, летавших туда и обратно.

Однако молчание — редкий зверь среди Тел Акаев, и эта трагическая истина заставляет линию жизни целого народа дрожать от множества надрезов. Однажды, и довольно скоро, она лопнет. Он и его сородичи упадут, заходясь беспомощным смехом.

Слишком часто в его народе хохот — ненавязчивый, избавляющий от заблуждений — служил единственным ответом на боль. Мысль эта терзала и терзала Ханако, будучи ясным подтверждением нелепости.

Он сидел на скошенном валуне, кровь текла из такого множества ран, что он не смел их подсчитывать. Объемистая грудь дышала уже не так неистово. Кровь проглоченная — и тоже его — отяжелила желудок, бурля хуже дурного эля. За другой стороной валуна невидимый ему Эрелан Крид снимал ножом грубую шкуру, выпевая под нос всегдашнюю монотонную и неблагозвучную череду нот, будто заклинатель утесов. Пробуждал голосовые связки, заставлял звуки растягиваться и усиливаться, подпрыгивать и дергаться. Крид славился тем, что сводил сельских псов с ума, едва увлекался какой-то работой.

Рука с ножом обрела голос. Вторая рука, тянувшая полосу сырой кожи, отвечала. Всхлипывания вялых мышц и шматков жира сливались во влажный хор. Из всех известных Ханако тварей лишь мухи танцевали под эту песню, смелые или отчаявшиеся настолько, чтобы бросать вызов ледяному воздуху гор.

Рядом с Ханако, на грубой террасе, которую они сделали стоянкой, Лейза Грач только что встала на четвереньки, и смех ее наконец умолк. Когда она подняла голову и поглядела на него, Ханако заметил блеск обильных слез, полоски на пыльных круглых щеках. Из носа текли густые сопли. — Ну, — спросила она звонко, — так и нечего сказать? Прошу заявления! Момент требует слова или даже двух! Умоляю, Ханако! Пара пощечин от Буйного Владыки, и ты увял!

— Стоит мне мигнуть, — вздохнул он, — и ты лопнешь от смеха.

— Меня поразило твое видимое нетерпение, — сказала она, проводя мускулистой рукой по лицу, чтобы стереть слизь и грязь, так что заблестели нежные, почти белые волосы на запястье. Потом она подняла и отбросила назад гриву волнистых золотых волос. — Но это же проклятие юности. Устыди меня за бесчувственность, Ханако. Давай, примем привычные роли.

За валуном навязчивая песня Эрелана Крида вдруг оборвалась. Зашелестели камешки под ногой, и воин показался, волоча шкуру пещерного медведя. — Ты жаловался на ночную стужу, Ханако. Но отныне на долгие месяцы, даже годы, ты сможешь согреваться ночами… если прожуешь эту знатную шкуру до мягкости.

Лейза фыркнула, одновременно прочистив нос. — Владыка отлично разбирался в мягкости. И очень ценил свою шкуру. Годы, Эрелан? Скорее десятки лет. Появление Владыки здесь, Ханако — такого я не припомню. Чудо, что нашлась пещера достаточно большая, чтобы стать ему домом.

— Большее чудо, что мы его даже не заметили, — сказал Эрелан, — хотя он залег в двадцати шагах сверху.

— Так что валун, скрывший утреннее облегчение Ханако, оказался для Владыки весьма сомнительным подарком на пороге обители. — Говоря, она послала Ханако потрясающую улыбку, поработившую уже трех мужей.

— Я не успел оставить подарок, — отозвался Ханако. — До сих пор в левом сапоге хлюпает.

Замечание это заставило Лейзу вновь сложиться пополам, а неистовый смех чуть ее не удушил.

Встав рядом с Ханако, Эрелан шлепнул окровавленной рукой по плечу юного воина. — В следующий раз решишь отбиться, щенок, так хотя бы оружие не забудь. У тебя нет когтей и клыков, чтобы драться с медведем на равных. Да, ваши дружеские объятия — не лучший способ начать день. — Он швырнул что-то перед Ханако, заставив того отпрянуть. — Вот нижняя челюсть Владыки — почти отвалилась. Ты так старался ее оторвать, что любой лекарь задумался бы, стоит ли брать деньги за хирургию.

Ханако со вздохом поднял трофей. Уставился на торчащие клыки, вспоминая, каково было ощущать их движение по черепу. Ровные ряды тонких белых колец корня языка казались изящными, будто раковины.

— Что до языка, — продолжал Эрелан, — то будет чем позавтракать. — Воин пошел дальше, огибая лежащую Лейзу Грач, и присел у костра. Вытащил большой отрезанный язык из сумы на поясе и положил на камень. Раздалось шипение. — Больше Буйный Владыка не расскажет ничего интересного. Ха-ха.

Много есть несчастий, образующих и придающих форму жизни Тел Акая, но жалкие остроты Эрелана Крида можно смело отнести к худшим из проклятий. От них угасло даже жеребячье веселье Лейзы Грач — она села, взгляд покрасневших глаз устремился к шипевшему на камне шмату мяса, лицо стало спокойнее.

Испустив стон, Ханако заставил себя встать. — Пойду к ручью.

— Там и увидим, что нужно сшивать, — кивнула Лейза.

«Нетерпеливая молодость? Да, вижу, Лейза Грач. Помня о нашей цели и радостной решимости, бросившей нас в дорогу… медведь вполне мог избавить меня от долгих странствий». Снова вздохнув, Ханако прошелся вдоль уступа, пока не добрался до водопада, успевшего выточить чашу до самой скалы. Одежда превратилась в грязные лохмотья, он охотно оставил ее на земле, раздеваясь.

Вода была чиста, прозрачна и до ужаса холодна. Боль от множества ран на теле уступила место благословенному онемению. Он стоял под струей воды. «Ханако, так ненавидевший холод в те дни. Так быстро мерзнущий под неустойчивым ветром. Ханако, когда-то ты ползком пересек ледяное озеро. Что с тобой случилось?» У Тел Акаев есть старая пословица. «Рожденная в горах мечтает о долинах. Рожденная у моря грезит о суше. Рожденная в долине устремила взор на снежные пики…» И так далее. «Словно дело уже сделанное обречено быть несовершенным, и топор вечно стучит по дереву, пока листья не похоронят нас. Мы стоим, не чувствуя дрожи в руках, ослепшие, но не в силах протереть глаза.

Тел Акаи, вы — скоты среди цветов».

Холодная вода смыла кровь, заморозила сукровицу на ранах. Нагой и продрогший до ломоты в костях, Ханако вернулся на стоянку.

Эрелан и Лейза присели у костра, срезая полоски с подгоревшего мяса. Брови Лейзы взлетели: — Так это всё же был язык, — сказала она, облизнув пальцы, и склонила голову к плечу. — А я-то мучилась сомнениями.

Эрелан хмуро поглядел на него. — Другой одежки нет?

— Есть… есть кое-какие обноски, — отозвался Ханако. — Но сперва нужно меня сшить.

Лейза поднялась и подошла к нему. Занялась осмотром ран, трогая там и тут, стоя слишком близко — так близко, что терлась бедрами. Поглядела вниз и начала тихо напевать, потом выгнула дугой бровь. — Даже снеговая мантия гор не охладит пыл смелого Ханако. Объявляю тебя здоровым, иголок и ниток не нужно.

— Смеешься? — обиделся он.

— Если шрам соблазняет, — сказала она, отступив, — то тысяча дадут тебе силу возбуждать невиданное вожделение. Видишь, я пытаюсь усмирить себя, о юный воин? Я, женщина при трех мужьях!

— Можешь и меня пригреть у колена, Лейза Грач.

Она широко раскрыла глаза. — Вот как! Ты прав, если презираешь меня. Поистине вырос — даже не до колена, до бедра, сказала бы я, и даже выше.

Эрелан Крид хохотнул, но как-то неуверенно.

Послав напоследок ослепительный взгляд, Лейза отвернулась. — Пора бы выходить. Я получу пользу от ваших причуд. Пора обуздать моих рабочих коней.

Ханако нахмурился, встал на колени у своего тюка, вытаскивая оставшуюся запасную одежду. Горное солнце уже было высоко, согревая ободранную спину, и раны дружно заныли. Да, она права, называя их своими, хотя ни он, ни Эрелан еще не воспользовались приглашением. Трое мужей остались позади, но Лейза Грач еще не предала их ревность, пригласив мужчину под меха. Рабочие кони, верно.

Он неуверенно вынул истрепанную конопляную рубаху и штаны из того же грубого материала.

— Не забудь шкуру, — посоветовал Эрелан. — Путь воина — носить завоеванные одежды, принимать дары владык и владычиц Вольности. Такой плащ, Ханако, почтит убитого зверя.

Лейза прошлась по кострищу, прибивая каблуками угли. — Твой путь, Крид, только твой. Ты носишь честь словно наряд, хотя он плохо сидит и подкладка у него из гордыни. Убитые толпятся за спиной, и обиталище их полно негодования. За то, что ты дышишь, а они — нет. Твое сердце стучит в груди. Ты ходишь во плоти, шевеля костями, и не замечаешь надоедливых духов. Это терзает их души беспрестанно.

Однако Эрелан уже напевал под нос, свертывая спальник.

Снова приблизившись к Ханако, Лейза Грач понизила голос: — Ох, да бери шкуру. Ты ведь отнял ее у Владыки. Только потому, что искал хорошее место для сна.

— Я сдался бы, — буркнул Ханако, — дай он мне шанс.

— Говорят, страх вгрызается в душу, но я скажу иначе. Страх съедает возможности, пока не остается лишь один выбор. Буйный Владыка познал такой страх.

— Он вылез из пещеры и увидел меня, заградившего выход.

Лейза кивнула. — По природе он не отличен от нас. А мы не понимаем идеи отступления. — Она отвернулась, глядя на предстоящий путь вниз. Горный склон уступами сбегал в лесистую долину. На далеком дне долины заблестело, будто пробужденное утренними лучами, озеро. — И наш поход, — продолжила она, — смехотворен. — Мысль породила на лице широкую улыбку. Лейза обернулась к Ханако. — Каково направление? Где лежит смерть, юный воин? На востоке, где каждый день возрождается солнце? На западе, куда оно каждый раз падает в сумерках? Как насчет юга, где плоды гниют на ветвях и мошки беспокойно гудят над землей, усердно трудясь в разрушении? А может, на горьком севере, где спящая пробуждается, чтобы узнать: трупная змея украла у нее полтела? Или не пробуждается вовсе, лежит неизменной? Куда ни взгляни, смерть торжествует. Мы решили присоединиться к Джагуту-с-пеплом-в-сердце. Идем туда, чтобы присоединиться к походу — но куда двинется поход?

Ханако передернул плечами. — Хотел бы я знать, Лейза Грач. Поглядим, что ответит Джагут.

— Война того стоит?

Он отвел взгляд, глядя на полную зелени долину, на серебряный клинок озера, вспоминая разговор, ставший причиной путешествия. Сказку, прилетевшую на незримых ветрах — о скорбящем Джагуте, восставшем против смерти, что похитила жену. О его страшной клятве. Не таков ли рок смертных: бороться с чувством беспомощности при виде смерти? Не правда ли, что сделать нельзя ничего — лишь терпеть тяжесть, царапать лицо в печали, бушевать от гнева? Не слишком ли смел тот Джагут, объявивший войну самой смерти?

Раздался насмешливый хохот, словно присутствовавшие решили проверить друг друга, мечами изрубить всем ведомую храбрость Тел Акаев, их болезненное пристрастие к полному наслаждений и безумств абсурду. И все же… Насколько быстро презрение уступило в душах место темному потоку, когда воспоминания о горестях призраками поднялись в ночи, и каждый миг беспомощности закровоточил вновь? И тогда разговоры зациклились, веселье пропало, сменившись черной, обожженной радостью. Восторгом слаще любого иного. Растущим восхищением перед славной дерзостью Джагута.

Многие мечты обнажились, маня, приглашая души в путь. Они имели малое отношение к обыденности. Они были недостижимы. Но в каждом, знал Ханако, родился некий привкус надежды, вполне достаточный, чтобы заманить на эту тропу в царство желаний. Мечты… Прежде их терпели, и год за годом вкус смешивался с сожалениями и пропадал под ударами печального опыта, и выжигал дыры в желудках. Он сам знал всё это слишком близко, хотя его и высмеивали за юность — но давно ли мечты стали собственностью старых и мудрых, познавших разочарования? Не царство ли детей манит, полное до небес сладкими грезами — еще не спавшимися, не порванными в клочья, не прогнившими изнутри?

Смерть была жнецом дерзаний, глотателем надежд. Так бормотали старцы в любом селе, сидя у ночных костров, когда пламя оживляло маски смерти на лицах. Лишь воспоминаниями жили они, и грядущие ночи сулили слишком малое.

Но… рожденные дерзать и знающие одни надежды, дети ничего не знают о смерти.

Такие разговоры, нет сомнений, вспыхивали в каждом и любом селении Тел Акаев, будто пожары, от гор до побережья и в густо заселенной сердцевине Долины. Джагут созывает армию ради войны, которую нельзя выиграть.

Тел Акаи дали ответ барабанным боем тяжелого, горького смеха, и сказали: «Такую войну мы поведем».

Пафос этих заявлений способен был опьянить. Он ощущал вольный, дикарский прилив в груди, обдумывая вопрос Лейзы. Привкус дурацкого торжества. — Стоит ли? Да, думаю, это единственная стоящая война!

Смех ее прозвучал тихо, как-то интимно, и Ханако ощутил под одеждой жжение пота. — Значит, ты будешь говорить в мою защиту, — сказала она.

Ханако нахмурился. — Не понял. В защиту от кого?

— Ну, от моих мужей, естественно, когда они выведают, куда я ушла. — Она повернула голову и с ожиданием уставилась назад, на горную дорогу, а потом снова сверкнула улыбкой. — Но пусть охота будет честной! Что скажешь, храбрый убийца Буйного Владыки?

Ханако глянул на Эрелана Крида. Огромный воин, казалось, был поражен откровениями Лейзы. — Чтоб тебя, Лейза Грач! — зарычал он.

Ее брови взлетели. — Что я теперь сделала?

— Тебе удалось сделать даже ЭТУ войну сложной.

Во внезапном потоке понимания Ханако улыбнулся Эрелану и взорвался смехом. При виде гордости, сверкнувшей в глазах воина, хохот Ханако усилился. Война против смерти? Ну что тут может быть сложного?

— За мной, храбрые стражи! — крикнула Лейза Грач. — К полудню я переплыву озеро!

Даже после столетий любви, полыхавшей меж ними хаосом диких приливов и отливов, жар желания способен охватить обоих в считанные мгновения. Шипение дикости, когти проникают глубоко, срывают летящие к земле чешуи. Челюсти щелкают и вонзают зубы в толстые мышцы шеи. Крылья заполошно хлопают… Делк Теннес подобрался близко, готовый ощутить, как ужасный вес тянет обоих на горные пики далеко внизу.

«Возлюбленная жена, вижу, как ты изворачиваешься — ведь ярость выгорела в обоих. Вижу, ты паришь в сильном потоке, найдя наконец уносящий тебя прочь ветер. Еще миг — Искари Мокрас станет едва видимой пылинкой, но я все еще дрожу от твоего жара, и ты ощущаешь то же самое, и наши чувства будут длиться.

Мы осколки Тиам. Как бы дети, но слишком мудрые для такого имени. Принимаем вид древних, но слишком глупы, чтобы сохранить позу. Несемся на ветрах — в море бездонного неба — и они держат нас ни слишком высоко, ни слишком низко. Мы посередине жизни, в возрасте поворота к прошлому».

С открытия врат, с того внезапного урагана, что был то ли бегством, то ли необоримым зовом, Делк выписывал дикие извилины, стараясь держаться на расстоянии от сородичей. Случались схватки, как всегда бессмысленные — так любой дракон бунтует против своей расщепленной натуры. История и кровное родство спаяли их воедино крепче любых цепей, прочнее общей кожи, породив лихорадку дружества.

И все же он взял любовницу, загнав выше гор, выслеживая долгие недели. И позволил ей упасть, пресыщенной и раненой, охваченной желанием выспаться в укромном убежище. Где она сможет исцелиться и поразмыслить о рычащем выводке.

Что это — инстинкт, эта жажда присвоить новый мир? Пусть скалы и земля задрожат от резких криков новорожденных, пусть неведомое станет домом. Или любое желание — лишь клетка, в которой душа оглушена собственной какофонией? Инстинкты можно сделать полчищем сожалений, и Делк еще не в силах был решить, какой привкус дадут его дела. Голос в разуме взывает к кому-то иному, но этот иной — лишь он сам. В спирали диалога, бесконечного убеждения можно поглотить целые миры, описать их, расчертить карты иллюзий, тем самым объявив своими. «Но дверь клетки так и не откроется.

Итак, мы правим тем, чем правили прежде, и любая граница за пределами черепов — лишь иллюзия. Глядите, как мы сражаемся за них. Умираем за них. Не величием заполнены кладбища, но ухищрениями рассудка.

Мы новички в этом мире, но не можем предложить ему ничего нового.

Глаза ведут меня от одного незнакомого места к другому, но нет бегства из места, что за глазными яблоками, из клетки себя, от этих слов — бесконечных слов!»

Бегство или зов. Сущность еще не определилась. Магия ярко пылает в этом странном королевстве, но она плывет без привязи. Потоки мчатся в никуда, сталкиваются без цели. «Шипение дикости, когти проникают глубоко, срывают летящие к земле чешуи. Челюсти щелкают и вонзают зубы в толстые мышцы шеи. Крылья заполошно хлопают и я подбираюсь, чувствуя, как ее вес…»

Он начнет новую охоту.

«Я сделаю это волшебство своим».

Через миг он, парящий на ветрах над стенами гор, головой к западному морю, уловил запах недавно пролитой крови. Делк Теннес повернулся и нырнул, начав ленивую спираль вниз. Напрасные желания нужны, чтобы будить голод.

— Что-то ведьмовское таится в женском молчании, — заявил Гарелко.

— Притяжение еще нескольких мгновений в постели, — кивнул Реваст. — Она забыла нас? Пропалывает сад, не ведая, что утро просветлело? К чему отягощать сон — столь радостно пойманный — проклятиями? В чем мы виноваты? Я спал беспокойно.

Татенал засмеялся сзади. — Но так и не открыл глаз! Чтобы оглядеться, удивляясь, и задрожать от вида погасшего очага, и услышать — с растущим негодованием — храп Гарелко.

— А, к нему я привык. Раздражает не сильнее, чем твое звериное сопенье. Но ты сказал верно: мы не замечали знаков неудачи.

— Мужья живут в облаке вечного трепета, — сказал Гарелко. Именно он вел отряд по уступам скальной тропы. — Как на замерзшем озере, когда неведома толщина льда под ногами. Как на лесной тропке, когда вокруг запах котов и любая ягода кажется распаленному воображению горящими глазами. Как на краю утеса, когда над головой скользит жуткая тень крылатого чудища.

Тут Реваст шумно фыркнул. — Снова ты о нем. Ни я, ни Татенал ничего не видели. Небо было ясным, утро свежим, и если была тень, так это кондор перепутал твою макушку с гнездом соперника. Однако при ближайшем рассмотрении — отсюда и напугавшая тебя тень — мудрая птица не увидела достойных внимания яиц.

— Мы мужчины, такие, — пропыхтел Гарелко. — Разбиваем яйца.

— Мы мужья, — поправил Татенал. — Нам крутят яйца.

Реваст вздохнул: — Аминь.

— Я говорил о ведьмовстве женского молчания, озабоченные мои братья. Неужели вы не видели ее стоящей у двери, спиной к вам? Ваши колени не дрожали, ваши умы не скользили горностаями, вспоминая последний день или неделю? Когда это вы могли свершить некое прегрешение, по какой слепой ошибке?

Реваст фыркнул: — Сердце, усомнившееся в любви, сварится даже осенью. А наши животы поджариваются в огне уже многие месяцы.

— Снова начал? — Татенал приблизился и хлопнул Реваста по плечу — не по тому, конечно, которое держало вес боевой секиры. — Пропала ее любовь к нам! Твои стоны будут слышны даже сквозь тюк шерсти, и конец добродетели молчания, смерти коей ты так боишься.

— Лучше бы ты не поминал шерсть, — зарычал Реваст. — Степ слишком охотно взялся стеречь наши стада. Я ему не верю.

— А когда она встает перед тобой, — не унимался Гарелко, — но молчит? В этом ли тепло и утешение близости? Мы купаемся в мгновении сентиментальной глупости? В том громоподобном, невероятном мгновении, в которое она забудет наши прошлые преступления? Не говоря, она сражает нас, показывает силу. Ну, лично я предпочел бы кнут слов, раскаты гнева, треск разбитого о висок глиняного горшка.

— Ты как побитый пес, — снова засмеялся Татенал. — Гарелко, первый из мужей, первый в постели. Первым трясущийся и сдувающийся под малейшим ветром ее неудовольствия.

— Давай не будем о ветрах неудовольствия.

— Почему? — удивился Татенал. — Такую тему мы можем разделить, породив фонтан взаимного сочувствия! Истинное проклятие для нашего союза — ее страсть готовить, столь несоразмерная поварским талантам. Не лучше ли питаемся мы все три ночи в дороге? Не потому ли никто не поднимает голоса, требуя ускорить шаг и догнать ее? Не наслаждаемся ли мы сиянием своевременного отдыха? Мой желудок слишком туп, чтобы врать и ох, как ему сейчас полегчало!

— Женщин, — сказал Гарелко, — следовало бы отлучить от кухонь. Энтузиазм помогает жене сохранять стройность, а лучше бы она каталась в жире, блестя толстыми губами.

— Ха, — прогудел Татенал. — Даже Лейза не может проглотить слишком много кушаний Лейзы. Тут ты прав, Гарелко. Если догоним ее, перевернем стол. Свяжем ее, скуем цепями и не пустим к готовке. Дадим вкусить достойной пищи и поглядим, как она раздуется от нашего лечения.

— Кажется, это достойная месть, — согласился Реваст. — Ну, голосуем за такой план действий?

Гарелко резко остановился, вынудив замереть и спутников. Развернулся к ним, являя на лице недоумение. — Послушать вас, смелых щенков! Голосовать, не иначе! План действий! Да с такой решимостью мы могли бы разогнать тысячу бешеных Джеларканов. Но едва ее взор скользнет в нашу сторону, и решимость рассыплется, будто перепеченый пирог! — Он снова повернулся и покачал головой, трогаясь в путь. — Храбрость мужей прямо пропорциональная отдаленности жены.

— Так быть не должно!

— Ах, Реваст, ты дурак! Как должно быть, не бывает никогда. Отсюда наша привычка клонить спины, беготня мыслей, порхающие будто птички взгляды.

— Ну, у тебя и гнездо вместо волос.

— И это тоже, Татенал. Чудо, что волосы еще остались.

— Не чудо, а кошмар. Ты был красивее в юности, Гарелко? Должно быть так, ведь я еще не дождался от жены даже мгновенной жалости.

— До брака меня желали все и везде. Я ловил взгляды дев и матерей. Даже наш король-мужелюб не мог от меня оторваться, а кто станет отрицать его вкус к прекрасным мужчинам?

— Он везунчик, — буркнул Реваст. — Точнее, был везунчиком. Знаменитым любовникам лучше не стариться. Им лучше помирать от разрыва сердца, в переплетении ног и рук, в сальном поту. Старый лебедь кажется жалким.

— А он до сих пор перебирает перышки, раздражая всех.

Гарелко пренебрежительно махнул рукой. — Судьба любого стареющего короля. Или королевы. Точнее, любого героя.

— Ба! — вспыхнул Татенал. — Это судьба всех теряющих юность. А значит, и наша.

— Это и тревожит жену? — спросил Реваст. — Так страшится потерять дикую красу, что готова костьми лечь, сражаясь со старением?

— Самоубийственная смелость? — задумчиво проговорил Татенал. — В этом есть некое очарование.

— Очарование и Лейза Грач плохо уживаются. Деревенская похоть? Да. Соблазн раствориться в бабе? Точно. Манипуляции, нежданные кары? Абсолютно. Ее улыбка и взгляд заставят дрожать даже короля-мужелюба. Ох, мы ведь это испытали не раз, верно? Ну, я воображаю…

Гарелко в этот миг завершил крутой поворот по тропе, и представшая перед ним сцена украла слова с языка. Шагавший почти по пятам Реваст поднял голову и замер.

На широком уступе чудовищная рептилия пожирала тяжелый освежеванный остов, и она подняла навстречу пришлецам окровавленную голову. Шипение зверя обдало Тел Акаев туманом багряных брызг.

Длинная шея твари изогнулась, высоко поднимая голову; Гарелко сорвал со спины окованный железом посох и прыгнул вперед.

Челюсти рептилии распахнулись, голова рванулась вниз.

Гарелко отскочил и вогнал конец посоха в правый глаз зверя.

Тот с ревом отдернул голову.

Секира уже была в руках Реваста, он вскочил на покатую спину валуна, ища высокую точку. Увидел, как тварь замахивается огромной когтистой лапой, и прыгнул — лезвие секиры встретилось с движущейся лапой, войдя меж пальцами, прорезало шкуру и дошло до костей.

Вздрогнув, зверь попятился — вырвав секиру из руки Реваста — и споткнулся о труп, служивший недавно пищей. Обнаженные ребра треснули и провалились словно хворостинки, тварь перевернулась на спину, придавив свои сложенные крылья.

Татенал поспешил встать между Ревастом и Гарелко, взмахнул широким двуручным мечом, глубоко врезаясь в левое бедро дергавшейся твари.

Она продолжила катиться, пока не уперлась в огромный валун. Столкновение сместило камень, заставив упасть на уступ ниже. Миг спустя туже же упал и зверь, пропав — лишь хвост взмахнул — из вида. Удары сотрясали почву — это валун продолжал безумное падение к линии леса.

Затем раздалось резкое хлопанье, и они увидели зверя, летящего на широких крыльях, огибающего опушку. Полет был неровным, голова повисла под странным углом. Секира Реваста блестела на солнце, надежно застряв между когтистыми пальцами.

Татенал поднял меч, показывая приставшую к краю чешую.

— Ладно, Гарелко, — вздохнул Реваст. — Не просто тень.

— Лейза разбила лагерь здесь, — объявил Гарелко, изучив уступ. — Смотри, как она затоптала угли костра — в точности как дома. Привычки жены образовали след, так что нам не надобны собаки для погони. — Он снова забросил посох за спину и пошел по тропе. Остальные за ним.

— О нет, — продолжал Гарелко, — как я и говорил, в милой женушке мало очарования. Смертельная грация? Ох, верно. К поцелуям зовущая полнота бедра, когда она сидит сдвинув ноги, такая гладкая, ну как не погладить? Кто станет отрицать? А…

Продолжая болтовню, три мужа спускались к лесу.

Был почти полдень.

— Мужья, похоже, не спешат, — сказала Лейза Грач, — и дорого за это заплатят. Неужели я недостаточно соблазнительна? Недостаточно желанна? — Она придвинулась к Ханако, так что плечи их соприкоснулись. — Ну?

— Ты такова, Лейза, и еще лучше, — сказал Ханако, стараясь смотреть на дорогу.

— Конечно, они сердиты на меня, и не зря.

Эрелан подал голос сзади: — Ты даже записки им не оставила.

— А! Не подумала, признаюсь. Уже трижды чуть не сожгла дом. Во мне есть беззаботный чертенок — ох, не гляди так потрясенно! Я признаю свои грехи, какими бы привлекательными и возбуждающими они ни были! Но так или иначе у чертенка есть норов, ведь каждую ночь я должна видеть — снова и снова — как ослы-муженьки лопатами пожирают гадость, что я готовлю. У них нет вкуса?

— Должен быть, — возразил Эрелан, — раз они твои мужья.

— Ха, ха! Я попала в засаду. Тогда скажу так: за годы после первых мгновений ясности они позволили себе сползти в пучину тупой, унылой никчемности. Глотки у них как у псов, вздохи как у свиней — удивляться ли, что чертенок рычит и пинает угли, пока все ковры не начинают тлеть?

— Но что родило такую мстительность? — спросил Ханако.

Плечо толкнуло его так сильно, что Ханако споткнулся. — Поговори с девицей о браке!

Эрелан издал свой неуверенный смешок, Лейза обернулась к нему: — А ты! О воитель, носящий на себе все завоевания! Где твоя жена? Никто так и не помахал рукой, подманивая? Почему это мы, податливые твои отражения, не восторгаемся твоим уверенным мастерством? Твоей гордостью, твоей славой и гнилыми трофеями, свешивающимися с твоей персоны?

Ханако не решался поглядеть назад, увидеть действие ее тирады на Эрелана. Он был рад, что Лейза оставила его в покое.

— Твой ум звучит как песня, в каждом слове. Потому я засмеялся.

— Ты еще не испытал моего ума, — предостерегла его Лейза тихим тоном. — И благодари за то грубых каменных богов. — Она повернула голову. — Ба, пора мыться. Ханако, милый юноша, когда дойдем до озера — если оно не мираж, созданный специально, чтобы обрушить женские мечты о достойном омовении — ты ублажишь мое тело мылом и маслами?

— Как насчет мужей?

— Ну, их ведь там нет, верно? Нет! Дураки, похоже, далеко отклонились от оставляемого мной следа. Собирают ягоды, верно, облизывают синие губы и болтают обо всем и ни о чем. Или нашли плоские плиты и греются на солнце — как делали там, пася стада. Думали, я не замечу их на склонах. У меня самые острые глаза, Ханако. Самые острые! Нет, они просто лживы и увертливы, подлы и ленивы.

— Тогда я помогу тебе на озере, — заверил Ханако.

Она снова прижалась к нему. — Может, сейчас?

— Ты ведешь себя нехорошо, Лейза Грач.

— Я лишь дразню то, что прячется внутри тебя.

— Удивляться ли, что я стесняюсь?

Она махнула рукой: — Я смету твою сдержанность, Ханако Весь-в-Шрамах, Убийца Буйного Владыки. Пусть мужья сгниют. Я возьму любовника, и плевать на всех. Могу выбрать тебя, Ханако. Что думаешь?

— Предвижу для себя три смерти, ведь одной мне недостаточно будет.

— Что? А, они. Подумай получше, юноша. Они уже знают, что я путешествую в компании — ох, Эрелан не вызовет ревности, ведь он влюблен лишь в воинственную тщету. Но ты, Ханако… Юный, красивый — разве ты не самый высокий храбрец в селе? Не самый сильный? Не ты ли нынешним утром оторвал челюсть Владыке? А потом сломал ему шею? Нет, милый будущий любовник, даже тебе не прибавить жара их пяткам. Но гляди — что там за мерцание впереди, среди веток? Разве солнце не прямо над нами?

— Нельзя ска…

— Тсс! Мое благословение — встречать в жизни попутные ветра. Совершенство возникает везде, где я строю свой остров. Улыбайся шире, будь тверд в растирании мыла и масел, Ханако, и может быть, ты придешь на мои берега.

«Чтобы болтаться как почти утопленный». — Боюсь, озеро будет холодно, как и его ручьи.

— Да, вот вызов твоему мужеству. — Тут она замерла, подняв руку.

«Кто-то впереди? Что же, озеро кажется вполне достойным. Возможно, Бегущие-за-Псами устроили стоянку на берегах».

Эрелан поравнялся с ними и, вытащив длинную палицу, двинулся дальше — низко пригибаясь.

Поглядев на Лейзу, Ханако встретил ее взор. Она закатила глаза.

Оба пошли по следам Эрелана Крида, двигаясь осторожно.

Ведущая меж деревьев тропа окончилась через дюжину шагов, упершись в насыпь из валунов, бревен и прочих следов больших наводнений. Эрелан уже влез на природную стенку и застыл, всматриваясь сквозь скелетоподобное переплетение сухих сучьев. На берегу прямо за ним что-то ворочалось на мелководье — огромное, судя по шуму.

Ханако потянулся к отцовскому мечу — который по глупому забыл у постели, когда направился на утреннее свидание с медведем. Сейчас он составлял «хребет» заплечного тюка. Юноша вынул меч из ножен, изучил тусклое выщербленное лезвие. Кромка была покрыта зазубринами и затуплена, да и само лезвие явственно погнуто влево. История меча была историей многочисленных неудач. Удивляться ли, что он не спешит его обнажать?

Лейза Грач положила ладонь на его предплечье, всё в рубцах, ссадинах и синяках. — Оставь это Эрелану, — прошептала она. — Видишь, как он светится от восторга?

Они подошли ближе и встали рядом с воином. Сквозь паутину кривых ветвей Ханако углядел крылатое чешуйчатое страшилище. Поджимая переднюю лапу, истекая кровью из раны на бедре, оно неуклюже брело по мелководью. Тяжелая голова на конце длинной жилистой шеи дико качалась, свешиваясь на сторону.

Эрелан сказал возбужденно, хотя и шепотом: — Выбит правый глаз. Я только жду, когда он повернется слепым глазом к берегу.

— Почему бы не оставить его в покое?

Эрелан хмыкнул: — Видите секиру — там, на берегу? Только что выпала из передней лапы.

Лейза задохнулась: — Мамочки! Это оружие моего любимого Реваста!

— А поглядите, — резко прорычал Эрелан, — на кровь в пасти — меж клыков стекает жижа!

— Мужья мои сожраны, и не мной!

Эрелан вдруг выпрямился. — Воин отмстит за тебя, Лейза Грач! — Вспрыгнув на валун, он приготовил палицу и соскочил на гравийный берег. Рванулся вперед.

Шлепавший по воде зверь ничего не слышал. Слепой глаз был обращен в сторону побережья, так что он не видел яростной атаки Эрелана.

Тяжкая палица ударила по голове как раз около слепого глаза. Сила замаха оказалась такова, что головка проломила орбиту и скулу, войдя в череп.

Кровь хлынула из ноздрей чудища, оно пьяно зашаталось.

Эрелан ударил снова, на этот раз сверху, в плоское темя. Палица зарылась в череп, ограничителем стало лишь окованное бронзой древко. Резко завалившись, умирающий зверь выкашлял сгусток горячей крови. Ноги поджались как раз вовремя, позволяя вытащившему оружие Эрелану вскочить на спину чудища, твердо встать на плечо и размахнуться в третий раз. Кости шеи резко затрещали, отдаваясь эхом по водной глади.

Тварь задергалась в смертных судорогах.

Ханако сошел на берег, за ним Лейза. Они видели, что Эрелан вытаскивает нож для свежевания и врезается в грудную клетку.

— Ищет сердца, — сказал Ханако, — чтобы добавить к воинским…

— Одержим всеми мужскими безумствами, — горько сказала Лейза Грач. — Его ужимки наводят дрожь. Мужья мои! — Она пала на колени перед секирой на каменистом берегу. — Реваст, такой юный, такой свежий в постели! Вижу ярость твоей битвы! Храбрость твоей атаки! Кто же первым пропал во вражьей пасти? Гарелко, слишком медлительный, как всегда, слишком старый и хрупкий! Татенал! Неужели зверь оторвал тебе голову, прежде чем пожрать тело? Ты исчез, как кусок мяса! Как рыба в пасти цапли! Ты непрерывно стонал? О, сердце мое полно скорби! Реваст!

Вырезав зияющую дыру в дымящей грудной клетке зверя, Эрелан торжествующе захохотал, стараясь вытащить огромную, полную крови массу мускулов, все еще трепетавших. — Вот, я взял первое! Ха! — Он упал на гравий, хрустя коленями по камешкам. Воздел сердце высоко над головой и откинулся, позволяя потоку крови залить лицо, наполнить рот.

Обращенное к Лейзе Грач лицо вызывало ужас. — Я твой поборник, Лейза…

И тут глаза Эрелана широко раскрылись в алом море. — Искари Мокрас! Арак Рашанас, подлый мой брат, полон похоти! Я гоню его! Слишком много оскорблений, слишком много обид! Яйца раздавлены по пути к твоего высокому насесту! Он заставил тебя желать, заставил сомневаться в силе моего семени! Я его убью! — Вскочив, выронив звериное сердце, Эрелан пошатнулся и сжал голову руками. — Я вернул ее, Арак Рашанас! Она подарит моему отродью этот мир! Дети родятся с ненавистью к тебе в сердцах — клянусь!

Он упал в воду. — Какое пламя! Какая боль! Леталь! Мать! Исцели меня!

Эрелан забился в припадке, кровавые воды сомкнулись над телом.

Ханако рванулся на холодное мелководье. Добежал до Эрелана и поднял воина на руки — в ужасе видя, что розовая вода вытекает из обмякшего рта. Раны вновь открылись на теле Ханако, пока он тащил Эрелана на сушу.

Лейза так и не оторвалась от секиры Реваста, но лицо ее стало пепельно-серым, пока она взирала на старания Ханако. — Мертв? — спросила она.

Ответа Ханако еще не знал, так что не отозвался. Он положил Эрелана набок. Надавил пальцами на шею и ощутил биение жил, бешеный ритм сердца. — Жив, но боюсь, грудь его может разорваться!

Эрелан задергался в судорогах, сапоги взрыли гравий. Руки слепо двигались — нет, он старался оттолкнуть Ханако.

Потом Эрелан перевернулся на спину, выпученные глаза глядели в небо. — Она поет имя мое — страдает — но моя любовь поет мое имя!

— О чем ты? — спросил Ханако. — Эрелан?

— Делк!

— Эрелан!

Что-то живое мелькнуло в глазах, Эрелан вдруг твердо поглядел на Ханако. Ужас и потрясение боролись в диком взоре. — Ханако! — шепнул он. — Я… я не один!

Набивший живот ягодами Реваст задремал на солнце. Они заняли замеченную в стороне от тропы полянку, там в беспорядке валялись огромные плиты, отмечая некий разоренный храм или разграбленный курган. Какая разница? Полуденное солнце согревало поляну приятной теплотой, тяготы жизни казались ушедшими далеко-далеко.

Татенал стряпал среди менгиров, а Гарелко громко храпел на каменном ложе.

— Реваст, я заявляю, что это дела Азатенаев.

— Чудесно.

— Ты все еще слишком молод. Никакой глубины, что порождаема лицезрением древностей, не найти в душе визгливого щенка. А вот я, познавший полчище проклятых десятилетий — впрочем, меньше чем Гарелко, будь уверен — я дорос до понимания: жизнь наша есть краткий полет в потоке скрипучего, тягостного и вялого шествия бесполезных времен. Я сказал — бесполезных? Да. Запомни хорошенько, Реваст.

— Твои слова звучат как колыбельная для младенца, — сказал Реваст.

— Словно пташки, моя мудрость кружит у твоего черепа, отчаявшись найти путь внутрь. Азатенаи — весьма древний народ, Реваст. И загадочный. Словно дядька, странно одетый и не имеющий что сказать, но то и дело подмигивающий с умным видом. Да, они могут довести до безумия темными речами, а понимающие взгляды без слов говорят о нездешних приключениях и впечатлениях, способных поразить слабых духом.

Моргая от яркого света, Реваст приподнялся на локте и ставился на Татенала. Тот сидел на дольмене, указательным пальцем водя по неведомым письменам на лике камня. — Ты говоришь о Канине Трелле…

— Который снова блуждает! Уже годы мы его не видим, не знаем, куда он угодил. Но я, наконец-то, перестал тревожиться. Он всего лишь служит раздражающим примером. Нет, я об Азатенаях, одержимых камнем. Статуи, монументы, каменные круги, сводчатые гробницы — всегда пустые! — их безумие заходит еще дальше, Реваст! Каменные мечи! Каменные латы! Каменные шлемы, годные лишь для каменных голов! Воображаю, они и гадят камнями…

— Ну, на пути нам повстречалось немало подозрительных голышей…

— Ты насмехаешься, но скажу — нет места в мире, которое они не видели, не изучали, нет дел, в которые они не вмешивались. Джагуты были правы, изгнав одного, притаившегося среди них. Можешь называть Тел Акаев неуязвимыми, но кто знает, вдруг Азатенаи скрываются меж нами — известно, что они сами выбирают, какую плоть носить…

— Ну, это чепуха, — отозвался Реваст, снова ложась и смыкая глаза. — Если они таковы, они не смертные — они настоящие боги.

— Боги? А почему нет? Мы поклоняемся богам скал…

— Нет, не так. Мы просто браним их, когда дела идут неважно.

— А видя благо, мы их восхваляем.

— Нет. Когда дела идут отлично, мы поздравляем себя.

— О циничное дитя, сей свежий мир тебя успел утомить? Ты выдохся, открыв все его тайны? Ты сгорбился, окидывая вялым взглядом дураков, в компании которых оказался?

— Высмеиваешь мое терпение? Только молодой задор меня и поддерживает.

— Азатенаи построили это, только чтобы сокрушить — даже Тел Акаи не сдвинули бы такие камни, не перевернули бы их. Слышу вокруг отзвуки былого гнева. Насколько мы знаем, даже наши скальные боги были Азатенаями.

— Хорошо, что мы потеряли веру.

— Она не потеряла.

Реваст нахмурился и сел. — Готов предположить обратное! Не вера заставляет кого-то смотреть в лицо смерти и только смерти. Скорее это капитуляция. Уничижение. Тебе не найти глупца, готового поклоняться смерти.

— Ага, но она идет не склониться перед Владыкой Горных Обвалов, но воевать с ним.

— Так можно колотиться о склон горы.

— Именно, — отозвался Татенал, глядя на груды камней.

— Не будет Азатенаев в компании Джагута, — сказал Реваст. — Полагаю, там будет лишь пригоршня дураков. Другие Джагуты, привязанные родом верности к скорбящему собрату. Может, несколько Бегущих, жаждущих обрести песню в подвигах. И Тел Акаи, разумеется, которым призыв показался слишком дерзким, чтобы отказаться.

— Мы отказались.

— Ради пасомых стад, ухоженных садов. Ради плетения сетей. Но погляди на нас, Татенал, идущих по тропе.

— Мы хотим вернуть ее обратно. Оружием разума мы убедим ее…

— Ха! Идиот! Она лишь удлинила поводки, она умеет терпеть, наша хозяйка. Погляди, как мы играем в свободу! Но скоро мы продолжим путь, и она подберет слабину.

Со стороны Гарелко раздался громкий стон, они обернулись. Тот вскочил, выпучив глаза. — Ай! — крикнул он. — Мне снился дракон!

— Это не сон, дурак, — сказал Татенал. — Мы встретили зверя утром и видели, как он удирает.

Гарелко прищурился на Татенала. — Да? Значит, это было наяву?

Реваст глянул на Татенала. — Это был дракон?

— Кто еще это мог быть?

— Я… Я не знаю. Огромная ящерица. С крыльями. С длинной шеей. Змеиным хвостом. А чешуя…

Двое мужей смотрели на него с непроницаемыми лицами. Реваст скривился. — По описанию, — буркнул он, — подозреваю, вполне соответствующему…

Гарелко закряхтел, потягиваясь. — Смешение сна и яви выбило меня из колеи. Могу предположить, что еще не проснулся и проклят видеть вас даже в кошмарах. О, пусть придет день, когда среди Тел Акаев родится девочек не меньше, чем мальчиков. Тогда муж сможет стоять одиноко лицом к лицу с женой, и будет покой и вечное веселье во всем мире.

Татенал засмеялся. — Ловчишь, Гарелко. У Тисте такие браки, и они не счастливее нас. Проклятие твоих безумных снов — в том, что ты мечтаешь об их осуществлении.

— Тогда пробудите меня, умоляю.

Вздохнув, Реваст соскользнул с плиты. — Чувствую, поводок натянулся, и не хочу ощутить еще и удар кнута.

— Давно тебя не секли как следует, — заметил Татенал.

— Ну-ка, поспеши сложить вещички.

Трое Тел Акаев снова проверили тюки. Реваст снова вспомнил о потере оружия. В битве с драконом, не меньше. Мало кто поверит его рассказам, и хвастовству со-мужей придадут малое значение. Но так и так, неприятно было найти подтверждение древним полузабытым сказкам.

На время истощив запас слов, они молча шагали по тропе, спускаясь в долину.

— Мне нужны союзники и помимо тебя.

Скиллен Дро глянул на закутанную фигуру рядом. — Мало кого найдешь.

— Есть жгучее море, сущность коего — хаос.

— Знаю его.

— Маэл не предъявил на него прав, — сказал К'рул. — Да и никто из нас. Ардата ходила туда, к берегу, и задумывала путешествие в глубины. Имеется известный риск…

— Она одна?

К'рул помедлил, не сразу отозвавшись: — Не совсем уверен. Ардата ревностно хранит свои владения. Думаю, мы можем воспользоваться ее собственничеством.

— Я буду защищать тебя, К'рул. Но мы не союзники. Ты сглупил, сделав себя уязвимым.

— Хорошо.

— Я объясню ей при встрече.

— Понятно, Дро.

Сейчас они брели по краю широкой ямы. Крутые склоны покрылись трещинами, словно расшатанные ударом гигантского молота. Пыльное дно кратера показывало выходы кристаллов, светившихся синим. В дальнем склоне была вырезана ступенчатая рампа, она шла косо, пропадая из вида где-то под краем, который они недавно прошли. Скиллен Дро не мог ясно различить и начало спуска. В измерениях этой ямы было нечто переменчивое, как и в окрестном пейзаже.

— Какой-то карьер, К'рул?

— Зодчих, думаю. Они, как мне рассказывали, превратили целые миры в обломки, оставив кружить у солнца — не нашего солнца, как я понимаю.

— Яма лишена Кривопутий. Воздух недвижен. В ней не осталось энергий. Спуститься туда, К'рул, означает умереть.

— Я не знаю ответов насчет их дерзаний, Дро, не ведаю, как они пользуются силой. Построенные ими дома исчезают сразу после завершения.

— Только чтобы появиться где-то еще, вырастая как семена.

— Что-то заставляет их этим заниматься, — сказал К'рул и встал, закашлявшись. — Или кто-то. Хотя бы это у нас с Зодчими общее — загадка происхождения. Даже сила, бросившая нас в мир, чтобы искать плоть и кость, неподвластна уму. Мы были всегда? Будем всегда? Если да, то ради чего?

Скиллен Дро принялся обдумывать слова К'рула.

Они шли и шли под сумрачным небом. Медленно, ведь К'рул, казалось, лишился сил. Если он еще истекал жертвенной кровью, багряные капли не касались песка и ила. Нет, они падали где-то в ином месте. — Именно отсутствие цели, К'рул, заставляет нас двигаться. Чувствуя отсутствие, мы стараемся его заполнить. Не имея смысла, пытаемся его найти. Не уверенные в любви, мы клянемся ею. Н чем именно клянемся? Даже туча пыли однажды сплотится, став подобием мира.

— Тогда, Скиллен, я правильно тебя понимаю: верования — всё, что у нас есть?

— Зодчие строят дома. Из битого камня строят они дома, словно даруя беспорядочному миру порядок. Но, К'рул, в отличие от тебя я не уверен. Кто, в самом начале, разбил камни? Я думаю, Зодчие нам враги. Они не сборщики смысла или даже предназначения. Их дома строятся, чтобы вмещать. Это тюрьмы — Зодчий, затащивший тебя к дому, старался сковать тебя во дворе, за столь безупречно замкнутой стеной.

К'рул встал, заставив Скиллена развернуться. Бледная рука пропала в тени капюшона, словно К'рул потирал лоб. — Но ему не удалось.

— Возможно, ты все еще слишком могуществен. Или дом не был готов к тебе.

— Наши сородичи поклоняются этим домам.

— Лишенные смысла и цели, они стараются их обрести. Обтесывая камни… Ты удивлен, К'рул? Зодчие нам дети — или мы им? Вдруг мы лишь поколения, смена — но кто из нас утерял предназначение?

Зодчие созидают миры отрицания, К'рул. Но задай вопрос: для кого они предназначены? И следующий: должны ли мы им противостоять? Или просто следить, осмеивая энтропию их сооружений? Поклоняться? Лишь глупец поклоняется неизбежному. Будь мне дело… считай я, что в этом будет толк, я рассказал бы сородичам. Что их почтение бесполезно. Что они лобзают череп, встают коленями в сплошную пыль. Веруют в бога без лица.

К'рул снова провел рукой по невидимому лбу. — Скиллен Дро, ты назвал меня глупцом, и справедливо.

— Что вдохновило тебя к дару, К'рул?

— Это важно?

Скиллен качнул острыми вступающими плечами. — Не могу сказать. Пока.

Вздохнув, К'рул зашагал, и снова они шли бок о бок, огибая бесконечный кратер. — Я пытался сломать правила, Скиллен. Ох, знаю. Какие правила? Ну, мне казалось — кажется — что они существуют. И, что важнее, не подходят нам. Погляди на любого. Мы, Азатенаи. Наши обычаи, наши склонности и предрассудки служат, чтобы отличить одного от других. Но правила предшествуют нас, как причина следствию.

Кое-что у нас общее. Например, привычка собственников, когда дело идет о власти. Признаю, я восхищен Сюзереном Ночи. Из любви он дал смертной женщине многое от своей силы. А сделав так… да, он не заберет силу обратно.

— Я не знал. И потрясен новостью. Не думал, что Драконус столь… неосторожен. Скажи, что он уже жалеет.

— Не знаю, есть ли у него сожаления. И есть нечто соблазнительное, понял я, в отказе от силы. Стать пьяным и беспомощным — да, мне это уже не кажется странностью. Я одобрил дар Сюзерена и счел довольно скромным. Но он зашел еще дальше. Я тебе расскажу.

— Боюсь, рассказ будет трагическим.

— Вполне умеренно. Если сравнить с тем, что вынужден делать я. Итак, мы с Драконусом стали угрозой разрушения королевства. Посредством даров. Беспомощностью, выбранной для себя. Пойми, в самом начале виделось иначе. Это были акты… щедрости. Не есть ли это наше предназначение? Тайна нашего бытия решена одним жертвоприношением? Отдачей части себя?

— Ты дал смертным дар волшебства. Но не смертные тебе угрожают, верно? Ты рассказал об Эрастрасе и вкусе, влиянии, которое он желает наложить на твои дары. Сказал, что не можешь его остановить. Если это верно, чего же ты желаешь достичь?

— А. Вот этого, старый друг, я ищу у тебя. Признаюсь, я вспоминал о твоем раскаянии. О бремени сожалений, что ты несешь, столь жгучих, что ты покинул наше общество.

— Ты тоже используешь меня?

— Не хотел бы, Скиллен, чтобы ты так думал. Лучше сочти это новым даром. От меня. Ничего существенного, ничего, что можно взвесить, но дар вполне годен, чтобы найти предназначение.

— Предлагаешь мне цель? Рожденную старыми преступлениями? Назови же свой дар. Но хорошо подумай, прежде чем сказать, ибо я уже хочу порвать тебя по суставам за дерзость.

— Искупление.

Скиллен Дро безмолвствовал — даже в мыслях — и душа его содрогалась от одного слова. Отвращение и недоверие, отрицание и протест. Такие импульсы не нуждаются в языке.

К'рул, похоже, понял, ибо вздохнул. — Эрастрас ищет способ наложить подобие порядка на мой дар, сделать случайность тайной убийцей надежды и желаний. Дро, отныне есть врата. Они ждут стражей. Сюзеренов силы. Но я не вижу их среди Азатенаев. Драконус поискал бы среди Тисте, но и тут я полон сомнений и даже страхов. Нет, полагаю, искать следует в ином месте. — Он заколебался. — Старый друг, Старвальд Демелайн уже дважды раскрывал врата. Среди нас драконы — нет сомнений, самые смелые из рода. Амбициозные завоеватели.

— Ты будешь торговаться с ними? К'рул, ты глуп! Думать, будто они одобрят мое появление! Я последний из тех, кого они желают увидеть!

— Не соглашусь, Дро, — ответил К'рул, и теперь в голосе звучал гнев. — Я же сказал: дарение не окончено. Любой отлив здесь — лишь предвестие потопа. Не нужны другие богатства, чтобы вести торг. В любом случае — за одним исключением — драконы будут биться ради того, что мы предложим.

— Ты позволишь начаться битвам? Хочешь увидеть Тиам, проявляющуюся в этом королевстве?

— Нет, мы возьмем их такими, как сейчас — одиночками, рассеянными и желающими сохранить такое положение дел. Что до Тиам… у меня есть ответ, предохранительное средство. Верю, оно сработает, но тут мне снова понадобится твоя помощь. Да, наши силы можно комбинировать.

— Теперь понимаю. Ты даришь мне искупление, рождая благодарность, и так моя сила сольется с твоей. Похоже, К'рул, ты мнишь меня верным псом, готовым следовать по пятам, куда бы ты ни шел.

— Я продумывал лишь способы завоевать твое союзничество.

— А ты продумал подобные хитрости по отношению к другим членам искомого союза? Как насчет Ардаты? А, разумеется — хаос Витра, столь близкий жизненной крови драконов.

— Хаос необходим, — отозвался К'рул, — чтобы сбалансировать притязания Эрастраса.

— Кто еще будет использован, сам не зная того? Маэл? Гриззин Фарл? Нет, не он, если не хочешь стать ему врагом. Килмандарос? Ночная Стужа? Фарандер Тараг? Как насчет Каладана Бруда — я сказал бы, что Великий Каменщик был среди нас лучшим кандидатом в союзники. Будь Каладан рядом, сам Эрастрас не…

— Каладан Бруд в настоящее время для нас потерян.

Скиллен Дро всмотрелся в К'рула (некоторое время назад они снова остановились). — В каком смысле потерян? Играет где-то Верховного Короля? Тогда я полечу туда и сброшу его с жалкого трона. А Маэл? Все прячется под волнами, строя замки из песка?

— Каладан Бруд не поддался земным амбициям, Дро. Однако он связан иным делом. Он может идти по нашему пути, но лишь таким же образом, как Драконус — действуя сам по себе. Что до Маэла… да, сейчас мы с ним не близки.

Смех Скиллена звучал как шипение, грубое и сухое, царапающее слух. — Итак, я третий, о ком ты подумал.

— Нет. Без тебя, Скиллен Дро, у меня нет надежды завершить план.

— Это я понимаю, К'рул. Отлично, ты меня заинтриговал. Скажи, какую схему ты замыслил, чтобы удержать всех и каждого дракона от нападения на меня при первом взгляде?

— Никакую.

— Что?

— Побери нас Бездна, Скиллен! Назови дракона, способного победить тебя один на один.

— Ты предвидишь, что я буду сражаться с ними по очереди?

— Не обязательно. А если придется, постарайся их не убивать. Нет, Скиллен, ты еще не понимаешь, что мне нужно. Когда мы ступим в смертное царство, они узнают о твоем появлении. Скиллен Дро, ты нужен как наживка.

Скиллен потянулся, нагибаясь и смыкая когти на груди К'рула, поднял его за плащ, поднося к морде. Капюшон упал, Скиллен порадовался, видя, как бледные щеки заливает румянец.

— Не хотелось бы упасть с такой высоты, — сказал К'рул сдавленно и натянуто.

— Ты сказал, Старвальд Демелайн открылся дважды. О каком числе драконов мы говорим?

— О, в первый раз вышла одна, и она уже мертва.

— Мертва?

— Ну, насколько они способны впадать в такое состояние…

— Кто ее убил?

— Не знаю точно. Труп гниет на берегу Витра.

— Кто? Назови ее!

— Корабас Отар Тантарал.

— Корабас!

— Не беспокойся, — сказал К'рул. — Я с ней еще не закончил.

Ногти на пальцах Готоса, опустившего руку на запятнанную столешницу, были янтарного оттенка и длинными; они выстукивали медленную и прерывистую мелодию, опускаясь один за другим, напоминая Аратану о камнях в летнюю жару. Большой стол притащили из другого, заброшенного жилища. Лишенный украшений, он простерся подобием выметенной ветрами равнины, и солнце отражалось на глади, медленно подползая к закату.

Аратан стоял у входа, прислонившись к обшарпанной дверной раме, чтобы уловить как можно больше наружной прохлады. В комнате были расставлены жаровни, целых четыре, они излучали сухое тепло, жгучее, раздражающее. Один его бок ощущал дыхание зимы, другой купался в жаре кузнечного горна.

Готос ничего не говорил. Кроме стука ногтей, какого-то механического движения пальцев, он ничего ему не давал. Аратан был уверен, что Готос знает о его присутствии, и само равнодушие было приглашением сесть в одно из бесформенных кресел у стола. Однако Аратан знал: никакой беседы не получится. Готоса снова захватило дурное настроение, пришло время сердитого молчания, упрямого нежелания общаться хоть с кем.

Можно было бы, распоясав воображение, создать хор стреноженных эмоций, услышать их в тишине. Снисхождение, вызов, презрение. В его обществе легко раскрываются бутоны стыда, сердце терзает чувство ненужности. Аратан подозревал, что титул Джагута — Владыка Ненависти — произошел от этих чар, и в негодовании его приятели Джагуты бросались на стены, ярясь, усеивая их дырами напрасно выпущенных снарядов, ведя громкую войну, распрю в собственном гнезде, множа воображаемые обиды.

Но какие бы преграды не возводило молчание, в них нет ничего личного. Они не стали ответом на конкретные угрозы. Их возводят во всех мыслимых направлениях, против присутствия и отсутствия. Это, начал верить Аратан, не молчание рассерженного. Он никого не обвиняет, не признает врагов и тем самым приводит в ярость всех.

Протек месяц как лорд Драконус, отец, оставил Аратана под надзор Владыки Ненависти. Месяц, проведенный в борьбе с бесконечными, невероятными нюансами джагутского языка (по крайней мере, письменной его формы). Месяц, проведенный в странном и смешном танце, против воли затеянном с заложницей Корией Делат.

А что насчет армии, ставшей лагерем за пределами развалин города, оводов Худа, как назвал их Готос? Похоже, каждая ночь приводит еще нескольких — Тел Акаев с севера, Бегущих-за-Псами и Жекков с юга. На пустынный берег, что в двух днях пути к западу, выбрасываются длинные ладьи, из них появляются синекожие чужаки с каких-то далеко разбросанных островов. На островах идет война, и корабли — как рассказали Аратану — разбиты, обожжены, деревянные палубы залиты старой кровью. Почти все сходящие на берег, и мужчины и женщины, покрыты ранами, истощены, на лицах читается лишь печаль. Кожаные доспехи в дырах, оружие затуплено и погнуто; они шагают, словно забыли надежность неколебимой суши под ногами.

Дюжину Форулканов можно насчитать среди тысячи обитателей лагеря, там и тут — Аратан каждый раз вздрагивает — попадаются Тисте. Он не пытался подойти ни к одному, так что не знает их историй. Лишь один носит чернильные метки клятвенников, детей Матери Тьмы. Остальные, догадывался он, отрицатели, жители лесов и пограничных холмов.

Волшебство сочилось сквозь расползшийся лагерь. Пища создавалась из земли и глины. Валуны беспрестанно истекали сладкой водой. Костры пылали без дров. Холодными ночами голоса сливались в песне, костяные флейты рождали гулкую музыку, натянутые шкуры барабанов гудели, вздымая сердитое многоголосие к блестящим звездам. С вершины башни своего господина, что стоит под защитой высоченной Башни Ненависти, Аратан мог созерцать мерцающий, озаренный красными кострами лагерь. «Остров жизни, обитатели его жаждут отплыть от надежного берега. Смерть — вот искомое ими море, и глубина его не поддается пониманию».

Песни были панихидами, барабанный бой — последними ударами умирающих сердец. Костяные флейты давали голос черепам и пустым грудным клеткам.

«Они хоронят сами себя», сказала как-то Кория, давая выход раздражению от нелепого поступка Худа. «Точат клинки и наконечники копий. Делают новые ремни, штопают доспехи. Играют в шатрах, любятся на мехах, а то и пользуют друг друга как пастухи овечек. Гляди на них, Аратан, избавляйся от остатков восхищения. Если лишь это жизнь может предложить в отпор смерти, мы заслужили весьма краткие судьбы».

Было ясно: она не видит видимое Аратану. Любое дело можно счесть жалким, всё можно отбросить как камешек, со всего содрать шкуру. Лучшая свеча пропадает в яростном пожаре, и никто не вспомнит нежного сияния, не оценит мастерство свечника. Это лишь дурной склад ума, вечная ухмылка недовольства, и каждая мышца подчинена воле, делая лицо маской. Аратан гадал, не увидит ли однажды кривую гримасу приклеившейся к лицу Кории — когда юность сдастся, пережив десятилетия горького убожества.

Она не видит славы творящегося, перспектив Худа и его потрясающей клятвы, что так легко похитила дыханье Аратана, заставив ощутить смешанное с восторгом смирение.

«Безумие. Чушь. Бешенство глупца. Мифы нельзя читать буквально. Нет реки, чтобы ее пересечь, нет водоворота, роющего провал посреди озера или моря. Нет престолов, нет знаков на границах воображаемых королевств. Это лишь невежество, Аратан! Предрассудки отрицателей, обычай пожирать землю у Бегущих, скалящиеся на скалах лики Тел Акаев. Даже Джагуты… вся их болтовня о тронах, скипетрах, коронах и державах — аллегория! Метафора! Поэты выбалтывают то, что рисует воображение, но их язык принадлежит снам, любая придуманная сцена — химера. Нельзя объявить войну смерти!»

Но он объявил. Сжав руки в кулаки, Худ выбивал слова на камне. Горы рушились во прах. Сны пылали, как растопка в кузнечном горне, как брошенные приношения. Воины и солдаты подбирали снаряжение, оставляя позади глупые ссоры и дураков, желающих ими командовать, и отправлялись в поход, зная — он будет последним.

«Жертва, Кория. Ладно, бросим это слово, увидим святость в дарении. Благословение в сдаче. Армия Худа собирается. Один за другим приходят воители, принося клятву верности не ради победы, но ради сдачи в плен. Жертвоприношения. Чтобы победить, армия должна потерпеть поражение».

Свои мысли он не готов был излагать ни перед кем. Подробности личной жизни важны лишь для него самого, шрамы души кажутся письменами тайного языка. Жизнь его полна случайностей, бестолково тянется вслед немногим желанным мгновениям. Ненужный, он был брошен составлять бесконечно растущий список нужд.

«Он встретил мой взгляд и нарек сыном. Желание ублаженное, да — только чтобы ответом стала заброшенность. Выигрывая, ты теряешь всё. Семью, женскую любовь, отцовство. Не строишь дом, старательно планируя личные покои. Не понимаешь любви, оказавшись с Владыкой Ненависти.

Нет ничего вызывающего смущение в Худе и его клятве. И в мрачной армии, поющей каждую ночь. Потеря есть дар. Сдача в плен — победа. Увидишь, Кория, если останешься со мной. Увидишь и, может быть, поймешь».

Шелест подошв на площади — Аратан поднял голову и увидел появление Ота, Варандаса и еще одного Джагута. Они шагали, отягощенные резными доспехами, железо выбелил иней. Было необычным не видеть Корию рядом с наставником, но что-то в походке Ота намекало на недавние горькие споры; Аратан ощутил укол жалости к старику-воину, которого все звали капитаном.

Сдвинувшись, Аратан перевел взор на Готоса, но в этом направлении ничто не изменилось. Постукивали когтистые пальцы, ползло пятно солнечного света, тусклые глаза владыки остались недвижными, будто запыленное стекло.

— Ради милостей Бездны, парень, — сказал ему От, — загони ее, швырни в сено, избавь нас от унижений.

Аратан улыбнулся. — Я видел ее будущее, От, но не видел там капитуляции.

— Он внутри? — спросил плечистый Джагут, с которым Аратан не был знаком. Лицо воина было плоским, покрытым рубцами. Он заплел темные волосы в длинные косы с множеством узлов, клыки были прикрыты серебряными коронками, а в основании глубокого янтарного цвета.

Аратан пожал плечами. — И готов предложить все виды благ.

— Он призывал нас, — продолжал скривившийся незнакомец. — Но мы уже… мы снова замерзаем в леденящем обществе.

— Ну хватит, Буррагаст, — вмешался Варандас. — Он слишком давно лишил меня мужества, так что я уже не страдаю от ледяного упрямства. Я даже стремлюсь узреть грядущую ярость.

— Варандас клянется, что стал терпеливее женщин, — сказал От, — так что уделим миг сочувствия глупцу, который станет мять его сосцы. — Он показал кувшин. — Я захватил вино, чтобы согреть горькое отдохновение владыки.

— Берегись мудрости пьяных, — прорычал Буррагаст.

Аратан попятился в комнату, чтобы трое Джагутов могли войти. Тепло окружило их, вырвав у Варандаса довольный вздох. Доспехи тут же заблестели, будто вспотев. От шагнул дальше, поставив глиняный кувшин на стол, оттащил кресло и сел. Варандас пошел к полке и собрал несколько оловянных кубков.

Готос не подал вида, что знает о появлении этой компании. Аратан нашел кресло и присел у двери, надеясь не упустить освежающий сквозняк.

Когда трое гостей уселись, От провел ладонями по узкому лицу и начал разливать вино. — Великий том, так называемая «Глупость», продвигается со скрипом. Я прав? Даже поводы к самоубийству могут отрастить слишком длинные клыки. А тем временем смерть поджидает на Троне Льда.

— Лед, — фыркнул Буррагаст. — У него терпение зимы, а в унылой душе нашего хозяина царит одно это время года.

— Нас призвали, — заметил Варандас, изучая неровные ногти, — чтобы избавить от безумной клятвы Худа. Будут собраны аргументы, каждая грань остро отточена при помощи ума и так далее. Закалите плечи перед весом презрения, мои друзья. Перед атакой унижений, залпами насмешек. Мы жаждем осады, словно дураки на куче краденых богатств.

— Богатства ничего не значат для Готоса, — заявил Буррагаст, глубоко отпивая из кубка. — Владыка Ненависти, как известно, гадит монетами и жемчугами, мочится золотыми реками. В венах его нет честной крови. Мы в логове лжеца…

От подался вперед, воздев полысевшие брови, превращая лоб в скопище морщин. — Увы нам, — пробурчал он. — Оставь заблуждения, Буррагаст. Много обвинений можно швырнуть Готосу, это верно, но бесчестия ему не припишешь.

Буррагаст покачал головой: — Я не расстаюсь с кольчугой, наручами и поножами. Тут собрались две армии. Та, что мы ставили за спинами, и та, что дремлет здесь, во главе стола. Я собрался на битву и не отступлю.

— Помогут ли тебе доспехи? — спросил Варандас. — Ты уже сдался ритму залитых чернилами пальцев. Мы сомкнули щиты и ожидаем его доводов, отлично зная, как легко они проходят через наши защиты. Он сразил цивилизацию. Я утешаюсь вином — молясь, чтобы лоза послужила мне лучше, чем латы и щит в прошлом.

— Пьяница отвечает на любую атаку тупым равнодушным смехом, — заметил От, снова наливая себе всклень. — Все разумные слова осыпаются голышами на песок. Сделавшись неуязвимым, я пью нектар богов.

— Смерть в сердце всего представления, — сказал Варандас, подтверждая свои слова рыганьем. — Нет дорог к ее границам, скажет он. Нет высоких стен, кои можно сокрушать. Набеги всегда заканчиваются до нашего прихода, грабители скрываются, ужасы насилия и боли не прочитать по глазам ослепленных жертв. Мы идем вдогон без надежды перехватить врага, тем более победить, находим лишь эхо и пыль из-под копыт, пепел и угли вместо пожаров.

— Худ ищет направление, — вмешался Буррагаст, — но никто не готов предложить дельного совета. Мы столь же результативно можем сражаться с ночным небом или преследовать восходящее солнце, скажет нас Готос.

— Мы скованы временем, — добавил От, — а смерть лежит вне времени. Текучие пески замирают в ее неведомой стране. Ничто не движется, нет ни атаки, ни отступления, отсутствие не имеет лица, враг рассыпался вдали. Нам нужно рубить клинками равнодушные волны? Проклинать моря за то, что столь умело отвергают наши притязания? Он скажет нам это, зная, что ответить нечем.

— Вот причина для злости! — закричал Буррагаст, кулаком ударяя по столу. — Мы встретились лицом к лицу с доводами разума, изучили их, глядя сверху вниз! Мы осознали каждый аргумент, повергли! Владыка говорил перед нами против прогресса, всех надежд, всех амбиций — и ныне я обличаю его как лазутчика смерти! Он пытается свернуть нас с пути, вынудить к сдаче, поразив отчаянием, отупением, полностью разоружив, не дав сделать и первого шага! Он заклятый враг Худа! Уродливый неприятель Любви! Лик ничтожества, проклятие любого поползновения к восторгу! Я не поддамся этому негодяю! — Сказав так, он ударил кубком по столу, и От долил вина из кувшина. Похоже, кувшин оказался неистощимым.

Аратан поднял кресло на задние ножки, опираясь о запотевшую стену. Глаза его были прикрыты, но он видел Готоса, сидевшего все так же одиноко, в ожидании — или не ожидая ничего, лишь постукивая ногтями по старой деревяшке. Напряжение заставило трещать горячий воздух.

Звук справа заставил его чуть повернуть голову, увидев на пороге синекожую женщину. Она была приземистее Тисте, ноги толстые, лицо круглое, глаза коричневые, почти черные. Кривой нож висел на кожаном поясе, выпирающий живот явно знал толк в эле. Говор ее звучал странно. — Была весть о собирании офицеров Худа, я слышала.

— Его офицеров? — От удивленно озирался, хмурясь. — Ну конечно. Вот мы сидим, избранные и особенные, пусть лишь в своем разумении. Но обрати внимание на хозяина, творца своей кончины — и нашей, если его воля возобладает. Подруга с моря, позволь представить Владыку Ненависти, Готоса, противника Худа во всех делах. Он яростно искушает нашу торжественную клятву. Входи, подруга: мы, глупцы, отчаянно ищем твоей помощи перед лицом иссушающего потока.

С неуверенностью она вошла и взяла кресло, сев с другой стороны стола, почти напротив Аратана. Темные глаза уставились на него, голова слабо склонилась в приветствии.

— Да, — сказал Варандас, предлагая женщине кубок, — этот ребенок пойдет с нами. Столь юный, чтобы бросить вызов смерти. Столь смелый и беззаботный, ведь ему обещана долгая жизнь — обещание, в которое верят лишь юнцы, верно. Остальные из нас, что естественно, уже давно подавились отстоем и успели проблеваться. Будем ли мы его отговаривать? Ну, если самому Готосу не удалось, стоит ли нам надеяться?

— Если мы дрогнем, — обратился к женщине Буррагаст, — добавь щит в наш строй, скажи свое имя и поведай историю, если не стесняешься незнакомцев.

Она взглянула в кубок, выпивая вино, и отозвалась: — Не вижу ценности в своем имени, ведь я уже сдалась судьбе. Я молюсь, чтобы меня не помнили. — Глаза ее обратились к Джагуту во главе стола. — Никогда не думала, что окажусь в одной компании с Владыкой Ненависти. Я польщена и, что важнее, рада его равнодушию. — Она помедлила, озирая остальных, потом снова обратила внимание на Аратана. — Ты уже проиграл битву с Готосом, он бросает в тебя доводы, а ты оправдываешь ими свое безумие. Это чувство станет привычным, как думаешь? Но ведь смерть ведет с нами такой же диалог.

От вздохнул. — Ох, пусть кто-нибудь перехватит Серегалов и тех деятельных Бегущих-за-Псами, что наверняка идут на наше сборище. Стреножьте и глашатая Форулканов, стяните узлами ее лодыжки, пусть лежит на хладных камнях. Высеките Жекков, пусть убираются с визгом. Я и сам не знаю, сколько еще выдержу. Эй, Варандас, отдай кувшин.

Они выпили. Они промолчали, и тишина затянулась. Когтистые пальцы отмечали течение времени.

— Он меня утомляет, — пробурчал наконец Варандас. — Поражение сделало меня тупым, слишком тупым, чтобы услышать его мудрость.

— С нами то же самое, — заверил От. — Готос проиграл. Возвеселитесь же все. — Он взглянул на стол и добавил. — Не хотите? Ладно.

Буррагаст встал первым, чуть пошатываясь. — Я вернусь к Худу, — сказал он, — и доложу о капитуляции соперника. Мы, друзья, выдержали первую атаку. — Он воздел пустой кубок. — Смотрите. Я забираю трофей, добычу войны.

Махнув рукой, он пошел прочь, сжимая оловянный кубок, словно тот был из золота и усыпан каменьями. Миг спустя Варандас последовал за ним.

Потирая осунувшееся лицо, От кивнул, как бы соглашаясь с некоей думой, и поднялся. — Готос, ты снова оказался слишком великолепным и невыносимым. Итак, я отступаю. Нет сомнений, Кория ждет в засаде — удивляться ли, что я бегу навстречу смерти?

Когда От вышел, синекожая — так и взиравшая неотрывно на Аратана — тоже встала. Поклонилась в сторону Готоса и сказала юноше: — Последняя война не должна стать для тебя первой, мальчик. Ты не понимаешь главного.

Он лишь молча покачал головой. Капитуляция души должна остаться тайной. Изо всех процветающих здесь клятв лишь эта казалась ему достойной верности.

Скривив лицо, он ушла.

Оставшись наедине с Готосом, Аратан подал голос. — Я ожидал хоть одного Азатеная. Они в лагере. Их немного. Держатся наособицу.

Пальцы выбивали ритм.

— Думаю, я хочу услышать ваши последние аргументы, — сказал Аратан, щурясь на Владыку Ненависти.

И тут же Готос резко встал, направившись к письменному столу под окованным инеем окном со свинцовой рамой. — Пусть не говорят, — шепнул он, — что я не приложил всех сил. Ну, Аратан, мне нужно больше чернил, а тебя ждет очередная кипа.

Аратан склонил голову в кажущемся смирении, а точнее — чтобы скрыть улыбку.

Трое синекожих воинов бросили вещи на землю около природной стены из валунов, на вершине одного из которых сидела Кория. Вглядываясь вниз и гадая, заметили ли ее, девушка изучала игру длинных, подобных жилам теней на мерзлом грунте. Женщины и мужчина разбивали себе стоянку, тени следовали за каждым шагом.

«Тени предают волю. Не следи за плотью, следи, как воля плывет подобно воде или чернилам. Хватит, чтобы заполнить тысячу пустых сосудов. Тысячи майхибов. Но ни одна тень не сдвинет камушек, не согнет сучок, не шевельнет лист. И сосуд, наполнившись, остается пустым. Вот урок воли».

Мужчина внизу принес небольшой железный очаг на четырех растопыренных ножках, поставил у стены. Вывалил тлеющие угли из корзины с крышкой на дно, начал добавлять куски какого-то камня, походившего на пемзу. Поднялось зеленое пламя, кончики языков блестели золотым и синим. Разлившееся тепло поразило Корию особой интенсивностью.

Ритм их речи казался странным, но слова были понятны. Эта деталь осталась в памяти как нечто необычное, требующее обдумывания. Но сейчас ей было довольно возможности улизнуть из укрепленного лагеря, сидеть и прислушиваться, став менее чем тенью.

Одна из женщин сказала: — Толпа на целый город.

Вторая, моложе и ниже ростом, раскладывала порции еды — сушеную рыбу и водоросли. Она пожала плечами: — Важно ли, куда нас вынесло? Я видела Хираса, плыл по волне с угрем во рту. Толстым, будто черный язык. У Хираса не было глаз, но язык не прекращал ворочаться.

— Кто-то сказал, здесь есть офицеры, — продолжала первая. — Командный шатер или даже здание. — Она качнула головой. — Наша капитан-самозванка ничего не рассказала, но у башни была краткая встреча.

— Какая разница, — заметил мужчина, отодвинувшись от слишком сильно раскалившихся камней в очаге. — Поражение несется по ветру, но ветер слабеет, едва ты покинешь алые воды. На этом берегу я не видел ничего, намекающего, что с нами было. — Он замялся. — Мы в безопасности.

— Остались перевернутые корабли, — сказала молодая женщина.

— Прилив их заберет, — заверил мужчина. — Пески тут на лигу длиной, не видно рифов и гибельных камней. — Кажется, он сердито посмотрел на женщин. — Теперь они годятся на одно — стать гробами.

Юная женщина фыркнула. — Слишком быстро ты забрал пламя, Кред, а с ним и Право Живых.

— Я быстрый и сообразительный, Стак, — отозвался Кред, беззаботно кивнув.

Старшая женщина подтащила к себе флягу. Свернула крышку, пошлепала ладонью по плескавшейся внутри воде. Закупорила вновь и сказала со вздохом: — Нужно вытянуть соль. Это проблема.

— Почему? — удивилась Стак. — Пусти кровь и дело сделано.

— Мы на суше, — бросила старшая. — Здесь есть лики магии, даже сильнее, чем в море. Почти все незнакомые. — Она огляделась, простерла руки. — Мы слишком слабы, чтобы заключать сделки.

— Хватит трусить, — не унималась Стак. — Нам нужна свежая вода.

Старшая скривилась и поглядела на Креда. — Что думаешь?

Кред пожал плечами. — Нам нужна вода, да и горсть соли не повредит. Для торговли. Бегущие-за-Псами из внутренних районов возьмут ее и дадут хорошее сырое мясо. Я, Брелла, сохранил угли живыми — мне еще не нужно встречаться со странными духами.

— А если придется?

— Нельзя спорить с необходимостью, Брелла. Урони немного крови, поглядим, кто придет.

Да, магия ныне проносится по лагерю. Тысячи путей, бесчисленные тайные обряды. Кажется, правила быстро множатся, создаются сложные схемы, предписания, и ни один ведун, ни одна ведьма не готовы с ними согласиться. Кория подозревала: ни один из ритуалов не имеет ни малейшего значения. Сила — темный посул, темнота обещает тайну. «Письмена на песке.

Но однажды песок станет камнем».

От объяснял насчет крови, незримых вихрей, что плывут по всем пределам. Безумство одинокого Азатеная по имени К'рул. Жертвоприношение глупого бога. Тоска и страдание Худа — ничто в сравнении с тем, что наслал на мир К'рул, но именно здесь, в нелепом лагере с тысячами незнакомцев, Кория начала ощущать происходящие столкновения.

«Смерть. Спина мира, повернутая к чуду жизни. Никакая магия не плывет в ее владения. Но колдовство собирается здесь, готовое выступить походом туда, где ему не место. Враг отсутствует, враг — отсутствие, но Худу это не важно.

От прав. Нет невозможных войн. Нет недостижимых побед. Нет непобедимых врагов. Назови врага своего, и он может пасть. Вызови его, и ему придется ответить. Здесь тоже магия, слишком ее много, слишком дикая, слишком неопределенная. На что она будет способна, попав в руки Худа? Джагута, отравленного горем?»

Она видела: Брелла вонзает кончик ножа в подушечку пальца левой руки. Черные капли. Непонятные потоки пронеслись мимо Кории, сгустились, незримо окружив морскую ведьму. Где-то вдалеке нечто огромное и древнее застонало, просыпаясь.

«Ох, это нехорошо».

Кория выпрямилась, встав на вершине валуна. В сторону проснувшегося. Что это? Едва разумное, помнящее древние чувства. Зуд. Жажда. Придя в движение, оно близилось.

Аратан приготовил чай, пользуясь одной из жаровен. Готос сидел за рабочим столом, но отодвинул кресло, чтобы вытянуть ноги. Опустил ладони на бедра. Ритм оборвался, пальцы его согнулись, словно готовясь что-то хватать. На лице сражались тени. Солнце уходило, свет отступал, будто умирающий шар задыхался, втягивая его в себя; тени плавали меж покинутых зданий, лились в дверь.

Приготовив две чаши, Аратан встал и принес одну Владыке.

— На стол, пожалуйста, — пророкотал Готос.

— Вы сторонились вина, — сказал Аратан, возвращаясь к своей жаровне. Хотел продолжить, но ничего не пришло на ум. Тогда он сменил тему. — Я полон слов, владыка, и все же могу думать лишь об отце. И крови Азатенаев во мне.

Готос пренебрежительно повел рукой: — Кровь не дает почета. Ты не мог выбирать семью, Аратан. Когда придет момент, по чести и по любви ты должен совершить выбор, встретить его взгляд и назвать другом.

— Другом? — Аратан на миг задумался и покачал головой: — Не вижу ничего, намекающего на нашу дружбу.

— Потому что ты не завершен, Аратан. А, ладно, преподам тебе весьма запоздавший урок. Я редко бываю красноречив, так что удели внимание. Не стану оспаривать остроту твоих суждений, или твои мысли, если ты решишься их предъявить. Среди родных мы находимся в привычной толпе, мы знаем, как каждый из них смотрит на нас, именно их манеры обтесали нас уже давно, в раннем детстве. Они и мы. Вот структуры определяющие, мешающие переменам. Да, ты мог найти друзей среди братьев и сестер, даже думать о тетке или о дяде как о друзьях. Но все это подделки. Семья — это собрание родных, и у всех сжаты кулаки. Нападай, обороняйся или просто стремись выгородить себе местечко в давке.

Аратан подумал, что слишком мало знает родню. Сводные сестры, как будто застрявшие в детстве — они мелькали в его жизни, словно порочные мысли. Отец, игнорировавший его почти всегда, а потом вытащивший в путешествие ради поиска подарков, в итоге же сделавший подарком самого Аратана.

Был ли другом Раскан? Ринт? А Ферен?

Помолчав, он хмыкнул и отозвался: — Вот лошади оказались верными.

Готос рассмеялся и схватил чашу. Принюхался, отпил и сказал: — Вот что такое дружба. Семья, которую выбираешь ты. Что-то даешь, притом свободно. Чем меньше ты утаиваешь, тем глубже дружба. Многие знают лишь отдаленные связи — вроде приятельства. Иные готовы обнять и незнакомца, едва тот улыбнется или кивнет. И тут и там ты видишь лики страха. Пес рычит на всякого, кто подошел близко. А другой пес ложится на спину и показывает горло, сдаваясь любому — умоляющие глаза, робкая повадка.

— Вы описываете крайности, владыка. Должны быть и другие, более здоровые связи.

— Я хотел сперва описать опасные связи, Аратан, чтобы ты начал отстраняться от прошлых опытов дружбы.

Аратан сказал со вздохом: — Опытов мне выпало мало, господин, и мне не хотелось бы, чтобы их осмеивали.

— Значит, лучше защищать иллюзии?

— Тепла достается так мало.

— Ты встретишь тех, что лучатся жизнью, ярко пылают. В их компании каково тебе будет? Порадуешься, что тебя назвали другом? Погреешься у их костра? Или, оправдываясь нуждой, попросту поглотишь их дары, как темнота пожирает свет, тепло и саму жизнь? Станешь скалистым островком, черным и уродливым, местом холодных пещер и разбросанных костей? Яркие волны не пригладят твоих берегов, нет — разобьются, взрываясь гневом, пеной и брызгами. А ты будешь пить водовороты, затягивать их в подземелья, в бездонные каверны.

Я описываю не преходящий каприз. Не временное настроение, внешними бедами вызванное. Нет, я описываю эту душу-остров, столь скучный и неприветливый, как место слишком ценное, чтобы его отдать, слишком прочное, чтобы от него отказаться. Остров, что я тебе показываю, эта особенная душа, есть бастион потребностей, пасть, умеющая лишь утолять вечный голод. Извращенная самость не узнает истинного друга, не приемлет искренней любви. Самость стоит одна, неприкосновенная как бог, но бог осажденный… навеки осажденный. — Готос подался вперед, всматриваясь в Аратана мерцающими глазами. — Странно, но те, что пылают ярко, зачастую влекутся к таким островкам, таким душам. Как друзья. Как любящие. Воображают, будто могут принести спасение, поделиться теплом и даже любовью. Видят контраст, видят в себе много такого, что стоит предложить несчастному спутнику, робкому и таящемуся, вызывающему лишь гнев и злость. Жизнь внутри кажется такой обширной! Такой привлекательной! Разумеется, можно поделиться! Тогда, давая — и давая снова — они ощущают удовлетворение, чувствуют себя важными персонами. На время.

Но это не честный обмен, хотя вначале может показаться таковым — ведь акт дарения рождает некий род эйфории, опьяняет щедростью, сулит радости заботы и родительской опеки. — Готос отпрянул и снова отпил из чаши. Сомкнул глаза. — Остров не меняется. Кости и трупы лежат повсюду среди руин.

Аратан облизнул пересохшие губы. — Ей бы не понравилось, — шепнул он.

Пожав плечами, Готос отвернул голову, как бы изучая ледяную дымку у окна. — Не знаю, о ком ты подумал. Найдя истинного друга, ты его узнаешь. В ваших отношениях могут возникнуть трудности, но при всём оно будет основано на взаимном уважении, на чести и благородстве даров. Тебе не нужны кулаки, чтобы выгородить личное пространство. Никто не прилепляется к твоей тени — даже если есть поводы презирать растущую тень и того, кто столь смело ее отбросил. Твоими чувствами не манипулируют ради холодного расчета или в слепой, неразумной горячке эмоций. Тебя слышат. Тебя учитывают. Тебе бросают вызов, делая тебя лучше. Эти путы не стесняют; тебя не принуждают испытать переживания слишком вредные и острые. Тебя не водят на веревке, не толкают, и твои дары — ум и очарование — не будут осквернены и дурно оценены. Аратан, однажды ты можешь назвать отца другом. Однако скажу тебе так: я верю, что он уже видит в тебе друга.

— По каким причинам вы так защищаете его, владыка?

— Я не защищаю Драконуса, Аратан. Я говорю в защиту будущего его сына. Как должно другу, если возникает необходимость.

Признание заставило Аратана замолкнуть. «Но он же Владыка Ненависти? Откуда же эти дары любви?»

Готос протянул руку, проводя растопыренными пальцами по инею на стекле она. — Идея ненависти, — сказал он, будто слыша мысли Аратана, — искажается с легкостью. Нужно спросить: что же он ненавидит? Радость? Надежду? Любовь? А может, ненавидит жестокость, в которой живут слишком многие, подлые мысли, буйство низких чувств, откровенную глупость, заставляющую цивилизации ползти шаг за шагом к саморазрушению? Аратан, ты здесь, так далеко от гражданской войны Тисте, и я этому рад. Как и, полагаю, твой отец.

Тени заполонили комнату, лишь странные полосы последнего света струились меж загородивших окно пальцев владыки.

Аратан выпил чай, найдя его необычайно сладким.

— Сделано, — вяло произнесла Брелла.

— Но кровь не остановилась, — заметил Кред и придвинулся.

— Знаю, — пробормотала она, кивая головой. — Слишком здесь много. Слишком много… пьют глубоко…

— Смотрите, валун! — зашипела Стак. — Он сочится водой!

Жар очага заставил поверхность камня шипеть, ведь по нему тихо ползли струйки. — Брелла! — закричал Кред, заключая ее в грубые объятия. — Стак, рви одежду, сделай бинты! Она истекает кровью!

Кория смотрела на них сверху, чувствуя духов, кружащихся у трех фигур. Они плыли в струях исторгнутой из камня воды, спеша к внезапной смерти в яростном тепле очага. Слышались предсмертные крики, словно умирали дети. Другие окружили Бреллу жадной толпой. Повернувшись, Кория оглядела лагерь, эту россыпь костров. Чудовищная эманация близилась — она замечала ее движение по затуманиванию языков пламени. Слышала далекие крики, когда наделенные обостренными чувствами — адепты — пытались уйти с ее пути.

Брелла была обречена. Как и духи огня, связанные с похожим на пемзу камнем в очаге и, вероятно, сам Кред. Ползущий к ним дух нес память о всемирных потопах, о холодных, лишенных света глубинах и сокрушающем давлении. О кипящих морях, о треснувшем, расколотом льде. Его глотку заполнили стертые во прах горы. Он полз. Он торопился, отчаянно желая вкусить кровь смертных.

«К'рул. Ты проклятый дурак. Мы ступили в волшебство, будучи невеждами. Вообразили, что мир желает отдаться нам, наполненный мелкими силами, готовый покоряться нашим нуждам. Мы опьянились восторгом, ища пресыщения, не думая, какие источники открываем — и кто их сторожит».

Лагерь закипел движением. Не имеющая видимых причин паника сдавила глотки, сжала груди, причиняя боль при каждом вдохе, каждом стоне. Она видела фигуры павших на колени, закрывших лица руками. Костры гасли, заглушенные нарастающим гнетом того, кого, похоже, могла видеть лишь она.

— О, хватит. — Кория простерла руки. «Узри этот сосуд, старик! Иди ко мне как краб, нашедший идеальную раковину. Я смогу тебя вместить. Я твой Майхиб, твой дом. Убежище. Логово. Что хочешь».

Она видела возникающую форму, призрачную, эфирную. Похож на червя, но плечи горбятся позади тупой незрячей головы. Руки были кривыми и толстыми, они уперлись в почву, словно лапы, и других конечностей не было — туловище змеилось, пропадая на отделении в земле. Пришелец вздыбился над целым лагерем, достаточно большой, чтобы устроить легкий завтрак из тысячи собравшихся душ.

«Сначала укрытие. А потом можешь поесть».

Голова поднялась, слепо шаря, но потом нечто в душе Кории ощутило: старик обратил на нее внимание. Скользнул вперед.

Майхиб. Сосуд, чтобы наполнять. Это ли ее задача в жизни? Стать смертельной ловушкой для каждой властной силы, каждого голодного дурака?

«Я помещу тебя внутрь себя. Это ведь проклятие любой женщины…»

Кто-то карабкался на спину валуна, но не было времени поглядеть, кто осмелился быть рядом в роковой миг. Левиафан близился, и она ощутила, как что-то внутри открывается, зияет, все шире…

— Глупая девчонка, — раздался голос рядом.

Вздрогнув, она повернулась к Оту. Джагут вытянул руку, словно отталкивая древнюю силу. И тут же изогнул руку ладонью вверх, раскрыл пальцы.

С пронзительным визгом левиафан ринулся, прыгая на них падающей башней.

Ветра заревели в черепе. Кория ощутила, как холодный мокрый камень бьет по коленям, но успела ослепнуть и оглохнуть; то, что зияло внутри, резко закрылось, звякнув как колокол.

Через мгновения внезапной дезориентации, скачка, она услышала журчание воды, тихое шипение пара над еще горячим боком валуна. Открыла глаза, чувствуя невероятную слабость. Рев стих, осталось лишь эхо, плывущее во внутренней пустоте. Левиафан исчез. — Что… что…

Протянув руку, От помог ей встать. — Я для этого тебя готовил? Вряд ли. Вот. — Он схватил ее правую руку и вложил в ладонь нечто маленькое, гладкое и жесткое. — Не сломай.

Потом От отошел, спускаясь по уступу камня, бормоча что-то под нос и махая руками — будто отгонял полчище незаданных вопросов.

Кория открыла ладонь и поглядела, что же держит.

«Желудь? Дурацкий желудь?»

Внизу Брелла кашляла, но вполне энергично. Потом Стак сказала слегка ошеломленным тоном: — А пить теперь можно?

Варандас пристроился в шаг Оту, когда тот вернулся с осыпи, и они двинулись к шатру Худа. Буррагаст шел сзади.

— Она полна амбиций, твоя девица-Тисте, — начал Варандас.

— Юность жадна, юность жаждет, однажды она выпьет все старое, — отозвался От. — Это бесстрашие мы наблюдаем, забавляясь, но и терзаясь завистью. Она стала еще и чувствительной — думаю, она увидела ту тварь, ее истинное лицо.

— И все же, — буркнул сзади Буррагаст, — пригласила ее. Глупо. Рискованно. Опасно. Надеюсь, капитан, ее не будет с нами в походе.

— Я жду Азатеная, который примет над ней опеку, — отвечал От.

— Им нет дела до заложников, — возразил Варандас. — И до одаренных детей. Не могу вспомнить ни одного Азатеная, который согласится тебе помочь.

Они миновали воинов, небольшие отдельные лагеря. Внезапное явление оглушающей силы оставило всех потрясенными, смущенными, злыми. Возникали громкие споры, звучали горькие обвинения — мужчины и женщины негодовали на своих ведунов. Озаренные кострами лица поворачивались к тройке Джагутов, но никто не окликнул проходящих мимо. Над головами блестели зимние звезды, обсыпавшие небеса, будто еще одно сердитое войско.

Услышав мнение Варандаса, От пожал плечами. — Тогда Бегущего, если Азатенаи ее не заберут.

— Пошли ее домой, — посоветовал Буррагаст. — Тебе всегда не везло с питомцами. Особенно из других народов.

От скривился. — Я предупреждал Раэста. К тому же он не счел обидной гробницу, что я построил для проклятого кота. Но моя Тисте — не питомец.

Буррагаст хмыкнул: — Тогда кто?

— Оружие.

Варандас вздохнул: — Ты бросаешь оружие на поле, приглашая любого подобрать. Кажется… безответственным.

— Да, — согласился От. — Кажется, правда?

Шатер Худа был небольшим, как раз для одного обитателя, особенно если тот в основном там спит. Его поставили на фундаменте древней, давно утерявшей стены башни. Остатки основания лежали неровным кругом, немногие большие блоки стали служить сиденьями, подле них разжигали костры. Закутавшись на холоде, Худ сидел в стороне от всех.

— Худ! — крикнул Буррагаст. — Пришли твои самозваные офицеры! Железные хребты, стальная решимость, руки дрожат в нетерпении отдать резкий салют. И так далее. Что скажешь?

— Ну, будет, Буррагаст, — громко сказал Варандас. — В твоем приветствии звучит неподобающий вызов. Возлюбленный Худ, Владыка Горя, умоляю — не дай ему пробудить тебя к жизни. Эта драма может убить нас всех.

— Они всего лишь увязались за мной, — пояснил От, садясь напротив Худа. — Эти двое хуже собак. Ну, совсем недавно я нашел их на западном берегу. Валялись в гнилой рыбе. Наверное, чтобы улучшить запах.

— Ха, — сказал Варандас. — И что это был бы за запах?

— Сложный, уверен я, — допустил От, удобнее усаживаясь на плиту. — С оттенками презрения и насмешки. Ароматами злобы и предвкушений, кои охватывают сухой сук при виде бесноватого дурака внизу. И вонью унылого терпения. Печали уже прогоркшей, ведь нет ни врага, ни возможности отмстить. И, наконец, струйкой зависти…

— Зависти! — фыркнул Буррагаст. — Глупец вздымает персональную боль, чтобы терзать нас всех!

— Глупец готов встать за нас и вместо нас против самого неумолимого из врагов. Если мы присоединились к нему, это говорит о нашей честности. В душах наших слышен вопль против преграды. Зависть, сказал я? Мы видим чужую храбрость, лишившись своей. Я пойду следом за волной, как и ты, Буррагаст. И ты, Варандас. И Гатрас, и Сенад. Сувелас и Болирий тоже. Мы дерзновенные и презренные Джагуты, мы заблудились в грядущем — но всё же мы здесь.

Сделав рукой полный смутного сожаления жест, Варандас присел на корточки у костра. — Ба, от огня не исходит жара. Худ, тебе лучше помогла бы обычая лампа. Или один из Пламяхранителей, что лелеют тепло. Это пламя холодно.

— Иллюзия, — заявил От. — У света есть противоположность, так и у тепла. Мы отгоняем темноту лишь по привычке, и давно ли нас тревожило ледяное дыхание?

От кивнул. — И я о том. Костер и бросаемый им свет — не реальны. Как и положение главнокомандующего — не реально и не важно. Худ провозгласил клятву. Она требовала ответа? Мы собрались, будто призванные? Явно это сделал не наш Владыка Горя. Скорее, природа самого предприятия. Один из Джагутов подал голос, но чувство его было услышано всеми… ну, то есть нами.

Буррагаст тихо зарычал. — Как же командовать армией? Какими средствами ее организовывать?

Вместо ответа От пожал плечами. — Нужен ли нам стяг? А приказ выступать? Какой дисциплины ты желаешь, Буррагаст, учитывая сущность врага? Пора высылать разведчиков, отыскивая страшные границы — хотя, правду говоря, они находятся в наших умах меж пониманием себя и забвением?

— Так мы должны сидеть здесь, разлагаясь и пачкая землю вокруг, пока эпохи не проползут мимо, похищая души одну за другой? Ты называешь это войной?

— Я называю войной ВСЁ.

— Капитан, — вмешался Варандас, — ты водил полчища, видел поля брани. В прошлом познал лишения, жестокие игры необходимости. Завоевал престол, только чтобы бросить его. Стоял, торжествуя, среди павших, на груде тел, только чтобы наутро склониться в капитуляции. В победе ты потерял всё, поражением завоевал личную свободу. Среди всех, кто мог бы пойти с Худом, я меньше всего ожидал увидеть тебя.

— Ах ты Варандас, старая баба. Именно в самом проклятии моего воинского прошлого скрыт ответ. Для воина война — что для пьяницы пойло. Мы жаждем бесконечно, ища онемения в прошлых ужасах, но каждый раз путь вперед шепчет о райских кущах. Но ни один солдат не глуп настолько, чтобы поверить. Это бесчувствия мы ищем, неуязвимости перед лишениями, перед зверствами. Единственная чистота в раю, в который мы готовы войти — обещанная им безвременность. — Он покачал головой. — Берегитесь алчных амбиций старых вояк — наша жажда творит политику, чтобы мы снова и снова пили из лужи бесчинств.

Буррагаст раздраженно хлопнул себя по бедру и обернулся к Худу. — Изрони хоть одно слово, прошу. Долго ли нам ждать? Эдак я увижу твоего врага!

Худ поднял взор, долгий миг всматриваясь в Буррагаста, и в сидящего на корточках Варандаса, и в Ота, что был напротив. — Если вы пришли сюда, — начал он. — Если вы готовы идти…

— Не могу решиться, — сказал Буррагаст. — Возможно, никто из нас не может. Война уже идет в наших умах. Если победит здравый смысл, ты останешься один.

Худ улыбнулся без особого веселья. — Если так, Буррагаст, я буду лелеять этот огонь.

— Иллюзию огня — иллюзию самой жизни!

— Именно.

— Тогда… — Буррагаст посмотрел на остальных, — что ты хочешь сказать? Что уже умер?

Худ протянул руки, вложив в трепещущее пламя.

— Так чего ты ждешь?

От хмыкнул. — Конца внутренних наших битв, Буррагаст, вот чего ждет Худ — если вообще ждет чего-то. Посмотрите в себя, друзья, и возьмитесь за оружие. Начните нынешней ночью борьбу с разумом. Среди пепла отыщем мы триумф. В отчаянии найдем место, из коего начнем поход.

Варандас сел на холодную почву, опираясь руками за спиной, вытянув ноги до камней очага. И вздохнул. — Предвижу мало вызовов в твоей войне, От. Тысячу раз за ночь я сражаю здравый смысл… но нет, теперь вижу. Мы, Джагуты, должны стать вожаками. Мы, сплошь ветераны. Одетые в настойчивость, вооруженные упрямством, в строю злопамятства — нам нет равных!

В кратком молчании они услышали шорох тяжелых сапог. Шаги близились. От повернулся и увидел два десятка Тел Акаев. — Ну, Худ, погляди, кого принесла ночь. Гнусных Серегалов!

Воины, отрекшиеся от родственных уз, презревшие мир, обнажавшие клинки в бесчисленных чужих войнах, эти Тел Акаи казались рассудку Ота проклятием всего их племени. Но сильней всего Серегалов презирали сами сородичи. «Они сразили свой юмор, дураки — и глядите, какими стали ничтожествами!»

Ведущий Серегал (никто, как и сам От, не знал их имен, отданных ради какой-то тайной цели) встал перед камнями вокруг лагеря Худа. Огромный, тяжелый, в побитых доспехах, опершийся на длинную секиру с двойным лезвием, командир Серегалов осклабился сквозь неопрятную мешанину волос, усов и бороды. — Худ! Серегалы возглавят авангард, не нам глотать пыль малых тварей. Мы поднимем славное знамя ради достойной причины. Сразим смерть! С победой мы вернемся в царство живых, навеки покончив с умиранием!

Варандас, прищурившись на Тел Акая, наморщил лоб. — Впечатляющая и отлично приготовленная речь, сир. Но ты описываешь мир перенаселенный.

Воин заморгал. — Да это желанное будущее, Джагут! Подумай о войнах, которые мы поведем, о множестве битв ради земли, богатства, безопасности!

— Бесполезных битвах, сказал бы я. Ведь враг не будет умирать.

— И бесполезных богатствах, — добавил От, — ведь ты скопишь так много, что не сможешь унести.

— Безопасность — лишь иллюзия, — вставил Буррагаст. — Она продержится до следующего набега беснующихся врагов.

— А земля… — сказал Варандас. — Я вижу океан багровой грязи, знамена столкнувшиеся, падающие, тонущие. Никто не умирает, нет места живым — да, твое будущее, Серегал, делает смерть райскими кущами. Кто же восстанет, возгласив войну против жизни?

— Это круговорот борьбы, — заметил От, кивнув Варандасу. — Нам точно нужен храбрый авангард. — Он перевел взгляд на Серегала. — Будь уверен, сир, именно вы поведете армию. По благословению не одного Худа, но избранных офицеров, которых видишь перед собой.

Главный Серегал мрачно поглядел на Ота. — Капитан. Я слышал, что ты… Мы сражались с тобой, не правда ли?

— Раз или два.

— Мы побеждали, то один, то другой.

— Более разумно было бы сказать: мы разделили между собой взаимные победы.

Тел Акай крякнул и отвернулся, жестом подав знак своему отряду; Серегалы ушли в темноту, лязгая оружием.

— Правильно сделал, Худ, что их выпроводил, — сказал Варандас. — Но я хочу увидеть вашу встречу с Готосом, лицом к лицу. Ах, эта ссора собьет звезды с небес.

От покачал головой. — Ты мечтаешь о чепухе, друг. Что же должен сказать Владыка Ненависти Владыке Горя, или наоборот? Если они не познали друг друга глубже грубых словес, то не заслуживают пышных титулов.

Худ удивил их, встав на ноги. Натягивая капюшон на осунувшееся лицо, он вяло махнул рукой в сторону костра. — Не забывайте о пламени, ладно?

— Значит, время? — спросил Буррагаст.

Худ помедлил. — Не ко мне вопрос.

Они следили, как он уходит на юг, к развалинам Омтозе Феллака.

— Не вижу пользы помнить пламя, — пробурчал Варандас.

Через мгновение все трое захохотали. Звук прозвенел по темному лагерю и долго не хотел утихать.

Конечно, в лагере были Тел Акаи, Форулканы, Жекки и Джеларканы, синекожие народы из-за моря и даже Тисте, но Бегущие-за-Псами далеко превосходили всех числом. Кория бродила меж небольших костров, среди низких покатых хижин, прикрывавших ямы в плотной глине. Женщины целыми днями обтачивали кремни на плоских камнях. Даже ночью не все спали под мехами, многие встали в дозор, когда глаза беспокойно открыты, когда мысли растревожены и курятся угольки полузабытых грез.

Она ощущала взгляды, проходя мимо, но считала, что вряд ли они долго будут помнить о ней. Просто смотрят, словно животные. Ночь — как особый мир, дозор — самое надежное убежище. Она подумала о Харкенасе, представив город преображенным. Лишенный света, он, должно быть, погрузился в вечное созерцание, любой житель отстранен, отделен от мирских забот.

Поэты спотыкаются о новые вопросы, нежданные вопросы. Задать их означает разбить мироздание, так что никто не дерзает потревожить тьму. Она думала о музыкантах, сидящих в одиночестве, легкие пальцы на струнах, мозолистые кончики ощупывают тугие жилы, ища путь вперед, ища песнь для окружившего их небытия. Любая нота, сыгранная или спетая, повиснет наособицу, не давая утешительного ответа, не рождая мелодию. Спрашивая, вечно спрашивая «Что потом?»

Ее разуму Харкенас представился монументом ночной страже: задумчивым, отрешенным. Она видела башни и особняки, террасы кварталов и мосты — ставшие миниатюрными, ставшие местом для игры в куклы. Одежды смялись, краски смыты, усталые позы; можно поглядеть на них — всех и каждую куклу — и не удостоить мгновенной мысли.

«Видите кружки ртов, немигающие глаза? Стоят неподвижно, расставленные неведомой рукой. В ожидании драмы.

Будь я их богом, оставила бы так. Навсегда.

О, что за жестокий отрезок ночи! Воображаю бога беззаботного, бога равнодушного. Столкнуться с пренебрежением отца, матери, брата или сестры, или даже сына — не то же самое, что испытать пренебрежение бога. Так что лучшая из судеб застыть навеки, вне времени, сохранив скромные амбиции кукол. Застыть памятью, изолированной и никуда не ведущей. Вот сцена, от которой задрожат сочинители. От которой стыдливо отвернутся скульпторы. Дыхание втянутое и вечно ожидающее песни.

Иные вопросы не следует задавать. Иначе мгновение застынет вечностью на грани ответа, который не придет никогда».

Премудрый Град Харкенас ныне принадлежит ночи, темноте. Его поэты спотыкаются о невидимые слова. Скульпторы наталкиваются на бесформенные глыбы. Певцы терзают трелями коридоры, ища отзвука, танцоры жаждут последнего уверенного шага. А обычные горожане ждут зари, что не придет никогда, и пусть падают живописцы, скорчившись черными гнилыми листьями.

Она вдруг осознала, что кто-то тихо шагает рядом — заблудившись в раздумьях, даже не заметила, давно ли незнакомец стал ей спутником. Глянула украдкой, увидев юного Бегущего, светлые рыжеватые волосы, плащ из шкур — узких продольно сшитых полос кожи всех цветов, блестящих и таких длинных, что хвосты волочатся по земле. Красные круги охры на светло-серых или голубых глазах, на щеках нарисовано по слезе, подбородок зарос золотистой щетиной.

Он был довольно привлекателен на дикарский манер. Но внимание ее поймала скорее добрая улыбка на полных губах. — Что тебя так забавляет?

Вместо ответа он сделал серию жестов.

Кория пожала плечами. — Не понимаю ваши способы разговора без слов. Прошу, и петь не начинай. Песен я тоже не понимаю, и когда два голоса исходят из одного рта… ну, меня это раздражает.

— Я улыбался тебе, — сказал юноша, — от восхищения.

— О, — протянула она. Дальше они шли молча. «Проклятие, Кория, придумай хоть что!» — Почему ты здесь? То есть зачем пришел? Ты специально нарисовал слезы на щеках? Надеешься кого-то найти? Мертвого? Мечтаешь вернуть его или ее назад?

Нерешительно он поднял руку и коснулся красной слезы. — Назад? Никакого «назад». Она не уходила.

— Кто? Супруга? Ты кажешься слишком молодым для брака, даже среди Бегущих. Умерла в родах, как и слишком многие? Мне жаль. Но Худ не подарит тебе спасения. Его армия никуда не идет. Всё бесполезно.

— Я заставил тебя нервничать, — сказал он, отдаляясь.

— Еще бы, если ты не отвечаешь ни на один треклятый вопрос!

Предплечья его были покрыты веснушками (почему-то ее это восхитило), когда он говорил, руки двигались, будто пытаясь схватить слова. — Слишком много вопросов. Я несу горе матери по утраченной сестре. Близняшке. Я стараюсь позаботиться о ней, отсюда и путешествие. Мертвая сестра матери говорит с ней — даже я слышал, кричала мне в ухо, будила ночью.

— Мертвая женщина говорит, да ну? Ну и что она может сказать?

— Джагут и его клятва. Их нужно услышать.

— Не хватает того, что живые хотят вернуть мертвых — теперь и мертвецы хотят вернуться. Почему души чувствуют одиночество, если они одиночки по своей сути? Смертная плоть столь драгоценна? Не хотелось ли тебе скорее сбежать из нее, уплыть в небо? Танцевать средь звезд, не чувствуя боли, холода — не в том ли совершенная свобода? Кто захотел бы вернуться оттуда?

— Теперь я тебя рассердил.

— Не ты. Ну, ты, но не лично. Просто я не могу понять любого из вас.

— Ты Тисте.

Кория кивнула. Они пришли на самый край лагеря, дальше была равнина рассыпанных камней, отесанных, но сломанных или съеденных временем. Постепенно исчезающие останки города. — Заложница Джагута. Капитана Ота. Дряхлого Ничтожества. Владыки Загадок, болезненно стонущего от воображаемых болезней. Он сделал из меня Майхиб — стукни, и я гулко зазвеню.

Глаза юнца широко раскрылись, жадно ее разглядывая. — Ляг со мной, — попросил он.

— Чего? Нет. То есть… Как тебя зовут, кстати?

— Ифайле. На нашем языке это означает «Падающий с Неба».

Она нахмурила лоб. — Наверно, ночью, когда ты родился, что-то упало с неба?

— Нет. Я упал с неба.

— Ну нет. Ты выпал между ног матери.

— Да, и так тоже.

Она отвела глаза от его настойчивого и недвусмысленного взгляда, осмотрела равнину. Серебрясь инеем под светом звезд, та тянулась на юго-восток, пропадая из вида. — Вам не стоило идти за Джагутами. Они не боги. И даже не мудрецы.

— Мы не поклоняемся Худу, — возразил Ифайле. — Но склоняемся перед его посулом.

— Он не выполнит обещаний, — резко сказала Кория. — Смерть не такова, чтобы ее можно было схватить. Ты не можешь… придушить ее, как бы ни хотелось. Обещание Худа было… ну, скажем, метафорой. Нельзя было принимать его буквально. О, послушайте меня — пытаюсь объяснить поэтические тонкости Бегущему-за-Псами. Давно ты ходишь за мной?

Он улыбнулся. — Я не хожу за тобой, Кория.

— Значит, из земли выскочил?

— Нет, упал с неба.

Когда она двинулась обратно в покинутый Омтозе Феллак, Ифайле не пошел следом. Не то чтобы она хотела — хотя увидеть лицо Аратана было бы весьма приятно — но его отсутствие показалось внезапным, словно она сделала что-то, заставившее его потерять интерес. Мысль рассердила ее, испортила настроение.

Кория вытащила желудь, изучила, пытаясь ощутить скрытую внутри силу. Ничего. Просто желудь, насколько она могла судить. Выколдованный на безлесной равнине. «Не сломай его, сказал От».

Она подходила к Башне Ненависти. Аратан, должно быть, спит. Одна мысль вызвала разочарование. «Это же дозор… Почти. Он должен быль наготове. У окна, глядя на Худово море мерцающих звезд, гадать, куда я подевалась. С кем могу быть.

А я люблюсь с каким-то Бегущим-за-Псами, снежные глаза и веснушки на руках. Если Ифайле правда хотел возлечь со мной, пошел бы следом. В городе полно пустых комнат. От него даже приятно пахло, если вспомнить.

Приглашение было дразнилкой. Хорошо, что я увидела и откровенно явила потрясение. Отвращение. В той улыбке была насмешка, не восторг. Потому я и взвилась. Аратан не лучше. Подарок Готосу. Только теперь он уходит. С Худом, и зачем? Лишь ради сантиментов, побега в невозможное, мечты, захватывающей каждую романтическую, потерянную душу.

Поглядите на них всех!

Смерть будет охотиться за мной. Выслеживать целые… ну, не знаю, века. И даже тогда я оставлю ее… неудовлетворенной.

Упал с неба, говоришь? С пятнами солнечного света на руках. Я видела. Как чудно».

Обеспокоенный, но не желающий покинуть Готоса и вернуться в общее с Корией жилище, Аратан сидел у одной из гаснущих жаровней, совсем близко, и уже благодарил ее за тепло. Может, она лежит — думал он — готовая вновь нападать, терзать его юношеский романтизм. А ему мало чем удастся защитить свою позицию.

Но рассвет уже близок. Зима, решил он, опасный зверь — делает пещеры, норы и сумрачные палаты слишком привлекательными, а там долгие раздумья тянут руки над гаснущими углями. Внешний мир и так достаточно бледен, а теперь и время года напоминает о потерях, о том, что лежит в месяцах пути. И все же он решил выйти днем в лагерь или еще раз прогуляться по руинам заброшенного Омтозе Феллака, чтобы мысли развились ковром под холодным беспощадным светом зимы.

Холод и ясный свет оттенят воспоминания о потерях, о брошенном сердце. Оказывается, оно не осталось позади, он ощущает лязг цепей, кои тащит за собой, любуется на блеск железных колец, на следы в снегу, на оторочку инея.

Он решил в унынии, что любовь дается один раз. Нет сомнений, как и намекал Готос, что масса чувств маскируется под любовь, но на деле оказывается чем-то меньшим: осторожной склонностью, влечением, симпатией и, будучи разоблаченными, являют хрупкую иллюзорность. Весьма вероятно, что Ферен держала его в таком состоянии, любовь ее была лишь слабо замаскированной потребностью и, получив желанного ребенка, она легко рассталась с ребенком, с которым делила меховую постель. Суровое суждение. Нужно принять собственную неспособность осознать творящееся, понять, что ты на самом деле слишком юн и наивен. А готовность признать себя обманутым вовсе не помогает избавиться от неприязни к отцу.

Не удивительно, что Драконус знал Готоса, что их соединяет нечто вроде дружбы. Старики ценят разделенную на двоих мудрость, словно укрываются одним ветхим одеялом в долгую ветреную ночь. И склонны уделить потрепанный уголок юнцам, если те готовы. Но это лишь еще один груз для юной души, еще одна вещь, ускользающая из рук, вырванная неловким рывком. Он не готов держаться за то, чего не заслужил.

Все размышления не помогали облегчить единственную печаль. Любовь к Ферен была для него единственным настоящим чувством, крепкими цепями. Лишь эту истину он заслужил, но каждый кусочек мудрости, сколовшийся и упавший, как ржавчина с гремящих оков, горчил в сердце.

Оловянная чаша ударилась о колено, заставив Аратана вздрогнуть; чаша зазвенела о пол, катясь под ноги, и Аратан сверкнул глазами на Готоса.

— Еще чая, — сказал Владыка Ненависти, сидевший в кресле у стола.

Аратан вскочил.

— И поменьше тревоги, — добавил Готос. — Поспеши бежать от уверенности, Аратан, чтобы поскорее впасть в наше проверенное временем бездумное незнание. Я в искушении проклясть тебя, словно в детской сказке, заставить спать сотни лет, будто пыль собирая полезные откровения.

Аратан поставил горшок на угли. — Например, господин?

— Мешок юности почти пуст, так что вам любое приобретение кажется чем-то громадным. Громоздким, тяжелым, неуклюжим. Но постепенно мешок наполняется без меры — им так кажется, хотя поглядев со стороны, увидишь только тощий кошелек, жалко болтающийся на поясе.

— Вы насмехаетесь над моими ранами.

— Приятно жало моей насмешки, не так ли? Я еще увижу рану жгучую и вздутую, горящую и черную от гнили, пока не отвалятся ноги и руки. О, призови Бездну и надейся, что она достаточно широка, чтобы вместить тысячу твоих гневных светил. Но если насмешки язвят столь легко…

— Простите, владыка, — прервал его Аратан. — Боюсь, старая заварка в горшке покажется вам горькой. Не подсластить ли чай?

— Думаешь, молчание твое не вопиет, будто полчище проснувшихся на заре пьяных бардов? — Готос махнул рукой. — Чем старее листья, тем тоньше вкус. Но толика меда не повредит.

— Не От ли сказал, что клыки с возрастом становятся сладкими?

— Скорее похоже на Варандаса, — буркнул Готос. — Глупец гадит крикливыми младенцами при виде одинокого цветка, пробившегося меж камней. Ради Варандаса я приглашу тебя и его на следующую сентиментальную ночь, можешь выбрать любую. Но должен предупредить: что начнется вежливым обменом болями ваших разбитых сердец, быстро станет яростным соревнованием в трагичности. Снарядись для битвы, в которой опаснее всего раны прошлого. Поутру пришлю кого-нибудь прибрать за вами.

Аратан налил чай, бросив катышек густого меда. — Был конюший в имении моего отца, он делал «леденцы» из камня и жевал. Все зубы испортил. — Он прошел и поставил чашу на стол.

Готос хмыкнул: — Привычка, возникающая, когда дитя слишком рано забирают от материнской груди. Остаток дней проводит, сося чего-нибудь, что угодно, всё что попало. Среди Бегущих есть такие, что проникают в стадо, на которое охотятся, и сосут вымя. Они тоже без зубов.

— И никого там не затаптывают?

— Одержимость приемлет риск, Аратан.

Аратан стоял, всматриваясь во Владыку Ненависти. — Воображаю, нечто вроде вашей «Глупости» тоже сулит немалый риск, владыка. Как вам удается обходить опасные ловушки?

— Само по себе самоубийство не требует особой одержимости, — сказал Готос, принимая чашу. — Мои навязчивые идеи совсем особенные, и довольно скромные. Всего лишь хочу довести ее до совершенства.

— И когда, господин? Когда вы наконец ее окончите?

— Вот и доказательство, что я не одержим, — ответил Джагут, — ибо мной движет лишь простое любопытство. Да, что случится, когда я ее окончу? Будь уверен, я найду способ дать тебе знать о наступлении нужного дня.

— Не готов сказать, что жду этого дня… так что не обманывайтесь.

— Ах, — сказал Готос, выпив чай, — не я ли предупреждал тебя, что старые листья несут самый тонкий аромат? Ты пересластил, Аратан, это свойство всех юных.

Аратан обернулся на звук и увидел на пороге Худа. Джагут в капюшоне краткий миг задержал на нем взгляд и шагнул внутрь. — Чую гадкий чай, что ты так хвалишь, Готос.

— Должным образом состаренный, как нужно. Аратан, налей ему чашку, пусть утопит горести. Сделай послаще.

— Я отчаялся, — заявил Худ, выбирая кресло.

— Да, такова твоя история.

— Нет, надутый козел. Дни и ночи я в осаде. Одни вопросы, я уже пылаю жаждой смерти. Вообрази: глупцы требуют организации! Прагматические нужды! Поставки телег, провиант и повара!

— Разве не говорят, что армии водит желудок?

— Армии водит понос, Готос. Тут никакого прокорма не хватит.

— Я тоже в осаде, Худ, — сказал Владыка Ненависти, — и виновен ты. Сегодня твои офицеры спутали мне полуденный отдых, чему свидетелем Аратан. Да, как я и страшился, ты стал причиной не только своих печалей…

— Причиной печалей был не я, — зарычал Худ.

— Да, — подтвердил Готос. — Но ты неподобающе ответил на трагедию. Что до меня… — он помедлил, поднимая чашу, будто мог сквозь оловянный сплав восхититься оттенком чая, — я отправился бы на охоту за Азатенаем, тем, на чьих руках кровь. Трагедия замерзла, словно пруд, и нет возможности для уверенного шага. А вот месть может заставить молчать любую армию, на тот мрачный зубоскрипящий манер, что нам с тобой знаком слишком хорошо.

Худ хмыкнул: — Сопротивление невиновных Азатенаев даст отличные поводы для любой мести.

— Едва ли. Они почти столь же бестолковы, как мы. Не жди ничего особенного, даже декларативных… ох, чего же? Порицаний? Решительного неодобрения? Недовольных гримас?

— Я очистился от жажды мести, — заявил Худ. — Я пуст как бронзовая урна.

— Так я и буду о тебе думать, Худ. Как о бронзовой урне.

— А думая о тебе, Готос, я вижу книгу без итога, сказку без конца, решимость без действия. Думаю, ты познал толк в бестолковости.

— Может быть. — Готос откинулся в кресле. — Тут все зависит от того, кто кого переживет.

— Неужели?

— Возможно. Просто мысль, хотя, может быть, ценная.

Глаза Худа устремились на Аратана, который снова сел у последней жаровни. Джагут сказал: — Этого, Готос, я отошлю тебе. Прежде чем мы пересечем порог, из-за которого нет возврата.

— Так и думал, — вздохнул Готос.

— А может, совсем наоборот?

— Нет. То есть, я думал, что ты так сделаешь. Пошлешь назад, если не сюда, так куда-то еще. Только не туда.

Аратан кашлянул. — Вижу, ни один из вас не думает, что я могу решить сам?

Худ глянул на Готоса. — Щенок говорящий?

— Некое подобие речи имеет, да. Хотя не в том самая привлекательная его черта.

Аратан продолжал: — Я скажу что должен, лорд Худ, когда придет время — когда мы достигнем вашего порога. И вы меня выслушаете, сир, и не будете возражать против продолжения общего пути.

— Не буду?

— Нет, сир, когда услышите мои слова.

— Он понимает наш стиль, ясное дело, — сказал Готос Худу. — Хотя еще молод и так далее.

— Ах да. Конечно. Прости что забыл.

Худ откинулся на спинку кресла и вытянул ноги в позе, подражающей Готосу.

Аратан смотрел на обоих.

Через миг Готос начал постукивать по ручкам кресла. Аратан видел, что Худ готов заснуть.

Не имеющий дочерей мужчина, размышляла наблюдавшая за командиром Шаренас Анкаду, мало что знает об изяществе. Вета Урусандер стоял лицом к югу, спиной к внешней стене крепости; за ним куча мусора с кухни создала на камнях стены треугольное пятно. Сапоги его зарылись в гниющие отходы. Розовые косточки, черные гнилые клубни, битые черепки, кожура и прогоркшее сало. Пусть теперь даже днем стоит леденящий холод — пар поднимался над грудой, будто дымок над тайным пожаром торфа. Да, вот образ плодородия, решила она, хотя и совсем непривлекательный.

За время ее отсутствия список убиенных вырос. Забавно, ведь война даже не объявлена. Она не сводила с командующего глаз, гадая, знает ли его вообще. Ощущая ломоту в спине после долгой скачки, стояла в отдалении — одежда запачкана грязью, руки онемели, ведь пот пропитал тонкие кожаные перчатки.

Зима — сезон изолированности. Миры замыкаются, скучиваясь. Оказавшись в тесном плену, в окружении запретного холода, среди мерзлых земель, можно стать одержимым грядущими временами, вести жаркие речи, превращая весну в обещание огня. Она далеко заехала, изучая положение дел в королевстве, скакала сквозь блеклые пустоши, выгоревшие леса, огибала серебряные от льда и снега холмы. И, как всё, приходящее с зимней стужей, ее редко когда привечали радостью. Не всегда нужны ледяные торосы перед вратами крепостей, чтобы создать одиночество; зимняя изоляция исходит скорее от разума, нежели от мира внешнего.

Живописец ухмыльнулся бы, видя представшую ей картину. Тот суровый, превосходный портретист, что видит лишь нужное. Сложность чаще всего ведет к смущению, а ясный ум наделяет даром простоты. Но задняя сторона крепости сама по себе горька, шепча о приземленных истинах. Ворота, строгие линии и высота фасада служат показухе, возвышая титулованное меньшинство, вопия о привилегиях и богатствах. Конечно, фасад встает перед постройками города. Так гобелен скрывает ветхую стену.

«Да, всё как у мужчин и женщин: здания гадят через дырки на задах».

Мысль эта заставила вспомнить о Хунне Раале и его улыбке, той, что приберегаема для ничтожных визитеров. Знания становятся сокровищами, а мужчина, возглавивший Легион во всем, кроме официального звания, стал жаднее всякого тирана. Еще хуже: в нем есть еще что-то, некая эманация, не только винный дух и кислый пот. Шаренас гадала, одна ли она заметила перемену. Возможно, она просто была вдалеке слишком долго.

«Слишком надолго и слишком не вовремя я уехала. Мы разделились, Кагемендра Тулас. Кажется, так давно. Ты успел найти нареченную? Задрожал или стоял храбро, как тебе и следует? Кагемендра, я вернулась в Нерет Сорр, и я скучаю по тебе».

Когда Урусандер наконец перевел на нее взор, она заметила в нем удивление. — Капитан! Не знал, что ты вернулась.

— Только что прибыла, сир.

Она внимательно смотрела на него. Как привидение. Облачен в зимнюю кожу, белую и смутно-прозрачную, словно в ледяные доспехи. Лицо казалось резким в тусклом свете. Преображение до сих пор пугало ее. «Верховная жрица Синтара называет это чистотой. Но я вижу сезон замерзших мыслей, убеждений и веры. Нас зовут в сон, мы всё глубже затягиваемся в мир крайностей, и сердца наши под замком.

Свет не сулит сочувствия. Он не тот, кого я знала прежде».

Урусандер сказал: — Прошу, уверь меня, что Торас Редоне мыслит разумно. Не хочу увидеть повторение безумной атаки лорда Ренда, ведь мы остаемся здесь, ища мира.

Он запнулся, и она отлично понимала почему. Урусандер никогда не мечтал о командовании, был слишком резок для придворной политики, чувствовал себя неуютно в присутствии господ из Великих Домов, не разбирался в сплетениях двусмысленных интриг. Не слыл красноречивым. Но сейчас и здесь выбора почти не было.

— Не так должно было быть, — говорил лорд. — Если я не двигался, то не без причин. Если я решил воздержаться от суждений, то по здравом размышлении. Шаренас, мы уже не те, что раньше. — Он указал на свое лицо, всмотрелся в повисшие перед глазами бледные руки. — Я не про это. Верховная жрица придает слишком много значения внешнему. Нет, нас поразило — всех нас — некое смущение, сам наш дух спотыкается, вдруг заблудившись. — Глаза его сузились. — А разве не сулило это совсем противоположное? Не было знаками веры? — Он оглянулся на нее. — Но я не совсем изменился. Она может звать меня Отцом Светом, а мне ее слова кажутся ударом в грудь.

Он покачал головой, отводя взгляд и опуская руки.

«Отец Свет. Верховная жрица, у тебя нет чувства иронии? Наш отец не справился с детьми — и с родным сыном, и с приемной дочкой. Еще хуже: солдаты его одичали, словно распустившаяся семья. Он отец тысяч.

Командир, что вы сделаете с детьми?»

— Сир, Синтара хочет противопоставить вас Матери Тьме как равного. Знаю, это порядочное… упрощение. Но, может быть, ситуация сама ведет нас.

— Удержаться нельзя, — пробормотал он, как бы отвлекшись на что-то другое. — Не навсегда. Ни один смертный не наделен…

— Сир?

Голос его отвердел: — Гнев, Шаренас, подобен буйному зверю. Ежедневно мы сковываем его, требуем вести себя прилично. Видя несправедливости со всех сторон, ужасаясь подлому пренебрежению самыми основами чести, вызывающим бесчинствам. И такую наглость… Да, поистине позор. Я мог бы уйти. Ты ведь знаешь, Шаренас, верно?

Она кивнула.

Он продолжал: — Но зверь сорвался и несется — куда же? Чего ищет? Исправлений или мести? — Он снова посмотрел на юг, будто мог отыскать взглядом саму Цитадель. — Нарисовал то, что увидел, и теперь… теперь, побери меня Бездна, не видит ничего. Этим ужасным актом самовредительства… — он встретил ее взгляд, — присягнул торжеству Тьмы? Вот вопрос, который я снова и снова задаю себе.

«Передо мной мужчина, у которого слишком много мыслей и слишком мало чувств». — Сир, Кедаспела сошел с ума, внезапно увидев сотворенное с сестрой и отцом. Он сделал это ненамеренно, если не считать намерением попытку вырвать тоску из головы.

Урусандер не сразу хмыкнул, ответив сухим тоном: — Я выронил цепь и теперь зверя не ухватить. Понимаю, как это видят Аномандер и прочая знать. Вета Урусандер ждет в Нерет Сорре, предвкушает начало сезона войны.

Она промолчала.

— Шаренас, какие вести ты принесла?

Какие вести? Ну, вполне понятный вопрос. «И все же… благая Бездна, на какой остров я ступила? Какие запретные моря его окружили? Одна ли я скакала по лику зимы, рассматривая свежие курганы? Вот он стоит, ожидая вестей из внешнего мира. Ваш остров, сир, не нанесен ни на одну из карт. Кедаспела? Забудьте про дурака! Мы сходимся с обнаженными мечами! Урусандер, и зачем я сюда полезла?» — Сир, командующая Торас Редоне не в строю. Говорят, сломлена горем.

На хмуром выбеленном лице не заметно было признаков неискренности. — Не понимаю. Она потеряла кого-то близкого?

Шаренас медлила с ответом. Это не было вызовом смелости — она готова была доложить правду, как подобает самым преданным капитанам Урусандера. Но ее испугала невинность старика — «неведение, похоже, ставшее результатом отпущенной цепи. Вижу скорее не Отца, а дитя. Возрождение, Синтара? Да, и у него холодная, холодная колыбель». — Сир, похоже, Хунн Раал мало рассказывает вам о многих своих действиях по всему королевству. Я всего лишь еду по следам и замечаю всё, хотя, нужно сказать, вижу мало приятного.

При упоминании имени Раала лицо командира исказилось. — Он стреножен, уверяю тебя. Война с отрицателями — нелепое извращение нашего дела. От нее вышло больше вреда, нежели пользы. Он не понимает правосудия, да и просто разума лишился. — Урусандер снова обернулся к югу, закрыл лицо рукой, но неуверенно — будто не понимал, что обнаружат пальцы. — О чем же ты должна рассказать, Шаренас? Откуда такая неуверенность?

— Чуть позже, сир, если позволите. С моего отъезда здесь произошли перемены.

Он бросил на нее взгляд. — Боишься сделать неверный шаг?

«Дурак. Я боюсь твоих шагов» . — Верховная жрица заняла высокую позицию. Сам Хунн Раал сидит ныне в чаше ее ладоней? А капитан Серап? Сир, я должна знать — кто ваш советник по государственным делам?

Урусандер скривил губы. — Я принял ответственность за Легион. — Голос его дрогнул от подавляемых эмоций, то ли гнева, то ли стыда. — Я заново обдумаю справедливость нашего дела. — Он помедлил. — Капитан, мне не предлагают советов, да я и не прошу. Возможно, теперь, с твоим приездом, всё изменится. Но остальные… они приходят в облаке смущения и оставляют меня озадаченным, заставляя чувствовать себя слепым глупцом.

— Они ничего не говорят вам?..

— Говорят только о предстоящем браке. Как будто решать им!

«А, вы заметили их презрение. Значит, теперь так? Праведная ярость угасла за горизонтом, унесена белыми ветрами. А передо мной Вета Урусандер, седеющий волк с оскаленными зубами». — Сир, то, что вы готовы назвать браком, они называют махинацией. Соединенные руки должны крепче ухватиться за рычаг. Это не любовный союз. Не взаимное уважение. Скорее они хотят бросить вас на наковальню, свить два клинка, выковывая одно новое оружие.

— Чтобы завладеть?

Она чуть не отступила при виде огня в очах, пламени почти неестественного в своей яркости. «Зубы не выпали, но все же я чую его… беспомощность. Таковы знаки благословения Синтары? Белая кожа и ослепительные огни Лиосан… бесполезны? Она скорее проклинает, нежели дарит благо? Куда тянется ее новообретенная сила, и что Синтара увидела в Хунне Раале?» — Я полагаю, владыка, что они решатся завладеть оружием, даже сознавая угрозу острого лезвия, ненадежного захвата, возможность потерять равновесие — и нанести размашистый удар, не жалея невиновных.

— Ты правильно говоришь, — резко отозвался он, — ненадежное оружие. Какая разница, что они замышляют или ожидают. Подумать только — так смотреть на командующего Легионом и богиню! Словно на простые оружия их амбиций. Я поговорю с ней!

— Сперва им нужно было прочертить путь, потому вас и вынуждают медлить. Сир, вы действительно желаете… не делать ничего?

— Веря любому гонцу? Капитан, тебя недостаточно?

— День ото дня, сир, мои заверения о вашей знаменитой верности и стремлении к миру звучат все более пустыми. «И пусть это тебя уязвит, Урусандер. Слова мчатся грозовыми тучами над пропитанной кровью страной. Они кажутся высокими и благородными, но тени их ничтожны».

Командир напряженно уставился на юг, но тут же словно сдулся. — Я полон обещаний, — пролепетал он. — Ни одно не стоит потраченного дыхания.

Богатство света, похоже, влечет к крайностям. Возможно, новое оружие поистине будет лишено баланса. С внезапной ясностью она увидела брак, союз, долженствующий принести мир государству. «Кровавый мир. Свет и Тьма поведут войну меж собой. Вижу новое потомство, семью обширную, злобную и порочную. Брак при двух спальнях, двух твердынях, двух мирах». — Командующая Торас Редоне скорбит, сир, по солдатам Легиона Хастов. Почти все мертвы.

Обращенное к ней лицо отразило такой каскад эмоций, что ничего понять было невозможно. — Не может быть. Форулканы вернулись? Война началась вновь? На этот раз никакого милосердия! Я погоню их до самого моря, гребень проклятого берега годами будет багряным от крови!

Она моргнула. — Нет. Форулканы не вернулись. Не начали войну. Разве сама их королева не признала справедливость поражения? Лорд Урусандер, вы сломили их, они не вернутся.

— Так что случилось с Хастами?

— Измена, — ответила она, отыскивая его глаза и снова не понимая их выражения. «Воевода в поисках врага. Да, верно, самый подходящий сезон, и комната, что ты меряешь шагами, все теснее и теснее». — Они отравлены. В одну ночь, после дармового вина и эля. Подарка Хунна Раала, сир.

Он так и молчал, пялясь на нее — лицо словно треснувший лед. Шаренас продолжала почти в отчаянии: — Вот почему вам говорят лишь о свадьбе.

Урусандер ответил наконец зловеще-ледяным тоном. — Чем ответит Первый Сын? Он уже идет на нас?

— С кем? — фыркнула Шаренас. — Домовыми клинками знати? Никого не призвали в Харкенас. Лорда Аномандера тоже там нет. Он ищет Андариста. Лорд Сильхас правит вместо него, пытаясь восстановить Легион Хастов.

— Но… как?

— Опустошает каторжные рудники, сир.

Урусандер поднял руку, словно отталкивая ее. Шаренас замолкла. Она лупила собеседника словами, будто обезумев. Ни один вскинутый щит не выдержал бы безжалостного напора. Она готова была увидеть потрясение. «Но баланс — не игра. Я зашла слишком далеко, даже если говорила одну правду? Не было ли резонным держать Урусандера в неведении?»

— Считают меня марионеткой, — бросил тот. — Мне говорили, что Илгаст Ренд отверг любые попытки примирения. Бросал в нас жизнями хранителей, убил многих моих солдат. Смелость или трусость заставили его умереть в бою? — Он повел рукой. — Когда Калат Хастейн узнает обо всем, что Ренд сделал с его подчиненными… ох, не знаю, смог бы даже я пережить такое. Такую измену от аристократа… — Голос его затих. Командующий снова смотрел на юг. — Забавно, не так ли? Ужасы карабкаются по стенам праведного гнева, вверх и внутрь, через бастионы, завывают. Ночь горящих факелов, сбитых ураганом огней. Вижу их мрачные формы, ползущие на Куральд Галайн. Хунн Раал? Да простят меня души, но это мои руки придали ему форму. Он мой благословенный, отравленный портрет.

— Владыка, недостаточно просто гневаться на их бесчинства.

— Ты поняла неверно, Шаренас. Кажется, ты забыла кампании против Форулканов и Джеларканов. Нельзя начинать битву, если она уже не выиграна. Я должен мыслить как командир. Снова, после стольких лет. Подари мне свое терпение, считай мои слова обетом.

Шаренас покачала головой: — Времена терпения прошли, сир. Ваш лагерь нужно вычистить.

Урусандер искоса глянул на нее. — Так трудно понять? — спросил он. — Я все еще ищу справедливость.

Шаренас поглядела на отбросы, засыпавшие лодыжки лорда. «Здесь тебе ее не найти, Урусандер из рода Вета». — Сир, Раалу нельзя верить.

Рот его исказила слабая улыбка. — А тебе можно?

Она не нашлась с ответом. Горячие уверения стали бы позором…

Он потряс головой. — Прости, капитан. Как ты сказала, случились перемены. Потому ты остаешься в стороне от всего. Твоя глина еще сыра и ждет отпечатка. Не могу представить, кто первым завладеет девственной страницей.

— Сир, не могу не сомневаться в версии Хунна Раала относительно битвы. Лорда Илгаста я знала всю жизнь. Сражалась бок о бок. Мы познали страх на поле, в стычке оружия, в реве и давке. Да, нрав его бывал крут…

— Капитан, он решил идти на нас. Развернул Хранителей, готовился к битве. Всё это не подлежит сомнению.

— Возможно. Приведи он личных дом-клинков, не Хранителей Калата Хастейна, я не сомневалась бы в рассказе Раала — впрочем, и тогда я предположила бы обмен грубыми словами и даже большие оскорбления, на которые Илгаст не мог не ответить. Но возложенный долг — заботу о Хранителях — он воспринял бы весьма серьезно.

— Похоже, что нет, — буркнул Урусандер.

— Вопрос погромов…

Урусандер пренебрежительно хмыкнул. — Почему же Ренд решил не верить мне? Я обещал покарать виноватых, найти в своих рядах каждого преступника, каждого убийцу невинных.

— Вы лично дали ему обещание, сир? Лицом к лицу?

Он туже натянул плащ и повернулся к тропке, что вела к воротам. — В тот день я был не в настроении, — пробормотал Урусандер.

Потрясенная признанием Шаренас двинулась следом за ним. — И все же, сир, — настаивала она, — есть еще убийство Хастов.

— И что?

— Требуется правосудие, сир.

Он резко остановился и обернулся. — Гражданская война, капитан. Вот что выпало нам. Хотя я держался миролюбиво — хотя я решил остаться здесь, удерживая свой легион. Хотя я вызвал всех ветеранов под свое крыло, под свою ответственность. И все же они решились выступить в поход. Как убедиться, что Илгаст Ренд не следовал приказам Аномандера? Как не заметить в попытке ударить по легиону до его полного сбора тактический смысл, стратегическое намерение? Капитан, я поступил бы именно так на его месте.

Он двинулся дальше.

— Сомневаюсь, сир.

Эти слова заставили его обернуться. — Объясните, капитан.

— Если бы за всем стоял Аномандер, сир, Илгаст Ренд наверняка явился бы с куда большей силой. Хотя бы добавил к Хранителям личных дом-клинков и клинков Аномандера. Как насчет трясов? Кто более пострадал от погромов, нежели монахи Янниса? А прочие Дома? Сокрушить вас сейчас — здравая тактика. Владыка, Илгаст Ренд явил нам силу, символ личного негодования. Что-то случилось на той встрече с Хунном Раалом. Если Раал отравил три тысячи солдат-Хастов, постеснялся бы он спровоцировать Ренда на глупый поступок?

Урусандер всматривался в ее лицо. День угасал вокруг, ветер становился сильнее, горчил холодом. — Не могу судить, — сказал он в конце концов. — Давай спросим его самого?

— Лучше подождать, — посоветовала Шаренас. — Простите, сир, но мы не знаем сил вашего лагеря. Сначала хотелось бы поговорить с лейтенантом Серап. Она перенесла гибель двух сестер, это могло открыть ей глаза на Хунна Раала. Еще я хочу уяснить роль во всем верховной жрицы. А что Инфайен Менанд, Эстела и Халлид Беханн? Командир, упомянутые мною офицеры Легиона — излюблены вами… но имя каждого связано с погромами, со страшными списками жертв. И каждый, смею утверждать, действовал по приказу Хунна Раала.

— Думаешь, — проговорил Урусандер, — мы с тобой будем в одиночестве против широко расползшегося заговора?

— Это заговор вашим именем, владыка, хотя для них эта причина подобна тончайшей вуали. Когда выгорит пламя войны… предвижу внезапный конец иллюзий, тогда мы узрим обнаженные амбиции.

— Кто командует Легионом, капитан?

Она покачала головой. — Последним, кто вел его в битву, сир, последним, кто привел его к победе, был Хунн Раал.

— Я совершил ошибку, — сказал Урусандер.

— Нет ничего непоправимого, — заверила Шаренас.

— Шаренас Анкаду, мы уже воюем? — Он отвел глаза. — Я сам только что назвал происходящее войной.

— И все же, сир, мир можно завоевать без нового кровопролития.

— Кроме крови тех, что вершили злодеяния моим именем.

«Неужели? Ты сделаешь за врагов их работу? Казнишь большую часть собственных офицеров? Услышал бы Илгаст Ренд твои посулы или нет, остался бы в сомнениях. Твоя справедливость, Урусандер, живет лишь в воображении. Остается идеалом, не оскверненным реалиями мира.

Продолжай парить над нами, если хочешь. Я все еще предпочитаю надежную землю».

Они шагали по краю насыпного холма, пробираясь к главным воротам. Солнце слева стало красным пятном, горизонт зачернили горящие леса. Над угрюмым дымом небо окрасилось золотыми полосами.

Она вспомнила обещание Урусандера. Справедливость сияет яростно и ослепительно в идущем рядом муже. Но если он решит проявить ее… «Перед лицом его правосудия смертная плоть попросту растает». Нет, его будут обманывать на каждом шагу. Начавшееся убийством Энесдии — резней на месте свадьбы — успело обрасти множеством требований о возмездии. Слишком много скорбящих сторон, чтобы достичь истинной справедливости. Она даже не уверена, что Урусандер сумеет удержать контроль над своим легионом. «Нет, пока жив Хунн Раал».

Семья Иссгин жила под гнетом проклятия, и Хунн Раал стал лишь последним в этом перечне глупцов. Но грязь имеет свойство расползаться.

Урусандерово правосудие лишено тонкости. Здесь идет не одна война. Он должен понимать. «А я? Я отныне предана Вете Урусандеру? Или я не из знати? Какая суровая участь грозит мне, если все спутается?»

Нет, не время решать. На данный момент она будет держаться чести и долга перед командиром. Пока он кажется достойным командования. Но если придет время обрезать все связи, нужно быть готовой.

— Шаренас, — внезапно сказал Урусандер. — Рад, что ты вернулась.

Всегда полезно приблизить тех, встречаемых в любой компании, что держатся незаметно и скромно, служа единой цели — прибрать оставленную неразбериху. Мысль засела в уме Синтары, пока верховная жрица лениво следила за служанкой, уносящей остатки пиршества. Она понимала, что мысли мужчин бегут по совершенно иным путям, оценивая и даже замышляя, а глаза устремляются к выпуклостям пониже спины, замечая, как тонка ее одежда.

Низкие импульсы возбуждаются среди тяжелых винных паров. Нет нужды смотреть на гостя, чтобы подтвердить правильность догадки. Аппетит пьяницы туп и слеп. Посуда уже летит, девица визжит, а он — пока мысленно — швыряет ее на пол, размывая всякие границы желаний.

Нелегко сражаться с таким, как Хунн Раал. Пусть ее трезвый ум скользит туда и сюда, насквозь и около, но пьяница склонен к внезапным неожиданным рывкам. Вот танец вечной неуверенности.

Но сейчас, в удовлетворенной тишине после обеда и слишком большого количества вина, она может игнорировать Хунна Раала, размышляя о нужности незаметных. Лишь полный дурак смеет заявлять, будто все равны — и не нужен арбитр, последний судия. Откровенный идиотизм подобных заявлений слишком очевиден. Рассуждения сами по себе не преступны, их едва ли стоит стыдиться, если альтернативой считать сведение всего и вся к некоему идиллическому и невозможному идеалу.

Она слышала разглагольствования Урусандера о справедливости — словно путем предписаний и указаний закон может заменить то, что неизбежно и естественно. «Если ради получения привилегий, достижения власти над окружающими мы принуждены вести вечную войну, дабы оставить вещи на положенных местах — в особенности низшие сословия — стоит ли удивляться, что мы, немногие избранные, живем словно в осаде? Стоит ли удивляться, что отчаяние толкает нас к актам ужасающей жестокости?

Законы, которые готов наложить Урусандер, определят лицо врага. Иначе быть не может. Вещи не одинаковы. Мы не равны. Немногие способны править, остальные должны подчиниться.

Хунн Раал может взять ту женщину, служанку, если захочет. Ее жизнь в его руках. Ну, и в моих. Но нам не нужны законы и мораль, чтобы оправдывать свои поступки. Добродетель не стоит в стороне, ожидая приглашения. Она рождается в свете внутреннем.

Да уж, видите, как ярко пылает она в некоторых, но не во всех».

Служанка вышла.

— Новенькая? — спросил Хунн Раал.

Синтара вздохнула: — Много юных женщин приходит ко мне. Моя задача провести беседу, найти им место в хозяйстве или храме.

— А-а, — неспешно кивнул Раал. — Значит, эта не прошла экзамен и не ждет сана жрицы.

— Низкородная невежда. — Синтара поудобнее устроилась на подушках. — Ни малейшей искры.

Хунн Раал схватился за кубок. — Большинство солдат моего легиона заслужили бы от вас ту же характеристику. Низкородные. Мало знают. Но разве они не ценны? Разве за них не стоит сражаться? Их жизни, Верховная Жрица, нельзя потратить зря.

— Ох, избавьте меня, — бросила она. — Вы бросаете их в бой, думая лишь о результате, о скрипучем движении огромных незримых весов. Подошли ли вы на малый шаг к тому, что желанно? Вот единственная ваша забота, капитан.

Он глянул на нее из-под набрякших век и покачал головой. — Вы ошибаетесь. Мы ищем признания заслуг, принесенных жертв.

— О? А разве дом-клинки Великих Домов не приносили жертв? Почему же они ценимы вами куда меньше?

— Неправда. Они солдаты, мало отличимые от нас. Только с их хозяевами мы враждуем. Верховная Жрица, я вовсе не удивлюсь, если в день битвы многие дом-клинки откажутся обнажить оружие, откажутся выполнять приказы господ.

— Ваша мечта, Хунн Раал? Настоящее восстание простых жителей, низкородных, невежд и дураков? Если так, Высокий Дом Света не для вас.

С улыбкой он поднял бледную руку, словно любуясь ею. — Дар не делает подобных различий, Синтара, и уж не вам это решать. Как быстро прогнила вера…

Она подавила вспышку гнева. — Тогда подумайте вот о чем. Если некому служить, если все подняты ввысь — мусор заполнил улицы, не готовится пища, посевы не пожаты, одежда ветшает без починки, пыль душит нас в палатах. Как вам такой рай, Хунн Раал?

Он состроил гримасу.

Она же продолжала: — Вы носите меч, капитан, намекая на угрозу каждому шагу. Но не просто шагу — давайте не будем играть словами! — а вашим ожиданиям. Вам должны подчиняться. Следовать за вами. Должен продолжаться привычный ход дел, потому что он поставил вас над прочими, утвердил ваше право командовать.

Что до ваших солдат — да, полагаю, каждый мечтает об одном и том же. Как вы сами. О свите слуг и даже рабов в качестве доказательства «признания», коего вы так жаждете. Все распаханные поля будут кормить новые имения, ведь ваши любимые солдаты выцарапают себе лучшие места в новой схеме. А селяне… их жизнь не изменится. Никто не рассчитывает на перемены для них, ни вы, ни другие. Вы перетряхнете порядки, но не так сильно, чтобы обрушилась в руины вся конструкция. Ваша война, Хунн Раал, ведется ради перестановки мест. Не более того.

— А чего желаете вы, Верховная Жрица? Разве вы не расталкиваете всех локтями, чтобы усесться за стол? — Он фыркнул в кубок. — Вы отлично танцуете, но пламя в вас то же, что в нас.

— Нет, — сказала она. — Можете забирать себе стол и все новые неприглядные лица за ним. Я же ищу нового места, даже нового королевства. Где правит Свет и Тьма не имеет силы. Я устрою это здесь, в Нерет Сорре.

— Нам это ничего не даст, Синтара. Они вступят в брак. Будет единство в равновесии. Тьма на одной стороне, Свет на другой. — Лицо его стало мерзким. — Вы тут сидите и пытаетесь переменить договоренности. Я недоволен.

Она прищурилась. — Чувствую, как сила моего дара наполняет вас. Кто мог подумать, что Хунн Раал, этот грубый и редко когда трезвый капитан Легиона, отыщет в себе растущее волшебство? Нареките же себя ведуном и перестаньте кривляться.

Он захохотал, забирая кувшин и откидываясь на подушки. В очередной раз наполнил кубок. — Я гадал, поняли ли вы. Это… интересно. Я изучаю дар, хотя, разумеется, с осторожностью. Рискованно бросаться в такое с головой. Уверен, вы и сами понимаете.

— Мое понимание абсолютно, — заверила Синтара. — Так что и я советую вам крайнюю осторожность, Хунн Раал. В неведении можно выпустить нечто такое, что выйдет из-под контроля.

— Бездна меня забери, Синтара! Вы стали дерзкой. Юные женщины приходят к вам, светясь грезами о лучшем будущем, об исправлении жалких жизней, а вы почти всех отсылаете в лакейскую, служить вам и вашим гостям. Ваш Высокий Дом Света подозрительно похож на любое знатное имение, но вы тут сидите, пыжась оправдать презрение, которое, похоже, питаете теперь ко всем вокруг. — Он замолчал, чтобы выпить до дна. — Теперь и я вижу то, что видела Ланир. Красота телесная скрывает уродство души, Синтара.

— Уже нет, — рявкнула она. — Я очищена. Перерождена.

— Скорее повторена заново, — ухмыльнулся он.

Придет время, и довольно скоро, когда этот тип ей не будет нужен. Мысль принесла успокоение. — Вы так и не спросили, Хунн Раал.

— Не спросил о чем?

— Девица. Хотите ее на ночь? Если так, она ваша.

Он поставил вино и кубок, осторожно поднялся. — У мужчин свои нужды, — пробормотал он.

Она кивнула. — Тогда я пошлю ее к вам в покои. Можете попользоваться день или два, не дольше, иначе накопятся горы посуды.

Он смотрел на нее воспаленными глазами. — Говорите, мне нужно называть себя ведуном, Синтара. Но и мне есть что вам посоветовать. Вы не одиноки в новообретенной силе. Лучше, думаю, нам работать вместе. Урусандер женится на Матери Тьме. Получит титул Отца Света. В этот день окончится гражданская война. Что до вашей Эмрал Ланир, ведите войну храмов, но в рамках приличия.

Она промолчала, и он вышел. Пьяницы поистине опасные советчики. Не важно. Ведун или нет, он ней не ровня и никогда не станет.

Мысленно она на миг высвободила спазм силы. Боковая дверь распахнулась немедленно, служанка ввалилась в комнату, испуганно тараща глаза.

— Да, — промурлыкала Синтара. — Это была я. Ну, иди сюда. Нужно посмотреть твою душу.

Даже страх не мог противостоять силе воли Синтары. Она обнажила душу девушки и раздавила. На место души поместила семя себя самой, крошечную штучку, которая станет владеть новым телом, вести его в несказанные ужасы. Теперь Синтара могла видеть глазами девушки что угодно, и даже Хунн Раал ничего не заподозрит.

— Ну-ка, ведун, — прошептала она едва слышно. — Узрим глубины твоих похотей? Пора использовать, пора пользоваться, пора гнуть всё и всех.

Синтара послала девицу в покои капитана.

Всегда полезно иметь под рукой таких тварей.

«Низкородная, невежественная. Что за жалкая душонка, как легко было ее выдуть. Невелика потеря».

Она воздвигнет храм здесь, в Нерет Сорре. Поместит на пол Терондай, искусно воспроизведя солнце и дар его жгучего огня. Эмблему из золота и серебра, символ такого здравия, что задрожат короли. Храм, дом тысячи жриц, двух тысяч служанок. А в центральной палате поставит престол.

Брак обречен. В Вете Урусандере осталось слишком мало, чтобы достичь нужного баланса. Вероятно, думалось ей, никогда он не был тем, кого видели со стороны. Мало достоинства в том, чтобы водить армию: кажется, талантов нужно немного, и мера уважения до ужаса несоразмерна с заслугами.

Поглядите на Хунна Раала, увидите истину. Его талант, каков бы ни был, помогает питать амбиции окружающих, прикрывать приличными одеждами насилие. Глядя на солдат, она видит детей, пойманных в ловушки игр героизма, побед и великих идей. Сколь много здесь иллюзий! Герои становятся таковыми случайно. Победы краткоживущи и, самое главное, ничего не меняют, и торжество звучит пустотой. Что до великих целей… да, как часто они ведут лишь к возвышению кого-то одного? Величественная поза, бурный прилив обожания, торчащий член славы.

О, пусть же слуги бегут на цыпочках смыть грязные пятна, едва угаснет свет.

Девица его утешит, понимала она. Каждый герой мужского пола нуждается в сочувственной красотке, твари, восхищенной вонью крови на руках, дрожащей при виде груд трупов за его спиной. Да, она уже пускает слюни, предвкушая могучие объятия.

Герои маршируют взад-вперед во дворе внизу, день за днем, лязгая и кичась надменными позами. Стоят в рядах или одиноко, не отводя рук от клинков. Показывают, как они опасны. Да, они отлично их понимает. Вскоре все поймут собственную незначительность. Такова участь и Урусандера из рода Вета.

«Никогда не было века героев, тех, о ком слагают и поют эпические поэмы. Мы скорее видим одну эпоху за другой, и еще, и все одинаковы в деталях, кроме лиц — но даже лица постепенно сливаются в мутное пятно. Поняв это, Кедаспела ослеп — удивляться ли?

О, могут указать на резню, на убийство сестры. Но я думаю, это была уже вторая смерть для величайшего портретиста. Он наконец осознал, что все лица одинаковы. Все смотрят на него, выпучив воловьи глаза, наглые и неспособные измениться. То, что казалось добродетелями, вдруг явило истинную суть: гордыню и помпу, тщеславие и претенциозность.

Век героев приходит в обличье веры и уходит незаметно, как убеждения. Никто не видит, как он воскресает в прошлом, единственном достойном царстве».

Тут нечего оплакивать, не на что жаловаться.

Она построит храм Света, и ее Свет обнажит нежеланные истины, и в Свете не будет места для укрытия. «Тогда, друзья мои, в новую эру, в которой не отыскать героев, поглядим, чего вы достигнете.

Но не бойтесь. Я дам вам тысячу безмозглых девственниц. Пользуйтесь. Их запас неисчерпаем.

Храмом и новой эрой, кою он породит, я даю вам обет. Мир, в котором не процветет ложь, нельзя будет обмануть даже себя, даже шепотом. Только истина.

Урусандер жаждет чистого правосудия? Что же, во имя Света я это устрою».

При достаточном давлении любая, самая пасторальная община может пойти трещинами. Слишком много чужаков, слишком много новых и неприятных потоков силы, угроз — и соседи приобретают дурные привычки. Процветают подозрительность и презрение, незримые течения проникают глубоко, вороша ил, и насилие только и ждет случая проявиться.

Городок у крепости Урусандера страдал слишком долго. Содрогался от нежданных смертей, тосковал от непредвиденных потерь: толпы незнакомцев, лица почти все наглые и презрительные, портили настроение всем и каждому.

Капитан Серап избегала лагерей Легиона. Внешне она страдала от горя по двум погибшим сестрам, так что приятели-солдаты держались в отдалении. Ее это вполне устраивало. Страдание от потерь если и было, то смутное и почти бесформенное. Она нашла себе таверну на верхней улице. Иногда ее заполняли скопища праздных солдат, но чаще толпа поселян копила здесь недовольство, мешая с горьким от дыма воздухом.

Такую атмосферу она приветствовала; тяжкие завитки дурного настроения казались теперь подобающей одеждой, словно зимним плащом. Под удушающей его тяжестью она сидела, молчаливая, оглушенная вовне и внутри.

Позыва напиться не возникало. И жажда тупого забытья, и жажда дикого огня ночной похоти, страсти, содрогающихся рук и ног в верхней комнатке занимали одинаково низкое место в списке ее нужд.

Лишь одного подарка искала она — и находила здесь: одиночества. Ей всегда казалось странным, что многие соратники страшились остаться одни, словно попасть на необитаемый остров. Мгновения существуют, чтобы мелькать и полниться до краев… чем угодно. Что легче достать. Пустопорожние разговоры; игры, когда кости катаются туда-сюда, а игроки дико вопят, делая ставки; объятия крепкие или нежные — как кому нравится… Кто-то сидит в стороне, точа нож или иное оружие, еще кто-то бормочет признания всей жизни пивной кружке, кивая и оценивая «ответы» случайного эхо. Всё это знаки: время проходит, и нужно хоть чем его заполнять.

Дабы не заговорила тишина.

Удивительно, повторяла себя Серап, сколько всего может рассказать тишина, дай ей шанс.

Сестры составляют сообщество, связанное тесно и интимно. Сообщество становился насмешкой над любым одиночеством, пусть только чтобы отразить его угрозу. Ей следовало тосковать гораздо сильнее. Она же ощущала себя оторванной, дрейфующей, а над водой плывет туман, и даже ряби не увидеть на слепой глади.

Рисп умерла в битве далеко на западе. В первой битве. Севегг умерла рядом с Нерет Сорром, заколота раненым офицером Хранителей. Это также была для нее первая битва. Есть детали в плетении войны, о которых редко упоминают — правда о том, сколь многие гибнут в первом же бою. И есть в этом нечто неприятное, жестокое и превосходящее границы разумного понимания. Тишина шепчет тем, кто дерзает услышать. «Так и бывает, милочка, если посылать невинных на войну».

Да, точно. Кто же станет?

«Они. Они посылают снова и снова. Муштра — лишь тончайший слой полировки. Невинность остается. Пусть воображение любого солдата строит сцены грядущего, невинность остается.

Ну же, милые детишки, вытаскивайте клинки и вперед, в мясорубку.

Вот первый шок. Лица, искаженные намерением убить тебя. Их много вокруг, и каждый желает унести твою жизнь. Твою жизнь! Что же случилось? Как такое возможно?»

О, еще как возможно. Так и будет. Никакая маскировка, позы смелости и упорства, не скроют белых, без единого пятна знамен, что несут в бой слишком многие.

Но думать означало ощущать, как бьется, бьется и ломается сердце. «Забудь юные лица, пыжащиеся выглядеть злыми и опасными. Забудь мимикрию, попытки казаться мудрыми, опытными, равнодушными. Все это, милая, лишь маски, обращенные и наружу и вовнутрь, не убеждающие никого. Нет, смотри на белые, девственные знамена.

И думай, если посмеешь, о пославших их в битву. Думай, Серап, ибо я не могу. Не должна. Но мы подошли слишком близко, ты и я, и если продолжим безмолвную беседу, одной придется дрогнуть. И сбежать.

Прикончить тишину, заместить пустыми разговорами или кружками эля, или мужиками, к которым ты прильнешь со смехом и намеками. Да, в компанию, заполним момент. Переполнимся и лопнем, желая плыть в момент следующий и так далее…»

Одиночество требует смелости. Теперь она знала. Буйные гуляки выказывают трусость этим диким и назойливым общением со всеми и каждым: вот бесконечная потребность слиться и влиться, держа под запором воющую тишину уединения. Но не ей презирать, ибо эта нужда ей отлично знакома.

«Отчаяние.

Отчаяние — тайный язык каждого потерянного поколения. Вы ощущаете его при виде безгрешных душ, марширующих в полное сражений будущее. Пока остальные, уже лишившиеся невинности, смотрят равнодушными глазами».

Она одиноко сидела за столом, среди сумрака и копоти, и повсюду молча развевались белые флаги.

Некоторое время спустя в таверну вошли двое солдат. Некогда дисциплина Урусандера сжимала Легион в кулаке. Достоинство и вежливость были свойствами его подчиненных, на службе или в увольнении.

Но Хунн Раал — не Вета Урусандер. Уроки, вынесенные капитаном с полей брани, искажали достоинство и делали вежливость насмешкой. Разумеется, он не один такой. Цинизм и презрение осаждают души всех ветеранов; если подумать, Серап и сама осторожно огибает опасные помыслы о смысле происходящего, об истинной цене войны.

Гости вели себя нагло, нарываясь на ссору. Не совсем трезвы, но и не так пьяны, как показывали.

Откинувшись на спинку стула, дальше в тень, Серап осталась незамеченной.

— Чую отрицателей, — сказал один из солдат, тыкая пальцем в содержателя. — Эля, но не той разбавленной мочи, что ты здесь подаешь.

— Всё из одной бочки, — пожал плечами хозяин. — Если не нравится моя выпивка, всегда можете уйти.

Второй солдат засмеялся: — Да, можем. Но не значит, что уйдем.

Фермеры за ближайшим столом принялись скрипеть стульями. Братья, решила Серап, четверо братьев. Грузные, слишком бедные, чтобы напиться вдоволь, они вставали, злобясь как медведи-шатуны.

Содержатель поставил солдатам две кружки и попросил заплатить, но ни один не подал монету. Попросту осушили кружки.

Братья уже стояли. Шум заставил солдат обернуться. Оба заухмылялись, хватая рукояти мечей.

— Поиграть желаем? — спросил первый, вытаскивая клинок.

Увидев это, братья засомневались — ни у одного не было оружия.

Серап вышла из полумрака. Солдаты увидели ее и состроили невинные лица. Серап подошла ближе.

— Сир, — сказал второй. — Это ничего не значило.

— Очень даже значило. Вы вели к тому, чего хотели. Сколько еще ждет снаружи?

Мужчина вздрогнул и криво улыбнулся. — Ходят слушки, сир, об отрицателях в городе. Шпионах.

Первый солдат добавил: — Моего товарища порезали, сир, как раз прошлой ночью. Он не видел, кто это был. Мы лишь ищем ножи.

— Хебле получил от приятеля-солдата, — сказала Серап. — Жульничал в кости, а местные не решаются в них играть с солдатами Легиона. Ваша рота?

— Девятая, сир. Серебряная Рота капитана Халлида Беханна.

— Серебряная. — Серап улыбнулась. — Как Халлид любит кичливые прозвища!

Второй солдат ответил: — Будьте уверены, мы передадим капитану ваше мнение, сир.

— Это был укол, солдат? Что ж, когда расскажешь Халлиду, постарайся сразу же отбежать. Он наверняка вспомнит, как я хохотала ему в лицо. Серебряные, Золотые! Не пора ли побрить головы налысо и назваться Жемчужными? Или, для наиболее тупых, Булыжными? Боюсь, мой смех заставил его потерять терпение. Бедняга. Его легко разозлить, и ты сам это поймешь.

Она смотрела, как мужчины пытаются придумать ответ. Возможность насилия была близка. В конце концов, чужой офицер оскорбил их командира; разве не заслужат они благодарность Халлида, пролив ее кровь? Не сама ли она их спровоцировала, оспорив честь роты?

Едва первый солдат поудобнее перехватил меч, Серап с улыбкой подошла и протянула руку, будто желая погладить его по щеке. При виде смущения улыбка стала шире, а колено ударило его в пах.

Там явно что-то лопнуло — мужчина мешком брюквы повалился на грязный пол.

Серап уже поворачивалась, посылая локоть в лицо второму солдату, ломая нос. Поток наслаждения при виде отдергивающейся головы почти испугал ее. Вспышка осознания: ярость копилась долго, ища выхода — любого выхода.

Серап отскочила, приобретая подходящую дистанцию. И пнула попутно в ногу солдата со сломанным носом, услышав еще один приятный хруст. Солдат с воем упал.

Открылась дверь таверны, вбежали еще трое. Серап встала к ним лицом. — Смирно! — Указала на первого солдата, женщину, которую вроде бы знала, хотя не могла вспомнить имени. — Заберите товарищей, капрал. Этот выхватил меч в присутствии офицера Легиона, серьезное обвинение — разоружите его и поместите под арест. Я же пойду потолкую с вашим капитаном. Похоже, он не держит Серебряных в послушании.

Капрал выпучила глаза. — Да, сир. Извиняемся, сир. Были слухи о повстанцах в таверне…

— Это повод для стычки с местными? Я еще не решила, скольких из вас обвиню. Полагаю, всё зависит от ваших ближайших действий. Капрал?

Трое новоприбывших поспешили унести товарищей.

Едва они ушли, Серап вынула монету и положила на стойку бара. — За их эль, — сказала она, прежде чем подойти к четверым братьям. — Слушайте, дураки. Если двое солдат входят с оружием, вы не лезете. Понятно? Во-первых, они на службе. Во-вторых, жаждут крови. Все ясно?

Ей ответили кивками.

— Хорошо. Сидите тут и пейте, следующий круг за мой счет. — Она вернулась за свой столик.

Усевшись в тенях, Серап ждала, когда пройдет кровожадность. Тишине много есть что сказать, но она не в настроении выслушивать здесь и сейчас. Как и потом, увы. «Всех нас затрагивает это — нарастающий гнев, им так легко ответить на всё, что волнует, что тревожит, что пугает нас.

Я хотела драки, как и они.

О белые знамена, вы так гордитесь собой — а я хочу покрыть вас алыми пятнами. Только чтобы указать…

Да, вот бы еще сообразить, на что именно. Скорее ночь пройдет, и очень хорошо».

— Это было ужасно, — сказал мужчина. — Я… я не могу выгнать это из черепушки, ясно? — Он склонился на краю койки, спрятал лицо в ладонях.

Ренарр всмотрелась в него и перешла к сундуку. — У меня есть немного вина. — Она открыла крышку и нагнулась внутрь.

— От него голова болит, — пробурчал солдат через ладони.

— Тогда скидывай одежду и забудем на время обо всем мире.

— Нет.

— Солдат, чего же ты хочешь?

Он отнял руки от лица, но не пожелал встретить ее взгляд. — У костра, среди товарищей, с которыми сражался — за которых сражался! — ну, кажется, ты можешь говорить обо всем. Но это не так.

Ренарр налила вина себе, опустила крышку и уселась на сундук. — Даже слова не свободны.

— Знаю. Я заплачу тебе за… время. Приемлемо?

Она обдумала предложение. — Я тебе не мать, — сказала она. — Не жена. Говоря о бегстве от мира, я имела в виду и себя тоже. Но, подозреваю, эта сторона сделки редко приходит вам на ум. Да? Вы платите за свою нужду, не за нужды шлюх. — Она махнула рукой, когда он начал вставать. — Не надо уходить. За деньги ты сможешь купить почти что угодно. Вот я о чем говорила. Но предупреждаю: у меня нет особой мудрости, нет ценного совета. Я не смогу осветить твой путь, солдат.

— Так что ты можешь?

— Могу выслушать. За деньги. Говорю же, плати и ублажай нужду.

Он метнул ей взгляд, и она увидела в нем юнца, до ужаса несвободного в теле мужчины, в солдатских доспехах. — Ты что, холодная?

— Да, — ответила она. — Полагаю, я такая.

— Может, этого мне и надо, — бросил он, глядя в пол шатра, беспокойно комкая руки. — Сурового осуждения. Праведной кары.

Она отхлебнула вина. Уже не в первый раз за сегодня. — Возвышенные слова. Для солдата.

— Было три мальчишки на стоянке. Юные, едва мне по пояс. Нас было три взвода. Четвертый, Седьмой, Второй. Ну, когда мы закончили с матерью, кое-кто из мужиков… занялись и мальчишками. Эти мальцы… не я резал им глотки, когда всё кончилось, но я хотел. Это было милосердием после всего. — Теперь он дрожал, всем телом, заставляя трястись койку. Слова полились ручьем и видно было по глазам: пути назад нет. — Я не трогал их, тех мальцов. Я никогда не стал бы так… Но… Но теперь они всегда со мной. Один взгляд на лица, когда мы… когда мы делали это с матерью… А потом шок, когда мы схватили их тоже. Тупые лица, как куклы…

Он зарыдал.

Ренарр сидела на сундуке сконфуженная. Солдат желает утешений? Или действительно ищет кары? Ясно, они свершили преступления. Урусандер их повесил бы. Да, вполне возможно, все три взвода болтались бы на веревках. Приемный ее отец знаменит праведным гневом. — Ты доложил капитану? — поинтересовалась она.

Прямой равнодушный тон вопроса разом избавил мужчину от печали. Она словно ударила его по лицу. Утирая слезы, он выпрямился и засверкал глазами: — Это шутка? Сука и послала нас на стоянку! Она могла слышать вопли с соседней поляны, на которой прохлаждалась! О, знаешь, что она делала, когда мы мучили ту семью?

— Не надо, — бросила Ренарр, не давая солдату выложить всё. Она уже догадывалась, как зовут ту женщину-капитана. — И, — продолжила она, — Хунн Раал, строго говоря, не был следующим в инстанции? Верно? Да, он тоже капитан, выше их лишь сам Урусандер.

Мужчина резко вскочил и начал шагать по шатру. — Ты не можешь знать, — сказал он. — Прячешься здесь. Откуда тебе?

Ощутив холодок, она постаралась успокоить руку с кубком и выпила еще. — Ты знаешь, кто я такая. Искал меня, думая… о чем? Что я донесу Урусандеру? Вбил себе в голову — почему, не имею понятия — что мы еще близки. Как ты пришел к такому выводу? О, он послал ее в лагерь к шлюхам потому, что ей было скучно, милой девочке. Не так ли поступают все отцы?

Он прекратил ходить и сел, отворачиваясь. — Тогда сверши суд сама, Ренарр. Своей рукой! Сердце жаждет прекратить бешеный ритм! Ребра сомкнулись вокруг — я едва дышу. Клянусь, те изнасилованные дети — они нашли меня! Преследуют дни и ночи. Не на это я подписывался, поняла? Не так клялся служить государству!

— Похоже, самой суровой карой для тебя, солдат, будет оставаться в живых. Под гнетом вины до конца лет. Бежишь от душ затраханных мальчишек, да? Хотя даже не полакомился? Ах, как печально.

Он сверкнул глазами, лицо омрачалось. — Я не плачу за презрение.

— О, извини. Я пыталась выражаться ясно. Как ясно то, что ты насиловал мать. Дух ее бродит где-то еще. Но бедные мальчишки, на которых ты смотрел! Словно оводы, ползут под кожей, прогрызают путь к сердцу. Да, они тоже следили за тобой, хотя бы в начале, когда ты трахал скулящую мамашу.

Он вскочил, хватаясь за пояс. — За такое не заплачу ничего.

— А я, — взвилась она, — не стану тропой труса. Ты знаешь дорогу в крепость, солдат. Уверена, Урусандер как раз там. И да, он примет любого солдата своего легиона.

— Мои соратники…

— О да, они. Что ж, они узнают, когда будут обвинены. Вижу, почему ты решил, что идти ко мне будет лучше. В таком случае будете обвинены вы все, и получите одно наказание. Ты встанешь с братьями и сестрами, и никто не усомнится в твоей верности. — Ренарр допила вино.

— Это не трусость, — сказал молодой солдат.

— Нет? Вся твоя история — один акт трусости, с того момента как вы въехали в лес, охотясь на отрицателей. Резня женщин и детей? Поджоги домов? Целые роты, такие смелые, ведь вы превосходите числом любого противника, мечами рубите хлипкие копья и прочие палки. Ваши доспехи против шкур. Ваши железные шлемы против черепов, таких хрупких.

Он вытащил тонкий нож.

Она встретила его взор без страха, понимая, что принесла ей ночь. — Да будет так, — молвила она спокойно. — Отдай же мне мгновение смелости.

Диким замахом — глаза вдруг сверкнули торжеством — солдат перерезал себе глотку. Кровь хлынула, брызжа из яремной вены.

Он повалился, она отпрыгнула.

«Сделал из шатра шлюхи храм, из меня жрицу. Или, по меньшей мере, кого-то, кто предстанет перед богом за него — как и ожидается от жриц. Исповедал грехи…» Но тело на полу у кровати, такое неподвижное, хотя мигом ранее бурлило жизнью — она не могла отвести глаз от него…

«Разные пути ухода. Самый худший — и самый конечный. Видите, ублюдок ушел, но оставил тело позади. Почему эта мысль заставляет смеяться? Гости оставляют неразбериху, верно? А хозяйке приходится убирать за ними.

Я не жрица. Здесь не храм. Но исповеди льются ночь за ночью — хотя не такие жуткие. Это назревало. Нужно было предвидеть. Дураки с кровью на руках и чувством вины в душах. Верховная жрица Высокого Дома Света ими не интересуется, увы. А матери слишком далеко.

Теперь вижу, это вопрос веры. Веры и многих вер, подлинных и других, выдуманных».

Она вспомнила последствия битвы с Хранителями, все те стоны умирающих солдат, и как шлюхи и воры рыскали между ними. Очень многие звали матерей детскими голосами. Бог или богиня были слишком далеки, не сопровождали их в смертном путешествии. Они оказались оставлены и отпали от веры. Что же осталось, если не чистейшая и сладчайшая из вер? «Мама! Прошу! Помоги! Поддержи!»

Ренарр видела всё это, была там, среди трупов и смрада. Но не могла вспомнить свою мать. Слишком смутная, слишком бесформенная, призрачная фигура, чем не богиня?

«Значит, и эта вера ложна. Не мне взывать к ней, ни сейчас ни позже. И даже в самом конце, думаю».

Но те солдаты были вдалеке от матерей, да и жены или мужья были у немногих. Их подвела верховная жрица и до странности зловещий храм, ею воздвигаемый, и ее бог, столь светлый, что ослепляет любого. Подвела и вера, будто мать всегда рядом, лишь заплачь и побеги, руки широко раскрыты, чтобы обнять заблудшего ребенка. Вера подводит и подводит. Что же остается?

«Шлюха, разумеется. Смущенный и смущающий идол. Жрица и мать, любовница и богиня, вера сведена к самой низкой из нужд, самой адской из сил, самой простой игре в войну. Удивляться ли, как мало можно купить за деньги?»

Ренарр отыскала самый теплый плащ и вышла из шатра. Покинула лагерь шлюх, прилепившийся к внешним рвам Легиона, обходя их. Впереди тусклые, едва заметные огни Нерет Сорра, а дальше высокий холм крепости Урусандера.

Мужчины обыкновенно имели привычку изливаться в нее. Этот же хотел, чтобы она излилась на него, стала рукой правосудия. Когда она отказала, он забрал свою жизнь. Ренарр вспоминала торжество в глазах, тот последний миг, нож, опустившийся словно дар. Было что-то в юных глазах, что ее восхитило.

«Но что же я увидела, интересно? Какая широкая улица перед ним открылась? Внезапный проход, путь бегства от мучений? Или это был лишь последний акт капризного ребенка, желающего наказать женщину пред ним… просто передать вину, как делают трусы.

Что ж, он не смог. Бедный, заблудший дурак».

А есть какая-то ирония, решила она, в том, чтобы пойти к Нерет Сорру и дальше, в нависшую над городком злосчастную крепость.

«Дорогой отец. Я несу весть о тайных храмах, где твои солдаты исповедуют преступления. Я стою перед тобой, многажды использованная жрица, и доношу жалобный плач солдата, мольбу о прощении… гмм, сотни солдат и сотни жалобных плачей. Видишь ли, они потеряли веру. Во всё, кроме одалживания моего тела. Какое облегчение понимать, что хотя бы один сорт веры остался надежным — в деньги.

Вот так сила сделки побеждает прочие силы. Вели верховной жрице брать плату за внимание. Приглашать на исповедь среди груд монет, чтобы верующие убедились, как ныне ведутся дела. Они достаточно быстро ухватятся за идею и все храмы покроются позолотой.

Но вели ей ничего не делать с исповедями. Пусть бормочет слова прощения, если угодно, но никаких расследований, суровых судов и подобающих кар. Мертвые грешники не так щедры, они не придут покупать время и ослабление вины. Научись у шлюхи, милая Синтара: мы одалживаем, не продаем навсегда».

Она шла по городку. Иней на мерзлой почве и грязи, стены строений. Над головой звезды на положенных местах, вечно молчаливые, вечно бдящие. Она научилась ценить их отстраненность. «Шлюха как богиня, богиня как шлюха. Ох, какой у вас запутанный культ. Да ладно. В конце концов, это работает — я видела по глазам того солдата».

У подножия крепостного холма была когда-то кузница, но владелец умер. Дом, навесы и постройки снесли ради нового Храма Света. Хунн Раал веселился, думая о пропеченной земле под камнями фундамента, о горах пепла, углей и шлака, о рваных кусках металла и ставших стеклом каплях песка.

Мало кто понимает многосложные проявления святости, столь заполонившие мир. Мало у кого хватает мозгов. Сам Куральд Галайн рожден огнями, кузницами и горами дров, ожидающих череда поддержать чад и жар индустрии. Ямы в почве, рудные жилы, потоки пота и капающей крови, напряженные усилия столь многих мужчин и женщин — чтобы сделать жизнь лучше если не для себя, то для детей.

Подходящая идея — строить храм на столь священной земле. Хотя вряд ли Синтара поймет. Она намерена, понимал он теперь, сузить круг священного, отделяя его от угроз дикой, хаотической профанности. Едва эти угрозы будут уничтожены — или, скорее, выхолощены — останется лишь святое, и она будет держать в руках ВСЁ.

Религия, определил Хунн Раал, есть брак между святостью и низменной хваткой, самолюбивой и намеренно стремящейся истребить природное поклонение — то, что творится за стенами храмов, без правил и заповедей. За пределами, что важнее, авторитета самозваного жречества, жадно тянущего руки к рулю. Так уж выходит, что оно и обогащается по ходу дела.

Да, он понял верховную жрицу Синтару. Было нетрудно. Он даже понял отрицателей и представляемую ими угрозу открытой веры — то, как они делают святым всё в жизни, от постановки палаток до песен и танцев под светом полной луны. Даже святилища трясов видели в лесных дикарях опасность для монахов, монахинь и желаемых им привилегий. Если подумать, это смехотворно: дикари лесов были на самом деле паствой трясов, благими их детьми.

«О, точно. Благие дети. Настоящие дети, которых можно красть. Наплевав на матерей и отцов. Только детей, пожалуйста, в наши благословенные ряды».

Он глотнул вина, пропустил сквозь щели меж зубов и вернул на язык, прежде чем проглотить. Итак. Он понял Синтару и ее благочестивый Дом Света. Раскусил отрицателей и трясов.

«Но не Мать Тьму. Не эту пустую темноту в неосвещенном храме, невидимый алтарь и незаметный трон. Не эти хвалы отсутствию. Дорогая Эмрал Ланир, сочувствую. Правда. Твоя задача совершенно невозможна, не так ли, а богиня молчит. В наводящей отчаяние тишине я и сам мог бы решиться заманивать в постель как можно больше любовников. Заполняя пустые места внутри и снаружи.

Да, старый друг Урусандер, можешь ее брать. Если найдешь.

Впрочем, уверен, Синтара позаботится и прольет на сцену свет. Хотя бы на брачное ложе. Махнет рукой и сочтет это благословением. Как будто вы двое детишек, способных лишь беспомощно спотыкаться во тьме.

Поженим же их. Урусандер сунет своего буйного яркого петушка в ее темную расщелину. Если подумать, такой союз свят изначала. Мужской яростный свет, чистейшая тьма женщины. Мы, мужчины, млеем по пещерам и подобным уютным уголкам. По чреву, из коего нас так немилосердно выкинули. Чтобы мы проводили жизнь в попытках влезть обратно — но в поисках чего? Святилища или забвения?»

Глянув вниз, он оттолкнул голову девицы от чресл. — Ох, ну довольно. Я слишком пьян этой ночью.

Она поглядела на него — короче, чем мгновение ока — и откатилась набок.

— Развлеки себя сама, — велел Хунн Раал.

«Теперь, дорогая Синтара, обсудим вопрос убийства? Не раскрасить ли твой храм ярко-красным? Или выждем пару поколений? Но хотя бы велим строителям создать глубокие желоба, чтобы отводить неиссякаемый поток.

А вы осуждаете меня за вечную жажду. Стража пограничья, Хранители, отрицатели. Хасты. Я поистине пропитан кровью. Увы, это было необходимо. Трясов оставим на закуску. Сначала нужно усмирить знать. Аномандер и братцы стоят на коленях. Драконус пакует вещички… хотя, между нами, Синтара, признаюсь в некоем почитании консорта. Вот мужчина, не боящийся тьмы! Такой бесстрашный, чтобы залезть во чрево и превратить его в дворец чистых наслаждений!

Удивляться ли, что знатные сородичи так ему завидуют, переходя к пенящейся ненависти. Да, мы обязательно воспользуемся этим, дайте лишь шанс. И все же… бедный Драконус. Ни один мужчина не заслужил твоей участи — быть дважды исторгнутым из чрева».

Лежа рядом, выгибая спину, девица пыхтела и страстно стонала. Однако экстаз казался фальшивым. «Подружка готова была стать отличной жрицей, полагаю. Тем хуже.

О, Синтара, мы ведь толковали об убийстве? О путях к мрачным вратам и от них. Вот мое обещание: когда мы выполним задачу, когда лорд Урусандер встанет с Матерью Тьмой под брачной сенью… не жди третьего трона, Синтара — для себя и своей церкви. Сумев вычистить подлых отрицателей и трясов — сжечь их дотла — думаешь, не сумеем мы покончить с тобой?

Огонь есть дар света, не так ли?»

Он исследовал новое колдовство с куда большим тщанием, чем показывал Синтаре. И сумел понять, что ублажающая себя рядом с ним женщина — лишь шелуха.

«Воображаю, как ты насмехалась над моим видимым бессилием. Но не начала ли ты удивляться?

Я могу быть негодяем. Пьяницей. Мужчиной, стоящим посреди кровавой реки. Но я не буду трахать труп, женщина. Забавляйся где-нибудь в другом месте.

При следующей встрече за вином и деликатесами, поговорим о… о… не знаю… может, насчет вот этого? Отличная тема. Поговорим об осквернении. Уверен, тут тебе будет что сказать, жрица.

Не расскажешь ли об искусно сделанных стоках под полами своего храма?

А я, возможно, поведаю о волшебстве превыше воображения богов и богинь, превыше досягаемости храмов и церквей, жречеств со строгими правилами и жаждой резни богохульников.

Магия несвязанная. Природное поклонение, если угодно.

Чему, спросишь?

Как? Тому же, чему молишься ты, жрица. Силе.

Эта сила… я позволю тебе принять ее из моих рук».

Он выпил еще вина, смакуя на привычный манер, а рядом — заставляя скрипеть постель — девица продолжала и продолжала…

Шаренас вошла в таверну. Почти сразу выделила фигуру в углу, под прикрытием сумрака. Пересекла разгоряченный зал, огибая занятые поселянами столы; ее сопровождали кислые и уклончивые взгляды. Впрочем, даже чужие лица доставили ей своего рода утешение — слишком долго ездила в одиночку, ночуя в местах диких и заброшенных, а когда удавалось заночевать под крышей, ощущала тягостное недоверие, беспокойство хозяев.

Истина (которую в лучшие времена ей, по счастью, удавалось игнорировать) в том, что меч рубит в любом направлении. Стойкая оборона и подлое нападение — все зависит от позиции, выбранной стороны. Спасенные в мгновение ока могут стать жертвами.

Шаренас не нравилась идея, что она сама так же опасна и непредсказуема, что оружие на поясе всегда готово покинуть ножны. Однако мир предъявляет требования, и она должна отвечать.

Сидящая за столиком Серап смотрела на нее холодно и пристально. Шаренас села напротив, спиной к залу. — Капитан, сожалею о ваших утратах.

— Мы все там были, — отозвалась Серап. — Помните? Ездили на встречу с Калатом Хастейном. Вы выбрали место рядом с Кагемендрой. Рады были пофлиртовать с мужчиной, обещанным другой.

Шаренас кивнула. — А вы с сестрами хихикали и шептались, столь гордые новыми чинами. Помнится, вы стали тогда лейтенантами. Не изведавшие крови, под крылышком Хунна Раала.

Серап опустила голову и поглядела исподлобья, мечтательно вздохнув. — Тогда мы были моложе. Мир казался свежим. Живым и полным возможностей.

— О, а он был вполне счастлив вести нас, верно? — Шаренас вздрогнула, потому что кто-то подошел близко — мальчишка, по видимому, сын содержателя, поставил перед ней кружку эля. — Вы так и смотрите на него с восторгом, Серап? Кузен Хунн Раал. Убийца, отравитель. Собрал все мыслимые измены в единый узел. Не так ли?

Серап качнула головой, пожала плечами. — Он может казаться неуклюжим, Шаренас. Но он не такой. Каждое преступление совершал, удостоверившись, что Урусандер останется незапятнанным. Мой кузен не таится, правильно? Решился нести груз вины, зная, что сумеет выдержать ужасный вес. Это же семейная черта.

— Гмм. Я уже гадала. Насчет видимой неуклюжести. Легко списать это на свойственную пьянице беззаботность, слабоволие, тянущее вниз и вниз. И все же, Серап — резня на свадьбе?!

Серап махнула рукой, но затем нахмурилась: — Не о Хастах? Вы меня удивили. Или нет, ваша благородная кровь должна завывать сильней всего, когда приносят в жертву жизни родственников. Обычные солдатики, даже с одержимым демонами оружием, вами не замечаемы… ну, может быть, бросите пару слов, обличая гнусное деяние.

Шаренас позволила себе лениво улыбнуться. — Всегда считала вас самой умной. Значит, дела таковы? Вы за Хунна Раала.

— Кровная связь, Шаренас. Но вы должны понимать… Во многих смыслах я еще невинна. Буду заботиться о солдатах. Готова отдать за них жизнь.

— Смелые слова, — кивнула в ответ Шаренас. — Но мне интересно… Вы верите, что Хунн Раал сделает так же?

Нечто мелькнуло в глазах Серап. Она отвернулась. — Вы доложились командующему?

— Я говорила с Урусандером, да.

— Он остался… незаинтересованным?

Любопытный вопрос. Шаренас взяла кружку, хлебнула жидкого эля и поморщилась. — Вы не за этим сюда пришли, верно?

— Проблемы снабжения. Каждому приходится терпеть.

— Как вы отреагируете, интересно мне, если я скажу: Вета Урусандер намерен арестовать Хунна Раала и многих других офицеров Легиона? Что я привезла ему доказательства многих преступлений — таких, за которые ответом станет лишь виселица.

Серап улыбнулась.

Удобнее устроившись в кресле, Шаренас кивнула ей. — За таким мужем мы некогда шли без вопросов. Этот муж готов был отдать за нас жизнь. Но врагами тогда были чужаки. Да, вы сами сказали, Серап: мы были молоды, и было это давно.

— Лучше выбирайте место, Шаренас, с особой осторожностью. Он уже не тот, что был. Во многих смыслах Оссерк подошел бы лучше.

— Значит, он не вернулся.

— Да. И никаких вестей.

Шаренас отвела глаза. — Мне советовали не сталкиваться с Хунном Раалом. Пока.

— Мудрый совет.

— Сначала нужно всё очистить.

Брови Серап взлетели: — О, и как вы это сделаете?

Шаренас вскочила одним гибким движением, клинок с шелестом покинул ножны и мелькнул над столом, отсекая Серап шею. Острое лезвие прошло насквозь, отделив женскую голову от плеч. Голова гулко запрыгала по столешнице, а кровь хлынула из обрубка шеи, будто из дворцового фонтана. Однако пульсирующий поток быстро иссяк.

Шаренас обошла стол, забрала из угла плащ Серап. Заботливо вытерла меч. В таверне за спиной стояла абсолютная тишина.

— Вот так, — ответила она спокойно. Поглядела на голову на столе, отметив удивленное выражение — впрочем, быстро тускнеющее, ведь жизнь покинула глаза и лицевые нервы сдавались, позволяя коже обвиснуть. Это было, подумалось ей, вполне невинное лицо.

Шаренас вложила меч в ножны, допила кружку и оставила около головы. Потом шлепнула на стол монету, развернулась и вышагала из таверны.

Это было лишь началом. Ее ждала долгая хлопотливая ночь.

Оказавшись снаружи, вздрогнув от ледяного воздуха ночи, они пошла в лагерь Легиона.

— Дерьмо. — Хунн Раал сел в постели. Вино тяжело плеснуло кислотой в желудке, но овладевшая их тошнота не имела с пьянкой ничего общего.

Безымянная девица пошевелилась рядом, сказав смазанным голосом: — Что такое?

Он извернулся, вытянул руку и схватил юную шею. Она казалась такой хрупкой в его руке. — Гляди на меня, верховная жрица. Ты там? — Тут он хмыкнул. — Да, вижу. Пролита кровь. Кровь моей семьи. Кто-то убил Серап в городе.

Почти детское лицо, круглое и мягкое, потемнело в хватке Раала. Голос стал хриплым. — Так буди стражу.

Лицо Хунна Раала исказилось отвращением. Он оттолкнул женщину так сильно, что она упала за край кровати. Торопливо оделся, пристегнул перевязь. И замер, чуть покачнувшись. — Нет, хватит.

Пульсация колдовской силы прошла по телу, вдруг протрезвив его.

Девица встала по ту сторону кровати, призрачно белея голым телом. — Как ты смог?

Он с рычанием обернулся. — Вон! — Новая волна силы вошла в тело перед ним, схватила тайный осколок Синтары и вырвала. Швырнула прочь, будто рваную тряпку. Девица рухнула на пол.

«О, новый слушок насчет Хунна Раала. Он убивает тех, кого оттрахал. Душит, судя по следам на девичьей шейке. Что ж, поношу еще один грязный плащ. От такой тяжести любой сопьется».

Он подхватил меховой плащ и вышел из спальни.

Двое стражников стояли в дальнем конце. Хунн Раал прошел к ним. — Пальт, поднимай взвод, чтобы охранять покои лорда Урусандера. Если он будет шуметь, доложи, что у нас ассасин в городе, и я должен начать охоту. Мирил, ты со мной.

Пальт убежал к казармам. Мирил пошла за Раалом к главной лестнице. — В моей спальне мертвая женщина, — сказал он. — Не слушай молвы, что поднимется. Верховная жрица Света все сильнее жаждет трупов — и ты не сможешь легко угадать, кто мертв, а кто не совсем, когда она их оставляет. Смотри в глаза, Мирил — они не подходят к лицам.

Солдат сделала торопливый жест защиты от зла.

— Просто избавься от тела, — велел Хунн Раал. — Думаю, семьи нет. Закопайте ее в отходах подле кухонного мусоропровода.

— А если она, гм… снова оживет, сир?

Он хмыкнул: — Сомневаюсь. Меня не обманешь, пойми. Но всё же… отрубите ей ноги. И руки.

— Сир, я посоветовала бы свинарник, а не кухню.

Он оглянулся на нее от подножия лестницы. — Ты любишь ветчину, Мирил? Следующий кусок покажется сладким? Нет, мне не нравится. Может, лучше неглубокая могила. Отбери самых надежных.

— Конечно, сир.

— И пусть солдаты знают: нельзя доверять никому из подопечных верховной жрицы.

— Само собой, сир.

Они были уже на нижнем этаже, у главных дверей. — Хорошо, — бросил Хунн Раал. — Иди же.

— Слушаюсь, сир.

Он направился к казармам. По расписанию, там квартировали Золотые капитана Беханна, все пять взводов. Двое стражников стояли у входа, они вытянулись при появлении Хунна Раала, изображая почтение и внимание.

— Буди лейтенанта, — велел Раал одному, потом поманил второго ближе. — Седлай коня, солдат, и вези приказ в лагерь Легиона. Мы ловим ассасина — кто-то проник в город и убил мою кузину Серап. Мне нужно, чтобы две роты вошли в Нерет Сорр и начали искать тело. Оттуда мы сможем взять след. Хотя, — добавил он, — сомневаюсь, что это понадобится. — Хунн Раал увидел удивление на лице солдата и пояснил: — Вряд ли она была единственной целью этой ночью.

Он упер руки в бока и обернулся к воротам. — Гражданские войны грязны, но нужно стойко держаться своих целей.

Вслед за лейтенантом — молодым мужчиной, которого Раал не знал — Золотые выбежали из казарм, еще застегивая пряжки, многие бранились, ощутив сильный холод.

— Лейтенант, — сказал Хунн Раал, — разделите солдат, и поскорее. Один взвод остается охранять здесь. Остальные идем в Нерет Сорр. — Он жестом приказал лейтенанту следовать и торопливо двинулся к воротам, к дороге в городок.

Ренарр едва успела ступить в густо затененную нишу у ворот, когда створки широко распахнулись и всадник выскочил, сразу переводя лошадь в порывистый галоп. Почти сразу за ним последовала рота солдат под руководством Хунна Раала, двигаясь быстрым шагом. Выждав, когда мимо пройдет последний вояка, она продолжила путь. Стража трудилась над скрипучими воротами, один из солдат выругался, заметив ее, явно испуганный внезапным появлением. Она вышла к ним.

— Кто тут, а? — спросил второй стражник, выставляя руку.

— Ренарр. Вызвана отцом.

В свете поднесенных фонарей она видела на лицах и узнавание, и недоверие. Они-то должны были знать, посылал ли Урусандер гонца в Нерет Сорр. Но тут первый хмыкнул и кивнул второму: — Капитан Шаренас недавно выходила.

Второй вопросительно поглядел на Ренарр. Она торжественно кивнула.

И ей позволили войти. — Нехорошая ночь, — сказал первый стражник. — Слышно, в городке внизу убивают. Чернокожие ассасины, агенты лорда Аномандера. Офицеров Легиона колют в спину. Вот до чего дошло.

— Лучше оставайся в крепости на всю ночь, — предложил второй солдат.

Она пошла дальше.

Окна башни, ставшей личными покоями Урусандера, светились. Ей показалось, что темный силуэт мелькнул в одном из окон, но чей — непонятно. Дворик покрылся инеем, ноги скользили. Она взглянула в сторону взвода, охранявшего вход в казармы, и заметила ответные взгляды.

Возможно, некоторые побывали в ее постели, но на таком расстоянии, при неверном свете, угадать было невозможно.

«Отец, надо бы тебе сказать. Я интимно познала твой легион, его солдат, мириады их лиц и личных нужд. Знаю их лучше, чем ты. Некоторые вещи сливаются, видишь ли. Жар секса и горячка боя. Смерть соединена с любовью, вроде бы любовью, если великодушно оценивать наши движения под мехами.

Палатки и храмы, койки и алтари, приношения и ритуалы. Все формы исповедей. Слабости и желания. Обманы и хрупкая отвага чести. Все побуждения, отец, текут одновременно, текут в одни места. Я могла бы составить для тебя список трусов и тех, что будут стойкими. Могла бы рассказать о совести и горе, и прежде всего о нуждах солдата.

Увы, их не ублажит ни один смертный, хотя ты, отец, стараешься. А вот остальные даже не дерзают.

Назвать ли ее, эту нужду? Осмелимся ли мы на путь внутрь, чтобы встретить печальное дитя?

Храм и палатка, мы ставим их, чтобы скрыть одержимости души. Между любовником и жрецом, думаю, лишь первый близок к дрожащему, широко раскрывшему глаза ребенку. Жрец же… да, жрец убил внутреннее дитя давно, и теперь лишь изображает восторг, ведет танец радости онемелыми, полными хитрых замыслов ногами.

Подумай, отец. Ни одна шлюха не опоганит ребенка. Я знаю — я наблюдала за ними, суровыми женщинами и мужиками в грязной одежде. Многие стали злобными сучками, ублюдками, это верно. Отвердели и не слышат боли. Однако и они узнают невинность, ее встретив.

Но жрецы? Большинство в порядке, я уверена. Честные, почтительные, достойные доверия. А как насчет других, надевших мантии и рясы с нечистыми намерениями? Что видят они — те, что жаждут испортить детей?

Лучше спроси верховную жрицу, отец. Ибо у меня нет ответов. Лишь знаю, знаю с уверенностью: внутри каждого извращенца лежит труп ребенка. Жаждущий компании».

Она была уже в доме, на лестнице. Поднявшись на нужный этаж, повернула к покоям Урусандера.

Солдаты стояли на страже. Ее окинули подозрительными взглядами.

— Отец проснулся, — сказала она. — Капитан Шаренас вызвала меня к нему.

Солдаты посторонились. Один сказал ей, проходящей мимо: — Целую ночь пропустила.

Тихие смешки угасли, когда она закрыла дверь и прошла в комнаты.

Стол, чуть не падающий под весом свитков и странных ящичков из раковин, в коих Форулканы хранили свои священные писания. За этим нелепым монументом ее приемный отец, лицо усталое. Он чуть не вскочил при ее появлении. Он казался загнанным в угол.

Она знала такое выражение лица: видела его в своей палатке. Вот только что, этой ночью.

Ренарр расстегнула плащ, бережно сложила его на угловом стуле. И прошла к столу. — Последнее найденное вино. — сказала она, беря графин и нюхая, — было кислым. — Налила себе. — Отец, у меня много есть что сказать.

Он не желал встречаться с ней взглядом, уставившись в свиток. — Слишком поздно для беседы.

— Если ты о ночном времени, то да.

— Я не о ночном времени.

— О, этот крепостной вал, — вздохнула она. — Знаю, почему ты его насыпал. Ты любил мою мать, а что сделала я? Пошла в лагеря, в таверны, чтобы учиться иной профессии. Я наказывала тебя? Скорее скучала. Или была в возрасте, когда мятеж кажется отличной идеей, полной… идеалов. Сколь многие в моем возрасте ярко пылают, смутно и с отчаянием осознавая, что это пройдет и погаснет. Наш огонь. Наша прыть. Вера в то, что мы так важны.

Он наконец поглядел на нее через заваленный стол.

— Оссерк, — продолжала Ренарр, — сияет не здесь. Где-то. Я так далеко не зашла.

— Тогда, Ренарр, твой… мятеж… окончен?

Что это в его глазах, надежда? Она не была уверена. — Отец, не могу объяснить четко. Но знаю, что выбор дал мне не только использованное тело. Мать была офицером в твоей роте. Я ее дочь, выращенная вдалеке от ее любимого легиона. Итак, я ничего о нем не знаю, не знаю солдатских путей, путей матери. — Она хлебнула вина. — Что она сделала со мной, ты сделал с Оссерком… да, все твои дети наконец стали понимать твои резоны…

Ренарр не ожидала, что ее слова заставят заблестеть мужские глаза. Откровенные, мучительные переживания на лице Урусандера ее потрясли.

Ренарр отвела глаза и поставила кубок. — Один юный легионер пришел ко мне ночью. Пришел не за дешевой любовью, но чтобы исповедать грехи. Резня невиновных. Ужасные изнасилования. Мать и юные дети. Он назвал роту и взводы. А потом встал передо мной и перерезал себе горло.

Урусандер встал из-за стола, выйдя к ней. Сделал движение, будто хотел потянуться и заключить ее в объятия, но что-то помешало.

— Отец, — произнесла она, — твои дети встревожены.

— Я все исправлю, Ренарр. Обещаю. Я все исправлю!

Она не желала открывать перед ним сердце, чтобы не ощутить укол жалости. Хотя подобные чувства давно утонули в глубинах души. Ренарр не ожидала, что они могут вернуться. — Твоей верховной жрице, отец, нужно уразуметь: ее храм и ее вера должны стать чем-то бóльшим. Говори с ней, отец. Говори о надежде. Ей не просто должны все служить, она должна и что-то отдавать взамен.

Ренарр отступила и подобрала кубок. Осушила, пошла забирать плащ. — Моя кровать — не место для исповеди, особенно кровавой. Что до прощения… — она обернулась, послав ему слабую улыбку, — да, это подождет. Мне есть еще чему учиться, отец.

Тот казался истерзанным но, когда медленно распрямил спину, он встретил ее взор и кивнул. — Я буду ждать, Ренарр.

Она ощутила обещание, словно удар в грудь, и торопливо отошла к стене, путаясь в застежках плаща.

Урусандер сказал в спину: — Пойди в свою комнату, Ренарр. Хотя бы на эту ночь. В городе происходят страшные события.

Она заколебалась, но кивнула. — Одна ночь, да. Хорошо.

— И, Ренарр… поутру я желаю услышать от тебя все подробности сказанного тем молодым солдатом.

— Разумеется. — Он не услышит. Она уйдет до рассвета.

«Спальни девочек и мальчиков. Все пути к палаткам и храмам. Кто мог вообразить такое расстояние, и что можно пройти его так быстро, за пару лет?»

Силанн брел по лагерю, сгорбившись от холода. Новый обычай женушки — посылать его куда захочется, доставлять письма и по иным мелким, унизительным поручениям — уже не так тяготил мужа. Он понимал, что это своего рода наказание, но уже почти радовался избавлению от ее общества. Лучше ледяной ветер, чем презрение в глазах, чем мириады отточенных способов явить ему пренебрежение.

Командование требует таланта, и он не так глуп, чтобы верить, будто наделен им в изобилии. Он делал ошибки, но пока что без громких и явных последствий. Это удача. Силанн ощущал, как возрождаются возможности, как открывается путь вперед. В следующий раз он сделает лучше. Покажет Эстеле, что она вышла замуж за достойного.

Впрочем, злобная баба выкопала глубокие рвы, вытащить ее оттуда будет нелегкой задачей. Но он заставит увидеть себя в новом свете, любым способом.

Да, тот мальчишка, то бегство. И Грип Галас. Но тогда было давление, напор неотложных решений, тут любой зашатался бы. Пролить кровь и тут же все скрыть. Мгновения паники овладевают любым офицером.

Что ж, это давно позади. Она ворчит слишком долго. Никто не заслужил такого презрительного обращения, такого расплющивания после многих лет брака. «Скучного брака. Ни одного кризиса. И сын — верно, отвергнувший путь солдата, но мы же простим его, примем, что это душа слабая, мягкая, слишком нежная для обыденных профессий, мы ведь отлично знаем грубость армейской культуры. Ее жестокость.

Нет, все к лучшему, Эстела, и твое презрение — ко мне, к сыну, ко многим другим — оно не умягчает твою жизнь. Нужно увидеть, милая…

Что, проявляя нежность, ты не признаешься в слабости. А если и так, всем нужно ощущать слабость по отношению к кому-то.

Ты пытаешься быть сильной везде, в любой компании. И становишься нетерпимой. Жестокой».

Да, он больше не будет таскать ничтожные письма. Встанет с ней лицом к лицу, сегодня же ночью. Ведь есть разные виды силы. Он покажет ей свою, называемую любовью.

Силанн вздрогнул, заметив кого-то рядом. Косой взгляд показал фигуру в плаще, плод капюшоном, непонятную. — Чего тебе нужно, солдат?

— Ах, простите меня, Силанн. Это капитан Шаренас, я сражаюсь с холодом как могу.

Голос он узнал, хотя она не отбросила капюшон. — Добро пожаловать назад, Шаренас. Только что вернулись?

— Да. Я ведь иду поговорить с вашей женой.

«Ах так. Ну, полагаю, нам с Эстелой придется найти другую ночь. Завтрашнюю, чтобы все исправить, придти к общему благу». — Она не спит, — сказал Силанн. — Я тоже шел к ней.

— Я так и поняла.

Лагерь был сравнительно тихим, а холод кусал все сильнее. Оставшиеся немногочисленные костры создали островки оранжевого, желтого и красного света. Однако почти все палатки были туго застегнуты, солдаты спали под одеялами, а наиболее счастливые под мехами.

— Доложились лорду Урусандеру? — спросил Силанн.

— Да, — ответила она. — Доклад получился… насыщенным. Округа бурлит, Силанн. Многие умерли, но немногие заслужили свершившееся над ними насилие.

— Так всегда в гражданских войнах.

— Хуже всего, что жертвы ничего не слышали о гражданских войнах, и они же пали первыми. Знание и намерение, Силанн. В данных обстоятельствах можно назвать их преступными.

Силанна слегка затрясло. — А вы… вы уточняли подробности?

— Насколько смогла. Было трудно, и не каждый готов был разговаривать. — Она замолчала, свернув на широкий проезд неподалеку от когорты Эстелы, потом произнесла: — Но мне повезло. Нашла кое-кого разговорчивого.

— Неужели?

— Да. Например, Грипа Галаса. И, конечно, юного Орфанталя.

Шаги Силанна замедлились, он повернул голову к собеседнице. — Говорят, это старик, склонный к низкой клевете и бессмысленной вражде.

— Галас? Вряд ли.

— Чего же вы желаете от моей жены?

— Хочу сделать необходимое, Силанн. Побеседовать, вот как с вами сейчас.

Когда он остановился, Шаренас обернулась, чтобы видеть лицо. Капюшон еще скрывал ее, но мужчина различил блеск глаз. — Неприятный разговор, — начал он. — Не думаю, что жена будет рада вам, особенно сейчас, ночью.

— Да, подозреваю, вы правы. Момент… — Она пошарила, ища что-то под плащом. — У меня есть кое-что и для вас.

Он уловил блеск синего железа, ощутил резкий укол в подбородок… и показалось, что тело покинули все силы. Он заморгал, поняв, что лежит на земле и Шаренас стоит над ним.

Это было… необычно. Тревожно. Он ощутил давление эфеса под челюстью, и что-то выливалось изо рта, горячо и густо текло по щекам.

«Нет. Мне не нравится. Кончаюсь…» Он сомкнул глаза.

Шаренас высвободила кинжал. Ухватив Силанна за ворот, затащила между двух палаток. Потом вытерла лезвие и вложила в ножны.

До шатра Эстелы оставалось шагов двадцать. Разогнувшись, Шаренас пошла туда. Постучала по привязному колу, откинула полог и вошла.

На полу стояла жаровня, источая сухое тепло и слабо мерцая. Дальше Эстела лежала на постели, не сняв одежды. Она подняла голову, нахмурилась. Шаренас поспешила стащить капюшон, не давая времени заговорить; увидела, как на лице хозяйки написалось узнавание и еще какое-то сложное чувство.

— Шаренас! Вижу, вы еще волочите за спиной лиги пройденных дорог. И все же, — она села, — приветствую. Около жаровни стоит подогретое вино.

— Боюсь, ваш супруг задержится. — Шаренас сняла плащ. — Я столкнулась с ним, когда он шел в крепость.

— В крепость? Идиот. Я велела послать вестового, если не найдет одного из аколитов. Ничего не делает правильно.

Шаренас взяла оловянный кувшин и налила две чаши испускающего парок вина. В лицо пахнуло ароматом миндаля. Она оставила свою чашу на полу и принесла вторую Эстеле.

Капитан встала, чтобы ее принять. — Итак, что привело вас ко мне? Неужели нельзя было подождать до утра?

Шаренас улыбнулась: — Вы стали легендой, Эстела, ибо трудитесь ночами. И я припоминаю, как мы строились для боя ясным утром, вы же были сонной. Походили на старую ведьму, да уж.

Фыркнув, Эстела выпила.

В лагере раздались далекие звуки тревоги.

— Что такое? — вскрикнула Эстела, одновременно опуская чашу на край кровати и хватаясь за меч.

— Из-за меня, наверное, — отозвалась Шаренас, вытягивая клинок.

Эстела расслышала слабый шелест и резко обернулась.

Острие пересекло ей гортань. Шаренас поспешила отскочить, избегая фонтана крови из раны.

Эстела отшатнулась, руками хватаясь за горло, и неуклюже упала на постель, сломав ножку. Постель обрушилась, женщина скатилась и легла лицом вниз на пол. Ноги чуть подергались и застыли.

Шаренас быстро спрятала оружие, тихо ругаясь. Она предвкушала целую ночь, работы было много. Но теперь лагерь Легиона пробудился. Через несколько мгновений сюда ворвется один из лейтенантов Эстелы.

Но время еще есть — хотя бы добежать до стоянки лошадей. «Извини, Урусандер. Все сработало не совсем по плану. Теперь придется скакать прочь, а за голову назначат награду.

Не все аристократы отсиживаются в крепостях, ничего не делая. Я буду прежде всего защищать родную кровь, Урусандер. Уверена, ты поймешь. Гражданская война — грязное дело, верно? Хочешь, спроси Грипа Галаса».

Гнев так и пылал внутри, ярко и горячо. Порождал яростную, неукротимую жажду. Ей хотелось бродить в ночи, пробираясь по лагерю, от одного офицерского шатра к следующему. «Ради тебя, Вета Урусандер. И ради Куральд Галайна.

И еще одного. Но он скачет далеко, ища женщину, на которой должен жениться. Рада, Кагемендра, что ты не видишь меня этой ночью, не видишь оставленного кровавого следа. Увы, придется бежать, не доделав работу. Вот досада, друзья мои».

Кинжалом она рассекла стенку шатра и скользнула в темень.

Унижение родило своего рода голод. Мечты о мести и жестокой расправе. Капрал Перлин из Девятой роты Серебряных стояла у дверей таверны, опершись о косяк, и следила за Бортаном и Скрелем. Те стояли над безголовым трупом капитана Серап, лица трудно было прочитать при свете факелов.

Ни один не огорчился бы преждевременной кончине Серап. Она избила их собственноручно, заставив страдать от боли всю ночь, они стали бы первыми подозреваемыми.

Однако четверо братьев рассказали одно и то же, как и бармен и его бледный трясущийся сынок. Капитан Легиона, женщина в дорожной грязи, подсела к Серап, завязав спокойную беседу, но закончив ее резко — ударом меча. Голова Серап так и лежит на столе, и щеки и волосы, и густая лужа крови внизу.

Губы Серап разошлись, остановившись в миг удивления. Глаза были чуть прикрыты, но глядели на всех с леденящим равнодушием мертвеца. Недавно капрал Перлин стояла перед взводом, раздетая ради наказания. Обида еще бурлила в кишках, язвила горько и мрачно, порождая смутную злобу. И все же она не радовалась гибели капитана.

Хунн Раал показался и ушел. Капрал расслышала несколько слов, относящихся к рассказам свидетелей; потом капитан удалился, отменив свой же приказ обыскивать городок. Может, оттого взвод и ворчит. Бортан и Скрель встали рядом с четырьмя братьями, а те испуганно мялись позади стола. В воздухе повис тяжкий запах крови и, будто волки, солдаты готовы были показать зубы.

Унижение. Завсегдатаи таверны видели это, видели торжество Серап. Бортан и Скрель жадно желали смыть позор.

Перлин же устала. Им велели прибрать останки Серап. Однако, похоже, не только энергия умершей утекла куда-то далеко, капля за каплей. Даже ее солдаты стояли, словно не понимая, с чего начать.

«Но гневная стычка с местными вполне быстро их утешит». Она вздохнула и пошевелилась, входя в зал. — Скрель, найди мешок для головы. Бортан, возьми Феледа и оба на поиски носилок. — Она помедлила, оглядываясь на оставшихся троих солдат. — А вы стойте на посту снаружи, глаз не спускать с улицы.

Последний приказ приняли с недовольством. Снаружи было холодно. Перлин скривила гримасу и смотрела так, пока последний солдат не вышел. Потом оглянулась на хозяина, а тот вылез из кухни с мешком в руках, передав Скрелю.

Бортан, в последний раз злобно сверкнул глазами на братьев, вышел с Феледом.

Один из братьев выступил из-за стола, смотря на Перлин. Она подняла брови. Мужчина помешкал. — Она была к нам добра, сдарыня. Мы хотим нести носилки… и что угодно сделаем.

Перлин нахмурилась. Глянула на Скреля, что стоял у стола, не сводя глаз с мертвой головы. Все слыша, нет сомнения. Капрал шагнула к фермеру и понизила голос: — Признательна за твои чувства, но хочу, чтобы вы все убрались отсюда до возвращения Бортана. Наша кровь, понял? Кто-то убил офицера Легиона. Это теперь наше дело.

Мужчина глянул на братьев и снова на нее. — Чтобы выказать уважение, понимаете?

— Понимаю. Если дух ее еще здесь, она тоже оценила ваши чувства. Теперь по домам.

— Ну, это… надеюсь, вы поймаете убийцу.

— Обязательно.

Четверо двинулись к выходу. Перлин обернулась к сверкавшему глазами Скрелю.

— Да, — буркнула она, — было бы проще, а?

— Сир?

— Будь они таким дерьмом, как тебе хочется.

— Не только мне, сир. Вы созвали нас ночью на охоту.

— Да. Оказалось, мы искали не того врага. Признаю ошибку со смирением. И ты попробуй. Эй, что там в крови — монетка?

Он поглядел на стол. — Так точно.

— Вложи ей в рот и закрой губы, если сможешь. Серебро радует духов.

Скрель кивнул: — Так говорят.

Он подобрал монету и осмотрел. — Бармен сказал, это от Шаренас. Вроде как заплатила за выпивку.

Перлин слышала то же самое. Странное дело. Она гадала, о чем говорили офицеры и почему всё окончилось вот так. И о том, как о происшествии узнал Хунн Раал.

Изданный головой звук, когда Скрель поднял ее над столом, напомнил Перлин кое-что из детства. «За домом шла дорога, колеса фургонов сделали глубокую выбоину. Грязь могла затянуть сапог, если вы были неосторожны.

Мы верили, что яма бездонна, может проглотить вас целиком, засосать.

Да, с таким звуком».

На столе осталась кровь и пряди волос. Пустая кружка.

«Да, догадываюсь, нас не упомянут в рапортах. Во всем есть яркая сторона. А когда Раал поймает Шаренас, ну, увидим ее в петле».

Скрель прошел мимо, держа мешок обеими руками. Поморщился. — Тяжелее, чем я думал, сир. Куда?

— Положи у дверей. Ждем носилок.

Она слышала его шаги, но не оборачивалась. Он прикарманил монетку. Но ночь почти прошла, и ей было все равно.

Двое выехали из редеющего леса. День выдался холодным, небо было чистое, но тусклое, как бы скрывшееся за вуалью копоти. Они сгорбились в седлах, лошади шли шагом, а ездоки углубились в разговор.

— Благороднейший из дворов, самое изысканное образование… и смотри, куда это нас привело, Датенар.

Датенар повел широкими плечами под тяжелым плащом. — Любой мост — лишь промежуток, Празек. Арка и дорога ценнее, чем казалось нам в той злосчастной ночи неудач. Нужно было твердо стоять на посту, злобно щерясь во все стороны. Туда и сюда, отыскивая любую угрозу.

— Да, ужасные угрозы, — кивнул ему Празек. — Ветер — изменник, что дует так гнусно и зловеще.

— Беспощадная ночь, горше черствого хлеба.

— Сохраните нас боги от нашего же опасного воображения и от дурных дум гневных командиров, что рады сплясать на костях. Мы все еще облачены в мышцы и хрящи, привержены благим целям? Ну, разницы уже мало.

— Ты о Сильхасе Руине?

Празек провел языком по зубам, стараясь избавиться от чего-то в глубинах рта. — Видывал я белых ворон со взорами более мягкими. Да, я даже научился любить их блестящие бусины.

Датенар поднял руку и погладил бороду. — Ты равняешь нас с падалью, а брата нашего владыки — с крылатым судией любого бранного поля. Но отбеленным, говоришь? Клянусь, на войне поля полнятся белым и черным. Враг и друг, враждебные комментарии и злые взгляды, смех, от которого холодок бежит по коже. По всему места эти навевают ненависть и плохо подходят для цивилизованных дебатов.

— Слышал я басни, — продолжал Празек, — о временах, когда мы были благородны. Новички в этой стране, позади горький путь, вырвавший нас из некоей запретной сказки злоключений. Но видите эти величественные древа, сказали мы! О, какие чистые воды! Река похожа на дерзкую, связавшую мир жилу. Ах, а вот изобильные рудой копи, битум для костров, нежные холмы, ждущие коз и овец.

— Даже тогда, полагаю, — перебил его Датенар, — были вороны белые и вороны черные, чтобы упрощать дела.

Празек пожал плечами, все еще пытаясь удалить что-то застрявшее меж коренных зубов. — Простота костров и кузниц, ночное небо, полное искр и копоти. Так просто было поднять столбы дыма, накопить отходы, осквернить все пруды, все озера и реки. Что ж, мы и тогда были аватарами Тьмы, хотя сами не ведали. Но воззрим же на те благородные времена и отметим мириады поводов для благородных убийств.

— Известно, погром процветает в эпоху равнодушия. Мы грезим, спокойно и поистине нежно преданные задачам мирного отдохновения. Как ты и сказал, лишь мгновения отведены под благородные злодеяния, предсмертные хрипы и разрушения, но благословенно невинны держащие топор руки.

— Оружие нужно изготовить, верно. — Празек кивнул и сплюнул. — Ведь требования цивилизации просты. Недвусмысленны, сказал бы ты. Лишь скука развитой эпохи Куральд Галайна, в каковой мы оказались, гонит нас всё запутывать, плясать в возбуждении и переворачивать цивилизованную нашу простоту, нашу простую цивилизованность. Как и многие перевернутые на спину черепахи, мы содрогаемся от безумия представшей перспективы.

— А, ты тоскуешь по простым временам.

— Именно. Белые вороны на одном фланге, черные на другом, каждое поле готово к брани, каждый враг противен, каждый друг — боевой соратник. Пожмем же руки и отвергнем смущающую сложность. Я тоскую по сельской жизни.

— И сельская жизнь тебя нашла, брат.

Оставив позади последние пни и чахлую поросль, они выехали на тракт, ведущий в холмы. Впереди были голые скалы, грубая путаница убитых зимними ветрами трав.

— Нашла с наглым бахвальством, — прорычал Празек. — Осадила холодом и пленила задубевшей кожей, болью в бедрах и ломотой в суставах. — Он стащил потертую перчатку и сунул пальцы в рот. Краткое усилие, и наружу показался кусочек старого мяса. — И этим вот.

— Простые болести, — небрежно бросил Датенар. — Хворобы поселян.

Празек натянул перчатку. — Ну, селянина определяют по низкому самоуважению, и теперь я сам оказался продавцом грязи и владельцем нищих небес, не отличимым от сказанных селян, косоглазых и косоротых, и ступи стопы мои на почву, да, я станцевал бы трепак, подгоняя вялые мысли.

— Простые времена, — согласился Датенар. — Раздумья о погоде способны забить череп тучами, и горизонты скрыты в дымке. Танцуй же трепака, пройди одну сажень, дабы объявить землю своей.

— Домотканый дурень отлично знает эту каменистую землю, — возразил Празек. — Он наблюдает прохождение армейских колонн, потоки дыма над лесом и мусор в ручьях. Поднимает ослюнявленый палец, оценивая каждый порыв ветра. И снова склоняется взвалить вязанку хвороста, чуя несомый бризом запах простых кушаний. Жена его целый день меряет шагами клеть, пуская корни в пол хижины.

— Не обязательно меряет шагами, — сказал Датенар. — Она может затачивать колья или, еще страшнее, точить большой нож. Может качать дитя в колыбели, напевая сельские гимны и пасторальные идиллии.

— Ха! Качая дитя, Датенар, она замечает деревянные прутья крошечной клети и, возможно, глядит вверх, понимая, что оказалась в клетке побольше. Да, поистине она может лишь затачивать колья.

— Но муж ее честен. Гляди на его грубые руки и стертые ногти, старые шрамы усердной юности и хромоту — как-то он не рассчитал удар и поранился топором. О, старые времена были дикими, хи, хо! Поведение его неизменно: ленивые мысли и сонное гудение под нос, и сапоги неспешно шлепают по грязной дороге.

— Ты рисуешь славную картину. Но приходит лето и целая рота сгоняет в кучу несчастных дураков. Им суют копья в руки, машут флагом белым или темным, украшенным короной или жаждущим короны. И жену забирают тоже, если дитя уже выросло из колыбели.

— Марш — марш в колонну, Празек.

— Мысли их сводятся к самым простым, о погоде, о ломоте и незаметной смене времен года. Пока не настает момент пронизанного страхом побоища, и тогда копья стучат, сталкиваясь.

Датенар крякнул, морщась. — Постой! Где же блеск героев, машущих в воздухе мечами? Как насчет вдохновляющих речей, чтобы пробудить рвение тупоумных фермеров и пастухов? Видишь, они стоят неровным строем…

— Ноги дрожат и пляшут.

— Одна или сразу две, как подобает моменту. Не забудь косоглазие и лицевой тик.

— И хромоту, — согласился Празек. — Они клонят голову, будто испуганные лошади с мешками на головах…

— Сюда? Да! Нет, туда! Какое безумие заставило славного хозяина ослепить меня?

— Датенар! Хватит конских мыслей, а?

— Они навеяны нашими скакунами, чьи уши прядают, ловя каждое слово. Нижайшие извинения, брат. Прости. Кони скачут туда и сюда. О чем ты говорил?

— О речи Короля!

— Какого короля? Откуда твой король?

Празек прокашлялся. — Ладно, дай мне исправиться. Скажу так. Это король, считающий себя таковым, или королева. Череп его полон горделивыми колокольнями и ощерился башнями, искрится шпилями столь грандиозными, чтобы принизить любого… нищего. Узри же названного монарха, шагающего туда-сюда, вниз и вверх по гулким палатам среди шуршащих гобеленов. Вот потомок многозначащих! Сейчас он носит головной убор верховного священника, а завтра усыпанную каменьями корону. Надел мантию судьи. Сложил руки, подобно скромному грешнику. Облыселое темя мужа и суровое лицо отца. Удивляться ли, что он кидает лукавые взгляды в каждое зеркало, зовущее восхищаться им и поклоняться ему…

— Или ей, — заметил Датенар.

— Нет, он не женщина. Она могла бы быть женщиной, но не им.

— Молю, изгони ее и нас из его черепа, Празек, дабы мы выслушали волнующую речь перед солдатствующими селянами.

— Легче сказать, чем сделать, — отозвался Празек. — Ладно. Раз уж мы с тобой заняты, столь совершенно отвлечены благородными думами, подобающими благородной внешности и так далее, и почти не замечаем простой народ на обочине…

— Мы никого не видели.

— И что? Народ существует в принципе, я уверен.

— Давай услышим его призыв к войне!

— Да, да, почему нет. Моментик, я составляю…

— Кажется, понадобится неделя.

— Дражайшие мои солдаты! Возлюбленные граждане! Презренные приспешники!

Датенар откинул голову и провыл: — Мы здесь, государь! Призваны…

— Принуждены…

— Прощения просим, но нас согнали и заставили. Как будто налогов не…

— Эй, селянин! Что ты там бубнишь?

— Ничего, государь. Жду вашей речи.

— Дражайшее орудие моей воли, что бы я ни изволил — а уж я изволю…

— Ух, что за леденящее обещание.

— Мы собрались здесь в канун битвы…

— Лучше скажи «заря», Празек. Мы около холмов.

— На заре дня, сулящего славную битву! Позвольте объяснить. Битва ваша, а слава моя. Надеюсь, путаницы не будет. Превосходно! Вы здесь и вы будете биться за мое имя ради самой полновесной причины — а именно потому, что вы здесь, а не там, на другой стороне долины, чтобы биться за имя его или ее. Иными словами, вы здесь, а не там. Теперь ясно?

— Государь! Государь!

— Чего тебе?

— У меня брат бьется там, а не здесь!

— Он тебе не брат, дурак.

— Но мать…

— Твоя мать шлюха и врунья! Ну, о чем это я?

Датенар вздохнул: — Мы потревожили вдохновение.

Празек взмахнул рукой. — Я высоко вздымаю клинок, сородичи и други мои, и указую туда, на врага. Куда укажет острие меча, пойдете вы. Будете маршировать, да, а потом сойдетесь и атакуете, и если победите, я буду доволен, и еще довольнее буду, когда пошлю вас назад в лачуги и сараи. Но если вы проиграете, я буду недоволен. Совсем, совсем недоволен. Да, ваша неудача может означать, что мне раскроят череп…

— Повергнуты в грязь колокольни и башни, шпили валятся туда и сюда. Корона наперекосяк, мантия порвана, лысая голова лежит без всякого прикрытия и, увы, богоподобие мое сдулось, будто пламя свечи.

— Именно. Вполне образно я сказал? Ну, пора на войну!

Дерзкий вызов повис в воздухе, двое замолчали, осунувшись в седлах. Не сразу Датенар откашлялся и сказал: — Забудь пейзан, Празек, лучше поговорим об узниках.

— Опасная тема. Узниках чести или преступлений?

— Твое различие смердит неискренностью.

— В такой грязи ничего не различишь.

— А мы еще не на бранном поле.

Празек привстал в стременах и огляделся, щурясь.

— Что такое, брат?

— Где-то в травах вокруг нас затаился похититель прозы, мародер языка.

Датенар фыркнул. — Чепуха. Мы лишь высмеиваем благородные причины, друг. Нелепой беседой.

Снова сев в седло, Празек поморщился: — Так долой дух красноречия, поскачем в тишине. Я должен подготовить речь к заключенным.

— Ты завоюешь их сердца, уверен.

— Достаточно порадовать их мечи.

— Да, — хмыкнул Датенар, — именно.

Некоторое время спустя десятка два ворон вылетели из холмов, пронеслись над головами к далекому лесу. Офицеры обменялись взглядами, но теперь не произнесли ни звука.

Снежинки лениво слетали с перегруженных ветвей, устилая каменную дорогу, словно лепестки опадающих цветов. Однако весна казалась слишком далекой. Копыта коня стучали резко и громко, но капитан Келларас почти не слышал эха: окутанный саваном снега лес стал миром немоты. Это был один из очень немногих островков истинной дикости во всем королевстве, избавленный от топоров лишь по древнему мандату, дарованному одному из предков Хиш Туллы.

Прошлой ночью он слышал волков, голоса их, так печально улетавшие в ночь, пробудили в капитане нечто первобытное, то, о чем он не подозревал. Обдумывая нежданный опыт, он позволил скакуну выбирать аллюр на скользкой дороге; похоже, эти мысли вполне соответствовали окружающему. Его окутала в пути странная изолированность, ведь все слышимые звуки принадлежали лишь ему самому или коню.

Дикость дарила интересные ощущения. Блага общества ушли, вместо них равнодушная природа — но равнодушие казалось неким вызовом духу. Так легко было увидеть в нем жестокость и устрашиться, убежать от него или разрушить. А еще проще сдаться животным инстинктам, жить и умирать по своим правилам.

Задолго до городов, деревень и поселков дикие леса вмещали скромные скопления лачуг, племена и семьи. Нет сомнений, каждая стоянка владела огромными землями, хотя леса неохотно отдавали и малое. Однако уже костры смогли удерживать дикость на расстоянии, и с их пламени началась война.

Было нетрудно видеть путь разрушения, тропы продолжающей ся войны; с перспективы этого нетронутого молчаливого леса стало трудно находить благо в многочисленных памятниках победам, которыми окружает себя его народ. Крепости из камня и дерева сулили простейшие удобства — укрытие, тепло и безопасность. Деревни, села и города давали работу и защиту толпам жителей, поиск выгоды стал мощным стимулом их деятельности. И всё создавалось на костях природы, из трупов, сраженных в вечной войне. Победители окружали себя побежденным, будь то деревья или каменные глыбы.

Окруженные смертью… удивительно ли, что они утеряли любое понимание того, что осталось снаружи. Да, из костей природы мастера умеют создавать вещи великой красоты, дающие наслаждение очам, поэтичные по форме и несущие покой душе мнимой своей уравновешенностью. Но, понял Келларас, слишком многое из того, что считают приятным, удовлетворительным и даже назидательным, на самом деле лишь имитация, переизобретение того, что уже есть в природе, далеко за мертвыми стенами и укрощенными полями.

Неужели искусство есть лишь неуклюжее, слепое путешествие назад в дикость, и каждый путь находится на ощупь, становясь бесконечным открыванием уже открытого, пересозданием созданного, воскрешением красоты уже убитой?

Поистине шоком стала бы способность творцов постигать это откровение, понимать связь искусства с убийством, с поколениями разрушителей, с долгим, долгим странствием от первых костров в первом лесу, когда впервые был замечен враг, будто искра мелькнула в разуме, и отсюда родился первый страх. Перед неведомым.

Если воображение родилось из подлого страха, тогда Келларас наконец понял суть вечной войны. Разумеется, искривив пути рассуждений, он может видеть лишь то, что хочет видеть, и так же чувствовать, а объединив две силы, поверить во что угодно. Да, светлый взор раскрасит мироздание в оптимистичные цвета, и любое изделие рук, будь то скромные инструменты или славные монументы, станет символом торжества духа. Однако любое утверждение, самое смелое и самое твердокаменно-добродетельное, есть лишь крик перед лицом глубокой тишины, тишины, в которой таится смутное беспокойство, тоска по чему-то иному, чему-то большему.

«Возвышайте богов и богинь, если хотите. Мечтайте об экзальтации, поливайте кровью алтари, палите костры, творите искусство, тратьте жизнь на ремесло. Всё это поднято необоримой нуждой, тоской, алчбой, желанием заполнить что-то пустое внутри себя.

Души неполны. Из них вырезан некий необходимый кусок. И если вернемся назад и еще назад, в такой вот лес, и сочтем его всем миром — мы очутимся в тишине, в изоляции, на плодородной почве для мыслей, вбитых в борозды, в темноте ждущих новой весны. Мы придем к своему началу, до стен, до крепостей и башен, и только живой лес окружит нашу драгоценную полянку.

В таком месте боги и богини должны сойти с небес и преклонить колени в смирении рядом с нами».

Но Келларас был не так наивен, чтобы воображать это возвращение. Бег разгоряченного прогресса демонически интенсивен. «Мы вкладываем души в борьбу за место среди придуманных благ. В таком мире природа воистину слишком далека».

Пройдя широкий поворот, он заметил внешнюю стену имения Тулла. Высохшие прошлогодние лозы увили ее хаотическими зарослями — будто обнажились вены и артерии, лишившиеся крови и жизни. Прямая дорога вела к воротам, за ними на массивных, воздвигнутых Азатенаями фундаментах высился особняк. По сторонам скучились разнообразные служебные постройки, в том числе конюшни и мельница. Проехав через ворота, Келларас увидел слева замерзший рыбный пруд, а справа три ряда голых плодовых деревьев.

Даже здесь, в трех днях пути от Харкенаса, была заметна власть Матери Тьмы: тени, напоминающие о затмении, всепроникающее мерцание умирающего дневного света. Келларас поглядел на сад, гадая о судьбе деревьев. «Возможно, в темноте вырастут новые стволы, принесут новые плоды.

Или эти деревья, как и дальний лес, попросту умрут».

Да, забавно, что до сих пор не случилось такого увядания даже в Харкенасе. Растения словно не замечали угасания света, будто принадлежа прошлому, яркому миру. Не новый ли это фронт прежней войны? Или колдовство Тьмы даровано одним Тисте? Он подумал, видят ли Азатенаи угасание света. Спросить Гриззина Фарла? «Что, если нет? Это значит, что мы рабы иллюзии, сами наши умы подчинены манипуляциям Матери?

Вера ее горчит все сильней и сильней. Мать, твоя ли тьма опустилась на мой рассудок, похищая то, что остальные видят ясно? Сдаваясь твое воле, что мы выгадываем и что еще должны отдать? Говорят, верующие видят в мире лишь то, что хотят видеть — ты доказываешь это, сделав реальностью вызывающую метафору? Но ради чего?»

Двое показались из конюшен. Келларас повернул коня и поскакал к ним.

Грип Галас одел лишь тонкую кожаную куртку, пар поднимался над плечами, редеющие волосы пропитались потом. Рядом леди Хиш Тулла куталась в меха.

Келларас натянул удила. — Что, все слуги сбежали, миледи?

— Персонал остался, — ответила она, глядя ровным взором. — Но зимой мало работы, капитан. К тому же, — добавила она, — мы предпочли одиночество.

Келларас оставался в седле, ожидая приглашения в гости. Он заранее приготовился к неловкости и отлично понимал причины нерешительности леди Хиш. — Поистине лес зовет к одиночеству, миледи. Дикие места стали убежищем.

— И все же, — ответила она резко, — вы приехали, неся новости из охваченного войной мира. Умей я делать деревья железными, капитан, превращая ветви в клинки — сделала бы чащу неприступной крепостью. Питаемый кровью незваных визитеров, без сомнения, он быстро разрастался бы.

В дерзких ее словах он услышал отголоски недавних мыслей, потому не готов был давать отпор. Хотя невольно покачал головой. — Миледи, лишь необычная привилегия позволила вам найти убежище и не страдать от ежедневной борьбы за выживание. Можете вооружить привилегиями воображаемых защитников, убедив, будто они обязаны сражаться лишь за вас, а не за себя.

Грип хмыкнул. — Тут он прав, любимая. Стрела летит быстро и прямо, пришпиливая лист к стволу. — Старик повел рукой. — Спешивайтесь, капитан, и будьте как дома.

Плечи Хиш Туллы опустились под мехами шубы, она шагнула навстречу Келларасу: — Давайте поводья, капитан. Муж чистил конюшни с каким-то маниакальным пылом. Зима его тревожит. Он выслушает ваши рассказы, и я тоже, если так необходимо.

Когда Келларас сошел с коня и повел его в стойло, Грип приблизился и сказал: — В дом, капитан. Гостевые комнаты закрыты, но у нас много дров, чтобы изгнать холод из покоев. Я пошлю вас слугу и прослежу, чтобы приготовили ванну. Ужинаем в седьмой звон. — Он повернулся в сторону дома.

— Благодарю, Грип, — пошел за ним Келларас. — Обещание тепла уже размягчает мои кости.

Старик, некогда бывший доверенным слугой лорда Аномандера, поглядел через плечо. — Обычная вежливость, не нужно благодарить. Молюсь, чтобы мы провели вечер в приятной компании.

На это Келларас не ответил; однако тишина имеет собственный тембр, а капитан не настолько отупел от холода, чтобы не замечать внезапной напряженности Галаса, ведшего его к дверям дома.

В холле Келларас уже не мог сдерживать желание прервать тишину. — Извините, Грип. Я здесь не по своей воле.

Грип кивнул, не удостоив ответом. Они свернули налево, выйдя из главного холла в ледяной коридор, почти полностью темный, лишь в конце мерцал фонарь на стене. Свернув здесь направо, они вошли в проход, закончившийся дверью. Грип потянул ручку, створка отворилась с громким скрипом. — Гости, — буркнул он, — забредают к нам весьма нечасто.

Келларас вошел за ним в комнату, почти не освещенную, хотя он все же видел роскошную обстановку. Тут были еще два меньших алькова. Грипп начал зажигать лампы.

— Возможно, причиной тому, — предположил Келларас, — идеи, будто свадебные торжества должны иметь определенную длительность. Церемония, брачная ночь, еще несколько дней. А потом возврат к обыденной жизни.

Грип фыркнул, выгребая золу из камина. — Припоминаю, мой командир как-то раз сделал подобное замечание.

— Именно. Аномандер так не любит идею обыденной жизни.

— Удивляться ли, — оглянулся Грип, — что он подарил нам целый сезон.

Келларас покачал головой: — Он меня не посылал, Грип.

— Нет? Разве вы не сказали, что получили приказ?

— Верно. Простите… Возможно, расскажу позже, в компании вашей жены.

Взгляд Грипа отвердел. — Не следует испытывать ее нрав, капитан.

— Знаю. Но говорить наедине с вами, без нее, было бы бесчестно.

Грип выпрямился, отрясая руки. — Велю слуге принести еды, располагайтесь. Да, и ванна. Пошлю Пелк — она умеет так скрести, будто кожу снимает, но вы попросите продолжения.

Келларас поднял брови: — Грип, я не…

— Побери нас Бездна, капитан, женщина так скучает, что почти разум потеряла. Вы ведь будете чутким гостем? Был бы весьма обязан. — Грип шагнул к двери.

— Эта Пелк — она…

— Избавьте, Келларас, умоляю вас. Вам кажется, наш дом затих под осадой зимы. Но скажу честно: я мужчина в окружении женщин. Буду признателен за ночь невнимания, если речь не идет о моей жене.

— Ах. Ладно, Грип. Посмотрим, что получится.

Грип как-то неуверенно поглядел на него от двери. — Вы о ванне или о жене?

Келларас улыбнулся: — О ванне. Во всем остальном я ваш верный щитоносец.

Грип кивнул с видом мужчины, получившего подтверждение самым глубинным страхам. Дверь закрылась за ним.

Освободившись от тяжелого плаща, Келларас подошел к окну в свинцовой раме. Комната выходила на дворик за домом, где снег смешался с грязью на мостовой. Щепки обрамляли протоптанную дорожку от склада к дверям для слуг. Серые птички скакали по куче кухонных отбросов.

Через миг показался Грип Галас в той же тонкой пропотевшей куртке. Держа колун на плече, он прошествовал к дровяному сараю.

Вскоре заскрипела дверь, Келларас отвернулся от окна и успел увидеть, как входит женщина. Она была средних лет, коротко стриженная, плотного сложения. Оглядела комнату, выпрямившись по струнке.

Келларас кашлянул. — Вы, должно быть, Пелк.

Спокойные глаза отыскали его. Она кивнула. — Извините, сир. Здесь пыльно. Огонь выгонит холод, но кровать нужно взбить и высушить. Грип принесет дров.

— Да. Если прислушаетесь, услышите топор.

— Он охотно срубил бы сотню деревьев и перестроил дом от основания, только чтобы найти занятие. Спорить готова, сейчас он улыбается летящим щепкам.

Келларас склонил голову набок. — Вы ветеран, Пелк.

Она начала протирать мебель серой тряпкой. — Те времена прошли, — сказала она, покачав головой.

— Были дом-клинком роты Тулла?

— Некоторое время. Но в-основном тренировала ее. Меч, копье, нож и лошади.

— Уверен, не я один, — продолжал Келларас, — восхищаюсь… статью госпожи. Ну, то есть гордой повадкой…

Она изучала его, ничего не говоря.

Он откашлялся. — Простите, Пелк. Я о том, от кого она переняла свои привычки.

Пелк хмыкнула и продолжила уборку.

— Говорили о ванне.

— Воду греют, сир.

— Я так понял, что вы поведете меня мыться.

— Боюсь нам придется выйти наружу, сир. Крыло заперто, понимаете? Закрыто и запечатано.

Келларас подхватил плащ. — Скажете, Пелк, другие гости сейчас есть?

Она помешкала у камина, не оборачиваясь. — Нет. Лишь вы.

Келларас отвернулся к окну. — Такое время года, — произнес он.

— Что, сир?

— Грип Галас. Он вел деятельную жизнь. Не привык расслабляться. Нынешнее время года утомляет нас всех.

— Уверена, — пробормотала она, заставив Келлараса гадать о смысле сказанного, ведь тон казался начисто лишенным симпатии. Тут она обернулась. — Пора. Вы потребуете моих услуг в ванной?

— Не обязательно. Но был бы признателен.

Наконец нечто живое мелькнуло в глазах. Она словно оценивала стоявшего перед ней мужчину. — Да, — сказала Пелк. — Такое время года. Идемте же.

Пелк повела его прямым путем, не возвращаясь туда, откуда он пришел с Грипом. Миновав узкую лестницу, освещенную единственным, почти выгоревшим фонарем, они двинулись по служебному ходу вдоль задней стены. Толстый слой пыли давно скрыл здесь все отпечатки ног. Через каждый десяток шагов по левую сторону встречалась дверца; лишь через щели одной двери пробивался слабый свет из комнаты.

Они прошли коридор до конца, где тяжелая дверь открылась и вывела на задний двор. Пелк провела его за угол и до середины здания, где ждала очередная дверь. Она долго сражалась с замком, прежде чем отворить дверные створки. Наружу вырвалось облако пара.

— Ну, побыстрее, — сказала она, поманив изнутри, и закрыла за ним дверь.

Здесь горело шесть фонарей; в середине комнаты доминировала железная ванна, сбоку пылала жаром большая печь, на решетке над углями дымился котел, пуская по бокам шипящие струйки воды.

— Раздевайтесь же, — велела Пелк, засовывая ведро в глубины котла.

Келларас нашел вешалку для одежды, очень близко к очагу, чтобы она успела немного просохнуть. За спиной послышался плеск воды. Он сел на стул, стягивая грязные сапоги. В мире есть редкие ощущения, кои стоит скапливать всю жизнь, и, натурально, среди них числится ожидание тепла после долгих дней, проведенных в холоде и сырости. Увы, ему тут же подумалось, как быстро такие воспоминания уплывают под напором наглых и навязчивых мелочей. Разум умеет выпрыгивать из безмятежности в тревогу гораздо резвее, чем обратно.

Раздумывая над этой неприятностью, он стащил последний сапог и потные портянки, торопливо разделся и встал обнаженный. Обернулся и увидел ее за ванной, тоже раздетую.

Телосложение у нее было солдатское, без признаков возраста или расслабленности. На животе небольшая подушка жира, груди полные, но не чрезмерно. Под левой грудью виднелся старый шрам вдоль ребер. Келларас уставился не него. — Возьми меня Бездна, Пелк! Похоже, прямо над сердцем. Как вы выжили…

— Я сама себя часто спрашиваю, — прервала она более суровым тоном. — Хирург сказал, что у меня сердце не на месте. Будь оно на правильном месте, я умерла бы. Не успев упасть наземь. Ну, сами видите, ванная слишком большая, и если я буду теперь вас спину снаружи, заполучу жуткую боль в пояснице. Так что полезем вместе.

— А, да, конечно.

— Есть и преимущества, — сказала она.

— Простите?

— Когда сердце не на том месте. Трудно найти, и мне так нравится. Если вы понимаете.

Он не был уверен, но согласно кивнул.

Мужчина или женщина, мало кто может похвастаться жизнью без сожалений. В детстве Келларас слушал (как и любой мальчишка, жаждущий получить деревянный меч) рассказы о великих героях, которые все — теперь он видел — шли сквозь облака насилия, состроив суровую и непреклонную гримасу праведника. Упорно продвигаемые ими добродетели оказались самого низменного сорта, а месть стала ответом на всё. Она рубила, резала, чудовищно маршировала под фонтанами крови. Герой убивал за потерянную любовь, за безответную любовь, за недопонимание в любви. Причинение боли другим за боль внутреннюю — душа ранена и отмахивается оружием — подобно темному потоку сквозило в любом сказании.

И все же герой оставался решительным в любых обстоятельствах… как виделось глазам ребенка. Как будто толстокожесть сделалась самой славной добродетелью. Для подобной фигуры одна мысль о чувствах — если это не холодное удовлетворение — была анафемой. Куда лучше погрузиться в ужасные дела, бесконечно убивать…

Мало кто из героев мог рыдать, или же сказка эта относилась к редкому виду: перемешанному с трагедией, и вела безнадежную битву с патологическим насилием великих героев, для которых стал домом мир легенд и любая жертва, виновата она или нет, служила лишь ступенью большой лестницы из костей, ведущей к геройскому возвышению.

Ребенок с деревянным мечом мог найти в сказках прибежище от любой обиды и несправедливости, выпавшей ему или ей. Не удивительно, если учесть тайный союз между незрелостью и холодной злобой. Лишь десятки лет спустя начал Келларас понимать ребяческие мысли героев, овладевающую ими ярость, алчбу по мщению, начал видеть, почему они так соблазнительны для многих сослуживцев. Чистая месть сродни ностальгии. Она летит в прошлое на крыльях бога, в детство, в дом первых измен и обид, первых мгновений слепой злости и бессилия. Она говорит о воздаянии, и тон ее леденит душу.

Сказание о героях, прочитанное, увиденное или услышанное, походит на шепот обещания. Предатели должны умереть, сраженные неумолимым железным клинком в неумолимой железной руке. И пусть предательство носит многие личины, в том числе простого равнодушия, или пренебрежения, или нетерпения, или грубого обращения — ответный шторм насилия должен поражать мощью. Бывают моменты, когда ребенок с удовольствием убил бы любого взрослого, и в этом тайна героя, истинный смысл рассказа о его торжестве. «То, что я таю внутри, сильнее всех злоключений. Я одержу победу надо всем, что посылает мне мир. Разум мой не споткнется, не упадет, не проиграет. Мысленно я выше всех, и мечом донесу до вас эту истину, удар за ударом.

Внутри меня то, что может убить вас всех».

В таком мире чувства не особо ценятся. Скорее они расцениваются как враги цели и желания, нужды и чистого наслаждения при удовлетворении нужды. «Герои, о мои детские герои из сияющего, залитого кровью мира легенд — все они были безумны».

Келларас стоял в строю, перед лицом врага. Видел опустошительный беспорядок битв. Видел поразительные подвиги самопожертвования, трагедии разыгрывались перед его глазами, но нигде среди этих воспоминаний не мог он отыскать героев из легенд. «Ибо настоящие битвы ведутся в буре чувств. Будь то страх или ужас, жалость или милосердие. И каждое действие, вызванное ответной злобой и ненавистью, взрывается в разуме ужасом и восторгом. Перед собой, падшим так низко. Перед другим, чьи глаза на одном уровне с твоими.

На поле брани неистово сражаются тела, но на любом лице можно прочесть страх, с которым душа отсекается, отрывается от тела, самость от плоти. На войне ужасный восторг вопиет тысячами голосов. Оттого, что нас довели до этого. Оттого, что нам нужно потерять самое дорогое — сочувствие, любовь, уважение».

И ныне он не может найти ни капли уважения к героям легенд. «Все вы заблудившиеся детишки. Убийцы невинных, и убивая, вы не чувствуете ничего, кроме ледяного огня наслаждения. Вы играете в мстительные игры, и в каждой победе теряете всё.

А вы, поэты, мастера придавать голосу дрожь почитания, внимательно поглядите на свершенные вами преступления. Вы будили лихо каждым касанием струн. Поглядите на дитя-переростка, кое вы вознесли под званием героя, и осмыслите — если посмеете — тиранию его триумфов.

Потом устремите взоры на слушателей, заново увидев сияющее восхищение на лицах, блеск восторга в очах. Вот проснувшиеся остатки жестоких детских умов, вернувшиеся к жизни благодаря беспечным вашим словам.

Так скажите, милые поэты: вечерами, когда окончены сказания и пепел носится над угасшим очагом, каплет ли кровь с ваших рук? Или, что важнее, останавливается ли она?»

Касавшиеся его плоти ладони затвердели от мозолей. Грубое мыло с каким-то порошком скребло кожу, он мог ощущать ее вес и тепло; а когда она переместилась, уселась сверху и ввела его внутрь, Келларас изгнал из рассудка воспоминания о героях, отдавшись реальности общего мгновения, разделяемого ветеранами слишком многих сражений.

Да, тут были чувства, не только физические ощущения. Это был язык, на котором говорят те, что противятся тирании во всех ее обличьях. Мир, найденный в ее объятиях, принадлежал взрослым, не детям.

Пусть она твердила о скрытом сердце — он весьма легко нашел свое и отдал ей в ту ночь. Не ожидая ответа, окутанный ощущением чуда. Зная: она не пойдет с ним и даже не поймет, что он сделал. Риск был весьма реальным: она может отбросить его, унизить жестоким смехом, как отбрасывает ребенок всё слишком сложное и потому потенциально неприятное.

Он не произносил слов, в тот миг дар казался ему лежащим за пределами речи. Но мысленно он протянул руки, чтобы сдавить горло ближайшему подвернувшемуся поэту. Подтащил его к себе и зашипел: «Здесь, ублюдок, ты быстро повзрослеешь. Ну же, пой о любви как знающий. Наконец я услышу от тебя истинное сказание о героях».

Любовь потерянная, любовь отвергнутая, любовь непонятая. Мужчина или женщина, мало кто может похвастаться жизнью без сожалений. Но сожаления принадлежат миру взрослых, не детей. Они составляют главнейшее отличие двух миров.

«Пой об истинных героях, чтобы мы могли рыдать, и причины не понять детям».

— Мой дядя Венес, — произнесла Хиш Тулла, — командует дом-клинками. Они ожидают в Харкенасе. — Глаза ее, столь удивляющие красотой, стали холодными как монеты. — Но из Цитадели ничего не слышно.

Келларас кивнул и потянулся за вином. Замер, когда Пелк склонилась ближе, чтобы забрать тарелку. Он еще мог почуять запах мыла, сладкий и нежный, будто поцелуй. Вдруг выбитый из колеи, он отпил вина и сказал: — Сильхас готовит Легион Хастов, миледи.

— Значит, он с ними?

— Нет. Ввиду неспособности командующей Торас Редоне, новых рекрутов набирает и тренирует Галар Барес. — Он незаметно глянул на Грипа Галаса; тот еще ковырялся в тарелке. — Я свел с ним знакомство. Мы ехали вместе из Кузницы, от Хенаральда. Если Торас останется… в тени, он станет на ее место и будет служить с честью и усердием.

Хиш Тулла чуть отпрянула, взор ее оставался напряженным и хищным. — Гонец от Венеса рассказал нам. Заключенные из рудников? Какую армию, вообразил Сильхас, он получит из такого сомнительного урожая? Верную Матери Тьме? Полную сыновней почтительности к тем, кто радовался, отдав их под власть закона? Как насчет их жертв, как насчет тех, что еще оплакивают убитых? — Она взяла кувшин со стола и налила целый кубок густого кисловатого вина. — Капитан, давая оружие Хастов таким мужчинам и женщинам, мы словно открываем третий фронт проклятой войны.

— Празек и Датенар посланы в помощь Галару Баресу.

Грипп Галас отодвинул тарелку, почти ничего не съев. — У него нет права, капитан. Домовые клинки Аномандера! Чем не подходили его собственные клинки?!

Хиш Тулла опустила кубок и потерла глаза. Посмотрела на гостя, моргая. — Я была там, на Эстелианском Поле.

Келларас задумчиво кивнул. — Хотелось бы мне это видеть, миледи…

— Ох, Галлан придал рассказу достойную форму. Слушаю — и кажется, он сам там был, в гуще боя. Видел то, что увидели Кагемендра и Скара Бандарис. А те болтливые дурни, Празек и Датенар… — Она покачала головой. — Герои легенд ходят среди них, мы можем обращаться к ним по именам…

— У Сильхаса нет права, — повторил Грип, и Келалрас увидел сжатые кулаки, тяжелые как камни.

— Будем надеяться, — продолжала Хиш, — что Галар Барес найдет им должное применение. То есть заметит не только пустую трескотню. Подумала о них, капитан, и увидела такую картину: Дорсан Рил зимой, скованная тяжкими латами льда, а сверху лежит мягчайшее одеяло выпавшего ночью снега. Где же в этой сцене Празек и Датенар? Как! Они — темное течение внизу, могучее как железо. Поток стремится вперед, сокрытый от всех глаз. Но вслушайтесь, и вы услышите… — она вдруг улыбнулась, — треск.

— Именно я отослал их из Харкенаса.

— Вы? — возмутился Грип.

— Мой приказ, но воля Сильхаса Руина. Лорд Аномандер ушел, Грип, оставив только тень, и то не черную, а белую.

— А Драконус? — требовательно спросила Хиш. — Если кому и следовало принять общее командование в отсутствие Аномандера, то консорту.

Келларас озадаченно взглянул на нее: — Миледи, он у Матери Тьмы, не показывается.

— До сих пор? Это уже каприз, граничащий с безумием! Прошу вас, капитан: вернетесь — выбейте их дверь. Пробудите воителя и, если нужно, силком вырвите из объятий Матери! Он нужен!

Теперь и Грип взирал на Хиш в явном изумлении.

Келларас кашлянул. — Миледи, похоже, ваше уважение к лорду Драконусу рождено деяниями, о которых я не знаю. Да, он достойно сражался в войнах и даже обратил течение одной битвы…

— Да, Лискенская Схватка, — вмешался Грип. — Второй сезон войны с Джеларканами. Своими глазами видел, как он встретил атакующего волка размером с пони. Голыми руками схватил за шею, поднял высоко — я был так близко, что расслышал треск костей гортани. Словно сломалось крыло воробья. Зверь умер еще до того, как оказался на земле. — Он поглядел на Келлараса. — Тот волк был главой клана. Тогда мы сломили волю врага. Остаток войны состоял в долгой погоне по северным краям.

Некоторое время все молчали. Келларас мысленно воспроизвел сцену, которую описал Грип. И едва не вздрогнул. Снова поглядел на Хиш Туллу. — Мало кто готов приветствовать лорда Драконуса как командующего, миледи. Да я не могу представить ни одного аристократа, который признает его власть.

— Я признаю, — бросила она. — Без сомнений.

— Значит, миледи, вы видите некие выгоды, непонятные остальным.

— Низкая зависть. Что за глупцы! Это выбор Матери Тьмы! Думают, кто-то из них подойдет лучше? Так пусть доложатся ей и осмелятся выслушать ответные насмешки. Но нет, они желают ходить позади занавеса — мы видим только снующие ноги и выпуклости на ткани.

— У них нет надежды этого достичь, миледи, что делает зависть еще более дикой. Презрение отравило каждый их клинок… но вы правы, им не оспорить выбор женщины. Тогда кто подвластен гневу? Драконус, разумеется. А теперь, после битвы с Погран-Мечами…

— О да, — прорычала Хиш. — Что за жалкий обман!

— Не все еще разубеждены.

— Потому что не хотят, пожирая ложь. Перекормленные свиньи! — Она махнула рукой, будто отметая тему разговора, и взяла кубок. — Неделю назад мы встречали капитана Шаренас. Но ее слова из Нерет Сорра, от Веты Урусандера были лишены смысла. Он клянется в непричастности ко всему — погрому, резне Дома Энес и даже уничтожению Хранителей. Ну ничего не делал!

Келларас вздохнул. — Меня это смущает, миледи. Трудно представить, что Хунну Раалу дадена такая свобода. Вета Урусандер…

— Муж сломленный и вставший на колени. Иного объяснения нет. Даже Шаренас не смогла объяснить… ну, очень многое. И при этом искала твердых заверений, коих я не могу дать.

Келларас отвел глаза. — Ваши владения, миледи, не так изолированы, как я считал.

— Вы не едины в заблуждении, — горько отозвалась она. — Но я послала приказ в западное имение. Крепость нужно удержать, хотя бы ради безопасности юной Сакули Анкаду. Я верю в Рансепта и оставлю его там. Скажите, кстати, как поживает юный Орфанталь?

— Ребенок нашел место по себе, миледи. К сожалению, Сильхас Руин остался единственным его покровителем среди Пурейков. Но я привез весточку от Орфанталя: он ужасно по вам скучает.

Грип издал тихое хмыканье. — Он узнал меня слишком хорошо во время бегства по холмам. Дурно, что он увидел кровь на моих руках. Полагаю, теперь будет сторониться, и это, честно сказать, к лучшему.

— Его слова и чувства, Грип, касались не только леди Хиш Туллы.

— Славная попытка, капитан, но будьте осторожнее, не заразите его своим великодушием.

Келларас замолчал. Он и сам вспомнил, как на лице Орфанталя мелькнул страх при упоминании Галаса.

— Побери Бездна, Пелк, — тихо зарычал Грип. — Не желаешь ли найти кубок и присоединиться?

— А что еще остается дряхлым ветеранам? — ответила она, подходя и вытягивая стул рядом с Келларасом. Уселась и приняла кубок из руки Хиш.

— Поведай нам свои мысли, Пелк, — велела Хиш.

— Мало что могу сказать, миледи. Вета отгоняет облака непонимания, и половина была поднята его окружением. На поле битвы, если помните, он всегда искал высокого места, чтобы всё видеть ясно. Может быть, он вообразил, что крепость над Нерет Сорром дает то же самое. Но это ведь не так, когда полем битвы стал весь Куральд Галайн. — Она выпила и пожала плечами. — Но сейчас проблема в Сильхасе, потому Келларас и приехал, спорить готова. — Она обернулась к нему. — Полагаю, пора выплюнуть это, капитан.

— Склонен согласиться, — кивнул он. — Хорошо. Дабы разговор наш не стал грубым и Сильхас Руин не предстал перед вами в самом невыгодном свете, скажу, что он отлично понимает свое… опасное положение. Он остался один из троих братьев и потому должен терпеть страх, потоки обвинений и общее ощущение болезни, охватившей Цитадель и весь Град. Почти весь гнев справедлив, но заслужил его не Сильхас, а Аномандер.

Грип зашипел и ударил по столу кулаком, отбрасывая остатки вежливости. — Разве не был бы он в Цитадели, если бы не Андарист?

— Ты слишком сурово судишь скорбящего, — сказала Хиш.

— Есть много оттенков горя, — отвечал он.

Пелк вмешалась: — Продолжайте, капитан Келларас.

Он знал ее лишь один день, но успел почувствовать неумолимый характер. — Сильхас молится о возвращении Аномандера. Ничего так не желает, как отступить. Потому он просит найти и вернуть брата в Цитадель. Понимая, впрочем, сложность задачи: Аномандера так легко не столкнешь с пути. Его необходимо переубедить.

Грип сказал: — Я выезжаю поутру.

— Нет! — вскрикнула Хиш Тулла. — Он обещал! Муж мой! Ты свободен! Гони Келлараса — о, простите, капитан, знаю, вы не сами… Грип, слушай! Отвергни Сильхаса. Он не имеет права. Разве ты уже не сказал?

— Я сделаю это, жена, не Сильхаса ради, но Аномандера.

— Не понимаешь? — вопросила она, склоняясь к нему. — Он освободил тебя. Торжественной клятвой. Грип, если ты выследишь его, выполнишь желание Сильхаса, он придет в ярость. Он уже не господин, а ты не слуга. Аномандер дал слово — его лишь это и волнует. Супруг, прошу, умоляю. Он полон чести…

— Кто еще может надеяться найти его и тем более вернуть? — спросил Грип.

— Супруг, он освободил тебя — освободил нас — потому что этого хотел. Его дар мне и тебе. Ты отбросишь дар? Вернешь в его руки?

— Хиш, ты не понимаешь…

— Чего именно я не понимаю, муж? Я знаю их всех…

— Во многих смыслах, да, и лучше любого из нас. Я не отрицаю любимая. Но мне также ясно: ты не понимаешь их путей, как я.

Она отстранилась, сурово сведя брови и скрестив руки на груди. — Объясни же.

— Аномандер поймет, Хиш. Почему я пришел и зачем нашел его. Он поймет принесенные вести и скрытую за ними необходимость.

— Почему? Какое ему дело!

— Есть дело. Любимая, слушай. Аномандер… — Грип колебался, глаза заметались по сторонам. Он, кажется, задрожал, но заставил себя продолжить, глубоко вздохнув. — Любимая, Аномандер не доверяет Сильхасу.

За столом воцарилось молчание. Келларас медленно закрыл глаза. «Да. Разумеется. Но…»

— Так почему, — проскрипела Хиш, — он вообще ушел?

— Ради Андариста, — без колебаний отвечал Грип. — Они были втроем, да, Аномандер с одного конца, Сильхас с другого. Но связывал их, поддерживал равновесие — Андарист. Перед Аномандером не один раскол.

— Тогда, — сказала леди Хиш, внезапно встав, — ты привезешь его сюда.

— Привезу.

— Простите, — встрял Келларас, глядя на обоих и не замечая толчок локтя Пелк, — но нет. Он должен вернуться в Цитадель.

— Капитан, — почти прорычала Хиш, — у нас есть другой гость.

— Андарист, — признался Грип, оседая в кресле.

— Тогда… тогда, о Бездна подлая, зовите его. Скорее!

— Нет смысла, — ответил Грип. — Он откажется. Занял крыло дома, забаррикадировался, запер двери. Бегство в дикие места, подальше от сцены резни, в итоге привело его к нам. Ну, — поправился он, — к Хиш Тулле. Которая в миг величайшей нужды приняла его в объятия, тогда как другие не осмелились. — Чуть помедлив, старик пожал плечами. — Мы послали слуг. Ни один не вернулся. Похоже, они кормят его и убираются в комнатах…

Келларас медленно сел, ошеломленный и устрашенный.

— Потому, — добавил Грип, — найдя Аномандера, я приведу его сюда. Прежде Харкенаса.

Келларас кивнул: — Да, Грип Галас. Конечно.

Пелк потянула его за руку, чуть не заставив вскочить. Он смущенно повернулся к ней лицом.

— Он уезжает завтра, верно? — сказал она, стараясь поймать взгляд.

Келларас глянул на Хиш Туллу и узрел на ее лице такое опустошение, что слезы затуманили глаза. «Видели бы вы меня сейчас, Празек и Датенар. Не вы одни горюете по принесенному мной разладу. Мои задачи… я не выбирал. Увы, они сами меня нашли».

В сопровождении Ребла и Листара Варез прошел к небольшой толпе, собранной на улице меж двух рядов палаток. Торфяная копоть пеленами повисла над разросшимся лагерем, неподвижная в спокойном, горько-ледяном воздухе. К югу груды отбросов и выгребные ямы наспех воздаваемой армии обозначали себя колоннами более темного и густого дыма, чуть скошенными, словно вонзенные в почву копья. Вороны кружили у колонн, явно желая поджариться. В далеких криках слышался оттенок разочарования.

— А ну, все прочь, — зарычал Ребл на две дюжины новобранцев; Варез видел поворачивающиеся к нему лица, но злобные гримасы торопливо скрывались за масками вежливого почтения. Мужчины и женщины посторонились, давая пройти.

Лежавшее на промерзлой земле тело было обнажено выше пояса. Из бледной спины торчало более десяти ножей. Некоторые покрылись кровью до рукоятей, но большинство вонзились, не вызвав кровотечения.

— Больше места, — велел Ребл и хмуро вздохнул, пустив струйку пара. — Так кто это такой?

Присев и поморщившись от боли в изуродованном позвоночнике, Варез перевернул труп. Холод ночи заставил его окоченеть, руки вытянулись над головой. Смазанные кровавые отпечатки пальцев на запястьях показывали, как именно убийца притащил жертву на перекресток. Пока Варез изучал незнакомое лицо, Листар отошел, ища следы ног на тонком слое снега.

Было непохоже, что он нашел в узких проходах меж палаток хоть что-то. Убийца имел обыкновение бросать жертвы далеко от палатки, в которой происходило умерщвление, хотя как ему удавалось не оставлять следов, было загадкой. Да, это стало частью его почерка, как и множество ножей, втыкаемых в тело, уже лишившееся жизни.

— Кто-нибудь его знал? — спросил Варез, выпрямляясь и озирая круг лиц.

Отвечать не спешили. Варез всматривался в выражения лиц, видя — не в первый раз — плохо скрываемое презрение и негодование. Так к нему относились почти все. Офицерам приходится заслуживать уважение, но потребные для этого труды ожидают его еще очень нескоро. Если ожидают. В жалком отряде невольных рекрутов понятие ранга весьма хрупко, к тому же здешний народ питает врожденную ненависть к начальству. В случае Вареза… репутация труса заставляет всеобщее притворство рушиться, до открытого насилия остаются мгновения. Он не раз предупреждал Галара Бареса, но без толка.

Но это же его мысли, внутренние метания туда-сюда собирают страхи реальные и воображаемые. Их голоса причудливой игрой меняются от шепота до бешеного рева, составляя дурногласие ужаса. «Побуждающая музыка, подходящая тому, кто бежит, спасая жизнь. Но весь этот бег никуда не приведет».

— Из какой ямы? — крикнул Ребл. — Кто знает?

Какая-то женщина подала голос: — Его звали Гайниал, кажется. Из рудника Белый Утес, как и я.

— Его любили или не очень?

Женщина фыркнула: — Я была кошкой. Никогда не обращала внимания на псов и их дела.

Варез поглядел на нее. — Но ты знала имя.

Женщина не желала встречать его взгляд. Ответила Реблу, будто это он спрашивал. — Убийца женщин, вот кто таков Гайниал. — Она пожала плечами. — Таких мы знали.

Тут Ребл метнул Варезу короткий взгляд.

Вернулся Листар. — Ничего, сир. Как и раньше.

Сир. Слово ударило его грязным камнем в грудь. Варез отвел взгляд, но вокруг были лишь тупые рожи с глазами злобных зверей. Он прищурился, разглядывая нависшую колонну дыма.

Ребл сказал: — Что ж, похоже, у нас есть добровольцы. Вы, справа, давно нас поджидали. Вчетвером берете его и несете к костру — ну, ну, солдатики, не надо сражаться за привилегию.

Когда женщина вышла и схватила вытянутую руку, Варез сказал: — Не ты.

Она скривилась и сделала шаг назад.

Ребл подскочил. — Когда лейтенант с тобой говорит, рекрут, изволь смотреть прямо, как кошка, и шипи громко и четко. Плевать, что он уродлив и скрючен. Поняла?

— Да, сир!

— Ну, — Ребл улыбнулся из спутанной бороды, явив на удивление белые зубы, — не надо слишком громко, поняла? Просто играй солдата и, кто знает, вдруг ты им станешь. Может быть.

Новый капрал, правая рука нового лейтенанта, явно наслаждался новыми привилегиями. С каждым прошедшим днем Ребл говорил увереннее и все сильней походил на ветерана, героя многих битв. «У каждой армии свой нрав. Спаси Бездна, если у нашей он как у Ребла».

Тело унесли, зеваки разбрелись. Осталась лишь женщина, переминаясь с ноги на ногу и не глядя в глаза командирам.

— Твое имя, рекрут? — спросил Варез.

— Ренс… сир. — Она подняла голову и дерзко взглянула на него. — Утопила свое дитя. Или мне так сказали. К чему им врать? Я ничего не помню, но я это сделала. Мокрые руки, мокрое платье, мокрое лицо.

Варез не отводил взора, пока она не сдалась. Такой взгляд он выработал очень давно, поняв, как легко его принимают за выражение решимости и внутренней силы. «Игры и маскировка. Варез знает их все. Но вот он стоит, и самый тайный его секрет нам известен. Не должен ли он ощутить свободу? Отсутствие цепей? Хотя бы избавиться от того, что жадно пожирало энергию год за годом, шаг за шагом бесполезной жизни? Не таиться, не притворяться, не изображать другого?

Но нет, такой как Варез найдет новые одержимости, новые орудия пытки.

Впрочем, рыскающий по лагерю убийца должен послужить хорошим развлечением и отвлечением.

Но не служит».

Скалящийся Ребл сказал Ренс: — Опасное дело — вот так высказываться при всех.

Она скривила гримасу: — Вы мало нас знаете, сир? Переночуйте с кошками.

— Это приглашение?

— Даже вы можете не пережить ночи… сир.

Варез сказал: — Ребл, нам нужны вожаки взводов.

— Нет.

Ребл засмеялся, хлопнув ее по плечу и чуть не заставив упасть. — Прошла первый тест, женщина. Мы не хотим тех, что жаждут чинов. Скажи нет хотя бы пять раз, и ты записана.

— Тогда хватит одного раза.

— Вряд ли. Ты сказала нет двадцать раз — там, в милой круглой черепушке. Ты очень удивишься, узнав, что может расслышать Ребл.

— За мной не пойдут.

— Они ни за кем не пойдут, — сказал Варез, так и не отведший взгляда. — Такое вот приключение.

Вострые глаза снова отыскали его. — Это правда, сир? Вы сбежали?

Ребл тихо зарычал, но Варез жестом велел ему молчать. — Да. Бежал как заяц с подпаленным задом, а меч в руке вопил от ярости.

Нечто проявилось на ее лице, и Варез был удивлен. «Не презрение. Не отвращение. Но что же я вижу?» Ренс пожала плечами. — Вопящий меч. В следующий раз я побегу рядом, сир.

Оружие и доспехи работы Хастов еще не раздавали. Они остались в тщательно охраняемых фургонах. Железо бормотало днем и ночью. Вот и сейчас что-то вскрикивало за брезентовой пеленой, будто ребенок в волчьих челюстях.

В ее глазах он увидел понимание.

«Убила ребенка, да? Не зная, что делать с вопящей штукой. Не понимая как вынести его вопли день за днем, весь остаток жизни. Так заткнем крики в мыльной купели.

Но крики не прекратились, да? И, разумеется, твой разум лопнул, и все внутри пропало. Как будто ничего не было. Но, хотя ты ничего не знаешь, остается глубинный ужас — ужас внезапного вспоминания».

— Ваш убийца валит тех, кто мучил женщин, — сказала Ренс. — Вот что общего у жертв. Не так ли? — Она чуть помедлила. — Может, это женщина.

«Да. Мы тоже так решили».

— Думаю, ты должна присоединиться к следствию, — предложил Ребл.

— Почему вы решили, что я хочу ее поймать? — бросила Ренс.

— Опять неплохо, — кивнул в ответ Ребл. — Нам тоже не особо интересно. Но командир желает всё уладить.

— Когда умрет последний убийца женщин, — отозвалась она. — Тогда все уладится.

— Таких несколько сотен или еще больше, — возразил Варез, изучая ее, замечая красные руки — похоже, недавно она их ошпарила — настороженное выражение, стиснутые зубы. — Слишком много потерь.

Ренс тряхнула головой: — Так скажи ему, сир. — Глаза снова отыскали Вареза, и он действительно подумал о кошке. — Расскажи ему о мужиках таких трусливых, что убивают женщин. Расскажи о малых умах, что полнятся темными узлами и рыскающими страхами. Расскажи, что они не умеют думать дальше первого прилива слепой ярости, и как любят они вообще избавляться от мыслей. — Речь заставила ее раскраснеться. — Расскажи командиру, сир, что те уроды, которых убили, бесполезны для любой армии. Они побегут. Они будут цапаться с нами, кошками, ища, кого бы еще избить и унизить. Лучше видеть их мертвыми. Сир?

Варез глянул на Ребла. Тот улыбался, но такой холодной улыбкой, что она легко могла стать чем-то совершенно иным.

Листар замер в нескольких шагах. «Убийца жены.

Знает ли она? Разумеется. Преступления — будто мясо в наших разговорах, мы жуем жилы снова и снова, веря, что от долгого жевания изменится вкус. Будет не столь горьким. Жалкая ничтожность содеянного… пуф! Исчезнет, став ничем. Так? О, мы народ упрямый, особенно если вера сулит бегство».

— Не все они трусы, — заявил Ребл, все еще с улыбкой, но в глазах его что-то загорелось.

Женщина оказалась достаточно умна, чтобы отступить. — Как скажешь, сир.

— Скажу. Еще точнее, некоторые убийства, они… просто происходят. В алом тумане.

— Да, полагаю.

— Поэтому забыть и вспомнить — самое худшее.

Наконец Варез заметил, как женщина бледнеет. — Тебе… вам лучше знать, — ответила она тихо, ломким голосом.

И тут улыбка Реббла расползлась до ушей. — Но я, у меня этой проблемы нет. Помню каждого невезучего ублюдка, которого взял и убил. Тех, кого хотел убить, и кого не хотел. Если я назову имена, ты определишь разницу? Нет. Никто не сможет. Потому что разницы и нет вовсе, даже для меня. Тут другая проблема. Не могу вспомнить, как сильно ни стараюсь, причины убийств. Какие именно споры вышли из рамок и закончились плохо. — Он покачал головой, состроив преувеличенно-озабоченное выражение лица. — Ни одного повода, ни одного.

Варез со вздохом отвернулся. Ребл завел новое обыкновение — произносить речи, но слушателям от них становится лишь хуже. «За всем этим есть что-то еще, Ребл? Ты что-то стараешься сказать нам? Сделать какое-то признание? И что останавливает?»

Ренс только кивнула в ответ Реблу.

Высокий жилистый рудокоп отвернулся и пошел к Листару. — Давай отыщем палатку мертвеца, Листар, и поглядим, что можно понять. — Он искоса глянул на Вареза. — Почти десятый звон, сир.

— Знаю, — отозвался он. — Идите же.

Он смотрел в спины мужчин, ушедших к блоку Белого Утеса.

— Могу идти, сир?

— Нет. За мной.

Она его удивила, не став возражать. Пошла следом к командному центру. — Лучше с вами, чем с ними, сир.

— Просто улыбайся и кивай, чтобы он ни болтал.

— Я забыла про Листара.

— Ребл сообразил, что ты выглядишь слишком раненой. Ему такое не по нраву. — Варез помешкал, прежде чем сказать: — Листар не трус. Он хочет умереть. Не ставит охрану у своей палатки, хотя идут убийства. Каждый раз, глядя на новое тело, огорчается, что не он лежит у наших ног.

Ренс хмыкнула, но промолчала.

— Думаю, недолго осталось.

— Как это?

— У нас проблема с дезертирами, Ренс. Солдат прежнего Легиона слишком мало, чтобы окружить лагерь. Кроме того, сутью сделки была свобода, которую нужно заслужить… но если есть шанс получить свободу без всякого там служения, пусть оно идет в Бездну! Думаю, скоро всё развалится.

— Так зачем мне что-то делать? Просто отпустите в палатку…

— Ты была далеко от палатки, когда нашли тело, — заметил Варез, когда они приблизились к большому скоплению шатров и палаток в середине лагеря. — И не в блоке Белого Утеса.

— Просто блуждала, сир. Знаете, они меня не примут.

— Кто из ваших хуже всех, Ренс, кто доставляет неприятности?

— Есть одна. Велкеталь. Нарожала шестерых деток и выбросила на улицу. Четверо умерли не повзрослев, остальные окончили жизнь в рудниках. А послушать ее — лучшая мать на свете.

— Чудно. Сделай ее своим Реблом.

Ренс фыркнула: — Первая поднимет против меня бунт.

— Нет, ведь я ей сообщу, что твоя участь станет ее участью.

— Вот как вы делаете вожаков? Поэтому Ребл сохраняет вам жизнь?

— Так и делаются вожаки взводов, — согласился Варез. — Но Ребл, он начал оберегать мен еще в яме. Да, причины я не знаю, но сделка мало что изменила. Мне он ничего не рассказывает.

— Вы женщин не убивали, верно?

— Не убивал. Ренс, здесь есть трусы всех разновидностей.

Она лишь хмыкнула в ответ.

Бегство от будущего — нет поступка унизительнее… однако Фарор Хенд чувствовала, что это вошло в привычку. Двое мужчин сторожат ее следы, и тот, что ищет ее, кажется неподходящим. Ночами, лежа на койке у стенки шатра, прогибающейся под весом снега, она закрывает глаза и видит фигуру, высокую и призрачную, шагающую по обширной безжизненной равнине. Он идет к ней, выслеживает, и хотя кажется чудовищным, она знает: в нем нет зла. Он — попросту ее судьба, он привязан обещанием, неумолим.

Но в грезах, когда ее одолевает сон, она видит Спиннока Дюрава, кузена, слишком родственного для связи. Видит юношу, равного ей. Видит улыбку и качается в колыбели уклончивых слов. Он предложил ее образ, возможность, жгучую насмешку — жестокую, хихикающую насмешку. Стоял так близко, но она не могла коснуться. Пусть она жаждала его обнять, он словно доспехами защитился от женских чар. Она просыпается с тяжелым сердцем, скрежеща зубами от безнадежного желания. Да, он оттолкнул ее, признавшись в любви к Финарре Стоун, и горькая ирония «откровения» до сих пор остается на устах.

Едва заря окрасит восточный горизонт, он покидает палатку и бредет в сторону разгорающегося света, привлеченная огненной полосой, пожаром новорожденного дня. Каждая ночь становится царством пепла и отчаяния, и она бежит в свет. Армия в лагере — скучный зверь, механистичный и упрямый на тупом, одуряющем пути своем. Не предлагает ничего нового. Никаких перемен в угрюмом, озлобленном настроении.

Вне линии дозоров, на краю усеянной снежными заносами равнины встаёт она, закутавшись в тяжелый плащ, высматривая пешехода, что явится из ослепительного рассвета. «Новый день, новая жизнь. Играющие в солдат шевелятся позади, а впереди, где-то там, мужчина шагает из тупика, в который приводит солдатская жизнь.

Механические вещи сломаются. Грязь и ржавчина испортят шестерни, колеса сточатся, скрепки — скобки износятся и лопнут. Но иные механизмы, пусть точно собранные и слаженные, не предназначены работать вообще. И все же… гляди на восток, на пустую равнину. Там шагает он, сломанный зубец, ища новой рутины. Супруг. Жена.

Я бегу, но, по правде, некуда бежать. Будущее охотится за мной, выслеживает».

На сегодня командующий Галар Барес назначил общую встречу штаба. Она не видела оснований для своего присутствия. Она же хранительница, не офицер Хастов. Что еще важнее, ей пора уезжать, скакать к своей роте — назад к командиру Калату Хастейну и Спинноку Дюраву.

Будет ли там Кагемендра? Сгорбившийся над столом, жилистая рука передает кружку, дым камина обволок серую фигуру с угрюмым взором? Или он где-то между ней и фортом Хранителей? И какую дорогу выберет она, вернувшись? «Встречу его? Или поскачу по целине, ночами, скрываясь днем?

Что за позор, что за ребяческие мысли!»

Через некое время она повернулась и пошла к укреплениям лагеря Хастов. Не та армия, которую она ожидала найти. Да, машина вертится, словно огромные меха кузниц Хенаральда, все эти железные рычаги, колеса и зубцы… но устройство выглядит больным.

Ужас учиненного Хунном Раалом отравления висит в рассудке Фарор Хенд, будто высокая крепость, изолированная на острове в окружении запретных морей. Любое течение отталкивает ее, и она не хочет сражаться с потоком. Амбиции — одно дело. Жажда возмещения по сути своей праведна. Но достаточно ли этого для гражданской войны? На ее взгляд, нет. Но разве Хунн Раал не старался предотвратить войну? Если нет легионов, готовых противостоять Урусандеру, гражданская война уже окончена.

Однако Легион Хастов пытается возродиться. Бродя по лагерю, где мужчины и женщины сгрудились у костров в ожидании завтрака, она не ощутит уверенности, свойственной собранию воинов. Нет, здесь кипит атмосфера, полная презрения, недовольства и страха.

Новые солдаты убивают друг дружку. Те, что еще не дезертировали. Говорят о свободе, имея в виду полную анархию. Фарор удивлялась, что лагерь еще не взорвался. Не понимала, что же удерживает их вместе. «Или может быть, не желаю понимать. Отчего среди всего недовольства и страха можно расслышать шепот, голос, полный обещаний и неотложной нужды.

Оружие Хастов никогда не замолкает. Завернутое и крепко связанное, все же поет. Тихо, как дыхание на ледяном ветру.

Если заключенные боятся, то и желают. Клянусь, мало кто осознает, что желание исходит не от солдат, но от охраняемых фургонов, от груд клинков и куч кольчужных рубах. От наручей и поножей, от шлемов и покрытых ржавчиной воротников. Голоса шепчут бесконечно».

Она сражалась с ужасной музыкой. Ей здесь не место.

Командный шатер был прямо впереди. Двое солдат из Хастов охраняли вход. Шепот и какой-то тихий смех лился от них, хотя мужчины стояли неподвижно, с каменными лицами; проходя между ними, Фарор с трудом подавила дрожь.

Внутри квартирмейстер Селтин Риггандас скорчился у переносной печи, питая ее кизяками. Капитан Кастеган — единственный выживший в чине капитана, кроме Галара Бареса — стоял у стола. Он почти дотянул до отставки, слабый пузырь спас его в ночь визита Хунна Раала, ибо он не решился пить алкоголь. Ясно было по согбенной фигуре и унылому лицу, что капитан проклинал свою осторожность… хотя Фарор подозревала, что самую глубокую ненависть он питает к тем в Харкенасе, кто не позволяет Легиону уйти в небытие вослед за солдатами.

Галар Барес сидел на походном сундуке, почти отвернувшись от всех, и выглядел крайне неприветливым. На взгляд Фарор, мужчина постарел на годы за несколько недель.

Вскоре появились офицеры из заключенных. Первый, Курл, был прежде тюремным кузнецом, многие годы жизни покрыли кожу рубцами от углей и капель метала. Он был лыс и столь же черен, как Галар, вялое и туповатое лицо казалось каким-то расплавившимся. Мягкие пустые глаза, белые словно олово, скользнули по присутствующим, на мгновение задержавшись на Фарор.

Несмотря на краткость контакта, Фарор Хенд похолодела. Курл убил напарника в деревенской кузнице, где жил и работал. Переломал ему кости, молотил тело почти всю ночь, пока не осталось месиво, удобное для заталкивания в кирпичный зев печи. Он рассчитывал избавиться от улик, но не учел столб черного дыма, что повалил из трубы, тяжело опустившись на деревню смрадом горелой одежды, плоти и волос.

Никто не знал, что толкнуло Курла на убийство; сам он на эту тему не распространялся.

За ним явилась первая женщина, назначенная в офицеры. Арал из Сланцевой Ямы, что на северо-западе. Она была тощей, черные волосы усеивали полоски седины, лицо бледное и вытянутое, а глаза способны вместить мировой запас злобы и презрения. Одним чудным вечером она скормила мужу жаркое из дюжины специально приглашенных гостей. То, что они были ему родственниками, придавало подвигу особую сладость, она лишь жалела, что не успела сделать десерт. Когда Фарор впервые услышала эту историю от Ребла, за ночной фляжкой эля, то захохотала от чрезмерности ужаса. Но при встрече с Арал всякое веселье утонуло в бездонной тьме ее взгляда.

«Ты о муженьке подумай, хранительница, — добавил тогда Ребл. — То есть стоит поглядеть ей в глаза… ну нет, никакой женитьбы. Такую тварь нельзя ни любить, ни ценить, ни — боги сохраните! — почитать. Эта баба… я чуть не ссусь каждый раз, как мы по случаю скрещиваем взгляды. Как не удивиться мужчине, что просил ее руки. Но в одном уверен. Она станет отличным командиром, ни один и ни одна, если глаза на месте, против нее не пикнет».

«Сомнительное обоснование, — возразил Варез. — Нужно не только отдавать приказы, Ребл. От офицера требуется большее. Нужно, чтобы за ней пошли».

«Ну, лейтенант, если вы понимаете… За ней пойдут, хотя б надеясь ударить в спину».

«Весьма верно, Ребл. Я о том же».

Из новых офицеров, недавних заключенных, лишь Ребл и Варез заинтересовали Фарор. Ребл — жертва своего нрава, вещь совсем не редкая. Он ее не удивлял и не раздражал. А Варез… ну, пусть он может казаться чудовищем после многолетнего размахивания кайлом, в мужчине осталось нечто благородное. Он благороден и, стоит признать, слаб. Возможно, трусость сделала его таким хитрым. Он не доверилась бы Варезу в любой ситуации, чреватой насилием, но и не собиралась в подобных ситуациях оказываться; и потому приняла его таким, каков он есть. Вероятно, истинной причиной было то, что она их с Реблом понимала.

В общество Хранителей ее привело именно отвращение к армейской службе. Она не видит ничего интересного и славного в битвах и не желает видеть впредь.

Рядом с Арал были Денар и Келекан, парочка воров, вломившихся в один из особняков Харкенаса и нашедших там отца, насиловавшего сразу четверых детей, тогда как его супруга лежала мертвой на полу в центре комнаты. В этом они клялись до конца. Согласно этой истории, папаша оказался столь богат, что сумел купить городские власти, доказать невиновность и даже перевернуть сцену, обвинив воров в насилии и убийстве. Поскольку дети оказались так глубоко потрясены, что не смогли ответить на вопросы, слово аристократа перевесило лепет двух воришек.

Денар и Келекан была разосланы по разным копям, только чтобы вновь объединиться в Легионе Хастов. Выдвижению способствовала хитрость и разумность суждений. Сама их популярность среди узников делала обвинения сомнительными; как оказалось, они были партнерами в любви, не только в грабежах.

Через миг прибыл Варез, с ним женщина, молодая и явно не обрадованная возможности оказаться здесь, да и в любой компании. Она тут же встала у самой стены шатра, скрестила руки и уставилась на грязный пол.

«Мои тебе симпатии. Этот мешок полон ножей, а ты сунула внутрь руки».

Она заметила, что Галар Барес хмуро разглядывает новое лицо. Он отвел глаза, осмотрел всех, кивнул и встал. — Сегодня, — начал он, — мы начнем раздавать оружие и доспехи.

Кастеган чуть не подавился. Однако первым подал голос квартирмейстер. — Командир, вы не можете!

— Пора, Селдин.

— Лезвия жаждут крови, — сказал Кастеган. — Они обижены, все до одного. Вы можете слышать это, Галар Барес. Предательство жжет их.

Галар отозвался со вздохом: — Хватит чепухи, Кастеган. Да, оружие имеет голос, но вы придаете ему больше значения, чем есть. Сам Хенаральд объяснил, что так хастово железо реагирует на изменение температуры, что каждый клинок отзывается соседнему, словно настроенный камертон. Это не живое оружие, Кастеган.

Кастеган скривился. — Может, они не были живы, Галар, но теперь ожили. Скажу вам, — он хлопнул по ножнам у пояса, — что мой клинок каждую ночь прокрадывается в сон. Молит о крови. Просит меня стать дланью его мщения. — Он ткнул в сторону командира пальцем. — Скажите, а ваш меч ночами спит?

Галар долго смотрел Кастегану в глаза, прежде чем отвернуться. — Варез, вам есть о чем доложить?

— Нес, сир. Просто очередное убийство. Еще один убийца женщин бредет сквозь вечную Бездну. Загадка перемещения тел продолжает нас тревожить. Короче, мы не продвинулись в следствии.

— А кто эта женщина, что вы привели?

— Ренс, сир. Яма Белого Утеса. У нее задатки офицера, сир.

Галар Барес хмыкнул и поглядел на нее. — Ренс. Что думаете? Должен ли я раздать оружие и доспехи Хастов вам и вашим приятелям?

Глаза ее сузились. — Это разговор, который мы можем лишь подслушивать, сир, — ответила она. — Этих… штук. Вы же предлагаете… Не знаю, хочет ли кто-то из нас стать частью разговора.

— Не разговор, — возразил Кастеган. — Спор. Они взывают к худшему в нас. Подумайте, Галар Барес! Подумайте, каких гнусных душегубов вы готовитесь вооружить! Случится хаос. Кровавый хаос.

Денар прокашлялся, быстро взглянул на Келекана и сказал: — Сир, хаос уже здесь и он растет. Мы провели годы в тяжком труде, без сил валясь на койки по ночам. А теперь ходим туда и сюда — те немногие, что слушаются нас, сир. Остальные только лежат и перебраниваются.

Келекан добавил: — Может, нам нужно не только оружие. Нужно дело. Любое дело.

Галар Барес кивнул: — Что ж, обдумайте вот что. Похоже, Урусандер не намерен вершить дела обычным способом. Не станет ждать весны. Он вполне может начать поход на Харкенас до конца месяца.

Фарор Хенд удивилась и сказала ему: — Простите, командир. С его стороны будет глупостью. Хранители…

Кастеган прервал ее грубым смехом. — Так вы не слышали? Илгаст Ренд принял командование вместо Калата Хастейна и повел Хранителей на Нерет Сорр. Было сражение. Ренд погиб, хранители разбиты.

Она смотрела на него, силясь осознать сказанное. Галар Барес подошел и положил ей руку на плечо. — Проклятие Кастегану и его нечувствительности, Фарор. Я хотел рассказать после встречи. Жаль. Новость только что дошла с курьером из Харкенаса.

— Вот сезон горьких итогов. — Кастеган мерил комнату шагами. — Не время сентиментальничать. Я говорил жестко и грубо не из злобы, а чтобы показать всем: пора щепетильности прошла, нельзя больше позволять себе расслабляться. Галар — пошлите гонца назад с посланием Сильхасу Руину. Наши попытки провалились. Легиона Хастов нет. Помер. Пропал. Убеждайте его заключить мир.

Фарор оттолкнула руку Галара и попятилась, пока не уперлась спиной в холодную мокрую стенку. «Илгаст Ренд… нет! Мои друзья…» — Командир, какова судьба Калата Хастейна? Он выехал к Витру с отрядом… «Спиннок! Ты еще жив! Ох, ощути мое облегчение… женщина, ты действительно такая сучка?» Капитана Финарру Стоун отослали к трясам. Она… она знает? «А мне, мне что делать?»

Походный стул ударился о левую ногу, она непонимающе опустила глаза и смотрела, пока голос Вареза не произнес: — Садитесь, Фарор.

Она отупело села.

Галар Барес говорил: — … миссия неотложна. Он желает, чтобы мы были готовы к походу через две недели. Дела упростились. У нас нет выбора.

— Неверно! — Кастеган почти рычал. — Нельзя надеяться командовать такими дикарями! Единственный выбор — сдача!

— Варез.

— Командир?

— Соберите сержантов и капралов. Добавьте новых, чтобы завершить назначения. Желаю, чтобы список утром лежал передо мной. Ведите их на плац. Сделаем в две фазы. Они первые получат оружие и доспехи.

— Давно пора, — сказал Курл, сжимая потрепанные руки в кулаки. — Хотелось бы ощутить это железо. Вкусить. Услышать песни.

— Варез, забирайте товарищей из фургонов. Да, кстати, вас ждет старый меч.

Услышав такие слова, Варез задрожал. — Сир, умоляю, только не этот.

— Вы связаны с ним, — бросил Галар Барес. — Пока смерть вас не заберет, Варез. Вы же сами знаете.

— Тогда, сир, почтительно прошу разрешения не носить оружия.

— Отклонено. Селтин, идите с Варезом и обеспечьте подходящее вооружение моим лейтенантам. Потом на свой пост, удвойте стражу у фургонов. Посмотрим, что будет, когда сержанты и капралы вернутся к взводам — сегодня днем и ночью. Если всё пройдет хорошо, вооружим рядовых.

Едва квартирмейстер вывел рудокопов из шатра, Галар повернулся к Кастегану. — Вон. Я буду говорить с Фарор.

— Обдумайте, — зарычал Кастеган, — в чем состоит честь Легиона.

— Следите за своей, капитан! — бросил Галар, отыскивая сидевшую Фарор Хенд.

Мужчина вытянулся в струнку. — Если честь — последнее, что осталось ценного, я требую удовлетворения!

Галар развернулся к нему. — За честь станете биться? Думаю, «вина» — вот слово более подходящее для того, что грызет вашу душу. Проглотите ее целиком, Кастеган, и удивитесь этой тяжести. Хотя бы ноги не будут отрываться от земли.

— Командующая Торас Редоне отвергла мое старшинство…

— Отвергла? Нет. Усомнилась. Вы можете быть старше меня, но я дольше служу Хастам. Могу, если изволите, освободить вас от обязанностей и вернуть в первоначальный легион. Уверен, у вас накопилось много сведений, кои можно продать Урусандеру.

Дрожащий Кастеган взглянул в лицо командиру. — Делаете опасное предложение, Галар Барес.

— Почему? Вам не нужно смотреть в лицо шквалу. Дайте ему развернуть вас и послать домой, толкнув ладонью в спину.

Не говоря ни слова, Кастеган вышел из шатра.

Не сразу Галар обратился к Фарор Хенд. — Свершенное лордом Рендом непростительно.

Женщина фыркнула. — Он уже не просит прощения, сир. Просто лежит в могиле.

— Фарор, лорд Сильхас Руин принял командование дом-клинками всех знатных Домов. Лично я надеюсь, что временно. Когда вернется лорд Аномандер, Сильхас займет мое место.

Она моргнула. — Торас Редоне вернется к руководству Легионом Хастов, сир.

— Не думаю.

— Муж позаботится.

Галар Барес на миг всмотрелся в нее и кивнул. — Может быть. Но полагаться нельзя. Хранителей больше нет. Прикрепляю вас к своему штабу, повышаю до капитана. Станете командовать ротой, Фарор Хенд.

— Сир, не могу. Калат Хастейн еще мой командир.

— Он потерял команду, Фарор. Мне доносят — после битвы остались живые. Не много и не мало. Их видели на южных трактах. Бегут сюда, капитан.

«О боги подлые». — Сир, пошлите гонца в монастырь Йедан. Там капитан Стоун. Она старший офицер, не я.

— До тех пор бремя выпало вам, Фарор Хенд.

— Сир, не хочу хастов меч.

Галар подошел к печи. Пнул заслонку, та открылась, он присел и стал закидывать топливо. — Было время, — сказал он, — когда имя Легиона Хастов произносили с гордостью. Все эти сказки о проклятом оружии… но мы выстояли против Форулканов. Спасли не один Харкенас, а весь Куральд Галайн.

— Я не солдат, Галар Барес.

Плечи его сотряс неслышный смех. — О, неужели я мало это слышу?!

— Как вы надеетесь воскресить Легион? Таким, каким он был когда-то? Где, сир, найдете вы славу в таких мужчинах и женщинах?

Он разогнулся, но не повернул лица. — Могу лишь пытаться.

— Нет никакой задавленности в оных пейзанах, — заметил Празек.

— И пейзаж они не украшают, брат, — согласился Датенар.

Впереди на тракте стояло десятка два фигур. Они спешили с запада, закутанные в меха и одеяла, сгибаясь под грузом скарба. Заметив двух приближающихся всадников, встали кучей, блокируя проезд.

Кашлянув, Датенар сказал: — Лишенные короля, они попросту ожидают твоей первой и, надеюсь, весьма вдохновляющей речи, Празек.

— У меня уже язык трепещет.

— Эмоции кипят, мысли клубятся… но прибереги щепоть специй для финального аккорда.

— Ты призываешь горящую руку, Датенар, дабы подстегнула и упорядочила мою попытку.

— Достаточно ли будет попытки? Вижу пред собой плоды не тяжкого труда, но ночного промысла и поспешного бегства. Смотри, они вооружены дубинами, копьями и крюками для подсекания ног.

— Лесные разбойники? Но тогда их рьяному желанию носить крюки не найти равного в анналах путешественников, ведь тут нет деревьев и устроить засаду никак нельзя.

— Рвение иногда чрезмерно, — с важным видом кивнул Датенар.

Трое перегруженных мышцами мужчин вышли из толпы. У двоих были копья — привязанные к палкам ножи, а тот, что в середине, владел парой крюков (на одном виднелась замерзшая кровь). Мужчина ухмылялся.

— Приятная встреча, судари! — крикнул он.

Всадники осадили коней в двенадцати шагах от троицы.

— Весьма приятная, — возгласил в ответ Празек. — По зрелом размышлении я заключаю, что вы рекруты Легиона Хастов но, похоже, странствуете без офицера. Наверное, заблудились так далеко от лагеря. Повезло вам, что нас повстречали.

— Ибо, — добавил Датенар, — сегодня вы познаете нашу снисходительность. Многоногая толпа, не нужно истощать себя невыносимыми ментальными усилиями ради постижения правильной маршировки — можете бежать в лагерь, подобно стаду баранов.

— Баранов, Датенар? — удивился Празек. — Но ведь, судя по явленной нам наглости, твое сравнение неаккуратно. Лучше считать их козлами.

— Послушайте этих говнюков! — сказал вожак, остальные засмеялись. — Вы и потеете духами, а?

— Козлиный юмор, — объяснил Празек Датенару. — Вечно обгрызают не то дерево. Пот, славный господин, свойственен немытым массам, лишенным цивилизованной гигиены и умения скрывать панику. Если ищете духов, суньте нос в собственную задницу и вдохните глубже.

— Празек! — вскрикнул Датенар. — Ты опустился до дурных манер.

— Ну, не более чем наш славный господин, любитель стоять задом кверху.

— Заткните пасти, — рявкнул мужчина с крюками, уже не улыбаясь. — Мы берем ваших коней. О, и доспехи с оружием. И, если проникнемся этой… как вы сказали? нисходительностью, можем бросить те шелковые сумки, чтобы вам хоть какая мелочь осталась.

— И ни разу не поперхнулся, Датенар. Чудо?

— Я скорее внимал течению его мыслей, нежели словесам, Празек — клянусь, он едва не смешался.

— Давай же покажем снисходительность, Датенар. Разумеется, Легион Хастов простит нам урок дисциплины, столь здесь надобной.

Кто-то из толпы подал голос: — Оставь их, Бискин. Сплошь в гребаных доспехах, да пусть валят.

— Вот это мудрые слова, — просиял Датенар.

— Неужели? — спросил Празек. — Откуда знаешь?

Ответа не последовало, потому что трое напали, за ними бежала еще дюжина или больше.

Мечи покинули ножны. Скакуны рванулись, жаждая схватки.

Копыта мелькали, мечи рубили, кололи и выдергивались из тел. Тела падали на обочины, другие пропадали под ногами коней. Мелькало оружие. Слышались вопли.

Через несколько мгновений дом-клинки оказались на свободе, разворачивая коней. Позади стояла дюжина дезертиров. Еще шестеро извивались на земле, остальные уже не двигались. Кровь залила дорогу, кровь сверкала на тонком насте обочин.

Датенар стряхнул меч, избавляясь от алой жижи. — Мудрые слова, Празек, редко бывают поняты.

Празек взглянул на дезертиров. — Думаю, теперь их слишком мало, чтобы разучивать правила перестроения.

— Марш хромых, да.

— Хромые выверты, неуклюжая трусца.

— Ты описываешь походку побежденных и посрамленных, избитых и раненых.

— Описываю всего лишь то, что вижу, Датенар. Так кто из нас вернется и поучит их?

— Ты ведь должен был толкнуть вдохновляющую речь?

— Я? Ну, я думал, что ты!

— Спросим Бискина?

Празек вздохнул: — Увы, Бискин пытался проглотить левую подкову моего жеребца. Остатки мозга несут печать конской ноги, вот невезение.

— Видим ли мы двоих других? Тот, кого я запомнил, отстранил голову с пути моего меча.

— Какой ты неловкий.

— Ну, только голову. Тело не успел.

— А, хорошо. Мы показали себя грубиянами: со второго шляпа слетела.

— Он был без шляпы.

— Значит, шапочка из волос и макушки.

Датенар вздохнул. — Когда вожди ведут не туда, лучше другим занять их место. Мне и тебе, может быть? Гляди, они очнулись — те, что смогли — и смотрят на нас униженными взорами униженных.

— Ах, вижу. Не козлы, значит.

— Нет. Овцы.

— Станем для них овчарками?

— Почему нет? Они видели, как мы кусаемся.

— И готовы повиноваться лаю?

— Склонен думать.

— Я тоже склонен.

Бок о бок офицеры поскакали к дезертирам. Над головами уже собрались вороны, кружа и крича от нетерпения.

Под полом секретного кабинета отца был гипокауст, скопище свинцовых труб с горячей водой, служащих для подогрева помещения сверху. Высоты хватало, чтобы ползать на коленях, избегая раскаленных труб.

Зависть и Злоба сидели скрестив ноги, глядели одна на другую. Они стали грязными, кожа чесалась, одежда покрылась пятнами сажи, сала и пыли. Питание уже давно составляли крысы, мыши и пауки, иногда голубь, слишком долго мешкавший на доступном насесте. Девицы превратились в поклонниц охоты с тех пор, как прибыл новый кухонный персонал, как полчище незнакомцев заполнило домохозяйство. Красть в кладовых стало невозможно; коридоры охранялись днем и ночью.

Горечь бедствий могло бы скрасить общение, однако две дочери лорда Драконуса смотрели друг на дружку скорее с ненавистью, нежели дружелюбно. Но обстоятельства были таковы, что обе осознавали необходимость продолжения союза. Пока что.

Говорили они чуть слышным шепотом, хотя вокруг журчали трубы.

— Снова, — прошипела Злоба, блестя широко раскрытыми глазами.

Зависть кивнула. Сверху слышались тяжелые шаги, хотя комната была закрыта для всех, кроме самого Драконуса. Раз за разом Злоба с Завистью забирались в сухой подпол, ища тепла — зима все сильнее вгрызалась в камни особняка — и слышали всё те же тихие шаги, словно некий пленник кружил по камере, постепенно входя в середину комнаты, только чтобы начать движение по обратной схеме.

Отец их был еще в Харкенасе. Вернись он, свобода завершилась бы для Злобы и Зависти самым грязным и решительным образом. После убийства могут порваться даже кровные узы.

— Скучаю по Обиде, — почти прохныкала Злоба.

Зависть фыркнула. — Да, милая, нужно было ее беречь. Плоть слезает, волосы выпадают, ужасные глаза не моргают. Всего хуже эта вонь. Все потому, что ты сломала ей шею, а она вернулась.

— Случайность. Отец понял бы. Разобрался бы, Зависть. Сила, говорил он, имеет пределы, их нужно испытать.

— Еще он нам говорил, что мы наверняка безумны, — взвилась Зависть. — Проклятие матери.

— То есть его проклятие. Западать на безумных женщин.

Зависть легла на спину, вытянув ноги по теплым плитам. Ее уже тошнило от одного вида уродливого лица сестрички. — Их вина, обоих. Перед нами. Мы не просили делать нас такими, верно? Нам не дали шанса стать невинными. Нами… пренебрегали. Нас унижали равнодушием. Мы смотрели, как служанки тешатся меж собой, и оттого свихнулись. Вина на служанках.

Злоба скользнула под бочок к сестре и вытянулась. Они смотрели вверх, на изнанку плит пола и балки черного дерева, на которых те держались. — За Обиду он нас не убьет. Убьет за остальных. За Атран и Хилит, Хайдеста и Грязнулю Рильт, и остальных девушек.

Зависть вздохнула: — Но ведь то была самая лучшая ночь, верно? Может, нужно повторить.

— Они знают, что мы здесь.

— Нет. Подозревают, и всё.

— Знают, Зависть.

— Может быть, раз ты разрушила мозги той гончей, которую они привезли нас вынюхать. Она выла всю ночь, пришлось перерезать горло. Они не могли нас найти, а мы не показывались. Были просто догадки. А ты испортила собаку и родила подозрения.

Злоба засмеялась, хотя тихонько, отчего звук показался сухими и дребезжащим. — Волшебство — повсюду. Ты ведь чувствуешь? Все эти дикие энергии под рукой. Знаешь, — она перекатилась лицом к Зависти, — можно бы устроить снова, как ты говоришь. Но не с ножами, с магией. Просто убить всех огнем и кислотой, пусть плавятся кости и гниют лица, и кровь станет чернее чернил. А потом мы всё отчистим, и когда отец вернется — ну разве не будет удивлен?

Голос стал чуть громче, и шаги наверху вдруг затихли.

Девицы с ужасом смотрели одна на другую.

Там что-то было, что-то демоническое. Какой-то страж, наколдованный Драконусом.

Через миг шаги возобновились.

Зависть вытянула руку и впилась в левую щеку сестры так сильно, что слезы брызнули у Злобы из глаз. Подползла ближе, шипя: — Не делай так снова!

Сверкая глазами, Злоба царапала и терзала руку Зависти, пока та не отпустила.

Они расползались, неистово суча ногами, пока не оказались вне прямого касания. Усилия заставили девиц задыхаться.

— Хочу бутылку вина, — сказала вскоре Зависть. — Хочу напиться, как новый лекарь. Что такое с этими лекарями? Смотрит на стену целый день. Руки трясутся и так далее. Да, общение с больными здоровью не на пользу. — Она легла на живот и начала ногтями чертить рисунки на грубом камне. — Допьяна, чтобы бормотать непонятно. Шататься и писать на пол. А потом стану демоном огня, и все, кто рядом, сгорят. Даже ты. А если убежишь, я тебя выслежу. Заставлю стоять на коленях и молить о пощаде.

Злоба поймала под туникой блоху. — Я стану демоном льда. Твои огни замигают и погаснут без пользы. И я тебя заморожу, а когда надоест — разобью на кусочки. Но всех убивать не стану. Сделаю рабами и заставлю делать друг с дружкой такое, чего они не делали, а придется.

Нацарапанный Завистью рисунок давал слабое янтарное свечение. Она провела ногтем, и свет заморгал, угасая. — Ох, мне нравится. Ну, рабство. Хочу служанок — ты бери прочих, но я хочу новых служанок. Они не верят рассказам. Смеются и визжат, пытаются пугать друг дружку. Такие толстые и мягкие. Когда я закончу, они уже никогда не засмеются.

Над Злобой встала слабая голубая аура. — Можешь забирать. Я хочу остальных. Сетила, Вента, Айвиса и Ялада. И особенно Сендалат — о, ее сильнее прочих. Вот так и сделаем, Зависть. Магией. Лед и огонь.

Зависть подползла к сестре. — Давай составим план.

Сверху снова замерли шаги. В мгновение ока горячий воздух подпола словно задрожал, сильный холод полился сквозь плиты. Яростнее дыхания зимы, воздух обжигал всё, чего касался.

Заскулив, Зависть полезла в дымоход, Злоба карабкалась позади.

Они не знали, что таится в секретном кабинете отца. Но знали достаточно, чтобы бояться.

Мастер оружия Айвис вышел за ворота, туго укутавшись плащом — северный ветер набирал силу в пустом поле. Если свернуть налево, попадешь на мертвое пространство перед стеной, где нельзя не заметить следов прошедшей осенью битвы. В прошлые разы, бродя по неровностям, находя тронутые ржавчиной наконечники копий, потемневшие древки, гнилую одежду или согнутые кожаные ремешки, похожие на скрюченные пальцы, он словно слышал эхо прошлого. Слабые крики зависли в стылом воздухе, лязг оружия, топочут конские копыта. Стоны животных и Тисте.

Лишь глупец ничего не почувствует в таком месте, пусть даже битва случилась в стародавние времена. Глупец, чей дух полумертв или вовсе убит. Жестокость — пятно на мире, она глубоко впитывается в землю. Пачкает воздух, делая любой вздох затхлым и безжизненным. Вцепляется во время, волочась следом, будто тряпки и цепи. Время… Стоя здесь, Айвис почти верил, что видит призрачную фигуру, владыку ужасного прогресса. Шаги пожинают почву, но Лорд Время никуда не уходит. Может быть, тоже став пленником, скованный шоком. Или, вполне возможно, гнусный владыка заблудился, ослепнув от горя. С поля битвы не выводит ни одна тропа. Ни одна, видимая глазам смертных, это точно.

Та трагическая битва давно позади, и все же он бредет сквозь горький туман. «Шаг в шаг с Лордом Время. Не только убитые возвращаются в виде духов. Иногда живые делают призраков и оставляют на памятных местах. Если сверну туда, не встречу ли собственный взор, и нас разделит лишь полоска вытоптанной земли?»

Он часто туда ходил. Но не сегодня. Нет, он пошел дальше, к неровному краю леса за главным трактом.

«В королевство распятой богини. К острым кольям». Лес стал местом, которого боятся — а давно ли это случилось с Айвисом и всем народом? Первая деревня. Первый город. Или первая полоса разодранной пашни? Был миг, точка перехода, когда Тисте изменились, оставили позади чувства добычи и стали охотниками. Леса были убежищами для преследуемых. Дарили укрытие, тайные тропинки и незаметные пути отступления. Деревья, чтобы залезать, сучья, чтобы осматриваться. Можно слиться с бесконечным движением, затаиться в густых тенях. Одним махом скрыться из вида. «В глубокую чащу скрывается зверь, В глубокую чащу идем, Глубины мы вычерпать вечно спешим, Своим беспокойным умом». Даже в юности Галлан умел видеть ясно. Он рос в эпоху трофеев, рогатых черепов, клыкастых челюстей и выдубленных пятнистых шкур — насмешек над умением прятаться.

«Мы увидели опустошение лесов, умело их вычерпали. Но при всем при том резня не избавила нас от привычных страхов».

Дрожа от холода, он шагал в лес, сапоги неслышно тонули в ковре перепревших листьев.

Тут еще одно поле брани, шрамы резни повсюду.

Он жаждал возвращения лорда Драконуса. Хотя бы просто слова, одного письма из Цитадели. Составленное им послание о битве с погран-мечами улетело в Харкенас. Не удостоившись ответа. Он подробно докладывал об убийствах в доме. Даже на это ответом стала тишина.

«Милорд, что прикажете делать? У вас осталось две дочери, руки их обагрены. Мы нашли горелые останки третьей — полагаем, это была Обида — в печи. Зависть и Злоба, милорд, скрываются в костях дома. Ненадежное убежище. Одно слово — и падут стены. Одно ваше слово, лорд Драконус, и я закую жутких тварей в цепи».

Однако это вело Айвиса в царство большой ответственности, в мир, к которому он не желал принадлежать. Трусость? Разве не нужно свершить правосудие над убийцами? «Но, милорд, это ваши дочери. Ваши подопечные. Вам с ними разбираться, не мне, не фехтовальщику, пусть по любым законам они достойны сдирания кожи.

Вернитесь, умоляю, и воздайте за преступления. Кровь защищает их от меня. Но не от вас.

Еще важнее, милорд: а вдруг они готовы ударить вновь? Нам нужно думать о заложнице, о святости ее жизни — забери меня Бездна, святости того, что осталось от невинности!

Я буду ее защищать, милорд, даже от ваших дочерей».

Он уже был между черных елей, миновал стволы с замерзшими каплями смолы темнее обсидиана. Деревья словно сочились черным жемчугом. Говорят, на дальнем севере такие деревья взрываются в разгар зимы, когда воздух такой холодный, что больно дышать. Он не удивлялся: этот лес так и призывает устроить пожар, деревья растут в низинах и на болотах, внушая какое-то мрачное чувство.

Здесь они хотя бы стоят прямо, и немалое время пройдет до внезапной гибели, когда жизнь покидает их как бы моментально. Тогда, прямые или нет, они станут скелетообразными столбами, обителями всяческих пауков.

Он замер, почуяв в холодном ветре слабый запах. Дым. «Вычерпывают снова и снова. Даже ты, дым, омрачил мою память. Свет костра хрупче, нежели жар. Затуши костер, все равно можешь обжечься. Теперь я буду сторониться любого свечения. Отрицатели, если вы вернулись в лес, прошу, творите ритуалы тайно и знайте, что я не рад. Хватит с меня вони».

Он развернулся, решив идти назад. Похоже, выбор направления не важен: день не располагает к блужданиям.

Зима остудила ярость Куральд Галайна, это несомненно. Гражданская война беспокойно спит, как голодный медведь в берлоге, но Айвис с облегчением может назвать это сном. Мечи пьют масло в ножнах, прочее оружие наслаждается заботой. Его точат, готовясь к сюрпризам весны.

Он сам весной поведет дом-клинков, верил Айвис. К новому теплу и более долгим дням. Даже в отсутствие господина он станет биться за Великие Дома. Как зверь просыпается, вылезая на яркий воздух весны, он поведет солдат Драконуса, станет острым когтем на руке Первого Сына. «Мы напьемся крови, как и другие, сделаем Легион Урусандера мясным полем. Лорд Аномандер, пошли нас куда угодно, только молю — в самую гущу битвы. Хочу отмстить за обман, во имя Пограничных Мечей».

Солидные серые стены крепости тянулись перед ним, отделенные лишь нешироким рвом и дорогой. Он тащил с собой струйки дыма. «Ну, Айвис, скажи внятно. Оставайся там, где ты сейчас, Драконус. Дай мне влиться в армию Аномандера. Только так ты разобьешь врага. Если же захочешь поскакать во главе… ах, прости, но вижу нас стоящими в одиночестве. Это будет пропащий день. Позади не стена благородных союзников, но оскаленные зубы и открытое презрение.

Оставайся там, милорд, и подари своих дом-клинков Сыну Тьмы. Во имя женщины, которую любишь, сделай нас подарком».

Когда он вышел с опушки и пересек тракт, раздался звук, заставивший Айвиса обернуться. Увидеть три фигуры на краю леса. В шкурах, у двоих на плечах черепа эктралей. На один леденящий миг Айвис решил, что это демоны — какая-то помесь Тисте и зверей — но сообразил, разумеется, что это лишь головные уборы.

«Отрицатели. Палачи богинь. В ночь вызова вы сидели кружком, точа колья на краю поляны. Изобретая ритуал, наполняя силой… а потом свершив нечто ужасное».

Скаля зубы, Айвис выхватил меч.

Трое отступили в тень деревьев.

Айвис увидел, что они безоружны. Но лесной сумрак мог скрывать множество воинов. «Я не сделаю и одного шага. Хотите разговора — идите сюда». Однако смелость принадлежала лишь разуму, а слова застыли на языке. Да, горло сдавил страх. Одна мысль о волшебстве лишила его мужества.

Вскоре один из шаманов шагнул вперед. С близкого расстояния Айвис понял, что это женщина с лицом, изборожденным ритуальными шрамами, походившими на струйки слез. Ее капюшон был меховым, черным с серебристыми кончиками волосков. Широкий капюшон, стянутый на лбу застежкой, скрывал плечи. Светлые глаза печально уставились ему в лицо, потом скользнули по клинку.

Айвис помешкал, но все же вернул оружие в ножны.

Она подошла близко.

А он наконец обрел голос. — Чего вам нужно? Я ее видел. Богиню на поляне. Никакие речи не смоют кровь с ваших рук.

Она не изменилась в лице от грубых слов, тон был ровным: — Мы пришли рассказать, Крепостной Солдат, что породило войну.

Айвис скривился. — Вы не склонялись пред Матерью Тьмой…

— Никогда она нас не просила.

— А если бы?

Женщина тут же пожала плечами. — Когда ушли звери. Когда кончаются охоты… меняются жизненные пути. Когда нам приходится приручать животных и засаживать поля. Когда старые пути смелости и мастерства уходят, охотники нападают друг на друга. Честь становится оружием, но не в борьбе с диким зверем. Теперь гордятся, преследуя соседа. — Она указала на крепость позади него. — Рождение стен.

Айвис потряс головой: — Была война с Форулканами. Нам пришлось создать армию. Когда война окончилась, лишь тогда армия обернулась против нас. Честь однажды хорошо послужила нам, но быстро выцвела, став горькой на вкус.

— Что погнало Форулканов в ваши земли? Для них старые пути тоже умерли.

— Это все, что ты хотела сказать? Зачем было трудиться? Можно спорить о причинах до последнего заката, это нас никуда не приведет.

— Трясы покинут свои крепости, — ответила женщина. — Придут к нам, в леса. Вы попытаетесь найти нас, но не сможете. Ни вы, ни ваш Отец Свет. Нам нет дела до вашей войны.

Айвис фыркнул: — Думаете свергнуть Его Милость Скеленала?

Ведьма надолго замолчала. — Богиня, которую ты видел, сама выбирает, кому и в каком облике явиться. Когда мы нашли ее… то бежали. Если на нее напали, то другие жители леса. Духи деревьев. Духи старых костей, кровожадной земли и корней. Нам же не было нужды слушать ее слова — мы и так знали, что она скажет. — Ведьма выставила ладони из меховых рукавов, и Айвис вздрогнул, видя, что обе пронзены кольями. — Наш рок — уничтожать старые пути жизни. Мы слишком наслаждались резней, доказывая мастерство с копьем и стрелами. Жаждали дать силу своим заклинаниям. И теперь должны страдать, доказывая искренность сожалений.

— Тогда… изгоните ее.

— Видимая или невидимая, во плоти или духе, она еще страдает. Мы с тобой убили старые пути, и нам придется пролагать новые. В любую сторону. — Она помешкала, клоня голову к плечу. — Хотя всегда можно обвинять соседа.

Тут она поклонилась и отвернулась от него.

Айвис смотрел, как шаманская троица уходит в лес, почти сразу скрывшись из вида.

«Обвиняй соседа. Да, мы так и делаем. При любом удобном случае, чтобы облегчить себе жизнь».

Он продолжил путь, все злее хмурясь на стены. Отрицатели сделают то, что должны. Если они действительно решили скрыться, отказавшись от мести, на кою имеют полное право… да, сожаления имеют свойство умножаться, кишащие выводки могут во мгновение ока поглотить душу.

Проходя в ворота, он замедлился, изучая укрепления. «Ах, милорд. Ваши дочери? Ну, это… в доме пожар вышел… мы не заметили промельков огня и слишком поздно ощутили убийственный жар.

Придет весна, милорд, и все небо станет серым от дыма».

Сендалат Друкорлат села у камина, подальше от прочих гостей общего зала. Новый лекарь Прок пел балладу, смазывая слова, глаза его застлала алкогольная пелена, отчего мужчина виновато моргал. Песнь была горестной, но искренность чувств пропала за дешевой сентиментальностью исполнителя.

Около хирурга в позах вежливого внимания или честного равнодушия расселись другие новички домохозяйства, а также оружейник Сетил и конюший Вент Дирелл. Новый хронист, женщина по имени Сорка, скрыла лицо за большой курительной трубкой. Лицо ее, довольно приветливое, до странности молодое и лишенное морщин, приобрело оттенок дыма, извилистыми струйками вылетавшего из слишком широкого рта. Женщина отличалась неразговорчивостью, а когда говорила, то тихо и неразборчиво, словно вела беседу лишь сама с собой. Сендалат еще не довелось видеть ее улыбки.

Рядом с хронистом сидела женщина, заменившая Хилит в качестве главы служанок. Бидишан была жилистой и нервной, всегда выражала нетерпение, будто ее ждала важнейшая, требующая всей энергии задача… но, как давно поняла Сендалат, тут не было таких задач, дни за днями проходили в одинаковой рутинной суете. Может быть, Бидишан спешила встретить сон, словно забвение было ей единственным убежищем, где можно бесчувственно лечь на берег в конце дня, а душу ее составлял лишь сонм мечтаний.

Улыбнувшись этой мысли, Сендалат ощутила мгновенную симпатию. Во снах ведь таится мир искренних драм, куда являются любовники столь прекрасные и рьяные, что больно глазам, от каждого жеста трясется земля, любой взгляд готов пробудить пламя необузданной страсти.

В том мире Бидишан была юна и красива, полна живости. А все встречные видели ее в истинном свете и посвящали сердца, делая тяжкий труд на ее службе актом поклонения.

Сендалат и сама знала такой мир, тоже во снах. И зачастую жаждала очутиться в объятиях сна, ведь в столь холодном ветреном месте, среди скрывающих тайные проходы стен пробудиться означает испытать тревогу, страх и напрасное томление. Мысли ее и тело бесконечно терзала нервная лихорадка. При всяком удобном случае она сбегала от всех, забиралась в постель под меха, скользя в сон, назад, к жизни до Дома Драконс, до знакомства с жестоким отродьем лорда, до крови на стенах и полах, до тел, которые вытащили на бледный свет двора, до белесых косточек в хлебной печи. До ужасной битвы, прошедшей за стенами крепости.

Тайный любовник, радость прикосновений, удовольствие от тяжести тела в густой траве, далеко от матери. Сын, вольно играющий среди черных углей сгоревшей конюшни. Дети — вот видимые крики жизни, визгливые восторги, возможности и обещания.

«Его забрали у меня, увели с глаз. Он жил в душе, теперь там ничего нет. Пустота, лишенная жизни и любви. Лишенная, боюсь, даже надежды».

Разве дитя не дар матери? С детьми можно начать снова, сделаться иной, избежать обид и ран. Можно оживить мечты, передать их, играя в ладошки. Юность оглашает мир эхом, несущимся к матери и позволяющим ей вернуться назад, ощутив горечь и сладость лучших мгновений, и это может стать истоком силы, защищенности вольной и вечной. Защищая дитя, мать словно защищает и себя, какой была в детстве.

Нельзя разрушать такие мосты.

Однако Сендалат думала о своей матери и ничего не чувствовала. «Нет моста. Она продала камни, один за другим, пока все мы не сели на одном блоке, шатком основании, очень высоком — высоту она считала более важной, нежели все иное, даже любовь.

Нерис Друкорлат, не отец ли украл у тебя всё? Его война? Его раны? Его смерть? Но Орфанталь был не твоим сыном, чтобы начать снова и всё исправить.

Он был моим».

Песня Прока сбилась и заглохла, ибо лекарь забыл слова. Ялад — ныне страж ворот — встал со стула около кухонной двери и набрал дров для очага. Она ответила на усталую улыбку своей, такого же сорта.

Домовые клинки располагались в каждой комнате, охраняли входы в личные покои. В некотором смысле абсурд. Девицы прячутся в укромных местах, однако Айвис заверил, что они могут выцарапать их в любое время. Но этот миг откладывается до возвращения лорда Драконуса. «И тем временем мы живем в страхе перед двумя испорченными девчонками».

Подкормив пламя, Ялад подсел к Сендалат и вытянул ноги. — Приятное тепло, верно?

Прок нашел другую балладу, начав петь громко и энергически, качаясь на стуле в такт неслышимому музыкальному сопровождению; держащая пивную кружку рука вздымалась и опускалась, отмеряя ритм.

Ялад вздохнул, морщась. — Никогда не удивлялись, миледи, почему столь многие наши песни лишь тоскуют по утраченному или тому, что и не было никогда нашим?

«Нет. Не так». — Наш славный лекарь, сир, не случайно выбирает наиболее звонкие песни, дабы командир Айвис не явился в самое неподходящее время, дав всем увидеть краску стыда на лице.

— Он был резок с вами, миледи. Вы наверняка поняли.

— Разумеется, но его резкость меня очаровала, страж ворот.

Ялад улыбнулся. — От такого он совсем покраснеет. — Сержант не спеша покачал головой. — Айвис такой же старый, как я. Не ожидал увидеть в нем нерешительность. Ваши чары, миледи, сделали его юным… но нам, что служат под его началом, стало куда неуютнее.

— Я не хотела бы видеть, как подрывается его авторитет, — нахмурилась Сендалат. — Посоветуйте же, если угодно, как бы мне приглушить свое очарование, если таковое вообще имеется.

— Не могу, миледи, — ответил Ялад, — да и ни один мужчина и помыслить не может об уничтожении таких природных даров.

Она глядела, почти прикрыв глаза. — Сир, вы отлично освоили придворные любезности. Или это не просто любезности?

— Нет, — возразил он. — Я хорошо понимаю свое положение, и особенно ваше, миледи. Но мы переживаем очередное мрачное время, ища удовольствий где только можно.

Она не отводила взгляда. — Завидую вашему здравомыслию, сержант. Если во мне есть очарование, то какое-то детское. Жизнь в убежище делает мелким внешний мир. Слишком часто невинность оказывается наивностью. Оказавшись выброшенным в большой мир, такое существо обнаруживает себя невежественным и потерянным.

— Ваши признания смущают меня, миледи.

Она повела рукой: — Чепуха. Я стояла на башне, следя за гибелью слишком многих мужчин и женщин. Никогда не думала, что война придет так близко, перестав быть «событиями» на дальней границе. Теперь она шагает по родным почвам, делая их странными и чужими. — Она вздрогнула, потому что полено вдруг пошевелилось в очаге, подняв облако искр. — Нехорошо это, — добавила она, — когда стены дышат и даже моргают.

— Вы в безопасности, миледи, — заверил Ялад. — Если нельзя по-другому, выморим их голодом.

Беседа была прервана подошедшим Проком. Он прекратил петь, подтащил третий стул и шлепнулся, тяжко вздыхая. — Можно снять кору с бревна, и ничего не случится, — сказал он, кивая сам себе. — Но сдерите кожу с живого тела и ах, накренятся целые миры. Мы дрожим, мы ранимы. — Он улыбнулся Яладу. — Я веду войну с раненой плотью, сир, чтобы исправить ее. Но вы, с вашим мечом у пояса… вы заставляете истекать кровью даже деревья.

Ялад нахмурился. — Говорят, Прок, жрецы обнаружили исцеляющее волшебство. Его называют Денал. Может, вы тревожитесь оттого, что устарели?

Нездорового оттенка лицо Прока расцвело в улыбке. — Солдатам этот риск не грозит. Устареть. — Он растянул слово, пробуя на вкус и, похоже, ощутил горечь. Откинулся на спинку стула, подняв кружку. — Я пропитался этим колдовством. И гадаю, с кем же заключать сделки, внезапно обнаружив в руках неведомую силу. Вообразите будущее, в коем возможно исцелить всё, любую болезнь и любую рану. Если огонек жизни еще дремлет в теле, мы спасем дурака. Вот вопрос: а стоит ли?

Сендалат метнула взгляд Яладу и ответила: — Почему нет, лекарь? Склонна думать, в таком будущем вы найдете ответ своему желанию исправлять, лечить сломанное, исцелять больных и раненых.

Он чуть склонил кружку в ее сторону. — За переполненное будущее, подходящий тост.

Она смотрела, как он пьет. — Даже магии неподвластна смерть.

— Вполне верно, — признал он. — Мы лишь оттягиваем момент. Денал становится обманом, миледи, позволяет наслаждаться мгновением, откладывая проблему. Удлиняется не только жизнь, но и страдания неудач, ибо мы ошибаемся и проваливаемся, и так должно быть. Ялад воюет, познавая победы и поражения. Атакует и отступает. Война может на время окончиться. Но целитель знает лишь отступление, и каждый шаг горек, и земля пропитана кровью.

— Значит, магия есть благо. Да, божественный дар.

Он встретил ее взор, и в покрасневших глазах она вдруг прочитала свежую боль. — Так почему, миледи, она так горька?

— Скорее горчит вино, Прок, — слегка улыбнулся Ялад.

Лекарь поглядел на сержанта. — Да, точно.

Тут появился командир Айвис, стягивая тяжелый плащ. Чуть помедлил, оглядывая собравшихся, бросил кратчайший взгляд на Сендалат и направился в кухню.

Айвис последнее время редко присутствовал на ужинах. Привычка бродить за крепостной стеной отнимала у него половину ночи. Однажды Сендалат, готовясь ко сну, подошла к окошку своей комнаты и увидела, как Айвис смотрит на могилы убитых дочерями Драконуса. Ей почему-то подумалось, что внимание воина обращено на могилу Атран, прежней лекарки. При жизни она обращала на него внимание, что Айвис подчеркнуто игнорировал, как будто удовольствия жизни не подобали его положению и работе. Сендалат подозревала: ныне он сожалеет о прежнем высокомерии.

— Интересно, — подумал вслух Прок, когда командир ушел, — нужен ли глаз хирурга, чтобы понять снедающие мужчину проблемы, если он сделал притворство профессией.

— Подобные мысли держите при себе, — буркнул Ялад.

— Простите, страж ворот. Вы весьма правы. Но поймите: я не хвастаюсь благословением. Такой дар ранит получателя, и он скорее готов отвергнуть, нежели принять бремя. Но тогда в чьи руки оно попадет?

— Денал вполне безбожен? — спросила Сендалат.

Прок вздрогнул. — Вообразите: власть моих рук над жизнью и смертью приходит не от божества. Как жадно стремимся мы к чудесам, как хотим сделать их привычными и легкими — словно шнурки завязать. Но чем больше чудес мы минуем, тем… бледнее становится мир.

— Почему не ярче? — удивилась Сендалат. — К чему боги, если грядущее несет нам великие силы?

Он заморгал. — Думаете, боги предлагают нам лишь иллюзию сделки, миледи? Каждый миг мы беседуем с миром и он нам некоторым образом отвечает — если потрудиться и услышать. А теперь отрубите ему язык. Отстраните от участия в диалоге. Что ж, продолжать разговор было бы глупостью, верно? Молитва без ответа рожает лишь глухое эхо. — Он подался вперед, бережно ставя кружку на помост у камина. — Хуже, если ответный шепот принесет полную нелепость. Я верю, миледи, что культы и религии часто создаются без нужды, только чтобы заглушить тишину обезбоженного мира, а стал он таковым лишь потому, что мы не вслушиваемся. Вместо простого смирения приходят заповеди и законы, борьба и уничтожение полчищ самозваных или выдуманных врагов. Делай то, не делай это. Почему? Потому что так сказал бог, и всё. Но говорил ли бог или звучало искаженное эхо смертных пороков и ошибок, пополняя список святых пророчеств?

— Сегодня звучат опасные слова, — вмешался Ялад. — лучше идите в комнату, Прок, и спите.

— Когда звон к ужину еще не звучал? Вы хотите, чтобы я голодал?

— Мать Тьма…

— А, Мать Тьма. Да, незримая и не имеющая что сказать, так что жрицы раздвигают ноги в поиске мирского экстаза или хотя бы насыщения. — Прок махнул рукой, отметая возражения Ялада. — Да, да, понимаю, отсутствием и молчанием она передает нам что-то весьма глубокое. Святая истина. Но полно, Ялад, многие ли способны овладеть подобным уровнем тонкости? Процветет культ, придумавший простые правила. Хватит одной-двух фраз. Интересно будет поглядеть, какую веру создадут сторонники Отца Света — но какой бы ни была она, простой или сложной, я уверен: Мать Тьма даст весьма смутный ответ.

Сендалат случайно посмотрела в сторону кухни и заметила в двери Айвиса. Он явно слышал слова хирурга, но она не поняла выражения лица. Тут прозвенел колокол.

Прок со вздохом встал. — Стул, чтобы сидеть, стол, чтобы опереть руки — чего еще нужно мужчине? Ялад, не пойдете ли со мной сражаться с псами голода?

Страж ворот поднялся и поглядел на Сендалат. — Миледи?

Она позволила ему подать руку, но тут же отпустила, встав на ноги. Взглянула в глаза Айвису и улыбнулась.

Он слегка поклонился.

Все пошли в обеденный зал. Хотя бы этим вечером Айвис будет с ними.

Долгая погоня за солдатами — мучителями Джиньи не задалась с самого начала. Зимой весь мир сохнет от голода. Но, как понял Вренек, даже ушедшие не уходят насовсем.

Покоящаяся на его лбу теплая ладонь казалась очень далекой от места, в котором он ощутил себя. И в этом месте он был не один. Некто сидел рядом, не настолько близко, чтобы протянуть руку и коснуться… а значит, ладонь на лбу Вренека не принадлежала незнакомцу. Однако фигура разговаривала с ним: иногда на незнакомом языке, иногда женским голосом, а по временам мужским. Если же незнакомец говорил на понятном наречии, слова были смущающими — будто Вренек оказался лишь свидетелем и слова вовсе не предназначались ему.

Ладонь на лбу была совсем иной, потому что ощущалась настоящей. Но очень далекой. Между ними лежала тьма, тьма клубящаяся подобно мутной от пепла воде, и вода была леденяще-холодной. Ему не хотелось плыть, направляясь в сторону тепла, хотя нежелание казалось ошибочным.

— К тому же, — мужским голосом бормотал чужак, что был рядом, — желание само по себе жестокий родитель, а дитя приучено к бессилию.

Что ж, даже здесь было утешение, в компании болтливого незнакомца, пусть он говорил не с ним.

— Мужчины, — продолжал чужак, — страдают от многих вещей. Иным они дают голос, но слишком часто это превращается в жалобную молитву, лишающую интереса всех, кто слышит. Но другие страдают молча, крепко зажимая рот ладонью. Рука может заглушить или задушить, или всё сразу; не докажешь, чего же ты желал. Однако идея выбора не важна. Страдания умирают неохотно, и если убийство — желание, то сила — предатель.

Вренек кивнул, думая, что понимает. Это и означает быть мужчиной, потому тайные страдания так сильны.

Чужак будто услышал его мысли, ибо сказал: — Сокрытое глубоко внутри, страдание жиреет на сладких и смертельно опасных кусочках воображения, и растет счет мясника. Список страхов и ужасов.

Но рука на лбу Вренека казалась сухой, никакой крови. Да, пусть неведомый спутник приятен, не пора ли совершить обратное путешествие? Окрашенный бледным зимним солнцем мир, понял он, не сулит совсем ничего.

Друг заговорил снова, теперь женским голосом: — Если мир был родителем всем, его населяющим, любовь умерла слишком давно, после слишком многих актов взаимной жестокости. Горящие леса. Умирающие деревья. Дети, попавшие в пламя. Землетрясения и камнепады, дома, рушащиеся и убивающие жильцов. Прекрасные дети, умирающие без видимых причин. Да, у нас много причин ненавидеть мир, а у мира — ненавидеть нас. Это длится и длится, а мы не прекращаем быть жестокими.

Мы хвалимся, будто выигрываем. Пока не проиграемся в очередной раз. Так происходит подъем и гибель, то, что прежде было сильным, оканчивается в пламени и руинах, сорняки пробивают растрескавшиеся мостовые. Так гордые старухи умирают в грязи или сгорают, подобно соломенным куклам. Всё растет и падает, как движется при дыхании твоя грудная клетка. Но, милое дитя, ты еще дышишь. Счесть ли это победой?

«Там были могилы и крипты. Я ходил между курганов. Было холодно, так холодно. Камни и небо. Я нашел яму и спрятался. Как мертвец. Пока не стало теплее.

Да, так и сказал друг. Мужчины злобствуют, потому что страдают внутри. Джинья, а их найду и убью. Им не скрыться, ведь содеянное ясно написано на лицах».

— Жизнь ребенка находит силу, — сказал друг, опять мужским голосом, — в потенциале. Потенциал упорен. Он не знает, что такое сдаваться… но однажды узнаёт, и с этим знанием чахнет и умирает дитя. Ты, Вренек, не понимаешь смысла капитуляции. Вот что тянет нас к тебе. У тебя воля тонких ростков, что пробивают трещины камня и раздвигают плиты мостовых. Победа далека, но неизбежна. Некоторым образом дитя ближе всего к природе, тогда как взрослые давно отреклись от цены дерзаний и должны жить день за днем, общаясь на проработанном языке капитуляции.

«Кто вы?» спросил Вренек.

— Умирающие боги.

«Почему вы умираете?»

— Чтобы освободить дорогу детям.

«Но вы нужны им!»

— Они думают иначе. Уроки, Вренек, нелегко усваивать. Мы видим будущее, полное крови. Но ты, дитя… мы притянулись к тебе. Даже пред смертью ты ярко сияешь. Теперь мы уходим. Не проси благословения. Оно станет проклятием. Природа — вечное дитя. И теперь мы, вечные дети мира, познали смысл капитуляции. Увы, пришло время уходить.

Какая-то часть воспоминаний вернулась к Вренеку, и тут же друзья пропали.

Он ощутил, что его поднимают из могилы. Он был невесом на руках, почти плыл, рваная одежда задубела от мороза. Казалось, над ним разговаривают два голоса. Только два. Потом был запах дровяного дыма и, кажется, тепло, и его закутали в меха. Под спиной была толстая крашеная шкура, а под ней горячие камни из очага. Но самой теплой оставалась рука на лбу, такая невозможно далекая.

«Умирающие боги, я скучаю по вам».

Мир за пределами фермы и городка Абара Делак оказался больше, нежели он воображал. Он просто тянулся и тянулся, словно кто-то повторял и повторял слова творения. Деревья, холмы, скалы, река, канава, деревья, деревья, тропа и дорога, канава, холмы, леса, ручьи, леса… Небо, небо и небо и небо… и чем дальше тянулся мир, тем холоднее становился, будто разучился любить себя, а творец мира заскучал от этой штуки, от снова-снова-снова. «Леса и небеса и деревья и поляна и могилы и яма вон там, да, просто прыгни вниз, тебе туда. Видишь, какая маленькая? Совершенство».

— Некоторые не просыпаются, — сказал голос, настоящий голос.

— Этот очнется, — ответил второй, ближе, тот, кому принадлежала рука на лбу. — Ты всегда недооценивал силу Тисте.

— Возможно, ты прав.

— Он юн, но не слишком. Крепкий мальчишка, скажу я. Видишь следы ожогов и шрамы от кнута? А вот это, спорить готов, след от меча. Такой удар должен был убить. Трудно было бы сказать, что ребенок ничего не знает о выживании.

— Что ты сделаешь?

— Ближе всего крепость Драконсов.

— А, понимаю. Но ведь лорда Драконуса нет в резиденции?

— Возможно, Азатенай, ты прав.

— Мать Тьма еще держит его при себе.

— Может быть.

— Что же еще?

Ответ последовал после некоторой запинки. — Он отошел от дел. Решил остаться в темноте, невидимый и не видящий. Сознательно отстранившись от всех событий, он желает быть забытым. — Раздался вздох. — Увы, безнадежно. События вытащат его наружу, и очень скоро.

— Как и тебя привлекут назад. В Харкенас.

— А ты будешь со мной?

— В Цитадели? Вряд ли. Стены и камень над головой мне неприятны. Нет, буду попросту дожидаться тебя неподалеку.

Рука соскользнула, и Вренек ощутил внезапную пропажу, словно укол боли. Одновременно слыша тихий смех. — Великий Каменщик боится стен и каменных потолков.

Опять протекло несколько мгновений тишины. — Каждый монумент, поднимаемый мною из земли, есть тюрьма. Построенный, он заключает. Сама его форма изгоняет пустоту. Хитрит, обманывая время.

— При должном уходе такой памятник может пережить эпохи, Каладан.

— Даже если смысл исчезает. Храни камень или бронзу, да, береги его девственность. Но, интересно мне, кто станет хранить правду о нем? Иногда я думаю, лучше было бы погрузить мои работы в трясину, пусть обитают во мраке и грязи.

— Совершенно новый тип памятника, — сказал тот, что был ближе, снова кладя ладонь на лоб Вренека. — И новый смысл.

— Замысел, Первый Сын, не оставляет отзвуков. Те, что придут потом поглазеть на мое искусство, смогут лишь гадать, что было у меня на уме, даже углядев каждый след резца и верно оценив точность руки. Разумеется, они устроят пир на крошках, провозгласят свои догадки неоспоримой истиной.

Рука снова соскользнула со лба, Вренек услышал, что мужчина рядом встает. Голос его зазвучал, словно отражался от свода пещеры или уступа на горном склоне. — Твое беспокойство не чуждо мне, Каладан Бруд. Я слышал, как бранится поэт Галлан, будучи в подпитии. Но в моей жизни искусство присутствует мало. Разум ходит простыми путями, а цели мои еще проще.

Названный Каладаном Брудом, мужчина с необычайно тяжелым голосом, издал нечто вроде смешка. — И твое фехтование не ведает тонкостей, Рейк? Твои дворцовые интриги? Нет, ты меня не убедил.

— Вопрос достаточно прост, — возразил Рейк. — Урусандер и его легион покинут Нерет Сорр незадолго до окончания зимней осады. Пойдут на Харкенас, намереваясь посадить Урусандера на престол с матерью Тьмой.

— И что в таком сценарии так тебя возмущает, Первый Сын? Скажи, если не против: что ставит простого солдата так далеко от благородного воина? Каким именно образом вы меряете достоинство?

— Спроси простого солдата, Каладан, и получишь прямой ответ. Деньги и земли, положение и престиж. Свободы и привилегии, известная помпа. Они проклинают врагов за то, чего домогаются себе. Но эти аргументы, друг, скромно замалчиваются, вместо них нагло вопиет железо. Жалкий язык, жалкий спор; взаимная глупость ставит границы взаимодействия.

— Но ты обязан выйти им навстречу, завести разговор копий и мечей.

Первый Сын (Вренек знал этот титул, часто слышал от леди Нерис, и произносила она его с почтением) не торопился с ответом. Голос стал холодным. — Претензии знати не лучше, Каладан. Они считают, что насест и так переполнен. Меня окружают капризные детишки, и мне они не нравятся… В этом ли моя единственная задача? Моя служба Матери? Стоять между двумя самолюбивыми недорослями? Нет. Если пойду на Урусандера, нужны причины получше.

— И таковые имеются?

— Я ненавижу наглость.

— Чью?

— Гм… всех. Но прежде всего Урусандера — или Хунна Раала, хотя сомневаюсь, что между ними есть разница.

— И ты узнал намерения Матери Тьмы?

Первый Сын горько засмеялся. — У нее был консорт. Разве не очевидно? Но потом твоя соплеменница, Азатеная, бросила пылающую головню в стог сена. Андии и теперь Лиосан — мы народ разделившийся, и не могу не думать, что это ваш азатенайский план — видеть нас ослабленными. Только понять не могу — зачем?

— Гляди на Драконуса, чтобы найти ответ.

— Драконус? Почему на него?

— Он принес Тьму Тисте.

— Терондай на полу Цитадели? Нет. Азатеная по имени Т'рисс уже успела натворить бед до него.

— Врата, которые, полагаю, можно назвать именем Куральд Галайна, есть новое наложение контроля, — сказал Каладан, — на силу вечно действующую, существующую в оппозиции Хаосу.

— Хаосу? Не Свету?

— Свет, если ты дашь себе время подумать, лишь оправдание Хаоса. В его чистоте он находит порядок, субстанцию и цвет. Так Хаос ищет, на свой манер, собственного уничтожения.

— Не понимаю, Каладан. Ты говоришь о природных силах, будто они обладают волей.

— Нет, лишь склонностями. Назови любую силу и, подумав, поймешь, что она не может существовать сама по себе. Другие силы действуют на нее, чего-то требуя и даже изменяя грани ее сути. Таков диалог Творения. Но даже видимое противостояние двух сил есть на самом деле множество взаимодействий, разговоров. Возможно, диалог — неверное слово. Скорее это сумятица, какофония. Любая сила желает наложить свой ритм на все творение, результат может казаться беспорядочным… но уверяю тебя, Первый Сын, их хор создает музыку. Для тех, кто умеет и желает слышать.

— Каладан, вернемся к обсуждению Драконуса и Т'рисс.

— Дар любимой… нет, слишком много даров, слишком щедрых. Благословив любимую женщину владеть силами Элементной Тьмы, Драконус привел творение к недопустимому дисбалансу. Мир, Первый Сын — любой мир — может сдержать лишь необходимые силы, и равновесие их хрупко. Азатеная, которую ты знаешь как Т'рисс, не имела выбора — хотя такими смелыми действиями она не выказала тонкости, свойственной нашему роду. Похоже, Витр некоторым образом повредил ее.

— Я найду ее, Каладан, чтобы понять больше.

— Она и сама может вернуться. Но сейчас не похоже, чтобы ты мог отыскать следы. Она ходит незримыми путями. Нужно понять, Первый Сын: Азатенаи умеют искусно скрываться.

— Значит, намекаешь ты, вина на Драконусе.

— Он виновен в мягкосердечии… но разве стоит стыдить за такое чувство? Накануне войны сочувствие падает первой жертвой, зарезанное, словно дитя на пороге.

— Лорд Драконус мой друг.

— Не изменяй дружбе.

— Но… держась у ее юбки, он меня разочаровывает.

— Ты ставишь ожидания выше сочувствия, способностью к коему так гордишься. Дитя снова истекает кровью.

— Очень хорошо. Я не буду торопиться осуждать Драконуса.

— Только, боюсь, в войне ты останешься один.

— Сама мысль, — сказал Первый Сын, — о торжестве знати горька для меня не менее, чем мысль о возвышении Урусандера. Я хотел бы увидеть посрамление обеих сторон.

— Возвышение — довольно забавное слово.

— Почему?

— Мать Тьма… Отец Свет. Это не пустые титулы, и если ты счел стоящие за ними силы иллюзией, то ты глуп.

Вренек услышал вздох и не сразу понял, что исходит он от него. Он вернулся в теплое место. Пересек ледяную реку беспамятства. И открыл глаза.

Высокий воитель стоял над ним, глядя спокойными глазами. Неподалеку сидел на горелом пне здоровяк с серебристой меховой шубой на плечах, звероподобное лицо заставило Вренека вздрогнуть.

— Холод пробрался в самые твои кости, — сказал Вренеку Первый Сын. — Но ты вернулся, и это хорошо.

Вренек сверкнул глазами на Каладана Бруда. — Первый Сын, почему ты не убиваешь его?

— Ради какого резона должен я сделать это, даже если бы мог? — удивился Первый Сын.

— Он назвал тебя глупцом.

Первый Сын улыбнулся. — Лишь напомнил о риске, хотя и неосторожными словами. Ну что ж, мы нашли тебя в могиле и вот ты воскрес. Да, эта зима была к тебе сурова — давно ел в последний раз?

Вренек молчал, не в силах вспомнить.

— Приготовлю какую-нибудь похлебку, — потянулся Каладан Бруд за мешком. — Если ты сделаешь это дитя своей совестью, пусть познает блага сытого желудка.

Первый Сын хмыкнул: — Совестью, Каладан? Он уже понуждает меня к отмщению.

— Прослушав наш разговор, да уж.

— Сомневаюсь, что он много понял.

Азатенай пожал плечами, выуживая что-то в мешке.

— Почему, — настаивал Аномандер, — я должен делать найденыша своей совестью?

— Ну, чтобы он в тебе пробудилась, Первый Сын. Он так импульсивно кровожаден.

Лорд Аномандер поглядел на Вренека. — Ты сирота из отрицателей, да? — спросил он.

Вренек покачал головой. — Я был конюшим в Доме Друкорлат. Но ее убили и весь дом спалили. Они хотели убить меня и Джинью, но мы выжили, только она повредилась внутри. Я запомнил имена. Я их убью. Тех, что навредили Джинье. У меня копье.

— Да, — помрачнел Первый Сын, — мы его нашли. Древко кажется прочным, похоже, ты заботился о нем. Но наконечник мог бы быть и потяжелее. Запомнил имена, говоришь? Что еще помнишь об убийцах?

— Легионеры, сир. Они были пьяными, но исполняли приказы, это точно. С ними был сержант. Думали, я умер, но я не умер. Хотели спалить нас в доме, но я вылез и вытащил Джинью.

— Значит, леди Нерис мертва.

Вренек кивнул. — Но Орфанталя уже отослали, и Сендалат. Нас осталось всего трое, но я не был в доме, сарай сгорел и я ей не был нужен.

Лорд Аномандер продолжал в него всматриваться. — А Сендалат… если правильно помню, она сейчас заложница Дома Драконс.

Вренек не знал, верно ли это, но кивнул. — И туда вы меня увезете, да?

— Умеет тихо слушать, — сказал Каладан, ставя на угли видавший виды горшок.

— Как положено правильным мужчинам, — ответил Вренек. — Только малыши громко вопят, и их порют за это. И поделом.

Собеседники не ответили.

Через некоторое время Вренек сел, а Каладан Бруд подал ему миску похлебки. Вренек взял ее обеими руками, чувствуя, как тепло просачивается в пальцы. Он даже приветствовал болезненное ощущение.

Лорд Аномандер заговорил: — Тебе будет приятно узнать, что Орфанталь в безопасности. В Цитадели.

Вренек поднял голову и снова нахмурился на парящую похлебку в миске. — Она сказала, я его оскорбил. Что нам надо прекратить дружить.

— Сендалат?

— Нет. Леди Нерис.

— Любившая орудовать палкой.

— Я и Джинья должны были знать свое место.

— Не лучше ли будет, — предложил лорд, — не отвозить тебя в крепость Драконуса? Помню Сендалат, когда она жила в Цитадели. Была умна и казалась вполне доброй… но время меняет всех.

— Ей нравилось, когда Орфанталь с кем-то играл, но это было неправильно. Леди Нерис объяснила. — Вренек выпил похлебку через край. Никогда он не ел ничего вкуснее. — Не смогу долго оставаться в крепости Драконуса, даже если Сендалат меня ждет. Нужно убить злодеев.

— Да, — вздохнул Каладан, — твоя совесть оказалась весьма жестокой.

— Ешь помедленнее, — посоветовал лорд Аномандер. — Скажи свое имя.

— Вренек.

— Братья или сестры есть?

— Нет.

— Родители?

— Только ма. Мужчина, что меня сделал, ушел с армией. Он еще делал подковы и всякие штуки, а погиб от удара копытом. Не помню его, но ма говорила, я буду большим как он. Она видела по костям.

— Ты к ней не вернешься?

— Только когда убью тех, что навредили Джинье. Тогда вернусь. Найду Джинью в деревне и мы поженимся. Она говорил, что не может иметь детей, уже нет, после того что они сделали, но это неважно, и неважно, что ма ее не любит после того как над ней надругались и всё такое. Я возьму Джинью и буду вечно беречь.

Лорд Аномандер уже не смотрел на Вренека. Он глядел на Каладана Бруда. — Итак, я вознесу знамя ради заслуженного будущего, Азатенай, и ради выскобленной домертва совести. Если не во имя любви, то… какая причина подобает?

— Драконус встанет с тобой, Первый Сын, под таким знаменем. И тогда пусть пропадут аристократы.

Лорд Аномандер отвернулся, словно изучая голые деревья и горелые стволы вокруг поляны. — Значит, Каладан, мы пережили век стыда? Мне нечем уязвить знатных друзей?

— Сила стыда уменьшилась. Стыд, друг мой, стал призраком, летающим над каждым городом, каждым поселком. Более разреженный, чем дым, он лишь слегка раздражает горло.

— Я превращу его в лесной пожар.

— В таком пламени, Первый Сын, хорошенько береги свое знамя.

— Вренек.

— Милорд?

— Когда придет время… отмщения. Найди меня.

— Помощь не нужна. Они ударили меня мечом, но я не умер. Пусть попробуют еще, и я не умру. Меня держит в живых обет. Становясь мужчиной, ты понимаешь: нужно выполнить что обещал. Оттого ты и мужчина.

— Увы, мужчин в мире много меньше, чем ты можешь думать.

— Но я один из них.

— Верю, — ответил Аномандер. — Но пойми мое предложение, прежде чем отвергать. Ты можешь найти насильников и убийц, когда они станут в когорту Урусандера. Между тобой и ними очутится целая тысяча солдат. Я расчищу тебе дорогу, Вренек.

Вренек уставился на Первого Сына. — Но, милорд, я сделаю это ночью, когда все спят.

Каладан Бруд кашлянул смехом и плюнул в огонь. — Тот, кто тщательно обдумывает пути исполнения обета — умен.

— Не хочу, Вренек, чтобы ты рисковал. Найди меня в любом случае и обсудим подходящую тактику.

— У вас нет времени на меня, милорд.

— Ты гражданин Куральд Галайна. Разумеется, время для тебя найдется.

Вренек не понял, он даже не знал смысла слова «гражданин». Миска опустела. Он положил ее и натянул меха.

— Почти стемнело, — сказал лорд Аномандер. — Спи, Вренек. Завтра мы отвезем тебя в Дом Драконс.

— Я снова увижу свой посул Драконусу, — сказал Каладан Бруд.

— Как это?

— О, ничего важного, Первый Сын.

Воспоминание старое, но такого сорта, что не уходит никогда и кажется слишком близким, если учесть долготу прошедших лет. Колонна из целых семей, их скот, телеги, доверху набитые всем, что может пригодиться для вспашки земли и строительства домов. Айвис был молодым: еще один из покрывшихся пылью юношей, у которых энергии больше, нежели разума. Они путешествовали на север, за лес, и горизонт виделся очень отдаленным; Айвис помнил свое изумление, ведь мир раскрылся, будто свиток.

Они миновали древние могильники и дороги, превращенные дикими стадами в грязные канавы. Там виднелись стены и линии камней, но не вдоль дороги, а сходящиеся к вершинам южных холмов. На некоторых курганах торчали мертвые деревца, большей частью повалившиеся после зимних резких ветров. На стволах не было корней, их обрубили на известном уровне и вонзили в груды камней. Эта загадка казалась Айвису куда очаровательнее любой возможной истины, ведь стоит задать пару вопросов взрослым, особенно охотникам, и услышишь про ловушки, силки, места забоя. Ему же нравились более возвышенные объяснения странностям, находимым на великой равнине.

Боги стояли, высокие, руками они могли задеть небеса. По ночам их очи сверкали сквозь тьму холодным светом. Глядя вниз, они передавали послание: мы далеко, и расстояние рождает равнодушие. И все же в те давние времена боги были не такими отстраненными. Да, он сиживал с их смертными детьми, делясь теплом костров. То была эпоха, говорил себе Айвис, когда боги еще не покинули мир, когда смертные еще не разбили им сердца.

Линии валунов, пирамидки на холмах, огромные колеса — все это осталось после ухода богов. Отчаявшиеся смертные вперяются в небо, видя лишь угасающие огни потерь.

Уму ребенка нравилось думать, что оставленные позади и брошенные найдут новый язык, напишут на равнине каменные письмена с призывом к богам. В самом начале подобное дерзновение не сулит безнадежности. Звезды далеки, но не так далеко, чтобы не видеть мир внизу.

Светлым, безоблачным был день, когда Джеларканы атаковали колонну. Отцы семейств пересекли незримую границу… хотя, понял потом Айвис, Тисте едва ли совершили это по неведению. Иногда народ охватывает некая наглость. Она нарастает, эта наглость, усложняется, делаясь до странности непроницаемой для чувств более слабых: добродетелей честности и вежливости. Наглость говорит языком лжи, а если разоблачена, переходит к резне.

Однако наглецам свойственно неверное понимание. Если в первые дни Джеларканы казались смущенными идеей собственности; если они не вполне понимали, что требуется экспедициям Тисте и какие претензии будут выдвинуты впоследствии — это не было проявлением слабости. Задним числом Айвис убедился, что Джеларканы оказались способными учениками и быстро ухватили навязанный новый язык, все эти форты и заставы, лесоповалы и истребление зверей.

Раздались крики по сторонам колонны, потом вопли, и Айвис побежал к фургону, где сидели мать и бабка, сжимая младших кузин в объятиях. До сих пор руки старших надежно защищали детей от жестокостей мира… но теперь пораженный Айвис видел — ужасное существо прыгнуло в скучившуюся семью, заставив закачаться фургон, и еще одно сомкнуло огромные зубы на голове вола, вытащив мычащую скотину из ярма.

Кровь вырвалась из родичей Айвиса — будто алые простыни развились в воздухе. Огромный волк-Солтейкен порвал всех. Потом вылез наружу, рыча и отскакивая от копья — Айвис не заметил, кто из охотников его швырнул, он уже бежал к передвижному «дому», который стал всего лишь грудой порванных тел.

В ужасе он залез под днище фургона. Сверху, изо всех щелей, кровь родичей лилась дождем, укрыв его.

Воспоминания о дальнейшем были путаными, слишком рваными, чтобы собрать. Охотничья партия Джеларканов оказалась военным отрядом. Они легко могли истребить всю колонну. Но ударили лишь раз и отступили. Хотели донести послание на самом понятном языке. Лишь много лет спустя, когда война разгорелась по-настоящему, Джеларканы осознали: предупреждения не срабатывают. Наглецы называют их позором. И отвечают праведным гневом. Вот топливо мести и кары, вот родовые крики войн, и Тисте поступили вполне предсказуемо и, понимал ныне Айвис, совершенно подло.

«В разуме смерть играет с мертвецами, готовясь породить новую смерть. Чем крепче хватка смерти, тем тупее разум. Удивительно, почему история кажется мне лишь списком наглых глупостей?»

Как часто, спрашивал он себя, добродетель меняла мир? Сколь редкими и нестойкими были эти яркие мгновения? «Но давно ли любовь склоняется перед доводами рассудка? Не питается ли месть мыслями о любимых, о потерянных?»

Джеларканы проиграли войну. Потеряли земли. Правота была продемонстрирована кровью битв. Правосудие восторжествовало, делая триумф и справедливость ложью.

Так проявилось равнодушие богов, а язык строителей каменных лабиринтов был слишком прост, чтобы разрешить сложности мира. Кроме гибели семьи, из того дня он вынес понимание тщетности старых путей. Нет сомнений, те валуны еще лежат, став монументами неудач. Тисте присвоили земли, вскоре дикие стада пропали, но почва оказалась слишком тощей для посевов и слишком холодной для выпаса. Победители постепенно бросили завоеванное, вернувшись на юг.

Слуги убрали последние тарелки и блюда, принося кувшины с душистым подогретым вином. Айвис почти не беседовал за ужином, отбивая все знаки внимания. Не в силах концентрироваться на беседах, он утерял нити и почти впал в забытье, отдавшись лени. В иные ночи слова не стоят усилий.

Впрочем, Сендалат он отлично видел. Она сидела справа. Бесчестие соблазнительно. Беспокойство и понимание запретов лишь сделала желание более острым. Он знал, что ничего не сделает, не нарушит обычай. «Кроме убийства дочерей господина». Мысль пробудила его, заставив отбросить расслабленность своей прямотой и честностью.

Ялад болтал: — … потому что впереди, похоже, холодная неделя. Внешняя стена будет ледяной, они долго не выдержат и вынуждены будут подойти ближе к середине дома.

Айвис удивил всех, наконец подав голос. — Ты о чем, страж ворот?

— А? Да. Я предлагаю, сир, закрыть внешние проходы, сузив возможности для отступления.

— И почему это должно быть хорошей идеей?

Брови Ялада сдвинулись. — Для лучшей поимки, сир.

— Может, они дети, — сказал Айвис, — но и ведьмы. Какими цепями надеетесь вы их удерживать?

Лекарь Прок кашлянул. — Фелт, травница из леса, не смогла долго оставаться у меня. Сила двух мерзавок оказалась слишком враждебной. Пропитала весь дом. Сейчас колдовства в избытке, управлять им можно не более, чем сменой времен года. — Он наклонил кружку, как бы салютуя Айвису. — Командир прав. Мы не сможем их удержать, придется немедленно казнить, чего командир не дозволит.

Отпрянувший Ялад поднял руки. — Ладно. Просто задумка.

— Ситуация поистине напряженная, — попытался смягчить беседу Прок. — Иногда в своем кабинете я слышу сдавленный вздох и понимаю, что смотрю на ту или другую стену. Полагаю, я нашел потайную дверь, так что обезопасил это место. Однако магия… да, трудно чувствовать себя в полной безопасности.

Айвис подозвал служанку. — Разожги камин еще раз, ладно?

Сендалат была обеспокоена такой дискуссией, касавшейся ведовства и убийств, но и ощутила облегчение, видя Айвиса оживившимся и готовым поддерживать разговор. Прежде он казался отдаленным и отстраненным, равнодушным к их компании.

В доме теперь обитают призраки, как и во дворе и дальше, на поле битвы. Воздух беспокоен, и это не связано с холодными сквозняками, с ветрами зимы, что пробираются сквозь трещины и неплотно закрывающиеся двери.

Слева от нее Сорка набивала трубку. Ржавый лист в смеси с чем-то еще, может, шалфеем, давал запах жгучий, но вполне приятный.

Сендалат видела, как хирург впился взглядом в женщину. — Милая Сорка, — сказал он, — многие мои коллеги полагают ржавый лист опасной привычкой.

Некоторое время казалось, что Сорка не сочла его замечание достойным ответа; но затем она пошевелилась и протянула руку к кружке. — Лекарь Прок, — голос был таким тихим, что мужчине пришлось склониться над столом, чтобы слышать, — судьба летописцев — завершать день с почернелым языком.

Прок чуть наклонил голову к плечу и лениво улыбнулся. — Часто бывает, верно.

— Чернила вредны?

— Выпейте бутыль и наверняка умрете.

— Вот-вот.

Все ждали продолжения. Наконец улыбка Прока стала шире. Он откинулся на спинку стула. — Давайте вообразим, если изволите, будущее, в коем можно исцелять всё что угодно. Точнее, почти всё, ведь, как заметила леди Сендалат, смерть остается голодной и никто не помешает ей кормиться, разве что оттянуть сроки. Что ж, при таком изобилии лечебных благ нельзя ли ожидать, что общество станет спокойнее и веселее? — Он указал кружкой на Сорку. — Она так не думает.

— Не слышал такого мнения от нашего хрониста, — заметил Ялад.

— Неужели? Тогда позвольте объяснить. Разве мы не обязаны жить в постоянном страхе… и я не говорю о нынешних конкретных обстоятельствах? Разве не обязаны опасаться всего, чего можем коснуться или съесть? Или, в случае Сорки, чернил, необходимых в ее ремесле? Мне интересно, сколь сильно спокойствие духа помогает здоровью и благополучию. Душа, примирившаяся с собой, наверняка здоровее той, что истерзана беспокойством и страхом. А хорошо ли тем, что привыкли судить окружающих? Какие дурные гуморы вырабатываются внутри от злых сравнений и гордости своей моральной правотой? Какие яды свойственны самовлюбленности?

— Возможно, — вдохновился Ялад, — когда волшебство избавит нас от нужды в богах с их грехами и судилищами, мы повернемся к мирским истинам… или тому, что кажется истиной — к благам здоровья и процветания, привязав к ним идеи справедливости, позора и праведной кары. Ну разве такой способ мысли не проще прежнего?

Прок уставился на Ялада с нескрываемым восторгом. — Страж ворот, аплодирую вам. В конце концов, разум бога и поводы для суда и наказания по самой своей природе превосходят наше понимание… но ведь в столь порочном мире, каков наш, это даже утешает, на извращенный манер. А вот в вашем мире без богов нам придется судить друг друга, причем по суровым законам. Мечите же осуждения! И если Сорка не склонится перед обоснованным недовольством, что ж, провозглашайте проклятия, сотрите ее с рук мокрой ветошью!

— В таком мире, предвижу я, — пробормотал Ялад, — исцеление не дадут тем, кого считают недостойными.

Глаза Прока вдруг вспыхнули. — Именно! Будущее, друг мой, не сулит жалости к больным, нечистым, калечным и просто особенным. Можно судить общество по его порокам, но надежнее будет судить по отношению к покорным и непокорным. — Хирург наполнил кружку. — Будьте свидетелями моего обета. Клянусь всеми силами, что дарует Денал, всеми навыками и умениями, мне доступными, что буду лечить без суждений. До смертного дня.

— Благослови вас, — сказала Сорка из-за облака дыма.

Кивнув в знак признательности, Прок продолжал: — На поле битвы хирург не смотрит на принадлежность страдающего солдата. Фактически это предмет гордости моего сословия: отвергать мир политики и его амбиции, пытаться вылечить всех, кого возможно, а когда не удается — скорбеть по жертвам урожайной победы. Мало кто согласится принять лекарский взгляд на мировую историю, в которой любая глава содержит одинаковые литании сломанным телам и напрасным триумфам. — Он пренебрежительно махнул рукой. — Но история ничему не учит. А если я решаюсь поглядеть вперед, на то, что будет — как же, вижу будущее, полное яда, день, когда общество поставит ценность здоровья выше ценности жизни.

Сендалат вздрогнула. — Полно, лекарь, такого никогда не случится.

— Жестокие суждения: бедные заслуживают худшего, они слабы духом, а значит, страдают по делам. К тому же кто захочет умножения лишнего народа, от бедности впадающего в бесконтрольное размножение? Что до отщепенцев, нагло упорствующих в приобщении к стаду, пусть мучаются от последствий своих проступков!

— Если нас ожидает подобное, — сказала Сендалат, — я предпочту бежать от такого разврата. То, что вы описываете — ужасно.

— Да, именно. Я довольствуюсь содержанием, едва покрывающим простые нужды, и боюсь времен, когда служить станут лишь за солидную груду монет.

— Прок, — вмешался Айвис, — вы знаете историю Владыки Ненависти?

Хирург только улыбнулся. — Командир, прошу, расскажите. Можно ли не удивляться этому титулу?

— Я слышал от самого лорда Драконуса, — начал Айвис. — Он рассказал, когда мы были в военном походе. Был один Джагут по имени Готос. Проклятый сверхъестественной разумностью и беспокойным нравом, глаза слишком зоркие, ум слишком цепкий. В этом, Прок, он мог походить на вас.

Хирург улыбнулся и приветственно поднял кружку.

Айвис посмотрел на Прока с некоторым недовольством. И продолжил. — Готос начал некое рассуждение и понял, что не способен остановиться. Спускался глубже и глубже. Искал ли он истину? Желал ли чего-то иного? Дара надежды или даже искупления? Мечтал открыть в самом конце мир, разворачивающийся природной красотой, словно роза?

— И что это за рассуждение? — спросила Сендалат.

Айвис кивнул: — Чуть погодите, миледи. Давайте обсудим дела более простые, своего рода контраргумент. Поговорим о равновесии. Рассуждая, не следует ли соблюдать меру, хотя бы ради облегчения души? Отличать доброе от злого, славное от подлого? Хотя бы ради уравнения чаш весов?

Прок мрачно сказал: — Весы, Айвис, не уравновешиваются.

— Готос согласился бы с вами, лекарь. Цивилизация есть война против несправедливости. Иногда она может оступаться и даже замирать в изнеможении, но тем не менее стремится к известной цели, и это — говоря грубо — желание защищать беспомощных от тех, что готовы их пожирать. Законы рождают новые законы, изобилие правил. Комфорт и безопасность, жизнь в покое.

Прок крякнул, но Айвис воздел палец, останавливая его. И продолжил: — Сложность всё более усложняется, но все верят, будто цивилизации — природная сила, будто сама справедливость — природная сила. — Он помедлил и улыбнулся какому-то воспоминанию. — Милорд Драконус был весьма красноречив. Той ночью он спорил, будто защищая себя, и смотрел очень сурово. — Айвис покачал головой. — Однако на определенном этапе цивилизация забыла первичное свое назначение: защищать. Правила и законы искажены, начав подавлять достоинство, равенство и свободу, а затем даже первичные потребности в безопасности и покое. Выживание — нелегкое дело, но цивилизация должна была его облегчать. Это во многом удается, но какой ценой?

— Извините, командир, — вмешался Прок, — вы возвращаете нас к идее достоинства, верно?

— К чему «цивилизация», лекарь, если она не делает цивилизованными?

Прок хмыкнул. — Нет ничего более дикого, нежели дикая цивилизация. Ни один мужчина или женщина, племя или банда не натворят таких злодейств, какие цивилизация применяет к врагам и даже своему народу.

Айвис кивнул: — Готос опустился к надиру и нашел там эту истину. Как возможно, удивился он, что справедливость создала несправедливый мир? Как возможно, что любовь порождает такую ненависть? Он говорил о весах то же, что вы, Прок. Чаши не равны, даже несравнимы. Мы ищем доброты перед лицом жестокости, единственные наши доспехи — хрупкая надежда, но как часто среди цивилизованных или варваров надежде удавалось защитить слабых?

— Ямы завалены трупами, — пробормотал Прок, снова хватая давно опустевшую кружку. — Пленники преданы мечу, завоеванный город сожжен, а те, что еще живы, копают себе могилы. Обычное дело.

Айвис уставился на хирурга. — Были при разграблении Асетила на дальнем юге, да?

Прок не пожелал встречать его взгляда. — В тот день я ушел из легиона, командир.

Повисло долгое молчание, хотя Сендалат оно долгим не казалось — она наблюдала за Айвисом и Проком. Меж ними что-то проскочило. Заложница не слышала ранее названия Асетил и не знала о событиях, связанных с его завоеванием, но слова хирурга обдали ее холодом.

Айвис отодвинул кружку до странного задумчивым жестом. — Готос вошел в сердце города, где собрались совместно правившие им Джагуты. Среди них наверняка были великие умы, преданные идеалам цивилизации. Но вот Готос вошел на главную трибуну. Начал речь, а когда окончил, его встретило молчание. В тот день завершилась цивилизация Джагутов. Во дни последовавшие Готоса нарекли Владыкой Ненависти.

— Подходяще, — заметил Ялад.

Но Айвис помотал головой: — Ты явно не понимаешь, страж ворот. Ненавидели истину слов Готоса. Титул горький, но не содержащий презрения к нему самому. Лорд Драконус непреклонно настаивал: даже сам Готос не питал ненависти к цивилизации. Скорее это было признанием рока — неизбежности потери первоначального смысла.

— «Тюрьмой назови, Чтобы увидеть решетки», — процитировал Прок.

Сорка кашлянула и продолжила: — «Назови каждый прут, И клетка замкнется…»

— Во имя дружбы», — закончил Прок и взглянул Сорке в глаза.

— Цивилизации будут расти до самой смерти, — сказал Айвис. — Даже без цели, даже развращенные, будут расти. Из нарастающей сложности родится Хаос, но в Хаосе лежит семя саморазрушения. — Он задвигался, как будто впав в сомнения. — Так заключил лорд. И мы встали, чтобы пойти меж палаток и поглядеть на север, на небеса, освещенные кострами джеларканской орды.

Сендалат встала, дрожа. — Уже поздно, — сказала она извиняющимся тоном. — Боюсь, разум мой слишком устал, чтобы сражаться с нюансами вашей беседы.

Ялад вскочил, кланяясь ей. — Миледи, я сопровожу вас в покои и проверю охрану на посту.

— Спасибо, страж ворот.

Пока остальные откланивались ей, Сендалат уловила взгляд Айвиса, заметив лишь боль, которую он не смог скрыть. И ушла с Яладом, крайне раздосадованная. Сержант говорил что-то, она едва ли слышала хоть слово.

«Ты так ее любил? Да, безнадежно дело».

Она подумала об ожидающей постели и снах, что постарается отыскать ночью. «Заставлю тебя найти меня во сне, командир. И найду некоторое утешение».

Снаружи завывал ветер, будто придавленный камнем зверь.

Когда лес кончился, открывая неровные холмы и устья старых шахт, Вренек заметил на обочине двух воронов, клевавших труп третьего. Головы повернулись к пришельцам, один издал резкое карканье.

Каладан Бруд сделал жест. — Нас зовут на гнусное пиршество.

— Леса выгорели, отчего многие существа голодают, — ответил лорд Аномандер.

— Останемся на ночь в крепости Драконсов?

— Возможно. Я редко бывал гостем лорда, но находил дом вполне приятным… не считая трех дочерей. Бойся смотреть в их глаза, Каладан. Отыщи змею — встретишь прием более теплый.

Каладан Бруд оглянулся на Вренека. Тот тащился сзади, смертельно устав от пути длиной в половину дня. — Дети ищут себе подобных. Мудрый ли то выбор? — Он крикнул Вренеку: — Недалеко. Мы почти пришли.

— Помню, они держались наособицу, питая презрение даже к сводному брату Аратану. Так или иначе, я отдам Вренека под опеку Сендалат. Там Айвис, ему я доверил бы собственную жизнь.

— Никогда такого не видел, — сказал Вренек, едва они миновали воронов. — Ну, когда едят себе подобных.

— Как и я, — отозвался Азатенай. — Они скорее склонны тосковать, видя погибших сородичей. Есть что-то неприятное в здешнем воздухе, и чувство растет, пока мы приближаемся к крепости. Возможно, — добавил он Аномандеру, — наш путь проложен не слепым случаем.

Первый Сын пожал плечами. — Твои разговоры о магии кажутся мне словами о шторме, коего я не могу видеть и слышать. Твои загадки не преодолевают моего невежества. Ты с тем же успехом можешь говорить на ином языке.

— Но ты, Первый Сын, видел ее работу, когда я пришел к вам, к твоему брату положить камень очага. В тот день мы поклялись и связали наши души.

— Ах, я уж гадал, когда цепи станут тебя бередить, Азатенай.

— Не чувствую никакой скованности, уверяю тебя, Рейк. Но наше странствие в поисках Андариста… гм, я ощущаю, будто круг сужается. Но это лишь мое ощущение. Говоря как твоя тень, я заявляю, что мы далеко удалились от нужной дороги.

— Ты советуешь спешно вернуться в Харкенас.

— Если Харкенас обострит твое внимание к насущным нуждам королевства — да.

Лорд Аномандер остановился, поворачиваясь к Каладану. — Она отвернулась от меня, так называемого первенца. Сделала темноту стеной, неприступной крепостью. Где же фокус ее внимания? На детях? Явно нет. Простим, что она отдалась объятиям любовника — не мне им мешать. Но когда она велит мне окончить конфликт, отказывая в праве призвать к оружию — что должен воин делать с таким зданием? — Он решительно двинулся дальше. — Так что пока я служу лишь своим нуждам, подражая ей.

— А она замечает твой жест, Первый Сын?

— Интересно ли ей? — прорычал Аномандер. — Она, наверное, забыла самый смысл этого слова. Говорят, — прибавил он горько, — что эта темнота не ослепляет. Но меня она сделала слепей Кедаспелы.

— Говорят правду, — заметил Каладан. — Темнота не ослепляет. А Кедаспела, боюсь, плохое сравнение, ведь он ослепил себя сам. Во имя горя принес в жертву красоту. А вот ты, Аномандер, идешь во имя мщения. Если твоя жертва — не красота, то нечто иное. Так или иначе, вы сами наносите себе раны.

— Ты сам сказал, — бросил Аномандер, — что Кедаспела — плохое сравнение.

— Чего же ты хочешь от Матери Тьмы?

— Желает ли она быть нашей богиней. И, собственно, быть матерью — в моем случае эта роль давно вакантна. Продолжать список ожиданий? Забудем о поклонении — я слишком хорошо ее знаю. Боюсь, даже роль матери вызывает во мне борьбу, в конце концов, она не намного меня старше. Так о чем еще мне мыслить?

— О троне.

— Да. Трон. Обычный насест, на коем мы позолотой рисуем престиж и авторитет. С этого возвышенного места дождем польется вера и порядок. Урони его и порушится королевство. Кровавая баня, земля в огне. Тому, кто сядет на это кресло, нужно крепче сжимать подлокотники.

Они шли среди холмов, каменные осыпи побелели от инея. Вренек шагал следом, слушая и мало понимая. Небо над головой приобрело цвет оружейного клинка.

— Собери же для меня, — попросил Каладан Бруд, — принадлежности правильного правления.

— Хочешь поиграть?

— Окажи милость.

Лорд Аномандер вздохнул. — Добродетели не зависят от положения, Азатенай. Их не приобретешь, нося ушитые каменьями наряды. Правосудие не живет в рукояти скипетра, а дерево, гвозди и обивка трона дают лишь иллюзию комфорта. Помпезные ритуалы подавляют желание спорить, а душу куда труднее взволновать, нежели научить презрению и ядовитому скепсису.

— Ты завел длинную преамбулу. Готов услышать список, Первый Сын.

— Я лишь выражаю неудовольствие от самой идеи правления. Она ведет себя так, что легко стало смешать поклонение, подобающее богам, с честным желанием служить правителю, если он правит достойно. — Аномандер потряс головой. — Ладно. Живи так, будто веришь в добродетель народа, но правь без иллюзий относительно подданных или себя. Где стоит трон? На маковом поле, и самые смелые, яркие цветы клонятся к тебе, желая оглушить чувства и понимание. Их шепоты погрузят тебя в ядовитое облако, но ты должен напрячь взор и пронизать дымку. Если сможешь. Амбиции всегда просты по природе. Цель правителя — мудрость, но мудрость есть лишь кормушка для амбициозных, дай только шанс — тебя обгложут до костей, не успеешь долезть до престола. Вот из такого мусора нужно построить справедливое правление. Удивляться ли, что слишком многие проваливаются?

Каладан не сразу хмыкнул и отозвался: — Ты составил невозможные скрижали, и заветы твои не освоить ни одному из смертных.

— Думаешь, сам не знаю?

— Опиши же мне, если можешь, суть мудрости.

Аномандер нетерпеливо фыркнул. — Мудрость сдается.

— Перед чем?

— Перед сложностью.

— Зачем?

— Чтобы проглотить и пережевать на мелкие кусочки, и выплюнуть. Иначе понимание невозможно.

— Дерзкие речи, Первый Сын.

— Я не занимаю дерзких поз, не требую для себя власти. Под видом веры я теряюсь в сомнениях, если не впадаю в прямое неверие.

— Почему же?

— Власть не дает ни мудрости, ни правого авторитета, ни даже веры в эти ценности. Можно быть заботливым — но сколь многих можно поставить на колени? Первое действие сомнительно по природе, последнее… ну, скажем лишь, что повелевающий не скрывает истины.

— Ты тоскуешь по свободе.

— Если так, то я еще больший дурак, ибо свобода не добродетель сама по себе. Она дает лишь ложную веру, будто ты неприступен и независим. Даже звери не готовы нырнуть в эту лужу. Нет, если я чего и жажду, то ответственности. Конца интриг, лжи сказанной мысленно и лжи, сказанной окружающим. Конца бесконечных игр в безупречные дела, во внешнюю праведность, за которой таятся низменные желания. Жажду признаться в трусости, и пойми меня, Каладан: все мы трусы.

По непонятной Вренеку причине такой ответ расхолодил Каладана. Они шагали, уже не обмениваясь репликами. И, когда солнце бледным шаром повисло на юго-западе, а день начал уступать место сумеркам, они увидели Крепость Драконс.

Вренек всматривался в высокие стены и ворота, видел свежие земляные насыпи там и тут за бастионами. Здесь также было много воронов. В конце дня они взлетят с непонятных холмиков и сядут на лесные ветви.

Каладан Бруд сказал: — Лорд Аномандер, что ты будешь делать, если однажды обнаружишь себя в роли короля или даже бога?

— Если таковой день наступит, — отвечал Первый Сын, — я буду оплакивать мир.

Ворота раскрылись перед ними. Показался мужчина, пожилой и в мундире солдата; Вренек увидел на лице удивление и радость, когда Аномандер обнял его.

Проходя под аркой, заметил Вренек, Каладан замешкался, подняв глаза и читая непонятные письмена.

Через миг они были во дворе, он увидел Сендалат, а та бросилась к Вренеку с криком, будто мать к сыну.

Из узкого окна комнаты, которую когда-то называл своей Аратан, Зависть и Злоба смотрели на гостей.

— Там лорд Аномандер, — сказала Злоба.

Зависть кивнула. — Второго не знаю. У него манеры животного.

— Первый Сын нашел зверька.

— Однажды, — заявила Зависть, — я женю на себе Аномандера. Заставлю склониться.

Злоба фыркнула: — Если заставишь, то сломаешь.

— Да, — воскликнула Зависть, — сломаю.

— Что за уродливый мальчишка, — заметила Злоба, и ее затрясло.

Зависть всматривалась в происходящее внизу. — Он будет жить здесь. У Сендалат — наверное, он из Абары Делак.

— Не люблю его. От него глаза болят.

«Да. Он сияет, этот малыш». Тут Зависть задохнулась, а Злоба отскочила от окна.

В один миг сестры увидели внезапное расширение ауры ребенка, в ней множество фигур, спаявшихся и перетекающих одна в другую, и все они подняли взоры к башне.

«Боги! Он принес богов! Тысячу богов!

Они видят! Они знают нас!»

Нежеланные гости явились в Дом. Девицы спряталась в свои норы.

Придворный поэт Харкенаса удалился из палаты, и в повисшей тишине Райзу Херату казалось: Галлан унес с собой все возможные слова, все разумные мысли. Волшебство еще клубилось в комнате, тяжелое и закрученное, будто дым из жаровен. Кедорпул, сидевший на скамье у стены, прижался к вытертому гобелену и сомкнул глаза. Эндест Силанн, побледневший, хотя кожа его была эбеново-темной, сел на ступень помоста, сложив руки на коленях, глаза устремлены на них с неотрывным ожиданием.

Стоявший напротив двери, через которую вышел Галлан, лорд Сильхас всматривался в струйки магии, еще плывшие над плитами пола. Руки его были скрещены на груди, осунувшееся лицо лишено выражения.

— Двор Магов, — сказал, не открывая глаз, Кедпорпул. — Что ж, смелое дерзание.

Райз потер лицо, однако оно казалось онемевшим — словно он актер какого-то спектакля, истина скрыта за толстым слоем грима, а впереди необходимость брести через пьесу, полную лжи и написанную глупцом.

— Почему это еще здесь? — удивился Сильхас Руин.

— Перерезана струна, — чуть помешкав, ответил Силанн, щурясь на руки. — Он оставил ее блуждать, как потерянное дитя.

Сильхас обернулся к молодому священнику. — Зачем же?

— Доказать обман, — ответил Кедорпул, когда стало очевидным, что Силанн не хочет говорить. — Что мы можем контролировать эту силу. Придавать ей форму по своей воле. Она уклончива, как сама темнота, вещь, кою не ухватишь. Терондай источает эту… штуку. Она заполнила все помещения Цитадели. Владеет двором, крадется по окрестным улицам. — Наконец он открыл покрасневшие глаза, в которых читалось утомление, и встретил взор Сильхаса. — Видели, милорд, где она собирается? У статуй, монументов на городских площадях, кариатид, подпирающих стены наших гордых учреждений. Вокруг гобеленов. В тавернах, где барды поют и ударяют по струнам. — Он взмахнул полной рукой. — Словно у нее есть глаза и уши, способность ощущать или даже вкушать.

— Тот, кого вы хотите видеть сенешалем Двора Магов, — оскалил зубы Сильхас, — попросту бросает предложение вам в лицо, Кедорпул.

— Так он высмеивает наши надежды. Поэт, исчерпавший слова. Свидетель магии, которому нечего сказать.

— Как он дотянулся до такой власти? Пробуждать тьму?

Эндест фыркнул и отозвался: — Простите, милорд. Он нашел силу в словах. В ритмах и каденциях. Сам не замечая, обнаружил способность изрекать… святое. Нужно ли говорить, — добавил Эндест, снова уставившийся на сложенные руки, — что открытие его разозлило.

— Разозлило? — Сильхас хотел сказать больше, но с беспомощным жестом развернулся и подошел к полке, где стоял большой винный кувшин. Налил себе кубок и, не поворачиваясь, бросил: — А вы, Кедорпул? Как вам случилось?

— Сумей я ответить, ощутил бы облегчение.

— И все же?

— Молитвами, милорд, как подобает жрецу, служителю богини.

Сильхас випил немного и ответил: — Если ее родила не святость… скажите, Кедорпул, какие мирские причины пробудили магию?

— Любознательность, милорд, но не моя. Самого волшебства.

Сильхас взвился: — Так оно живое? У него есть воля? Темнота как волшебство, проявившееся в нашем королевстве. Чего оно хочет от нас?

— Милорд, — отвечал Кедорпул, — никто не может сказать. Прецедентов нет.

Сильхас поглядел на Райза Херата. — Историк? Вы изучали самые древние тома, плесневелые свитки и глиняные таблички, что там еще? Не в Цитадели ли собрана литература нашего народа? Мы поистине живем в беспрецедентные времена?

«Беспрецедентные времена? О да, конечно, мы в них». — Милорд, в наших библиотеках есть записи множества мифов, по большей части домыслов о нашем происхождении. Они пытаются составить карту незнаемого мира, и где не выжила память, процветает воображение. — Он покачал головой. — Я бы не стал особенно верить истинности этих усилий.

— Все же используйте их, если нужно, — велел Сильхас. — Стройте догадки.

Райз Херат колебался. — Вообразите мир без волшебства…

— Историк, мы наблюдаем его усиление, а не исчезновение.

— Значит, в принципе магия не ставится под сомнение. Она существует. Вероятно, существовала всегда. Что же изменилось? Усиление, говорите вы. Но подумайте о наших мифах творения, сказаниях об Элайнтах, драконах, рожденных магией и ее стражах. В далекие времена — если давать веру этим сказкам — в мире была магия даже сильнее той, что мы видим сейчас. В качестве силы творения, организации сил хаоса. Вероятно, для организации необходима воля. Не назвать ли ее безликим богом?

— Но тут, — устало сказал Кедорпул, — вы спотыкаетесь, историк. Кто сотворил творца? Откуда взялась божественная воля, породившая божественную волю? Ваше доказательство хватает себя за хвост.

— И в тех мифах, — сказал Райз, игнорируя Кедорпула, — многие делаются одним, а один многими. Тиамата, дракон с тысячью глаз, тысячью клыкастых ртов. Тиамата, сделавшая подданных своей плотью. — Он замолчал, пожимая плечами. — Слишком многие из древних историй намекают на то же самое. Бегущие-за-Псами поют о Ведьме Огней, из чьей утробы выходит каждое дитя, обитающей в искрах костров. Снова одна, ставшая многими.

Кедорпул пренебрежительно махнул рукой. — Бегущие-за-Псами. Бездна меня возьми, историк. Они еще толкуют о спящем мире, о земле как плоти, воде как крови, и что любое существо есть порождение грез спящей.

— Тревожных снов, — буркнул Эндест.

— Что здесь беспрецедентно? — настаивал Кедорпул. — Что следует изучать? Источник новообретенной магии, Терондай, вырезанный на полу Цитадели. Дар лорда Драконуса Матери Тьме.

Райз Херат всматривался в толстого жреца, отмечая пелену пота на лбу и щеках. Если магия — дар, она не особенно подошла Кедорпулу. — Верховная жрица верит, что дар был неожиданным и неприятным.

Пожимая плечами, Кедорпул отвел глаза.

Историк тут же повернулся к Сильхасу. — Милорд, ответов нужно искать у Драконуса.

Сильхас поморщился. — Так пошлите ее туда.

— Верховной жрице не дозволено войти в Палату, ее мольбы встречаемы молчанием.

— Нам всё это не помогает!

Все вздрогнули от крика Сильхаса. Кроме Силанна, который лишь поднял голову, морщась. — Веру и магию, — сказал он, — легко совместить. Они опираются на нашу нужду в убеждениях и помогают их доказывать. Но воображение слабо, ибо, устремляясь к одному, поворачивается спиной к другому.

Сильхас, кажется, безмолвно зарычал, прежде чем бросить: — Какая точная… простота, жрец!

— Есть азатенайская статуя, — продолжил Эндест, — стоящая на северной стороне Сюрат Коммона. Знаете ее, милорд?

Подавляя гнев, Сильхас резко кивнул.

— Фигура из лиц. На всем теле множество лиц, они глядят с выражением упрямой ярости. Галлан назвал мне имя этого творения.

— Галлан не умеет читать на языке Азатенаев, — рявкнул Кедорпул. — Лишь хвастается знанием, чтобы показать превосходство.

— Как называют скульптуру, историк?

— Отрицание, милорд.

— Хорошо. Продолжайте.

Эндест Силанн казался Райзу постаревшим много больше своих лет, больным и уже готовым к смерти. Однако голос его звучал тихо, мягко, невероятно убедительно: — Вера есть состояние незнания, но в нем скрыто иное знание. Любая подпорка разумных аргументов играет свою роль, но правила игры намеренно оставлены незавершенными. Итак, в аргументах имеются дыры. Но эти «дыры» не означают неудачность аргументов. Напротив, они становятся источником силы, как средство познания непознаваемого. Знать непознаваемое — значит оказаться в позиции выгодной, неприступной для любых доводов и упреков.

— А волшебство?

Эндест улыбнулся: — Нужна ли вера, чтобы видеть магию? Ну, возможно, нужно поверить собственным глазам. Если же вы решаете не верить тому, что можете видеть и чувствовать, то вас ждет безумие.

— Это волшебство, — подался к нему Кедорпул, — идет от темноты, от Терондая. От силы нашей Богини!

— Да, она пользуется этой силой, — отвечал Эндест Силанн, — но не от нее она исходит. Не ею порождена.

— Тебе откуда знать? — взвился Кедорпул.

Эндест показал руки, являя капающую кровь и глубокие раны в ладонях. — Ныне она использует меня, — объявил он, — чтобы присутствовать на встрече. Духом, не плотью.

Сильхас тут же встал на колени перед Силанном. — Мать, — воскликнул он, понурив голову, — помоги нам.

Эндест покачал головой. — Она не будет говорить через меня, Сильхас. Она лишь наблюдает. Только это, — добавил он с внезапной горечью, — и делает.

Встав, Сильхас сжал кулаки, словно готовый ударить сидящего перед ним юного жреца. Он с трудом владел голосом. — Тогда чего ей от нас нужно?!

— Ответа у меня нет, милорд, ибо я ничего не ощущаю от нее. Я лишь ее глаза и уши, пока течет кровь, пока сочится сила. — Он повернул голову, улыбаясь Кедорпулу. — Друг, сила просто есть. Она среди нас, ради зла или блага. Галлан, которого мы хотели сделать сенешалем, отказался — чему я рад.

— Рад? Почему?

— Потому что, однажды вкусив, чувствуешь соблазн.

— Эндест, — спросил Райз Херат, задрожав, будто его продуло ледяным ветром, — она тоже вкушает?

Жрец опустил глаза, будто не умея составить ответ. Потом кивнул.

— И ее… тоже… она соблазнена?

Впрочем, понял историк, ответа не нужно — достаточно увидеть кровь, капающую с ладоней Эндеста.

Да, было желание вполне обоснованное, желание создать кадры профессиональных магов. Двор, определеннее говоря, практикующих волшебство Тисте Анди. Называйте это талантом или еще как, но ныне многие руки способны коснуться силы и придать ей форму, хотя степень контроля оказывается довольно сомнительной. В волшебстве есть что-то непокорное и уклончивое. Райз Херат понял все горькие нюансы предостережений Галлана и, подобно поэту, страшился новообретенной народом магии.

«Назовем магию по имени королевства», сказал им Галлан, когда стоял в середине комнаты, а колдовство поднялось и окружило его, струйки сновали и щупали тело, будто тупоголовые черви. «Мы станем синонимами ее вкуса и темноты, из коей она явилась».

«Не название меня волнует», возразил Кедорпул. «Мы готовы наречь тебя сенешалем. Потому что это нужно. Ты должен увидеть. Нерет Сорр блистает светом. Синтара замышляет против нас и готова проложить путь в сердце Харкенаса». Он подскочил к Галлану, сверкая глазами. «Я видел во сне эту золотую дорогу пламени».

«Во сне, вот как?» засмеялся Галлан. «Ох, не сомневаюсь, жрец. Под гнетом мира пробуждений разум находит собственное царство, наполняет мириадами страхов и ужасов. Где еще можно так свободно играть опаснейшими возможностями?» Он поднял руку, окутанную языками дымной тьмы. «Но это? Это не ответ Лиосан. Свет — откровение, тьма — мистерия. Того, что идет на нас, не победить. Мы — и мир — должны вечно отступать. Вообразите, друзья, то, что нам суждено увидеть. Смерть загадок. И о, сколь яркий мир придет, ослепляя нас истинами, подавляя ответами, вычищая тени незнания».

В некотором смысле описываемый Галланом новый мир вполне подходил Райзу Херату, по натуре не любившему все неизвестное и труднопонимаемое, мир, в коем всякая попытка догадаться пронизана сомнениями до самых корней. Не будет ли новый мир раем для историка? Все объяснимо, все понятно.

Мир полностью обыденный.

Но какая-то часть души содрогается, ибо, вглядываясь, он видит фигуру застывшую и неподвижную. Смерть тайны, понял он, есть смерть самой жизни.

Галлан уронил руку и смотрел, как магия покидает тело. «Откровение наверняка станет благом. Сомнение лежит на алтаре. Истекает кровью в борозды и, наконец, угасает. Мы воздвигнем тысячу тронов. Десять тысяч. По одному на каждого глупца. Но алтарь останется единственным. Примет множество жертв и будет жаждать вечно». Он улыбнулся историку. «Готовься описывать грядущее, Херат, замечать длинные колонны и блеск ножей в нетерпеливых руках. И еще одну руку — ах, нужно рассказать Кедаспеле, пусть нарисует — с поводком, на близком конце коего привязан смиренный зверь.

Слава свету! Мы идем резать!» Он насмешливо усмехнулся Кедорпулу. «Назовем это по имени королевства. Волшебство Куральд Галайна».

И со смехом он вышел из палаты.

Райз Херат направился к личным покоям верховной жрицы Эмрал Ланир. Размышляя по дороге о природе заговоров. Кажется, те, что и страшатся и стремятся к ним, таят в глубине сердец нелестную веру в чужое совершенство, сопоставимое с неумелостью самого верующего, реальной или только мнимой. Итак, решил он, вера в заговоры выявляет в верующем крайнюю беспомощность перед ликом сил загадочных и невероятно эффективных.

Поглядеть на его собственную роль в заговоре против Аномандера и Драконуса: он вовсе не чувствует уверенности и компетентности, а ведь они должны бы опуститься на плечи, подобно мантии тайного обряда посвящения в вершители судеб. Мир должен перейти в руки тайных игроков, злобных клик с их сокровенными схемами… но не тут-то было. Мир скорее становится ареной шумного столкновения смутных планов и желаний, корчится, сойдя с верного пути.

История насмехается над всеми, что мнят себя правителями, хотя на деле не могут управиться сами с собой. Райз не сомневался, что заговоры возникали, будто ядовитые цветы, во все эпохи, вызывая сходные последствия — чаще всего оканчиваясь насилием и хаосом. Если цивилизацию сравнить с садом, за ним плохо ухаживают, одна рука не знает, что делает другая, себялюбивые желания заставляют садовников подкармливать неподобающие растения. Общий урожай выходит горьким.

Да, лучше всего растет паранойя, хотя и не способная отличить адский гений от вопиющей некомпетентности. Эту жвачку паникующая и страдающая от беспомощности душа принимает охотно.

У них с верховной жрицей полно здравых оправданий. Они хотят спасти государство, покончить с гражданской войной. Ищут мирного будущего, хотя не могут избежать момента подлого предательства. Куральд Галайн должен жить, говорят они друг дружке, и придется принести жизни в жертву общему выживанию.

«Но не мою жизнь. И не твою, Эмрал Ланир. В чем же наша жертва? Да и от чести остается лишь труп. Заговор убивает правоту, и даже если мы преуспеем — станем шелухой, смертной формой, домом убитых душ. Не это ли жертва? Не станет ли победа царством горького удовлетворения, не будут ли истины преследовать нас, таясь за грудами лжи?

Показывайте же мне выгоды от побед… Вижу себя в грядущем: пьяница на диване, жаждущий поскорее потратить оставшиеся годы.

А ты, милочка? Какова вера на вкус, когда язык в крови?»

Коридоры Цитадели, впрочем, вселяли некоторую уверенность. Есть свет и в темноте. Глаза его могут видеть, хотя факелы даже не вставлены в кольца на стенах. Кедорпул уверяет, будто способность пронизывать взором тьму есть дар Матери, благодарность за веру. Эта идея радовала Райза, но слишком многозначительно; потрудись он составить список всех доводов — ясно узрит собственно отчаяние, увидит того, кто устраивает пир из крошек.

Райз подождал в проходе, пока мимо спешили две юные жрицы, головы под капюшонами, глазки опущены. Они скользили, почти бесформенные в шелковых одеяниях, но запах духов тяжелой волной сопровождал историка. Богиня любви была бы весьма кстати в нынешних обстоятельствах, но ее даром не должен быть лишь секс. Похоть говорит на низменном языке, ее роль в истории, отлично знал Херат, чревата трагедией и войной.

«Но наши желания холодны, верховная жрица. Нет жара в наших планах, изобретенные нами позы лишены намека на нежность. Она больше не берет мужчин в постель. Врата, сказал бы Кедорпул, закрыты.

Однако ее служки еще плывут по глубоким морям плоти, называя это поклонением.

Хотя Мать Тьма не богиня любви. Мы ошиблись, и похоть кипит, ничем не сдерживаемая. Мчим вперед, не давая себе времени соизмерить дела и помыслы. Поводья вырваны из рук, а дорога неровная и ведет вниз.

Но дайте же нам еще немного подержаться за иллюзию контроля».

У двери в покои Эмрал Ланир он один раз дернул за шелковый шнур в нише. Услышав приглушенное приглашение, толкнул тяжелую створку и ступил в комнату.

Раньше на стене висело серебряное зеркало в полный рост, словно заполняя всю комнату, намекая на движение и освещаемое без видимого источника света. Райз Херат находил его неприятным: отражение приобретало странные кривизны и выпуклости, посрамляя любое тщеславие. Но недавно зеркало завесили толстым гобеленом. Сначала Райз удивлялся такому решению, но недолго. Уже не время, понял он, любоваться собой, ведь надо избегать малейших намеков на чувство вины.

Гобелен над зеркалом был из старинных, изображал сцену при некоем дворе. Полная зала, фигуры в варварских меховых нарядах стоят полукругом, спинами к зрителю, лицами к смутно видимому существу на троне. Женщине, то ли спящей, то ли мертвой. Блеск тронной залы представлял резкий контраст собравшимся дикарям. Там было столько роскошных вещей, словно прием проходил не во дворце, а в королевской сокровищнице. Райз Херат отлично знал историю, но не мог угадать ни живописца, ни сущность сцены.

Нет, никакое прошлое уже не важно. Прошло время. Это мир совершенный, потому что недосягаемый. Но влечение осталось, столь же соблазнительное, как всегда. Творчество черпает не только из знаний, но и из невежества. Такие мечтатели вечно заканчивают купанием в крови; если им удается осуществить грезы, мир полнится насилием и террором. Слишком много гнева, когда мечта оказывается недостижимой, когда окружающие не совпадают с идеалом; их быстро ставят на колени, ломая страхом или отчаянием, а тела не желающих кланяться заполняют наспех вырытые ямы.

«Просто наблюдения, друзья мои. Я не смею судить, могу лишь шептать тому или иному фантазеру: Мечтайте не о недостижимом прошлом, но о возможном будущем. Это не одно и то же. Никогда не одно и то же. Знайте. Понимайте. Примиряйтесь. Иначе вам придется вести войну безнадежную».

Эмрал Ланир показалась из спальни, пройдя кабинет. Она была в простой шелковой одежде, темно-серой и тускло мерцающей, как оловянный сплав. Волосы уложены небрежно — скорее своими руками, чем заботами горничной. Под глазами легли тени, следы утомления духовного и физического.

— Историк. Уже поздно. Слишком поздно?

— Нет, верховная жрица. Скоро шестой звон.

— Ах, — невнятно пробормотала она и взмахнула рукой. — Посидите у меня? Я всех прогоню. Слишком много болтают. Однажды, боюсь я, наш мир заполнится множеством тех, кому нечего сказать, о чем они и будут твердить не переставая. Какофония оглушит нас, пока все не одуреют от тривиальностей. В тот день цивилизация умрет под фанфары, но никто не услышит и не заметит.

Херат улыбнулся, садясь в указанное ей кресло. — Они будут переступать через трещины в мостовых, через груды мусора у порогов, морщиться, вдыхая дурной воздух и выпивая гнилую воду. И болтать, и болтать.

Она чуть пошатнулась; Херат подумал, не пьяна ли жрица, не вдыхала ли пары д» байанга, слабый запах коего ощущался в комнате.

— Верховная Жрица, вам нехорошо?

— О, избавимся от любезностей — неужели они стали нашим особым видом болтовни? Вы оценили его? Тверда ли его позиция?

Херат отвел глаза, моргнув. — Если захочет, — сказал он нерешительно, — то сможет перешагнуть пропасть. Пусть Сильхас воин, но у него нет смелости, чтобы скрещивать клинки с прежними друзьями. Честь удерживает его рядом с братом, но в душе Сильхас глубоко презирает Великие Дома и все претензии высокородных.

Он снова отыскал ее взглядом и обнаружил, что она изучает его из-под опущенных век. — Так он послужит нам?

— Разбередит обиду? Да. Характер — главный его враг.

— Что еще?

Он не сразу понял, чего она хочет. И вздохнул. — Двор Магов. Да, это была сцена. Волшебство, точно, но Галлан усомнился в его ценности. Долго не продержался. Сильхас ясно выразил разочарование.

— А Эндест Силанн?

— Кровоточил.

— Я ощутила, — ответила Эмрал Ланир, отворачиваясь, словно готова была отослать гостя и удалиться в спальню. Потом вздрогнула, поднося руку к лицу. — Она устремилась к нему, к ранам. Нет, Херат, ей так и не удалось скрыть бешеную жажду.

— Значит, неведение — не ее порок.

Верховная жрица отпрянула, гневно сверкнув глазами. — Лучше бы было. Сошло бы в качестве извинения. Нет, именно альтернатива ранит как нож, и нам не найти защиты.

— Не найти, — согласился Херат. — Но ставки постоянно растут. — Он прекрасно понимал, о какой альтернативе она толкует: этот привкус вечно горчит во рту любого историка, любого ученого, артиста и философа. «Этот ужасный страх, эта опухоль отчаяния. Правящие миром силы не ошибаются в неведении, но отвернулись от нас в равнодушии.

Потому мы призываем бездну и видим, как души тонут в колодце безнадежности.

Мать Тьма, ты равнодушна к нам?

Если так… богиня наша стала холодна и рулит беззаботной рукой. Тем самым низводя верования до заблуждений, высмеивая все, что полнит нас тоской». — Эмрал, — сказал он, — если так… «если мать равнодушна» … к чему спасать Куральд Галайн?

— Я получила быстрый ответ от Синтары.

Он нахмурился. — Зима оказалась слабой.

— Верно, — согласилась она. — Мое предложение хорошо принято. Ни кромешная тьма, ни вечный свет не подобают нам. Должен быть достойный союз, равновесие сил. Должен быть свет во тьме и тьма в свете.

— А, понимаю.

Внезапная улыбка была напряженной. — Не думаю. Под «тьмой» она понимает все низкое — пороки, так сказать. Страх и зло, гнусную сущность натуры смертных. В свете и только в свете пребывают наши добродетели. Она с трудом принимает нас, видит в равновесии войну воли, и полем битвы — каждую душу. Страх ослепляет, не так ли. Темнота должна стать абсолютной, чтобы свет выявил мужество, крепость, дар видения правды и чистоты.

— Чистый свет ослепит не хуже кромешной тьмы, — поморщился Херат.

— И потому лучше некая помесь.

Херат буркнул: — Алхимия нечистоты.

— Такова судьба смертных, историк. Будет вечная борьба.

Историк пожал плечами, отводя глаза. — Она — характеристика любой прошедшей эпохе. И грядущей. Итак, нам достается самая гнусная роль…

— Так оно и бывает, — вмешалась Ланир, — с предательством. Во второй раз оно лучше на вкус.

— Вы обернетесь против нее?

— Завлеку ее видимостью победы, верно. И буду сражаться ради тьмы, поражая из нее, незримо.

Райз Херат как будто подавился этим образом, гадая, понимает ли она его ужасающее лицемерие. И покосился на сцену гобелена. — А это что? Не узнаю ни живописца, ни двора, ни действующих лиц.

Верховная жрица хмуро обернулась к гобелену. — Мне сказали, работа Азатенаев.

— Откуда он?

— Подарок Гриззина Фарла.

— Он не был отягощен ношей, верховная жрица.

Женщина пожала плечами: — Думаю, это их обыкновение — приносить дары из неведомых мест.

— А сюжет?

— Запутанный, это очевидно. Ткач пытался передать важное для дикарей событие. Для Бегущих-за-Псами.

— А, тогда женщина на троне должна быть Спящей Богиней.

— Полагаю так, историк.

Райз Херат подошел к гобелену. — Она что-то сжимает в правой руке — видели?

— Горящую змею, — ответила Эмрал, присоединяясь. — Так описывал Гриззин.

— Это пламя? Скорее похоже на кровь. Что оно означает?

— Дар познания.

Он хмыкнул: — Полагаю, дар познания непознаваемого. Но, кажется, тут лишь половина змеи. Голова без хвоста.

— Змея появляется из ладони, — сказала Эмрал и тут же отвернулась.

Райз Херат покосился на нее, но не успел увидеть глаз и понять выражение лица. «Пламя… кровь. Глаза, что видят, но ничего не выражают. Это же тревожит Эндеста Силанна. Бегущие, среди вас сестра богини» . Дыхание вырвалось из его рта. — Верховная Жрица? Гриззин Фарл еще гостит в Цитадели?

— Да. — Она стояла у двери в спальню, словно намекая, что ему пора поскорее уходить.

— Где он?

— Кажется, в южной башне. Историк… — сказала она, едва он повернулся к выходу.

— Да?

— Уделите внимание, если вам угодно, вопросу верховной жрицы Синтары.

— Почему бы нет? — буркнул он в ответ. — Как вы сказали, Эмрал, во второй раз лучше.

Она скрылась в спальне прежде, чем Херат покинул комнату.

Леди Хиш Тулла объявила свои намерения незадолго до их отъезда, так что Келларас и Грип ждали ее с оседланными лошадьми. Холод раннего утра быстро сдался яркому упрямому солнцу, словно нежданное заклинание тепла ворвалось в лес и ослабило объятия зимы. Келларас следил, как отставница Пелк готовит еще двух лошадей.

Мужчина с умом более грубым решил бы: Хиш не хочет отпускать супруга, отчаянно ищет повод отправиться вместе с Грипом, проделать хотя бы часть пути. Но объявшая Келлараса душная печаль не поддавалась низменным мыслям. Недовольство леди Туллы знатными собратьями — вполне достойная причина. Они с Пелк поскачут к крепости Тулла, на запад от Харкенаса, вернутся в общество заложницы Сакули Анкаду и кастеляна Рансепта. Там соберутся и представители всех Великих Домов. Эта встреча уже порядком запоздала. Двое гонцов уже выехали, неся письма с призывами к собранию.

Казалось маловероятным, что какой-либо из Домов отвергнет приглашение. Если нынешняя нужда не настоятельна, их вообще ничто не расшевелит. Келларас лишь гадал, кто же станет главным объектом высокородного негодования — Урусандер или Драконус? «Или, может быть, Дом Пурейк и мой господин, Аномандер, коего многие готовы обвинить в пренебрежении долгом?» Из бесед с леди Туллой за последние две ночи он понял, что ее преданность Аномандеру несомненна, но даже ей трудно оправдать его решения.

Заявления Грипа Галаса, будто Аномандер не доверяет собственному брату, Сильхасу, все еще терзали Келлараса, отдавались в костях ударами молота по щиту, ослабляли веру. Таков рычаг, которым Грип сумеет вернуть Аномандера на должный путь, к роли защитника Харкенаса и Матери Тьмы. «Пользуясь недоверием к брату, да, мы пробудим в Аномандере уязвленную честь. Удивляться ли, что мне не по себе?»

Леди Хиш Тулла показалась наконец из дома, одетая в тяжелый плащ поверх доспехов. Села в седло, приняла поводья. Поглядела на мужа — и что-то в этом взоре ранило его, ибо он неторопливо отвернулся, в последний раз проверяя упряжь. Затем вставил ногу в стремя и взлетел в седло.

Келларас и Пелк сделали то же. Капитан пытался отыскать глаза Пелк, ожидая проблеска… чего-то, хоть чего-то, напоминающего о двух совместных ночах. Однако, оказавшись в седле, она сосредоточилась на дороге впереди. Потом коснулась меча, устраиваясь поудобнее.

Этот жест заставил Келлараса вздрогнуть. — Миледи, мы едем на битву?

Хиш глянула на него и промолчала.

Грип кашлянул и отозвался: — Капитан. Мы уловили вдалеке движение. Возможно, это волки, гонимые на юг голодом. Или у нас нежданные гости.

— Тисте или звери, — поморщился Келларас. — Боюсь, именно я привел их за собой. — Он запнулся. — Может, неразумно будет покидать стены…

— Это мои земли, — сухо сказала Хиш Тулла. — Волки нас не тронут, но если мужчины или женщины засели в лесу, я их встречу. Если задумали недоброе, дурные помыслы будут им дорого стоить. Нет, Келларас, меня не загонят в собственный дом, как в логово. Так что проверьте оружие, сир.

Чуть помедлив, Келларас сошел с лошади и потянулся за кольчугой, которую ранее скатал и привязал у седла. — Извините, это недолго.

Вскоре, отягощенный войлоком и железом и уже вспотевший, он влез в седло, поместил копье в крепление. Не успел еще вставить ноги в стремена, как Пелк двинулась, обозначая путь; они проехали поле, миновали увитые плющом ворота и углубились в лес.

Солнечный свет ослеплял, отражаясь от снега на полянах и ветвях деревьев. Но там, куда не проникали огненные лучи, все лишилось цвета и окуталось тенями. Из леса не доносилось звуков, Келларас не замечал движения. И сами они скакали молча.

Келларас начал находить радость в мыслях и воспоминаниях о битвах. Он с восторгом отдался бы откровенному насилию, лишь бы прозвучал приказ. Это томление духа не ведает иного ответа, тоскует по лязгу клинков, громкому вздоху тела, которое поддалось удару меча или копья, по воплям и стонам раненых, умирающих. Он помнил, как легко воители поддаются унынию, когда их связывают светскими условностями, ограничивают законами мирного времени.

Поэты зовут это меланхолией, скорбью героев. Барды поют о внутренней пустоте, отзвуках давно прошедших подвигов, о ставшем грудой ржавчины оружии и слишком долгих ночах.

«В Харкенасе я ходил по коридорам, потворствовал нуждам плоти, видел многих и сам оказывался на виду. Но был скорее призраком, мужчиной, который наполовину в ином месте. А когда изредка ловил взгляд товарища-солдата, видел те же пустые глаза. Мы лишь неуклюже подражали цивилизованным манерам, ожидая возможности сорваться с поводков.

Когда будущее сулит ужасную свободу, мы умеем терпеть. Но когда, наконец, уходим в отставку, обещания умирают и мы осознаем, что свободы больше нет… тогда мы глубоко ранены. С нами покончено, всё окончено. Меланхолия заберет нас и утянет в смертное болото.

Грип Галас, как ты вытерпел?

А, ладно. Ответ очевиден. Я слышал, как ты сражаешься с древесиной, машешь топором». Грип в этот момент скакал позади Хиш Туллы, а та была позади Келлараса. Капитану не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть старика ожившим, представить, как сверкают его глаза. Кое от чего, понимал он, не избавиться никогда.

«Вы тоже знаете, Хиш Тулла, и негодуете. Прямо сейчас чувствуете, как он отдаляется от вас. Мне жаль, но… возможно, вы тем самым спасли мужа. Хотя вряд ли будете меня благодарить. Возможно, любовь сделала вас слепой к проклятию воинов, или вы решили верить, будто сможете смягчить проклятие. Но всю зиму вы видели, как он ходит взад-вперед, беспокойный и встревоженный… или, может быть, только сидит у очага, вдруг постарев, и огни снова и снова гаснут, отражаясь в запавших глазах…

А вдруг это лишь мои страхи? Осмелюсь ли обернуться и увидеть себя? Подтвердить истинность… чего ради?

Если я выживу на этот раз, войду в неведомое будущее — я тоже промерзну до костей и буду смотреть в пламя, вспоминая былое тепло?»

Он вздрогнул, когда Пелк обернулась в седле и кивнула ему, готовя меч.

Келларас вынул копье из крепления, привстал — но ничего не заметил.

Затем фигуры вышли на дорогу в двадцати шагах впереди, двигаясь пугливой чередой. Пелк осадила коня, Келларас сдвинулся левее, защищая ее бок.

Наполовину скрытые грубыми шарфами лица оборачивались к ним, но процессия продолжала двигаться через лес — слева направо, к северу. Келалрас видел охотничье оружие — луки, копья.

— Отрицатели, — подал голос Грип. — Охотничья партия.

— Я не давала разрешения, — бросила Хиш Тулла. И сказала громче: — Я не разрешала! Вы идете через земли Оплота Тулла!

Ходоки замерли на тропе; через миг один вышел с северной опушки и встал в дюжине шагов от всадников. Стащил шарф, показав юное исхудавшее лицо. Позади него охотники накладывали стрелы на тетивы.

Хиш Тулла тихо зарычала и сказала: — Не посмеют. Что мы, добыча?

Келларас подал коня вперед, опустил острие копья. Юноша, видя это, замер. — С дороги, — приказал капитан. — Сегодня нет повода для смерти.

Юноша указал на Туллу. — Она объявляет своим то, что нельзя захватить.

— Ты в заповеднике, отрицатель. Да, он принадлежит ей.

Однако юноша качал головой. — Тогда я объявляю своим воздух, которым она дышит — он прилетел с севера, с моей родины. Присваиваю воды ручья, ибо они протекли через мой лагерь.

— Хватит чепухи! — вскрикнула леди Хиш. — Любые доводы, щенок, не дают тебе прав на здешних зверей. Как и на дрова для ночного костра. Они принадлежали лесу задолго до твоего и моего появления. — Она взмахнула закованной в кольчужную перчатку рукой. — Я придерживаюсь одного, весьма простого правила. Можете охотиться, но сперва извольте сообщить о своем желании.

Юноша поморщился: — Ты отказала бы нам.

— А если так?

Он промолчал.

— Ты глуп, — сказала Хиш Тулла. — Проси, чтобы я сказала да. Думаешь, ты первый охотник в моих землях? За спиной твоей лишь чужаки. Где мои старые соседи, с которыми я передаривалась, с которыми обменивалась словами чести и уважения?

Юноша склонил голову набок. — Если хочешь, я проведу тебя к ним. Совсем недалеко. Мы нашли кости сегодня утром.

Хиш Тулла надолго замолчала. Потом отозвалась: — Не от моей руки.

Охотник пожал плечами: — Думаю, это облегчило их горе.

— Ты нашел следы? — резко вмешался Грип Галас. — Убийцы — ты их выследил?

— Слишком давно это было. — Юноша снова смотрел на Хиш Туллу. — Мы тут не задержимся, — объявил он — Лес, который ты зовешь своим, нам не интересен.

— Так куда вы идете? — спросил Грип.

— Ищем Глифа, что бродит возле Эмурланна. — Он ткнул пальцем в сторону леди Хиш. — Скажи солдатам: в лесу погибли все невинные. Остались лишь мы. Их смерть нас не сломила. Когда солдаты снова войдут в лес, мы убьем всех.

Юный охотник вернулся к отряду, и вскоре последняя спина скрылась среди деревьев.

— Что за Глиф, о котором он говорил? — спросила Хиш.

Грип ответил, шевельнув плечами: — Они теперь организованы.

— Они не могут надеяться на победу, скрестив клинки с легионерами.

— Да, любимая, не могут. Но, — добавил он, — им хватит и стрел.

Жена резко вздохнула. — Значит, мы поистине спускаемся к дикости. И все же, — добавила она, чуть запнувшись, — первые акты варварства произведены не отрицателями, верно?

— Да, миледи, — сказал Келларас. — В Харкенасе я потратил некоторое время, изучая донесения о резне. Тот юноша был прав. Невинные мертвы, их кости рассыпаны по лесам Куральд Галайна.

— Притом Урусандер объявляет себя ходатаем за простой народ. Как он еще не подавился лицемерием?

— Он решил, милая, исключить отрицателей из своих милосердных объятий. — Грип склонился на сторону и сплюнул. — Но по чести, я готов спорить, что Хунн Раал первым спустил волков Легиона на этих оленей.

— Различие спорно, — возразила жена. Схватила поводья. — Скачем же. Сейчас мы лишь строим стену гнева. Будем надеяться, что придет славный день и мы сможем обрушить гнев на врага. Капитан.

— Миледи?

— Позаботьтесь, чтобы лорд Аномандер понял. Я объединю знать ради высшей цели. Постараюсь, чтобы вопрос консорта был отложен до лучших времен. Сейчас нам важно сорвать маску с врага, видеть наш путь ясно и бескомпромиссно. Скажите ему, капитан, что я клянусь: никаким политическим махинациям не погасить мою ярость. Возмездие придет, оно будет справедливым.

Они двинулись дальше. Хиш Тулла заявляла за спиной Келлараса: — Хунн Раал будет вздернут. Что до Урусандера… пусть клянется в невиновности под суровыми взглядами, под общественным осуждением. На такой сцене он провалится. Капитан, не ваш ли господин сказал, что правосудие нужно видеть?

— Да, миледи.

— Отлично. Пусть увидят все.

Келларас оставался рядом с Пелк, а та ускорила коня, чтобы оказаться подальше от Грипа с Хиш. Супруги обменивались приглушенными словами. Капитан поглядел на нее. — Им очень хотелось.

Женщина кивнула. — Каменные наконечники, вот что они выбрали для нас.

— И?

— Невероятная боль, как я слышала. Острый камень глубоко уходит в тело, виляя туда и сюда с каждым вздохом. Склонна думать, — добавила она сухо, — что и лучший солдат не смог бы сражаться с такой раной. Такие вооружения, капитан, превращают войну в бесчестное занятие.

Он грустно хмыкнул, припоминая собственную жажду насилия. — Возможно, истинный ужас войны будет явлен нам всем, и мы отпрянем.

Ответная улыбка была настороженной. — Шок вгонит нас в вечный мир? Капитан Келларас, у тебя детские мечты.

Он уязвленно промолчал.

Она метнула взгляд, глаза широко раскрылись: — Бездна побери, Келларас — ты счел это оскорблением?

— Я… это…

— Презирай дары сердца, если хочешь, — бросила она, — но позволь им уйти свободно, чтобы я перехватила их и сжала сильней, чем ты можешь вообразить.

Слова ее родили тупую боль в груди. Щурясь от блеска солнца, снега и льда, он скакал в молчании.

Сзади ссорились муж и жена.

Было время, задолго до того как Гриззин Фарл принял звание Защитника, когда он делал лезвие секиры гласом своего дурного нрава. Он походил на пьяницу, что впадает в буйство от вина. Юность вообще склонна всё заострять, делать любой миг и любой момент поводом для раздора. Гнев был единственным ответом на обнаруженную несправедливость, а несправедливость была повсюду. Когда утомление охватывало его — когда вечная битва против авторитета, традиций и назойливо-привычных путей заставляла спотыкаться — он строил стену цинизма. Рвение секиры быстро затупилось, оружие казалось слишком тяжелым в больных руках. Циничный взгляд видел впереди одни лишь поражения.

Юноши превращают гнев и недовольство миром в любовниц, питая их страстью и пылом, каковые и можно ожидать от свежей крови. Желание питает похоть, похоть сулит пресыщение, но дает неуклюжие советы. Месть, эта сводня преступления и наказания, верит, будто правосудие способно притянуть бога за руки с небес, сделать простым и чистым любой разлад. Умалить сложности мироздания, сделав мир более сносным.

Вскоре он оказался среди Форулканов, чтобы своими глазами увидеть, как осуществляется правосудие. И начал прозревать совершенно неожиданным образом. Возможно, лишь ностальгия заставляет нас томиться по воображаемой простоте, по детскому миру, превращая воспоминания в идиллию. Малые знания верно служат ребенку, позволяя воображать, что весь мир прост и одномерен. Однако на ностальгии не построить цивилизованную систему правосудия. Гриззин Фарл быстро узрел порочность первооснов этой ностальгии, оказавшейся сердцевиной форулканского строя.

Юноша, он восхищался правосудием Форулканов. Но вскоре циничный взор слишком ясно выявил злоупотребления, тонкие способы отменить всеобщее правило, что меч правосудия должен быть занесен над каждым. Да, видел он теперь, среди привилегированных стало игрой — уходить из-под сени ответственности и воздаяния. Он замечал уловки, игру понятиями, намеренное затуманивание смысла, бесконечные заверения в невинности, сопровождаемые одним и тем же насмешливым подмигиванием.

Любовницы юности оказались некрасивыми.

Однажды на Великом Суде, где заседали Семь Магистратов и Семь Правителей, где собрались делегаты всех гильдий и сословий, командиры отрядов Избавителей и Освободителей, Гриззин Фарл выхватил двойную секиру, взмахнул ей, вызволяя из кожаной тюрьмы.

Вино сладко текло в тот день, потоки орошали мощеный пол, вились меж искусно вырезанных ножек стульев и скамей. Высоко брызгало на драгоценные гобелены, в ниши, вместившие бюсты знаменитых судей и философов. Великий Суд превратился в рай пьяницы.

Реки вина, столь же алого и темного, как перерезанные глотки, обрубки отсеченных конечностей, срезанные куски мяса. Сама ярость в страхе бежала от любителя впадать в нежданный раж, будто меж ними было брошено зеркало и ярость впервые узрела свой правдивый образ.

А за барьером циник бродил по залам, махая кровавой секирой, сухим смехом возвещая ужасную свободу.

Азатенай, многие годы спустя ставший Защитником и Стражем Пустоты, родился в той резне. Вышел из Суда словно дитя из багряной утробы, разрисованный всеми красками правосудия, задыхаясь в холодном воздухе разбитых окон, дробя ногами стекло и отметая вопли с далеких улиц.

«Обманывайте меня словами, друзья, и поглядим, что будет. Насмехайтесь над идеалами, шепчитесь о глупце, что пришел с нелепыми надеждами. Узрите наведенную вспышку ярости, воспламененного ребенка. Да, своими хитроумными искусствами, умелым расчленением высоких некогда идеалов, клеймом цинизма, столь заботливо смешанного с презрением, вы родили меня, новое свое дитя, Невинного. И если я несу пламя в ваш мир, не удивляйтесь.

Я иду, словно отвергнутый любовник.

До мгновения этой клятвы, коей я держусь. Никогда снова сердце мое не впадет в невинность. Никогда снова не превращу я юношескую влюбленность в мужской идеал, тоскуя по тому, чего не было никогда. Не твердите мне о балансе наделений, императивах возмездия, не лгите о карах и пустой похоти мщения.

Отрицая, я не налагаю на вас ограничений. Делайте что хотите. Прах ждет всех. Любитель мира отбрасывает любовь сейчас и навсегда. Увидьте во мне защитника, но такого, что ничего не оценивает, вечно улыбается и позволяет вам похваляться чем угодно, крове справедливости. Ибо вы ею не владеете.

Когда вы стаскиваете бога за руки, я обагряю их смертной кровью.

И молюсь, чтобы вино показалось богу горьким».

Он слышал, за прошедшие десятилетия среди Форулканов возрос культ Гриззина Фарла, бога мщения. Даже бога правосудия. Так бывает со всеми, осознал он, для кого насилие есть подтверждение права.

Внезапное движение заставило Азатеная поднять голову, хотя она и казалась слишком тяжелой для этого мира. Он увидел, как Сильхас Руин подтаскивает кресло и плюхается в него. Бледное лицо Тисте казалось просвечивающим, будто бумага; глаза горели красными углями. — Вы пьяны, Азатенай?

— Лишь воспоминаниям, лорд, дано воспламенять разум.

— Воображаю, — отозвался Сильхас, наливая полную кружку из графина, — у вас избыток. Воспоминаний.

Гриззин Фарл подался назад, лишь сейчас услышав шум грязной таверны. — Чувство юмора сегодня мне изменяет, — сказал он. — Бутон лишился лепестков и цвета.

— Тогда вы отлично гармонируете с моим обликом. Историк Райз Херат ищет вас.

— Прошлому мне сказать нечего.

— Вы окажетесь в подходящей компании. Он, думаю, ждет вас в своих покоях.

Гриззин Фарл всмотрелся в знатного гостя. — Город охвачен лихорадкой.

— Харкенас всегда плохо переносил зиму. Даже во времена до тьмы воздух казался грубым, а кости становились хрупкими. Увы, — добавил он, выпив, — мне бывает хуже всех. И теперь тоже. Провожу зимы в томлении по летней жаре.

— Не все рады сезону размышлений, — согласился Гриззин.

Сильхас фыркнул. — Размышления? Скорее тут раздолье лихорадочных мыслей. — Он покачал головой. — Азатенай, тут скрыто большее. Я хотел бы растрясти руки и ноги, схватить меч и копье. Чтобы шаги стали легкими. Пусть я бледен, но душа закалена в летнем пламени.

Гриззин поймал взгляд кровавых глаз воина. — Говорят, лорд Урусандер готов выступить перед распутицей.

— Тогда я ударю собственным теплом, Азатенай. — Через миг (в который он, похоже, обдумывал сию перспективу с явным оживлением) Сильхас пожал плечами, отметая идею. — Но я пришел к вам с определенной целью, не только сообщить о желаниях историка. Сегодня я видел волшебство, развертывание магических сил. Они казались… незаслуженными.

Гриззин Фарл снова налил кружку. — Незаслуженными?

— Нужно объяснить? Власть, слишком легко достающаяся.

— Сир, вы из знати. Благородный титул, аристократические привилегии, при которых разговор о заслуженном и незаслуженном неуместен. Избранный по праву рождения вовсе лишен выбора. Но детям вы сурово внушаете нерушимые правила, бросающие одному привилегии, другого лишения. Эта гражданская война, Сильхас Руин, несет вызов всем. А теперь… волшебство в руках каждого, и если он проявит прилежание и усердие в овладении мастерством… да, вижу усиление позиций Урусандера в ущерб вашим.

Оскалив зубы, Сильхас бросил: — Я не слеп к дисбалансу! Магия подорвет нас, возможно, нанесет фатальный удар. Иерархия означает порядок, порядок необходим, иначе все падет в хаос.

— Согласен, хаос весьма неприятен. Наверняка возникнет новая иерархия, но с новыми правилами. Вы увидите падение аристократии, сир. Возьмет ли лорд Урусандер магию в свои руки или попросту отыщет адептов, готовых стать мастерами? Увидит ли новая эпоха правление чародеев — королей и королев? Если так, любой простец сможет занять престол. Куральд Галайн, друг мой, топчется на опасном краю, не так ли?

— Я не дождался слов утешения, Азатенай. — Сильхас выпил кружку; подошел слуга с новым кувшином, и лорд вытянулся, подтаскивая пойло ближе. — Подозреваю, вы мутите воду ради собственного развлечения.

Гриззин Фарл отвел взгляд от воина напротив к мрачной толпе таверны, смутно видимой сквозь слои дыма очага и трубок. Разговоры редко достойны подслушивания: народ обычно повторяет одно и то же, будто надеясь услышать иной ответ на прежние словеса. «Отыщите истину и превратите в заклинание. То же сделайте с враньем. Соберите истину и ложь, назовите верой. Таверны и храмы, везде творятся возлияния, везде приносятся жертвы. Вот вам и истина. Там, где соберутся смертные, возникнут ритуалы, и каждый ритуал, каждый привычный жест рождает тайное утешение. Такими узорами мы готовы разрисовать всю карту мира».

— Что, не станете отрицать?

Гриззин вздрогнул, потом вздохнул. — Друг, простите за насмешки над высокими претензиями. Я вижу всё слишком отчетливо, чтобы было иначе.

— Почему вы зовете меня другом? И, что важнее, почему я должен думать о вас как о друге?

— Мои речи злят вас, Сильхас, но вы потворствуете гневу лишь одно мгновение, а потом проницаете алую дымку и убеждаетесь, что я говорю правду, какой бы гнусной и неприятной она ни была. Вот за что я вами восхищаюсь, сир.

— В каждую нашу встречу мой нрав подвергается испытанию.

— Он не сломается, — заверил Гриззин.

— А если да? Вы, очевидно, не боитесь.

— Я давно покончил со страхом.

Тут Сильхас подался вперед, прищурившись. — Вот так заявление! Скажите, умоляю — как вам удалось?

Краткая вспышка затуманила рассудок Гриззина, он видел себя в разбитом зеркале, шатающимся, уходящим из места побоища. — Когда мы бушуем, — начал он, — делаем это из страха. Припомните, если угодно, любую свою несдержанность, потрясение после выпада, причиненный ущерб. Здравый ум отшатывается, пламя внутри гаснет. С ним умирают страхи, только чтобы родились новые — страхи последствий ваших безумств. Два спора, один голос. Две причины, только один ответ. Когда вы поймете это, друг… голос страха начинает звучать утомительно. Повторяется, показывая глупость. Вот эти глупые слова ввели вас в насилие, заставили потерять всякий контроль — и разве сами вы не глупец? Дурак, виноватый и недалекий. Измеряя глупость страха, вы оскорбляете свой разум, теряете веру в себя.

Силхас не отрывал от него глаз. — Азатенай, вы должны понимать: целый народ может быть поглощен подобным страхом.

— И он машет лапами, нападая зачастую сам на себя — на родню, на соседей. Страх становится бешеной лихорадкой, сжигает все, чего коснется. Да, всё это предельно глупо.

— Вообразите, Азатенай, этот страх, если ему даны магические силы. Вы призываете погрузить в пожар весь мир.

— Но, может быть, именно так вы процветете?

С недоуменным выражением на лице Сильхас сел на место. — Вы заставили меня почитать зиму. Молюсь, чтобы нынешний сезон не окончился.

— Когда вы призовете Легион Хастов?

Сильхас моргнул, пожал плечами: — Скоро, думаю. Но это нелепо. Мы собрали армию оборванцев в безумном железе, чтобы бросить против лучшего войска государства.

— А дом-клинки Великих Домов?

— Я удивлен вашему интересу.

— Не к дом-клинкам, — согласился Гриззин Фарл. — Но я предвижу нечто, ожидающее Легион Хастов — хотя слишком смутно. Лишь ощущение, будто его судьба лепится, готовит невообразимое будущее.

— Можно уже считать их проклятыми, — сказал Сильхас. — Легион стал отражением государственного безумия. Нет славы в том, чтобы вылезти из могил. Как и из рудников, из свежих курганов. Какой бы дух не впаял Хаст Хенаральд в железо своих кузниц, гибель трех тысяч запачкала его. Так вы еще удивляетесь, что я не готов призвать такую армию?

— Их участь не вам решать, Сильхас Руин.

— Правда? Так кто ее определит?

— Я дурной пророк, — заметил Гриззин Фарл. — Но вижу смутное пятно, слышу голос, отдающий приказы.

— Но не мой.

— Нет. Этот голос принадлежит Аномандеру.

Сильхас прерывисто вздохнул. — Так он возвращается. Хорошо. С меня уже хватит. Скажите, Азатенай, есть ли более быстрые пути к волшебству?

Вопрос обдал Гриззина Фарла холодом. Он уронил взор на кружку в руках, видя тусклый отблеск света на поверхности эля. — Не те, — сказал он, — которые вы приветствовали бы.

— Все же хочется услышать.

Гриззин Фарл покачал головой, вставая. — Я слишком долго заставляю ждать историка. Друг мой, забудьте последние слова. Дурной совет. Предстоящие дни будут достаточно плохи и без обращения к подобным соблазнам. — Поклонившись лорду, Азатенай покинул стол.

«Защитник Пустоты, не этого пути, никакого пути. В следующую встречу я, разумеется, поддамся твоим настояниям, Сильхас Руин, увижу амбиции, кои ты оправдаешь необходимостью. Легкие пути не следует приветствовать — это я сказал — но убившему страх не страшны чужие предостережения, верно?

Драконус, Каладан Бруд. Неведомая сестра Т'рисс. Смотрите, что мы тут начали. Волки проснулись, а мы бросаем слова на кровавую тропу.

Пусть найдут способ ублажить голод, как и следует.

Но ох, что же мы тут начали!»

Снаружи небо над улицами уязвимого города казалось странно разбитым, тьма и свет ползли, будто осколки, будто рассыпалось грязное стекло. Гриззин Фарл смотрел увлажнившимися глазами.

Цинизм и ярость, пьющие друг друга. «Этак можно снова ощутить себя молодым».

Он пошел в Цитадель. Пора было поговорить с историком.

Орфанталь застыл на пороге. Он видел историка Райза Херата, усевшегося в кресло около камина, который только что пробудился к жизни. Комната была промозглой и темной, лишь языки пламени плясали на дровах.

— Он здесь, — сказал историк, показывая на пол у башмаков. — Входи, Орфанталь. Ребрышко прибежал такой запыхавшийся, что я думал, ты его загнал.

Стискивая деревянный меч, Орфанталь вошел. Пес, прикорнувший у очага, успел уже заснуть.

— Слишком много битв за один день, Орфанталь. Он уже не так молод, как прежде.

— Стану воином, у меня будут ручные волки. Два. Натасканные для войны.

— Ага, ты предвидишь для нас долгую войну.

Орфанталь присел у камина, левый бок обдало теплом. — Кедорпул говорит, эти вещи никогда не кончаются. Если не одна причина, так другая. Потому что мы любим драться.

— Не всегда так было. Было время, Орфанталь, когда мы любили охоту. Но и тогда, согласен, мы жаждали крови. Мы приручили животных, которыми можно питаться, но охотники не унимались. Были как детишки, не желающие взрослеть — ведь власть таится в возможности дарить жизнь или смерть. Невиновность жертв для детей не важна. Их желания слишком себялюбивы, чтобы думать о жертвах капризов.

Орфанталь нагнулся, чтобы почесать рваные уши Ребрышка. Пес вздохнул во сне. — Грип Галас перерезал одному мужчине горло. От уха до уха. Потом отрубил голову и написал что-то на лбу.

Райз довольно долго молчал. Потом хмыкнул: — Ну… У нас действительно война. Грип Галас ведь спас твою жизнь?

— Он убил того мужчину ради лошади.

— Полагаю, он видел в том нужду. Грип Галас — муж чести. Он отвечал за тебя. Готов поспорить, что ты видел тогда гнев Грипа. В наше время быть на другой стороне — преступление, караемое смертью.

— Герои не злятся.

— Еще как, Орфанталь. Наверняка. Зачастую именно гнев влечет их на героические дела.

— И что их злит?

— Несправедливости мира. Когда это затрагивает их лично, герои негодуют и полнятся несогласием. Герой не потерпит то, что «должно быть». И он не думает. Он действует. Свершает подвиги. Нечто невыразимое становится явным и, видя, мы не можем дышать. Можем лишь восхищаться храбростью и умением отвергать правила.

— Не думаю, что Грип Галас герой, — ответил Орфанталь. Огонь разгорался в камине, пламя охватывало колотые поленья. Скоро ему будет слишком жарко сидеть, но не сейчас.

— Вероятно, нет, — согласился историк. — Он, боюсь, слишком прагматичен для героизма.

— Что вы делаете в покоях Гриззина Фарла?

— Жду его возвращения. А ты?

— Искал Ребрышко. Он часто сюда ходит. Они с Гриззином друзья.

— Помню, будто Азатенай вытащил пса из Дорсан Рил. То есть спас жизнь. Уверен, это может выковать связь.

— Лорд Сильхас Руин тоже друг Гриззина.

— Точно?

Орфанталь кивнул. — У них общая беспомощность.

— Прости?

— Так говорит Гриззин. Белая тень темной силы брата. Кожа, говорил он, подведет Сильхаса, хотя это и несправедливо. Многие делают нехорошие вещи, чтобы скрыть внутренние недостатки.

— Похоже, Азатенаю много есть что сказать тебе.

— Потому что я молодой, — объяснил Орфанталь. — Он говорит, потому что я не понимаю, о чем он. Так и сказал. Но я понимаю его лучше, чем ему кажется. Я видел сон, там была огромная дыра в земле позади меня, и она росла, а я бежал чтобы не упасть в нее, пробегал через каменные стены и горы, и по дну больших озер, через лед иснег. Бежал и бежал, чтобы не свалиться в дыру. Если бы не та дыра, я никогда не пробежал бы сквозь стену и так далее.

— Итак, нас приводят в действие скрытые недостатки.

Орфанталь кивнул. Попятился от растущего пламени, но комната оставалась холодной.

— Как продвигаются твои занятия?

Пожимая плечами, Орфанталь снова погладил бок Ребрышка. — Кедорпул занят всей этой магией. Я скучаю по маме.

— По тете, ты имел в виду.

— А, да. По тете.

— Орфанталь, ты уже встречал другую заложницу Цитадели?

Он кивнул. — Молодая. И стеснительная. Убегает от меня в безопасную комнату. Запирает дверь, чтобы я не мог войти.

— Ты ее преследуешь?

— Нет, пытаюсь быть добрым.

— Предлагаю попробовать что-то менее… назойливое. Пусть она придет к тебе.

— Еще я скучаю по Сакули Анкаду. Она пьет вино и все прочее. Как будто уже взрослая. Всё знает о Великих Домах и знати, кому можно доверять, кому нет.

— Значит, не слишком похожа на сестру, Шаренас.

— Не знаю я. — Наконец жар стал слишком сильным. Орфанталь поднялся и отошел от очага. — Кедорпул рассказал о волшебстве. Даре Терондая всем Тисте Андиям.

— О, а ты сам исследовал магию, Орфанталь? Должен сказать, что риск…

— Я могу делать так, — оборвал его Орфанталь, расставляя руки. Внезапно темнота налилась и замерцала, создавая силуэты, заставившие историка сжаться в кресле. — Вот мои волки, — сказал Орфанталь.

Ребрышко подскочил у очага, стуча когтями и скользя по плитам, сбежал к двери.

Привидения действительно приняли формы волков, но больших — выше самого Орфанталя. Глаза мерцали янтарным светом.

— Я могу входить в них, — продолжал Орфанталь. — Выпрыгивать из тела и прямо в них, в двух сразу — но им нужно стоять вместе. Если я влезу в одного, все же могу заставить второго идти следом и делать что хочу. Это странно, историк, ходить на четырех лапах. Так делают Джелеки?

— Орфанталь, если можно, отошли их.

Пожав плечами, Орфанталь уронил руки. Чернота завертелась и рассеялась, как чернила в воде.

— Нет, это не похоже на то, что делают Джелеки. Их магия древняя, более… звериная, дикая. Говорят, когда ее видишь, в глазах появляется жжение. Твои… призванные… более тонки. Орфанталь, ты кому-то еще показывал свои силы?

— Пока нет.

— И лучше не показывай.

— Почему?

— Ты сказал, будто можешь переходить в них? Так считай это последним путем спасения. На случай, если в опасности окажется жизнь. Если получишь смертельную рану на теле, которым ныне владеешь, Орфанталь, беги в… дружков. Понимаешь?

— Я всегда так смогу?

Историк покачал головой: — Не могу сказать уверенно. Однако береги тайну, Орфанталь — если узнают другие, твои друзья волки будут в опасности. Скажи, они должны возникать рядом с тобой?

— Не знаю. Можно попробовать поднять их в другой комнате, поглядим, сработает ли.

— Экспериментируй незаметно. Пусть никто не видит. Не знает.

Орфанталь пожал плечами и поглядел на дверь. — Ребрышко снова сбежал.

— Я даже начинаю понимать, почему.

Тут тяжелые шаги возвестили о возвращении Гриззина Фарла. Войдя в помещение, Азатенай пошевелил головой и принюхался. — А, ну ладно, — пробормотал он, глядя на Орфанталя. — Молчаливый мой помощник, не присоединишься ли к беседе с историком?

— Нет, сир. Я пойду поищу Ребрышко.

— Да, он мелькнул мимо в том коридоре. Ищи его в самом дальнем уголке Цитадели или в конюшнях.

Кивнув, Орфанталь покинул взрослых. Он запомнил слова Райза об охотниках и жертвах, и о детском уме, пойманном в ловушку. Но он-то не станет использовать волков ради охоты. Среди охотников нет героев, потому что убийства им даются слишком легко. «Если, конечно, добыча не решит расстаться с невинностью. Перестанет бояться. Решит, что бегство бесполезно, потому что от аппетита не убежишь, а дыра позади может быть ртом, раскрытым шире и шире.

Волки вроде меня… не боятся. Могут повернуться. И поохотиться на охотников.

Интересно, на что это похоже?»

— Она видит через раны в руках. Тот гобелен, подарок Эмрал Ланир, должен был доказать: ничто не ново. Такое случалось раньше. Сила в крови. Что еще, Азатенай, нам следует узнать?

— Вы наполняете меня горем, историк, так гневаясь.

— Дары Азатенаев никогда не то, чем кажутся.

Рыгнув, Гриззин Фарл подхватил стул и сел. — Я выпил слишком много эля.

Историк смотрел на Азатеная, а тот на пламя в камине. — Так извинитесь, произнеся откровенную речь.

— Извинения — сладкий нектар. Да. Есть Азатеная, во плоти — женщина, зовут Олар Этиль. Вы слышали о ней? Нет? Ах, понятно. Возможно, имя незнакомо, но вспомните сны, историк, самые тревожные, когда женщина и знакомая и чужая подходит сзади. Наваливается, предлагая плотское соитие. Можете думать, — продолжил он со вздохом, — что она лишь вестница низких желаний, игр похоти и, да, извинительности всего запретного. Всего, что вы способны вообразить.

— Гриззин Фарл, вам не дано знать моих снов.

— Историк, я знаю то, что разделяют все мужчины. Ладно, ладно. Лучше поглядите в огонь. Там есть лица или одно лицо с мириадами выражений. Бегущие-за-Псами научились поклоняться этому лику, этой женственности. Олар Этиль была мудра. Знала, как явиться. Богиней пламени, носительницей тепла. Порока, страсти, кровожадности. Она согреет вам плоть, но сожжет душу.

— Змеи растут из рук, да? Она есть на том гобелене.

Однако Азатенай покачал головой. — Да и нет. Бегущие будут говорить о богине земли. Ее называют Бёрн, считая, что она спит вечным сном. Во сне она творит мир смертных. Но Олар Этиль стоит рядом, иногда за спиной Спящей Богини, иногда заслоняя путь к ней. Она завидует Бёрн и крадет ее тепло. Каждый очаг, каждый язык пламени украден. Те змеи суть огонь и кровь. Жизнь, если сказать иначе. Но в самой сердцевине сила разрушения.

— Вы, Азатенаи, играетесь в богов.

— Да. Иные из нас. Власть соблазнительна.

— Даже Бегущие-за-Псами заслуживают лучшего. Бёрн тоже из Азатенаев?

— Не могу сказать, что она вообще существует. Есть вера, этого довольно. Она ведет верующих и оформляет их мир. Нужно держаться прагматизма, Райз Херат. Мотивы — лишь призраки, и если смысл скачет по волнам, поднятым делами, будьте к нему снисходительны. — Гриззин Фарл встретил взгляд историка. — В том, что вы решили делать, весьма легко увидеть измену. Хотя сами вы можете видеть чистейший акт восстановления целостности.

Райз Херат ощутил, как кровь свернулась в животе, как похолодели руки и ноги. — Вы обвиняете меня? В чем, Азатенай?

Брови Гриззина Фарла поднялись. — Вовсе нет. Лишь ставлю под сомнение ценность вашей жизненной роли. Историк будет рассекать события, вести подсчеты и составлять списки деяний, искать смысл среди вымышленных мотивов. Вы говорите об извинениях, я вижу, что вам очень хорошо знаком их вкус.

— Мать Тьма — богиня, похожая на вашу Олар Этиль. Волшебство крови. Там, на троне, ее глаза закрыты. Она может спать. Может быть уже мертвой. Но глазами змеи она видит мир. И, мне говорили, вкус крови привлекателен. Что же сделал Драконус?

— С вашей госпожой? Ну как же, он сделал ее богиней. Вы назовете это любовью? Между любовниками поклонение станет вещью с острыми гранями. Объятия рождают не только теплоту, но и кровотечение. Та женщина, что стоит позади во сне, желает вам зла. Или, в следующий миг, блага и откровения. Возможности бесконечны, пока не повернетесь.

Удивительно, подумалось Райзу, что никто не успел убить Азатеная за столь раздражающие и невнятные речи. Он воображал, что это похоже на схватку с мастером фехтования: каждый выпад предусмотрен, каждое движение легко парируется… и, как любой мастер, Гриззин Фарл не торопится нанести смертельную рану. Историк скривился: — Мать Тьма — отсутствие в самом сердце нашего поклонения. Это ее выбор, Гриззин Фарл? Или кровь — и жажда — все сильней заставляет ее забывать нужды смертных? Вы сказали, Бёрн спит — она так решила сама или стала жертвой некоего проклятия? Ваша Олар Этиль обитает в пламени очагов… Так делают все боги? Просто следят?

— Так может показаться. Но я уже предостерегал вас против воображаемых мотивов и ложных толкований.

— Она ничего не делает! Никаких поступков. Никаких действий! Что же тут воображать и придумывать?!

— Да, историки голодают. Но скоро вы разжиреете, верно? Враг порядка зашевелился в далеком лагере. Армия пойдет на Харкенас. Вы гадаете, что же сделает Она? Кто будет сражаться за ее дело? И, собственно, в чем суть ее дела? Соберите верования и раскрасьте золотом великие добродетели. Но вы не можете, потому что она не говорит.

Райз Херат гневно поглядел на Азатеная, тот ответил взглядом, полным терпения и печали.

Историк быстро отвел глаза. — Верховной жрице так и не дозволили посетить Палату Ночи.

— Чепуха, — возразил Гриззин Фарл. — Она сама не входит, ибо решила скрыть что-то от Матери. Но теперь богиня пользуется несчастным Эндестом, и обман скрывать все труднее. Вы, сир, не ведаете сомнений, вступая в союз со жрицей. Вы задумали что-то ради ее дела, но Мать Тьма не должна об этом знать. Ну же, — взор Азатеная вдруг отвердел, — возведите свои действия в культ.

Райз Херата затошнило, словно он по доброй воле подхватил заразу и та угнездилась во плоти, сделала горькой кровь и поразила внутренние органы. — Отлично, — сухо прохрипел он, — идемте со мной, Гриззин Фарл. В Палату Ночи. Побеседуем с ней.

— Она с Драконусом.

— Поговорим с обоими!

Азатенай поднялся. — Как пожелаете. Не взять ли и верховную жрицу?

Райз Херат тоже встал. — Хотя бы поговорим по пути.

Они покинули комнату. Огонь пожрал последние дрова в очаге и познал голод.

Эмрал Ланир, верховная жрица Темноты, потерялась в мире дыма. Спутанное зрение не видит трещин, и грядущее кажется таким ровным и совершенным, и его не отличить от настоящего. Таков соблазн д» байанга. Было время, когда обряды дозволяли эту слабость, дымный мир шептал послания глубокомысленные, но быстро забывающиеся. Ритуал или нет, это было бегством от реальности, выходом из плоти. Но разве сейчас творится что-то иное?

«Ритуал бегства предусматривает возвращение к реальности. Ритуал ухода намеревается засеять землю между реальностью и миром грез. Но сейчас я не ищу возврата к настоящему, делаю промежуточную землю пустошью отчаяния. Путешествую не ради открытий, но ради бегства».

Когда-то она ценила трезвость, остроту ума, наслаждалась бдением, драгоценной ясностью. И не могла вообразить добровольной сдачи этих даров, видя глупцов в тех знакомых, что одуряли себя алкоголем или дымом. «Бегство без движения. Утонуть в кресле. Тусклый взгляд, приятное смущение, медленный распад времени, потеря себя в неспешном вечном потоке.

Поглядите же на меня. Когда будущее полно преступлений, я создаю остров и заволакиваю его туманом. Пусть жизнь течет мимо, я не предоставлю ей гавани.

Заблуждение. Райз Херат отлично видит желание в моих глазах, я должна бы устыдиться… Но я уже лишилась стыда, он лишь подстегивает бегство».

Увы, в разуме осталось что-то кристально-чистое, что-то неуязвимое к попыткам бегства и уклонения. Свет лучится чувством вины, окрашивает весь внутренний мир. «Какой там д» байанг. Слишком жалкая увертка.

Я Верховная Жрица Матери Тьмы. Но в месте подчинения, молитвы и ритуалов я раскинула сеть шпионажа, каждая жрица хитрит и ловчит даже с раздвинутыми ногами». Разум ее оказался в ловушке собственного изготовления: любая мысль встроена в конструкцию возможных союзов, вероятных слабостей, выведанных секретов, слипается в клубок обманов и махинаций. Приложив все усилия — проложив неверный курс — она изменила мир. Смотрит на каждого гражданина с позиций холодной экономии сил. Ссоры вместо споров, сила против слабости, обман против доверия.

Подобно д» байангу, новый способ мышления стал ведущей вовнутрь спиралью, а внутри лишь личные желания. Она не сразу поняла, что такое видение отнюдь не оригинально.

«Сколь многие знатные богачи видят мир так же? Не так ли они скопили богатства, не так ли верят в собственное превосходство?

Но, прости Мать, я попала в ледяное царство».

Дым оказывался слабым помощником. Неразборчиво шептал ленивые приглашения, звал бежать в утомление, пропитаться влажным духом бесчувствия. Она едва замечала в сером тумане свои расслабленные руки и ноги. «Сюда… сюда… здесь ждет забвение…»

Едва ли достойная цель для хозяйки шпионов. «Жажду знания, но боюсь его вкусить. Собираю новости, факты и тайны, но ничего с ними не делаю. Подобно Защитнику Гриззину Фарлу, который сам признает, что ничего не защищает. Историк отказывается писать историю, богиня не желает благ поклонения.

А против нас генерал, не желающий вести войско, командир, следующий лишь пьяным капризам, и жрица, так и не встретившая бога.

Все мы самозванцы, ибо наша великая цель — лишь маскировка личных амбиций. Вот, как я понимаю, секрет любой войны, любой схватки, любой пролитой наземь крови».

Иногда даже ритуал дыма дает жестокие прозрения.

Она едва услышала звон колокольчика. «Снова? Мне не дозволено отдыха, не дано роскоши бегства?» Чувства поблекли, тело налилось свинцом. Она с трудом встала с дивана, нашла плащ, чтобы прикрыть наготу, и вышла из спальни.

— Войдите.

Появление историка не стало сюрпризом, в отличие от Гриззина Фарла. Она не сумела прочесть выражение его лица. Азатенаи сделали ремеслом скрытность. Но подобает ли ему эта туповатая ухмылка?

— Что привело вас? — спросила она.

Райз Херат прокашлялся. — Верховная Жрица. Защитник согласился провести нас пред лик Матери Тьмы.

«Чего ради?» Слова чуть не вылились наружу, но она сумела не открыть рта. Эмрал не покажет им крайней степени своего отчаяния, не явит свои страхи. — Понимаю. Снова испытаем ее равнодушие? Отлично. Ведите нас, Гриззин Фарл.

Азатенай поклонился и вышел в коридор. Эмрал и Райз последовали.

По пути историк заговорил с нехарактерной формальной интонацией: — Верховная Жрица, пришла пора известить Мать Тьму о творящемся в королевстве… да, я отлично понимаю, что она пользуется Эндестом Силанном, но мы не можем оценить степень ее познаний или понимания. Что еще важнее, Эндест засел в Цитадели и мало внимания уделяет тому, что происходит вне стен. Не пора ли дать полный отчет?

Последний вопрос прозвучал двусмысленно. Эмрал понимала, что историк умеет тщательно выбирать слова. — Дерзкое желание, историк. Но посмотрим. Вы правы, пришла пора.

Вскоре они дошагали до коридора перед Палатой Ночи. Нанесенные Т'рисс повреждения были еще заметны: трещины и потеки на потолке, грязный и неровный пол. Посетителей не было — красноречивое свидетельство положения дел. У двери Гриззин Фарл замялся, оглядываясь на спутников.

— Внутри что-то зреет, — сказал он. — Манифестация Темноты стала намного глубже. Не сомневаюсь, это эффект Терондая, близости Врат. — Он пошевелил плечами. — Чую перемены, но не могу различить что-то конкретное. Так что обязан предупредить: внутри всё изменилось.

— Тогда, — ответила Эмрал, — верховной жрице подобает изучить трансформации, не так ли?

Азатенай внимательно всмотрелся в нее, на лице появилось несколько ироническое выражение — Верховная Жрица, оказывается, то, что омрачает ваш рассудок, может стать благом.

Она нахмурилась, но не получила времени на ответ: Гриззин Фарл повернулся к двери, схватился за кольцо и широко распахнул проход в Палату Ночи.

Вытекший наружу холод явственно отдавал духом плодородной почвы, что немало поразило Эмрал Ланир. Она расслышала хмыканье Гриззина Фарла, как будто разделившего ее потрясение, но не увидела его — темнота порога была абсолютной.

— Что нас ждет? — спросил Райз Херат. — Мои глаза освоились с даром, но не способны пронизать эту пелену. Гриззин Фарл, что видите вы?

— Ничего, — отозвался Азатенай. — Чтобы видеть, мы должны войти.

— Даже пол под ногами неверен, — воскликнул историк. — Мы можем ощутить, как проваливаемся в бездну. Эта палата — отрицание, царство, лишенное всякой субстанции. — Он смотрел на Эмрал широко раскрытыми, полными тревоги глазами. — Сейчас я советую нам отказаться…

Эмрал невольно пожала плечами, проходя мимо историка и Гриззина Фарла, и шагнула в Палату Ночи.

Ощутив плотную землю под ногами, сырую и холодящую сквозь тонкие подошвы туфель. Вокруг плыл запах перегноя и зелени, словно сам воздух стал живым. — Мы уже не в Цитадели.

Гриззин Фарл присоединился, встав рядом слева — присутствие его скорее угадывалось, нежели виделось. — Он сделал слишком много, — пророкотал Азатенай, понизив голос. — У врат две стороны. Самим своим наличием они делят миры. Терондай, Верховная Жрица, выводит в это место.

— И что это за место? — подал голос сзади Райз Херат.

— Вечная Ночь, историк, Элементная Ночь. Назовите как хотите, но знайте: она чиста. Это эссенция.

Эмрал слышала вдалеке нечто вроде ветра, шевелящего листву на деревьях, но лицо не ощущало движения воздуха, лишь холод. Тут же огромная ладонь Азатеная сомкнулась на ее руке, Гриззин шепнул: — За мной. Чувствую впереди чье-то присутствие.

Они двинулись, Райз шагал следом — возможно, схватившись за пояс или одежду Азатеная. — Далеко? — спросила Эмрал.

— Не знаю точно.

— Где же престол Матери Тьмы? — напряженным голосом спросил историк. — Мы потеряли ее навеки?

— Ответов придется подождать. Весь мир ополчился против меня. Я не отсюда и все сильнее ощущаю противодействие.

— Вернуться сможем? — спросила его Эмрал.

— Не знаю, — донесся неутешительный ответ.

Земля под ногами не менялась. Не было ни камней, ни гравия, из плоской глины не торчали ростки или корни. Однако запах перегноя становился все гуще и назойливее, будто они шли по залитому дождями лесу.

— Мы сделал ошибку, — заявил Райз Херат, — войдя сюда. Верховная Жрица, простите.

Они так и не различили ничего, даже земли, по которой шли. Однако едва впереди раздались тяжкие шаги, Эмрал Ланир сумела различить существо во всех деталях.

Оно было чудовищным, громоздким, высилось даже над Гриззином Фарлом. Руки свисали ниже колен, мышцы поражали толщиной. Голова непропорционально маленькая, макушка лысая, глубоко запавшие глазки.

Оно шагало ближе и ближе. Оказавшись совсем рядом, заревело: — Еда!

Тяжелая рука ударила Гриззина в грудь. Азатенай отлетел, вертясь в воздухе.

Вторая рука потянулась к Эмрал.

Но Райз Херат оказался проворнее — оттащил ее за плащ из пределов досягаемости лапищ демона.

Она споткнулась, пока историк тащил ее, развернулась и побежала с ним вместе, ослепшая и растерянная.

Позади демон взял след, каждым шагом грохоча по грунту. Снова громко сказал: — Еда.

Сражаясь с онемением чувств, ужас выкарабкивался наружу, заставляя молотом стучать сердце. Так она бегала лишь в детстве, но те воспоминания не были связаны со страхом. Сейчас же она ощущала одурение, казалась слишком уязвимой, чтобы мыслить связно. Впереди пустота, ничто — и лишь отчаяние может родиться от понимания, что скрыться некуда.

Дыхание Райза Херата было резким и одышливым. Эмрал Ланир едва не рассмеялась. Излишества жизни в Цитадели плохо готовили их к бегству. «Лениво лежали. Заполняли легкие дымом. Дремали, слыша песнопения торжественных процессий. Вот он, яд в оправленной золотом чаше». Мышцы ног уже слабели, вес тела казался слишком большим, чтобы его нести.

«Проворная девчонка, где ты? Еще таишься там, под слоями взрослых лет?»

Райз споткнулся и внезапно исчез. Эмрал Ланир с воплем повернулась, ища руками…

Увидев демона шагающим туда, где упал историк. Лапы уже тянулись его схватить.

Смазанное движение, череда сочных ударов — казалось, сама тьма свернулась, создав нечто плотное и невероятно могучее. Оно кипело над демоном, от каждого выпада брызгала кровь. Демон пятился под напором, вопил детским голосом, выражая обиду, ошеломление и боль. Вскоре он развернулся и бежал.

Райз Херат лежал на почве, похоже, получив внутренние ранения; когда сумел приподняться на локте, усилие явно заставило его страдать. Эмрал захромала к нему, но замерла, когда спаситель отпустил клубящийся мрак и она узрела лорда Драконуса.

— Верховная Жрица, — сказал консорт, — вы еще не поняли, что неразумно принимать защиту Гриззина Фарла?

Райз Херат закашлялся, садясь. — Милорд, вы спасли наши жизни.

Драконус вгляделся в историка. — Если хотите блуждать по здешнему королевству, Райз Херат, вначале поймите, что ваш мир создан необычайно скудным на хищников — то есть, не упоминая вас самих. Большинство владений более… дики. — Он поднял голову, встречая взгляд Эмрал. — Тут опасно. Скажете, вы столь же безрассудно вошли бы в зев пещеры в каких-нибудь горах?

Стеная, Райз ухитрился подняться на ноги, все еще задыхаясь. — Сказки древности, детские истории, — пробормотал он. — Герои врываются в пещеры и расселины, снова и снова, каждый раз находя гибель.

— Именно, — отозвался Драконус. — Но тут не детская сказка, историк. Тут нет сказителя, готового переплести судьбы и принести невероятное спасение. Оставьте подвиги героям, в сказках они хотя бы не принесут много вреда.

Райз кашлянул. — Едва ли, милорд. Зачастую глупцы вроде нас находят вдохновение в этих подвигах, только чтобы из нас выбили дух.

— Лорд Драконус, — вмешалась Эмрал. — Можете вывести нас в Цитадель?

— Могу.

Райз Херат наконец-то разогнулся. — Милорд, Гриззин Фарл нарек это Элементной Ночью. Как может существовать такой мир на пороге нашего храма? Что случилось с Палатой Ночи и троном? Где Мать Тьма?

— Опасные вопросы, — донесся голос. Через миг появился Гриззин Фарл. — Драконус, старый друг, стоит ли чертить карту мистерии? Самим актом начертания силы найдут себе постоянные места и пустят корни. Эти врата… Ты навлекаешь уязвимость. Хаос бродит, ища их. Назови мне врата, способные убегать.

Явно игнорируя вопросы Защитника, консорт сказал: — Мать Тьма открывает пределы своего королевства…

Азатенай резко оборвал его: — Ты дал ей это и полагаешь, что ей не бросят вызов?

— Дерзновенных больше нет, — наконец обернулся к Азатенаю Драконус. — Думаешь, я был небрежен в приготовлениях?

Слова консорта очевидно устрашили Азатеная. Он замолк.

Драконус же повернулся к Эмрал Ланир. — Она посещает места веры, Верховная Жрица. Но сущность ее растянулась. Она стала тонкой, могли бы вы сказать, как покрывало Ночи.

— Ее можно призвать? — воскликнула Эмрал. «Или все мы забыты?»

Драконус заколебался и сказал: — Может быть.

Райз чуть не подавился. — Может быть!? Милорд! Ее верховная жрица просит… нет, молит — о появлении богини! Мать Тьма стала равнодушной к своим детям?

— Не могу так считать, — бросил Драконус.

— Куральд Галайн опускается в кровавую гражданскую войну, — почти рычал историк. — Лорд Драконус, вы на шатком пьедестале. Урусандер готов стать ей мужем и принять титул Отца Света. А где лорд Аномандер, Первый Сын? Ах, бродит в глуши, ищет брата, который не хочет, чтобы его нашли! — Райз резко развернулся к Гриззину Фарлу. — А ты, Азатенай! Среди нас! Обманщик, заманивший нас в чуждый мир. А кто идет рядом с лордом Аномандером? Т'рисс была лишь началом, теперь весь ваш род лезет в наши дела. Объяснись, Гриззин Фарл, зачем ты здесь?

Защитник не спешил объясняться. Следящая за Азатенаем Эмрал никак не могла поймать его взгляд, и уже ожидала — с необъяснимой уверенностью — что отвечать историку будет лорд Драконус. Однако тот молчал. Гриззин же понурил голову, будто изучая почву. — Моя задача, историк, ожидать.

— Ожидать? Чего?

— Ну как же? — Азатеная поднял глаза. — Конца всего.

В наступившей тишине пришлось говорить Драконусу. — Верховная Жрица, историк, я направлю вас к порталу, что ведет в Цитадель. — Он оглянулся на Гриззина Фарла. — А ты можешь остаться. Нам нужно поговорить.

— Разумеется, старый друг.

— И я хочу знать, что за Азатенай сопровождает лорда Аномандера.

Ответить было вполне легко, но ни Райз, ни Эмрал не подали голоса. Вскоре стало очевидным, что Гриззин тоже высказал все, что хотел.

««Старый друг». Наш консорт неподобающе одарен, являет чудовищные силы. Насколько тонка в тебе кровь Тисте, скажи, Драконус?

Твой «старый друг» ничего не говорит. Следовало бы ожидать.

Итак, Азатенаи собираются лицезреть наш конец, и я вижу истину. Простите, Лорд Аномандер, за то, что будет. Вы ни в чем не виноваты, и если мы окружаем вас, чтобы питаться силой чести, то лишь потому, что сами слабы. Мы будем питаться и наращивать мощь, даже если тем убьем вас». Она встретила бездонный взор лорда. — Прошу же, — сказала Эмрал. — Заберите нас домой.

«Ах, Гриззин Фарл, спасибо тебе. За том, что выболтал то, чего не хотел.

Знать права, хотя ничего не понимает. И все же права».

Она всматривалась в лорда Драконуса, словно видела в первый раз. «Главный враг ведет нас сквозь Вечную Ночь.

Если смогу, консорт, поверну лорда Аномандера против тебя. Любыми средствами. Если это в моих силах… увижу, как Первый Сын убивает тебя.

За все, что ты натворил».

Конец всего. В этом королевстве слова Азатеная звучат слишком предметно.

Сгорбленный и тощий, одноногий старик яростно работал костылями, словно в любой миг то, что его поддерживает, может выпасть из рук, сложиться, превращаясь в распятие, а судьба готова пригвоздить его к деревяшкам. Лицо его было сделано из острых углов, и столь же острым было презрение во взоре. Тонкие бледные губы изрыгали череду неслышных проклятий, глаза не отрывались от земли. При всем при этом он сопровождал жрицу Синтару словно тень, привязанная законами, коих не отменить мановением смертной длани.

Ренарр наблюдала за их процессией с отстраненным любопытством. Религия казалась ей пустошью, на которую забредают лишь сломленные, тянут руку, желая ухватиться за всё, что ни подвернется. Она помнила недавние свои мысли: сходство между шатром шлюх и храмом, жалкие неудачи заставляют сливаться кажущееся столь разным… Одинаковая нужда, и для многих удовлетворение будет и кратким, и эфемерным.

Верховная жрица нарядилась в белые с золотом одеяния. Призрачный свет сопровождет ее, будто дым. Лицо сердечком блестит, будто усыпано жемчужной пылью, глаза меняют оттенки — то синие, то алые и лиловые. Она действительно стала существом несказанной красоты.

— Благословение вам, — произнесла Синтара, остановившись в нескольких шагах от владыки Урусандера. Тот повернул лицо к гостям от высокого и узкого окна, что ведет во двор.

Ренарр попыталась оценить настроение приемного отца, угадать, как он будет обращаться с верховной жрицей — но, как всегда, Урусандер не открылся ей. Есть, подозревала она, чем восхищаться и чему подражать лорду в этом умении обуздывать эмоции. Она могла бы полагать, что эффектная внешность Синтары поразит мужчину, но первые же слова рассеяли заблуждение.

— Ваш свет вреден моим глазам. Хотелось бы, чтобы камни крепости не светились днем и ночью. А ваше благословение, — продолжал он, — необычайно меня утомляет. Ну же, раз пришли, покончите с банальностями и откройте, что у вас на уме.

Улыбнувшись в ответ, Синтара начала: — Вы свидетель силы, рожденной, чтобы побороть тьму, лорд Урусандер. Здесь мы оказываемся в святилище, в самом сердце силы. Свет жаждет ответа, и ответ вскоре придет. Мать Тьма нетерпеливо ждет вас.

Урусандер всмотрелся в жрицу и ответил: — Мне передали, будто Хунн Раал объявил себя архимагом. Придумал себе титул: Смертный Меч Света. И, кажется, еще десятка два званий, кроме капитанского в моем легионе. Как и вы, наслаждается, изобретая именования, будто это может добавить законности его амбициям.

Было почти невозможно заметить бледность на лицах Детей Света, однако Ренарр показалось, что она уловила перемену выражения милого, совершенного лица Синтары. Впрочем, обида оказалась недолгой, Синтара снова заулыбалась и вздохнула. — Хунн Раал придумывает титулы, дабы утвердить свое место в новой религии, милорд. «Смертный Меч» означает первого и главного служителя Отца Света.

— Он готов предоставить себе воинственную роль в вашем культе.

Как ни странно, этот укол оказался еще болезненнее — Синтаре не сразу удалось опомниться. — Милорд, уверяю, это не просто культ. — Она сделала почти беспомощный жест. — Видите блеск Святого Света? Видите, как самый воздух пронизан субстанцией Света?

— Глаза закрыты, тело желает сна, — зарычал Урусандер, — но я вижу его.

— Милорд, вас называют Отцом Светом.

— Синтара, меня зовут Вета Урусандер, и единственный титул мой — командующий легионом. С чего вы взяли, будто я желаю брака с Матерью Тьмой? Что, — голос становился все грубее, — в моем прошлом заставило вас с Хунном Раалом считать, будто я желаю ее в жены?

— Ничто, — отвечала Синтара, — кроме вашей верности идеям чести и долга.

— Долга? Кто назвал его так? Не Мать Тьма. И не аристократы. Вы окружили меня ожиданиями, верховная жрица, однако рев оглушает лишь одно ухо. Со стороны второго доносится благая тишина.

— Больше не так, — возразила Синтара, и Ренарр уловила в ее повадке нечто вроде торжества. — Я вошла в контакт с Верховной Жрицей Эмрал Ланир. О нет, не я стала инициатором. Милорд, она признала необходимость равновесия, перемен ради справедливости. Он даже признает насущность союза Матери Тьмы и Отца Света. Милорд, если она не говорит от имени богини, к чему титул верховной жрицы? Так? Да, — шагнула она ближе к полководцу, — мы ищем лишь способа начать.

— Назначенный брак, — горько улыбнулся Урусандер, — завоюет мир для королевства. Избавившись от выбора, мы удовольствуемся одной тропой.

— Мать Тьма снисходит к вам. Не это ли победа?

— Но Легион Хастов готовится к войне.

Верховная жрица пренебрежительно махнула рукой. — Просто восстанавливается, милорд. Могло ли быть иначе?

— Лучше было бы закопать проклятое оружие, — заявил Урусандер. — Или переплавить. Хаст Хенаральд слишком усовершенствовал свое искусство, коснувшись тайн, кои следует оставить нетронутыми. Я осуждаю измену Хунна Раала, хотя частично понимаю его резоны. Однако доведите до вашего Смертного Меча, Синтара: есть у него священный титул или нет, ответить за преступления придется.

Ее брови взлетели: — Милорд, он не признает моего старшинства, как я ни стараюсь. Впервые услышав о придуманном им титуле, я обратилась к Старому Языку, ища альтернативы, более подходящей для храмовой иерархии. И нашла титул Дестрианта, то есть верховного жреца, не принадлежащего ни одному храму. Владения Дестрианта лежат, скорее, за границами освященной земли. — Она замолкла, пожимая плечами. — Он отказался. Если Хунну Раалу суждено ответить за преступления, лишь Отец Свет сможет вести суд.

— Не его командир?

В ответе Синтары звучал намек на сарказм. — Жду новостей о ваших попытках, милорд. Полагаю, он недавно избавился от звания капитана.

— Где он сейчас?

— Известно, что он вернулся в лагерь Легиона. Есть проблема с ротами, вышедшими на охоту за Шаренас Анкаду.

Упоминание имени Шаренас вызвало на лице Урусандера хмурую гримасу. Он снова отвернулся к окну — единственный понятный Ренарр знак смятения.

Синтара стояла, как бы ожидая прямого взгляда. В конце концов, командующий не позволил ей уйти. Вскоре ее взор коснулся Ренарр, сидевшей на стуле около письменного стола. Жрица кашлянула. — Благословение тебе, Ренарр — прости, что не заметила твоего присутствия. Все хорошо?

«Я столь незначительна, что меня не замечают? Вряд ли». — Честно говоря, я разочарована, — сказала Ренарр, — хотя воображаю, как твой ручной историк добавит этой встрече значительности, сочиняя разнообразные отчеты для потомков. Полагаю, его присутствие необходимо, учитывая нужду в каком-нибудь Священном Писании, тирадах о рождении славного Света и так далее. — Она улыбнулась. — Если не будет лень, я тоже составлю пару свитков. Было бы странно, если бы новорожденная религия не раскололась на секты. Не следует ли как можно скорее посеять семена раскола? Книга Сагандера и ее противоположность, Книга Ренарр, приемной Дщери Отца Света. Воображаю, какие начнутся священные войны, как затрясется древо, еще не пустившее корней.

Синтара вяло ей подмигнула. — Цинизм, Ренарр, есть пятно на душе. Оно несет горечь даже для тебя самой. Иди в Палату Света. Молитвы и труд избавят тебя от проблем.

«Проблем? О, женщина, ты называешь пятном мой герб? Он вычерчен в душе, и сулить воздаяние не смеешь ни ты, ни Свет, ни вами сотворенные храмы» . — Благодарю за приглашение, Верховная Жрица. Не сомневайтесь, я поняла чувство, лежащее за вашим пожеланием.

Сагандер ткнул пальцем в сторону Ренарр и почти прорычал: — Ты не дочь по крови, потаскуха. Осторожнее со словами!

Урусандер тут же обернулся. — Уберите проклятого умника из комнаты, Синтара. Что до записей о встрече, моя рука не дрогнет. Сагандер, ваши писания мне отлично известны, поскольку искажают все возможные идеи правосудия. Ваш ум не равен задаче, продиктованной желанием сердца, и годы, очевидно, ничего не дали вам, кроме многих слоев озлобленности. Вон отсюда!

Синтара упрямо распрямила спину. — Милорд, Мать Тьма ожидает нашего формального ответа.

— Мать Тьма или Эмрал Ланир?

— Хотите, чтобы Мать адресовалась лично к вам? Она говорит устами Верховной Жрицы. Иная интерпретация невозможна.

— Да ну? Невозможна? А вы говорите за меня? Или Хунн Раал присвоил себе это право? Сколько же у меня будет голосов? Сколько разных моих ликов узрит ваш драгоценный Свет?

— Хунн Раал действительно архимаг, — бросила Синтара, наполняя титул презрением. — Превращает в пародию волшебство, которое исследует. И все же источник — Свет. Мы обладаем силой, милорд, этого нельзя отрицать.

— Я возражал против пренебрежения, — рассердился Урусандер. — Ничего более. — Гнев стал ощутимым, заставляя тело командующего дрожать. — Выказал чувство горечи, молил о чем-то похожем на справедливое воздаяние за жертвы, принесенные нами ради государства. Я говорил перед знатью, требуя выделить нам земли в виде компенсации, но получил отказ. Вот, верховная жрица, семя моего негодования. А теперь… вы и многие другие оседлали мое недовольство, и нас несет на волне смерти и разрушения. Где же тут справедливость?

Ренарр пришлось признать самообладание Синтары, ибо та не отступила, не задрожала пред яростью Урусандера. — Вы обнаружите, милорд, что сами ее творите с позиции равенства — с Трона Света, который поставят рядом с Троном Тьмы. Вот почему знать ополчается против вас. Вот почему они сражаются против вашего возвышения. Но вы, Урусандер, и Мать Тьма — лишь вы двое, объединившись, сможете это остановить. С высоты трона вы вырвете у знати все, что пожелаете…

— Я желаю не для себя!

— Да, ради солдат. Верных солдат, коих, как вы сказали, нужно вознаградить.

Протекло несколько мгновений всеобщего молчания. Затем Урусандер пренебрежительно махнул рукой. — Принесите письмо от Эмрал Ланир. Я прочитаю его сам.

— Милорд, я могу повторить дословно…

— Мне довольно своих навыков чтения, Синтара. Или вы сделались еще и личным секретарем?

Ренарр фыркнула.

— Очень хорошо, — сказала Синтара. — Как вам угодно, владыка.

Ее шагам вторил стук костылей старика-ученого. Едва дверь закрылась, Ренарр сказала: — Ты сам знаешь, что не увидишь письма.

Он испытующе поглядел на нее.

— Это будет перевод, — пояснила Ренарр, — с примечаниями Синтары, будто оригинал писан Высшим алфавитом или каким-то тайным храмовым кодом. Они не прекратят играть с тобой, отец. Но с сегодняшнего дня их схемы станут изощренней.

— Почему?

— Потому что, кажется, ты очнулся, осознал момент и свое место в нем.

Он вздохнул. — Мне не хватает Шаренас Анкаду.

— Той, что начала убивать твоих капитанов?

— Я дал ей повод. Нет. Они дали повод. Убийцы невиновных, вожди бесчинств и погромов. Она стала клинком в моей руке.

— Истинный организатор погромов еще жив. Носит новый титул — Смертного Меча. Теперь он владеет магией. Лучше бы Шаренас начала с него.

Он изучал ее. — Ты встанешь на ее место, Ренарр? Будешь доверенной собеседницей?

В вопросе звучала и надежда, и мольба. — Отец, когда я в последний раз ушла из крепости, ты послал отряд, чтобы меня вернуть. И вот я здесь, уже не игрушка для солдат. От меня требуют находиться при тебе или в соседней комнате. Ты принудишь меня быть твоей совестью? Если так, лучше обойтись без цепей.

— Мне нужна лишь своя совесть. Но… ты проникала в скрытые течения последней встречи. Быстро и верно определила цели жалкого ученого. Ухватила — инстинктивно, думаю я — нужды новой религии, ее дикарский голод и грубый прагматизм. И она смеет обвинять тебя в цинизме! Да, Синтара не рассчитывала на тебя. Оставила не защищенным фланг, а Сагандер оказался неудачным щитом.

Ренарр встала. — Прости, отец. Лучше не полагаться на мою защиту. Я слишком капризна и следую лишь собственным интересам. Всем ведомое отвращение Сагандера к низкородным и падшим — вот единственное приглашение, мне требовавшееся. Я кусала его от скуки.

Он промолчал, она вышла из комнаты.

«Ох, Сагандер. Старик, посредственный ученый, историк, которого шатает на костылях от одной сцены к другой. Даже благословение Света лишь подчеркивает твои недостатки. Ясность воззрения, обещанная растущей верой, не позволяет истине и справедливости различать оттенки.

Понимаешь, Урусандер?

Твоя Верховная Жрица страшится твоего Смертного Меча. Твой историк изуродован фанатизмом и скрывает за веками пламя ненависти. Твой излюбленный капитан думает лишь о восстановлении рода. А твоя дочь должна отвернуться от этих плясунов, от всех честных намерений и достойных желаний.

Вижу свет, отец, в грядущем. Но я не стану жмурить глаза».

Однако отзвук костыльного стука оставался в голове Ренарр, напоминая о ранах, затрагивающих не только плоть и кости. Постройка, призванная мучить и терзать шипами, не видна очам смертных, извивающаяся на дыбе фигура не заметна, но кровь капает.

«Герб мой. Стяг мой. Совершенное, идеальное пятно».

Капитан Халлид Беханн провел ладонью по голому плечу Тат Лорат, по гладкой коже руки, и улыбнулся Хунну Раалу. — Мне известно, с каким риском связано преследование, Смертный Меч.

Хунн Раал склонил голову набок. — Неужели? Три сотни солдат не спасут вас от гнева Шаренас Анкаду?

Улыбка мужчины стала шире: — Риск не в охоте, а в том, что останется позади в Нерет Сорре. — Он метнул взгляд женщине рядом, но если она и заметила, то не подала вида, забавляясь игрой с острым кинжалом.

Хунн Раал чуть помедлил, забавляясь хрупкостью настроений дерзкого и самовлюбленного служаки. И пожал плечами: — Слишком слаб ваш союз, капитан, если за краткий миг отсутствия Тат Лорат склонится к неверности.

Услышав это, Тат Лорат лениво изобразила улыбку, но не подняла глаз. — Аппетиты поют свои песенки, Смертный Меч, и зачастую я оказываюсь бессильна.

Раал крякнул, потянулся за бокалом. — Слабость, всеобщее оправдание. А вот контроль требует силы. — Он всмотрелся в нее, выпил и продолжил: — Но вы не станете ходить по лезвию ножа, Тат Лорат, ведь здесь есть все виды развлечений?

— И я о том, — сказал Халлид, стараясь вернуть инициативу в разговоре. Лишь теперь Хунн Раал понял, сколь отчаянно капитан желает привлечь его внимание. Однако следующие слова показали, что он неверно понял намерения собеседника. — Должен просить вас, Смертный Меч. Не займете ли ее? Слишком много юных солдат, ослабленный авторитет властей, но если она разделит постель Смертного Меча, они…

Отвращение — слишком слабое слово для чувств, вызываемых в нем причудами этой парочки. Удивительно, что Урусандер так долго им потакал. Но теперь все осложнилось. Хунн Раал потерял самых ценных союзников среди капитанов легиона. — Как пожелаете. Но, капитан, что насчет желаний самой Тат Лорат?

— Тебе бросают вызов, — промурлыкала мужу Лорат, всё играясь с ножом.

Халлид Беханн только пожал плечами.

Хунн Раал отвернулся со вздохом. — Ладно. Скажите, Халлид, что разнюхали ваши разведчики?

— Она где-то нашла запасного коня. Избегая поселений, едет на запад, в леса.

— Очевидно, стремясь скрыться.

— Выбора у нее мало. Дороги к югу перекрыты или патрулируются. Если она хотела в Харкенас, мы сможем помешать. Где еще искать убежища?

— В крепости Драконсов.

— Через Дорсан Рил? Лед весьма ненадежен. Впрочем, возможно, мы довели ее до отчаяния. Оказавшись у лесной опушки, я намерен развести отряд клиньями. Будем гнать и гнать, пока не прижмем к реке. Может, она решится и потонет.

— Не очень умно, — бросил Раал. — Она нужна мне пленной. В Нерет Сорре. Утонув в Дорсан Рил, она не обеспечит мне славной победы. Неприемлемо, капитан. К тому же если ей удастся пересечь реку?

— Тогда я обложу крепость Драконсов.

— Ничего подобного.

— Мы не погран-мечи, сир. Мы легионеры.

Хунн Раал потер глаза и устремил на мужчину суровый взгляд. — Ты не дашь Айвису повод смести одну из моих рот, Халлид. Всё ясно? Если Шаренас доберется до крепости, ты отступишь. Вернешься сюда. С расплатой придется обождать.

На миг показалось, что Халлид готов бросить ему вызов. Однако он тут же дернул плечами, ответив: — Хорошо, сир. Все же я надеюсь нагнать ее задолго до тракта, тем более до леса.

— Так было бы лучше, капитан.

Почти сразу Халлид Беханн закашлялся и встал с кресла, поправил доспехи и надел зимний плащ. — Отправляемся немедля, Смертный Меч.

— Постарайтесь быстрее, — попросил Раал. — Хотел бы увидеть вас до похода, что начнется через месяц.

— Понимаю.

Капитан вышел из шатра. Откинувшись на спинку стула, Раал всмотрелся в Тат Лорат. Она наконец вложила кинжал в ножны и подняла голову. — Задача держать меня ублаженной волнует вас, Смертный Меч?

— Встать.

— Если вам угодно.

— Скажите… Вы желаете остаться капитаном Легиона Урусандера, Тат Лорат?

Она моргнула. — Разумеется.

— Отлично. Слушайте же внимательно, капитан. Вы не относитесь числу моих слабостей. Ни сейчас, ни в будущем.

— Ясно.

— Не совсем, ведь я не закончил. В отсутствие супруга трахайтесь с кем хотите. Разумеется, я буду знать, как бы тщательно вы не обставляли свидания. Когда новость достигнет меня и если ваш любовник будет из числа легионеров, я позабочусь, чтобы вас раздели догола и отдали псам. Захочет Халлид принять вас после возвращения или нет, это его дело. Все поняли, капитан?

Тат Лорат смотрела на Хунна Раала без всякого выражения. Но потом улыбнулась. — Боги мои. Смертный Меч изобретает новое посрамление, против коего мы должны бороться, да? Раз храмовые шлюхи Тьмы делают добродетелью плотские утехи, мы сделаем наоборот? Воздержание, сир, даст вашей вере мало приверженцев.

— Вы не понимаете, Тат Лорат. Легион стал хрупким после измены капитана Шаренас. Нельзя позволить вам плодить среди солдат фаворитизм, зависть и разгул порока. Хватает и того, что вы отдаете взаймы собственную дочь… кстати, этому тоже настает конец. Немедленно. Находите союзником мерами менее непристойными.

— Не вам определять поступки моей родни, Смертный Меч.

Наконец удалось разбудить ее, понял Раал. Интересно, откуда исходит пламенная ненависть Тат Лорат к дочери? Простой факт в том, что Лорат и Беханн представляют потенциальную проблему и где-то в будущем могут стать открытыми соперниками его дерзаний. Хотя сейчас они клянутся в верности, он будет дураком, если поверит, что ничего не изменится, когда Харкенас окажется в руках Легиона.

— Вы ныне Дочь Света, Тат Лорат, — сказал он. — Но, похоже, смысл этого от вас ускользает. Что ж, хорошо. Обдумайте вот это.

Волшебство сбило ее с ног. Капитан ударилась о стену шатра, прогнув парусину и накренив опоры. Скользнула на пол меж сломанных стульев и порванных коек. Снаружи донеслись вопли, лязг обнаженного оружия. В ответ Хунн Раал расширил сферу силы, создавая непроницаемый купол света вокруг командного шатра. Даже крики встревоженных солдат не проходили сквозь преграду.

Воображая Синтару в храме, пораженную столь внезапным выбросом силы, Хунн Раал усмехался. Наблюдал, как Тат Лорат с трудом встает на колени, волосы растрепаны и колышутся под незримыми потоками энергии. — Ну, — сказал он, — в вопросах семейных ты тоже моя. Все мы дети Света, не так ли? Семья наша растет, но твоим защитником остается один муж — тот, кого ты видишь пред собой. Отсюда и титул Смертного Меча. Меч, как ты знаешь, рубит в обе стороны.

Она встала на ноги, на лице теперь читался откровенный страх.

Хунн Раал кивнул: — Пошли Шелтату Лор в крепость. Посрамим Синтару и ее ворон, устроим трогательную сцену, передавая опеку над девицей в руки приемной дочери Урусандера.

— Как прикажете, Смертный Меч.

— Теперь, — продолжал он, отпустив магию (купол света немедленно исчез), — в путь. Сообщи страже, что все в порядке, хотя шатер требует починки.

Отдав честь, Тат Лорат ушла.

Вскоре Хунн Раад допил кубок и встал, радуясь легкости и изяществу движений. Волшебство внутри легко смешалось с алкоголем, даруя непривычную остроту чувствам. Иногда, разумеется, ясность его раздражала. Особенно в разгар ночи, когда душа жаждет забвения. Но как Священный Свет отвергает дар ночной темноты, Хунн Раал отвергал возможность бегства.

Было бы глупо думать, будто благословение магии не потребует платы. Он уже научился скрывать трезвость, когда это было выгодно. Тщательно следовал ожиданиям окружающих, видевших, как он ныряет в бутылку и веривших, будто мозги его затуманены.

Хунн Раал вышел из шатра. Рабочие уже спешили с новыми опорами, веревками, один тащил молот, чтобы вбивать колья. Раал остался равнодушным к порушенной мебели. Лучше, чтобы оставались напоминания о его силе. Страх добавится к репутации, подчеркивая новый титул, и это к лучшему.

Он шел по лагерю, не замечая солдат, походных костров, не слыша приглушенных разговоров. Холод воздуха едва ли мешал ему. В теле оставалось достаточно силы, чтобы согреть почву под всем лагерем. Поддаваясь некоей расслабленности, Раал позволил магии слиться со зрением, изменяя окрестный вид. Сверкающий свет стер подробности, костры показались разбросанными повсюду кулаками пламени. Ходящие по улицам приобрели нездешний облик — иные мерцали, другие яростно пылали. Его привлек один из костров, в буйном пламени почудилось что-то вызывающее. Едва он подошел, окружившие яму очага солдаты встали и разошлись. Не обращая внимания, Смертный Меч уставился в пламя.

«Там что-то… что-то есть. Я…»

Он не мог оторвать глаз от языков огня, а неведомая сила тянулась, играя с его волей, насмехаясь над волшебством внутри.

«Что это? Лицо? Женское лицо?»

Он слышал не свой смех — будто осенние листья зашелестели в черепе. Потом в уме раздался женский голос, и сила голоса была такова, что он ощутил себя беспомощным новорожденным щенком, когда кто-то склоняется к земле, к нему, чтобы погладить или ущипнуть. Мысль сделала его еще слабее, он ощутил, как душа пытается съежиться и уползти.

«Тюрлан ита сетараллан. Новое дитя, сын пламени, чую твою беспомощность. Беток т» релан Драконус, понимает ли он? Гляди же на измерения любви, где каждая сажень отмечена отчаянием. Она шагает по вечному простору Сущностной Ночи, ища чего? Сила не родится от любви, разве что среди мудрых, для коих капитуляция означает мощь. Увы, мудрость — редчайшее из вин, и даже среди причастившихся мало кому удалось понять вкус. Но ты, Смертный Меч Света, ходишь, раздувшись от гордыни и опьяненный самоудовлетворением — невежество сделало твою силу смертельно опасной и несдержанной. Я ощутила тебя и была притянута.

Покоряй подданных, как сможешь, но знай: сила влечет силу, крайность процветает среди крайностей. Наслаждайся глупыми демонстрациями — и появятся те, что превосходят тебя в силе, но мудрее ею правят, и они сокрушат тебя в пыль. Нежелание быть умеренным — общий порок. Негодование при виде злоупотреблений встретим куда реже, но оно дает власть».

— Кто… кто говорит? Назовись!

«Жалкие требования жалкого ума. Слушай же, ибо я не часто даю бесплатные советы. Его первым даром был скипетр. Кроводрево и хастово железо. Ты должен выковать ответ. Найди самого доверенного кузнеца, мастера металла. Короны подождут, а вот державы… все это для иного места, иного времени. Ночью разожги мне огонь, вдали от цивилизации. Сложи большой костер и питай заботливо. Тогда я вернусь и провожу тебя и кузнеца к Первой Кузнице.

Равновесие, Смертный Меч. На каждый поступок есть ответ. Каждое деяние порождает…»

— Если бесплатно, — прервал ее Хунн Раал, — то зачем ты это делаешь для меня?

«Для тебя? Думаешь, наглость способна очаровать? Я женщина, не малолетняя девица, оставившая на траве свежую кровь. Мне нет дела до тебя, Раал. Но ты выучишься терпеливости. Придется, и потому я не требую платы за дар. Свет должен встретить Тьму как равный…»

— Он не равный, — бросил Хунн Раал. — Темнота склоняется перед светом. Пасует, слабеет, бежит.

Снова вернулся дребезжащий смех. «Ты плохо прислушиваешься к моим словам. Склоняется? Бежит? Взгляни в ночное небо, глупец, и оцени: кто стал победителем в споре Света и Тьмы? Напейся до бесчувствия и проверь, чем встретит тебя забвение — светом или мраком. В вечности Свет всегда должен проигрывать. Гаснуть, мерцать, умирать. А Тьма процветает по обе стороны Жизни.

Передай это своей верховной жрице. Проткни ее дутые заблуждения, Смертный Меч. Желая победы в этой нелепой войне, вы проиграете».

— Мать Тьма уже сдалась нашим требованиям. Если случится битва, враг падет. Ничто не помешает походу на Харкенас. Так что, женщина, мне плевать на свет и тьму. Я одержу победу ради Легиона, завоюю служилым заслуженную справедливость, и если знати придется ползать на коленях, я посмотрю на их унижения с удовольствием.

«Разожги мне огонь».

Кривясь, Раал ответил: — Посмотрим.

«Разожги мне огонь».

— Ты не слышала? Я подумаю.

«Тюрлан ита сетараллан». Казалось, она влезла в него, схватив не сердце, не горло, но член. Внезапный жар обуял тело и через миг он яростно выбросил семя, видя, как его сожрало пламя. Женщина смеялась. «Разожги мне огонь».

Она отпустила Раала. Он пошатнулся, моргая, снова увидев обыденность лагеря, одинокий костер и дюжину свидетелей-солдат.

Хунн Раал опустил глаза. Все время разговора с демоницей он стоял посреди костровой ямы. Сапоги сгорели, кожаные брюки наездника стали черными и тесными, местами лопнули, показывая белую безволосую кожу. Член свисал над остатками пояса, с конца капало.

«Ай, Бездна побери…»

И все же. Ее хватка была крепкой. Ему хотелось ощутить это снова.

Инфайен Менанд села на постели, отвела волосы от глаз и прищурилась на лейтенанта. — Он делал что?

— Мастурбировал, сир. А одежда горела.

— Но пламя ему не повредило.

— Да, сир.

— Хмм. Думаю, мне хочется такой магии. — Подняв взгляд, она уловила намек на веселье в стоявшем навытяжку солдате и скривилась. — Насчет пламени, идиот, не другого. Иди.

Когда солдат скрылся, Инфайен посидела еще немного и встала, взяла плащ и вышла из палатки.

Прошла по лагерю и оказалась на верхней дороге, что идет параллельно главной улице Нерет Сорра. Вскоре она добралась до двора крепости, пересекла его и оказалась в самом имении. Излучение выбивалось из камней, лилось по стенам и полам, сочилось со сводов, так что каждое окно казалось не порталом солнечного света, но тусклым пятном, портящим общее сияние. Интенсивность нереальной ауры усугублялась по мере приближения к освященному восточному крылу крепости, ныне называемому Храмом Света.

Архитектура мало соответствовала пышному названию — почти все комнаты тесные, с низкими потолками, каменные плиты полов исцарапаны и выщерблены после небрежного таскания мебели. Главная Палата Света, местоположение одноименного Трона, была на нижнем этаже. Верхние этажи разрушили, позволив золотому свету взлетать к небесам с такой мощью, что не видно было шатра-купола. Казалось, верхом здания завладело новорожденное солнце.

Зрелище это не особо впечатляло Инфайен, как и все, что она до сих пор видела в жизни. Она признавала в себе нехватку воображения и неумение удивляться, но не считала их слишком ужасными пороками. В подобных местах сомнительного величия она старалась демонстрировать неуклонную суровость нрава, и эта черта делала ее самым уважаемым и грозным капитаном Легиона Урусандера. Но ни гордости, ни самодовольства не было. Ведь это наследие рода Менанд, остатков героической фамилии, испытавшей падение престижа, постепенно потерявшей всеобщее почтение — притом без особой вины кого-то из членов семьи. Напротив, долг, честь и умение командовать заставляли предков Инфайен вставать в передние ряды любой битвы, лезть в самое пекло, в безнадежные вылазки и обороны. Остальное довершили неумолимые законы вымирания. Имя Менандов стало синонимом неудач.

У Инфайен была незаконная дочь Менандора, пригретая другой семьей в виде некоей бледной пародии на обычай заложничества, но это не повлекло никаких выгод, позволив лишь избавить Инфайен от забот о ненужном ребенке. Она даже не вспоминала о нежеланной дочери.

Необходимо воображение, чтобы планировать будущее детей, предчувствуя и оценивая потенциал. Инфайен видела в Менандоре — в тех редких случаях, когда вообще задумывалась — лишь ущербное замещение себя самой, ведь вскоре ей выпадет случай умереть в своей битве, в своей безнадежной вылазке. Так что ублюдочная дочь — еще один естественный шаг в неизбежном падении семьи.

Новая кровь не имеет шансов устоять против судьбы Дома Менанд, ведь судьба хладнокровна и готова пролить всю кровь без остатка. Семьи редко гибнут внезапно. Более обыкновенным, понимала она, является медленное угасание, поколение за поколением, как сезон за сезоном старый илистый пруд обращается в вязкое болото.

Так что воображение бесполезно, и она отлично соответствует уменьшающемуся миру. Пусть другие, полные дерзких амбиций и неуклюжей алчности, пожинают плоды гражданской розни. Инфайен ожидала умереть во имя победы. Кровь ее жизни вытечет и будет налита в чашу, чашу принесут дочери, дабы Менандора пила свернувшуюся неудачу, как пила ее мать.

«Добро пожаловать, скажет напиток, в семью».

Доложившись, она недолго ждала приглашения пред лик Верховной Жрицы.

Палата Света сияла так ярко, что не видно было подробностей — лишь стоявшую перед ней Синтару. И хорошо. Ей нет дела до ловушек новой веры.

— Хунн Раал трахнул костер, — сказала она.

Идеальные брови Синтары взлетели.

Монотонным голосом Инфайен рассказала о том, что узнала.

Измена — не то будущее, которое загадывала для себя Шаренас Анкаду. Возможно, иногда она видела себя жертвой предательства. Но кровь на руках — это оказалось неожиданностью, и правота тех, что шли по следам, подтачивала ее решимость. Список причин, по которым она сделала что сделала, нес оттенок самолюбия. Негодование и недовольство — вполне достойные поводы для словесных оскорблений или, в крайнем случае, пощечины. Короче говоря, скромного ответа, соответствующего скромной ее роли в происходящем. «Но мечом по шее за столом таверны, голова катится, отскакивая от залитой пивом древесины… когда же я приобрела дурную привычку терять контроль?»

Вета Урусандер — грубый мужлан. Она напиталась его раздражением и пошла в Нерет Сорр и лагерь Легиона, раздувшись от чужой злости. Каждый встречный казался преобразившимся, все черты лиц казались новыми и несносными. «Враги мира. Лицо Серап. Лица Эстелы и ее муженька. Или Халлида Беханна. Тат Лорат. Инфайен. Хунна Раала.

Некоторые лица замерли и уже не оживут. Замерзли с выражением виновности. Другие… они искажены живейшей ненавистью и жаждой моей смерти.

Если измена имеет обличье, она похожа на меня».

Снежинки летели вниз, тихие как хлопья пепла. Небо было ярким, но бесцветным, белым как слои снега на голых сучьях и лесной подстилке. Дар зимы — тишина, жизнь замирает, впадая в какую-то спячку. К чему тут шокирующе яркая кровь? Растревоженная ощущением беззакония, даже осквернения, Шаренас присела и провела длинным клинком по шерстяной куртке солдата, избавляясь от запекшейся крови. Перевернула оружие и повторила действие, потом, бросив последний виноватый взгляд на бледное безжизненное лицо следопыта — видя, как снежинки тают на бровях, щеках, бороде, текут мелкими слезниками во впадины незрячих глаз — встала и сунула меч в ножны.

Огонь там и тут затронул лес, оставляя выжженные поляны и полосы, руины деревень. Осталась и вонь, делающая кислым холодный воздух. Тем не менее она находила следы: неровные провалы оленьих копыт, отпечатки когтей хищников, пропадающие под новым снегом крестики мелких птиц и стежки торопливых мышей.

Она бросила лошадей, сняв седла, уздечки и удила, зная, что животные найдут обитаемые места, когда нужда в пище и укрытии умерят восторг от нежданной свободы. Прирученные звери по природе своей ищут хозяев, или так она всегда полагала. Поколения и поколения зависимости превратили привычку в необходимость.

«Возможно, так и с нами, Тисте. Я познала слишком много одиночества. Но оказавшись среди сородичей, что же сделала? Как часто мы принуждены уничтожать то, в чем нуждаемся, словно влекомые ко злу, как ручьи тянутся к морю?»

Отягощенная мыслями, она двинулась, забираясь в гущу леса. Прошла через сожженные стоянки, находя кости, еще не избавленные от хрящей. Обнаружила под тонким одеялом снега тело убитого ребенка.

Гнев — сильная эмоция, но слишком часто она тонет в беспомощности, мало чего достигая своими содроганиями. Впрочем, Шаренас еще может им питаться, когда необходимо насилие. Однако гнев дает мало пользы, когда дело сводится к борьбе за выживание.

«Кагемендра, где ты? Почему мне хочется ощутить объятие твоих рук, твердых как старые ветви, почувствовать тоску твоих ласк? Ты как будто предлагал нежность зимы, а я застывала, не зная, какое время года выбрать. И все же я тоскую по тебе.

Знаю, ты не мой. Нет смысла воображать невозможные сценарии. Твой путь ясен и честен. Уже это разлучает нас. Я обречена оставаться чуждой, и ты не можешь не ответить тем же».

По лесу разносились звуки. Она не была одна. Крики вдалеке — резкие, алчные, радостные. Они будут гнать, ведя к намеченному пункту, где ее участь будет решена выпадами клинков. Ей уже загородили путь на юг. Сейчас ее преследуют разведчики, преимущество остается за ней: их слишком мало, заслон можно будет проломить, особенно если пойти назад, снова в открытые пустоши.

Но разведчики — только передовой отряд. Из Нерет Сорра вполне могли послать половину роты с лейтенантом или даже капитаном во главе. Разведчики должны травить ее, заставлять двигаться. Подойдет регулярная пехота и начнет настоящую охоту. Ей не найти избавления на востоке.

«Кагемендра, гляди, что я наделала. Гляди, куда меня занесло. Начала свою войну против Легиона Урусандера. Найду ли я союзников во врагах Легиона? Трудно сказать. К чему им звать предательницу, убийцу в свой лагерь? Ох, как шатко знамя праведного воздаяния. Посмею ли я понести его пред собой, защищая то, что сделала?»

Она шагала на запад, держась оленьих следов и молясь, чтобы снегопад стал сильнее. Но небо дремало, снежинки падали вяло, как неразумные обрывки забытых снов. «Знаю. Ты хмуришься при мысли о ярости — ты многое понял и не веришь эмоциям, ни своим, ни чужим. Что в твоих глазах, осуждение? Избавься от жажды судить. Когда женишься, тебе будет не к лицу, ты вызовешь тот же ответ, и поделом.

Пожалуй, оставлю тебя с собой, для компании. Молчи. Это твое время года, Кагемендра».

Она уловила треск ветки впереди, чуть справа. Вытащила клинок и пригнулась, продвигаясь — мокасины почти не издавали скрипа на запорошенной тропке.

Женщина искала где скрыться, наверное, чтобы устроить засаду, но оказалась в густых зарослях сухого кустарника, частично захваченного давним пожаром. Ветки не гнулись, а ломались. И все же, окажись Шаренас чуть дальше или ближе, могла бы попасть в ловушку.

Теперь же она обошла затаившуюся лазутчицу с фланга, шагая очень осторожно, пока под ногой что-то не зашелестело. Женщина повернулась, но Шаренас уже устремилась вперед, вгоняя меч сквозь кружево веток и сучков.

Издав слабый крик, женщина отпрянула, стараясь увернуться. Однако ветки сзади помешали, согнувшись и толкнув ее обратно, как раз на пронзивший грудь клинок.

Шаренас подошла, резанув по правому бедру, рассекая тело до костей. Кровь хлынула потоком, раздался громкий вопль.

«Теперь они поспешат». Шаренас повернула меч и ударила снова. Выпад пересек артерию, почти отрезал ногу. Освободив лезвие, она встретила испуганный, потрясенный взгляд и, стряхнув кровь с меча, отошла в лес.

«Нужно было добить — но ее смерть гарантирована, слишком быстрая и большая потеря крови. И все же она может оказаться стойкой, укажет друзьям, куда я ушла.

Ох, Шаренас, думай лучше! Твои следы ясны!»

Позади сходились голоса, лес огласился нестройными звуками; Шаренас боролась с паникой, проклиная ситуацию, в которую попала. «Я уже мыслю как преступница, горожу одну ошибку на другую. Унаследовала всю их глупость».

Тихо бранясь, она ускорила шаги.

— Ничто не должно искажать величие веры, — говорила Синтара ученому, что сидел за столом. — Отец Свет доказал свою ценность, обнаруживая нежелание. Он говорит лишь за солдат, за союзников, не думая о себе. Вот манера, подобающая богу или королю.

Рука Сагандера сжала стило, но не пошевелилась, повиснув над пергаментом. Его глаза имели обыкновение слезиться в сверхъестественном свете, рука частотянулась вниз, будто желая погладить отрезанную ногу. Иногда она слышала бормотание — он говорил с демонами боли, умоляя прекратить мучения. Временами ей казалось, что он молится демонам. «Полезность этого типа», думала она, наблюдая за ним с возвышения помоста, «возможно, подходит к концу».

— Мои указания смущают вас?

Сагандер с гримасой отвернулся. — Она высмеивает все то, что вы велите делать. Это порок нашего народа, с коим я сражаюсь всю жизнь. Нельзя возвышать низкородных выше их способностей. — Он мрачно взглянул на нее. — Солдаты Урусандера. Даже офицеры. Все пытаются перевернуть правильный порядок…

Синтара ощутила на губах усмешку. — Выбрали неверную сторону, ученый. Скажите еще кому-нибудь и потеряете голову.

— Драконус наш враг, верховная жрица!

— Так вы твердите. Но он уйдет, когда мы закончим. Не будет консорта при дворе Отца Света и Матери Тьмы.

— Вы не улавливаете всей его опасности. Моя судьба — остаться не услышанным. Он странствует по землям Азатенаев. Говорит с Владыкой Ненависти. Совещается с неведомыми силами. Подумайте о его даре Матери! Откуда такое? Скипетр, что повелевает мраком. Простой рисунок на полу — открывающий врата в иное королевство!

— Хватит орать, старик. Я не слепа к угрозе лорда Драконуса. Да, в нем есть загадка. Думаю, он действительно в сговоре с Азатенаями, и мы не знаем о цене сделки. Но вспомните о Т'рисс и даре, что она сделала мне. Без нее не было бы Света.

— Итак, — согласился Сагандер, — Азатенаи играют на обеих сторонах, желая раздора. Желая краха Куральд Галайна.

— Тем хуже, — буркнула Синтара, — что вы не смогли его сопровождать.

— Он не хотел свидетелей своим делам. Они замышляли против меня. Я ничего не знал, попав в ловушку.

Синтара изобразила озабоченность. — Я думала, вы упали с коня и сломали ногу.

— Да, — зашипел он. — Нога. И что? Давно ли небольшой перелом требовал отсечения конечности? Но я был без сознания. Не мог оценить ущерб. Лишен был права выбирать лечение. Они… удачно подгадали.

— У вас нет ни слова для книги?

Он отшвырнул стило. — Не сейчас, верховная жрица. Боль все сильнее. Мне нужно найти лекарства.

«Да. Твои лекарства. Порции настоя забвения. Так ты показываешь преданность богам боли. Кланяешься им. Предлагаешь пьяную улыбку, отступая. На алтаре орошаешь возлияниями горло, оскверняя храм тела». — Конечно. Идите же, ученый. Отдохните.

— Ренарр нужно убрать, — сказал Сагандер, хватая костыли. — Она стоит слишком близко к Отцу Свету. Шепчет ядовитые слова.

— Возможно, вы правы. Я подумаю.

Она следила за ковыляющим ученым. Мысли о Ренарр быстро уплыли прочь, вместо нее она подумала о лорде Урусандере. «Сердцем он простой солдат. Отлично понимает искусственность благородного титула, детскость претензий на вымышленных знатных предков. Хотя бы тут Сагандер прав. Низкородный страдает от неадекватности, нечистоты крови. Урусандер — явный пример.

Но я должна сделать из него Отца Света.

Долг, Урусандер. Даже бык знает эту тяжесть».

Да, есть нечто в разглагольствованиях Сагандера. Если подумать о понятии долга, станет очевидным, что чем выше ты забираешься по классовой лестнице, тем более размытым оно становится. Но не высокородные ли больше всего говорят о долге, требуя верной службы от горожан, фермеров и простых солдат? Требуя постройки мостовых, возведения особняков и крепостей? Долг, вопят они, труд во имя государства.

«Однако узурпаторы выходят не из простого народа. Нет, они из тех, что стоят у трона. Из верных союзников, советников и командующих.

Думай, Синтара. Как ты пройдешь по узкому пути? Чем ближе мы к тронному залу Цитадели, тем больше риск измены.

Урусандер, пора снова вспомнить идеи долга. Во имя мира, вспомни о своем низком происхождении. Будь уверен, я укорочу подхалимов, что пытаются разжечь искры твоих личных амбиций, неподобающей гордыни.

Нужно заново обдумать разговор с Эмрал Ланир. Пусть наши аспекты найдут должный баланс, пусть королева умерит короля, а король обуздает королеву. Пусть бог и богиня обменяются клятвой верности, ощущая взаимную слабость. Ибо если они скрестят взоры и обретут общую силу, нашим верам конец, а с ними всему Куральд Галайну.

Эмрал. Нужно работать совместно. Мать Тьма прежде была Тисте, смертной женщиной, вдовой. Урусандер был командиром легиона. Таково их незавидное прошлое. Нам с тобой, Ланир, выпала задача вырастить в них должное смирение.

И следить, используя множество шпионов и ассасинов, за теми, что подберутся к ним слишком близко.

Возможно, Мать Тьма имеет право на надменное равнодушие. Никто не должен подходить слишком близко. Поставив их высоко, мы обеспечим святость. Но тут нужно идеальное исполнение. Мы с тобой, Ланир, должны быть как родные сестры.

Но Сагандер прав. Драконус слишком близок Матери. Хранит слишком много ее тайн. Недостаточно его просто отдалить. Нож в спину или яд в чаше, или, при удаче, жалкая гибель в грязи боевого поля.

Мы Верховные Жрицы, мы должны встать между правителями и всеми остальными. Мы должны быть высоким помостом, хранительницами портала, завесой, сквозь которую должно проходить любое слово — снизу наверх и сверху вниз».

Синтара сделала мысленное усилие, высвободив вспышку силы, и тут же прибежала жрица.

— Эналле, слушай внимательно.

— Верховная Жрица, — отозвалась молодая женщина, опустив глаза и поклонившись.

— Принеси письмо от Эмрал Ланир. И позови гонца. Я должна написать сестре ответ. Быстрее!

Эналле снова склонила голову и выбежала из комнаты.

Постукивая пальцами по подлокотникам, Эмрал вздохнула. Нужно придумать новую версию послания. Эмрал слишком груба, слишком откровенно описывает необходимые манипуляции, даже если целью является замирение. Мелкие детали могут оскорбить Урусандера. Нет, нужно редактировать письмо, приложив все ее таланты.

«Простите, Урусандер. Письмо написано на тайном языке храма и нуждалось в переводе. Уверяю в точности перевода, я сама его сделала. Видите — вот храмовая печать, доказывающая его подлинность».

Вспышка недовольства, темное пятно рассудка — она представила Ренарр, сидящую в мерзком своем кресле, на лице презрительная ухмылка. «Всегда будет ошибкой возвышать шлюху. Народ должен довольствоваться существующим, природой данным уровнем. Прав Сагандер: законы природы диктуют пределы способностей.

Однако новая гибкость, желанная Хунну Раалу и его сторонникам, несет настоящую угрозу. Мы рискуем получить анархию негодных, которые вечно недовольны своим положением, хотя отлично сознают, как скрывать отсутствие талантов и способностей — ложь таится за каждой их претензией.

Предвижу кровавые дни.

Эмрал Ланир, нужно превратить в ассасинов лучших жриц. Пусть завлекают страстью, пусть подушки заглушают крики».

Снаружи раздавался топот босых ног. День обещал быть полным хлопот.

В ознаменование нового статуса Сагандер получил повозку и пажа, управляющего мулом, так что путь вниз от Нерет Сорра не казался больше особым мучением. Боль притихла от горького масла д'байанга; он сел в обитое кресло посередине повозки, вытянул здоровую ногу, сравняв с положением призрака отсеченной, и стал следить, как убегает назад дорога.

Крепость на вершине холма стала какой-то несбалансированной: восточное крыло ослепительно сияло, словно солнце уронило драгоценные слезы и они впитались в камень. Чистота света уязвляла глаза, покрасневшие и слезившиеся. Это казалось нечестным, ведь, глядя на руки, он видел алебастровое совершенство (если уж возможно называть распухшие, морщинистые придатки совершенными). Если раздеться, белоснежный оттенок Света явится на всей коже.

«Кроме, разумеется, ноги, которую никто не видит. Они, друзья мои, осталась черной словно оникс. Так и будет до дня осуществленной мести. Драконус, прячь сына-ублюдка. Однажды он вернется, и я буду ждать. И насчет тебя самого… знаешь мою клятву? Я еще встану над твоим трупом».

Бич паренька хлестнул по крупу мула, заставив Сагандера вздрогнуть.

«Бич послужит мне лучше руки в день, когда я накажу Аратана за неуважение. Шрам на щеке, красный рубец, чтобы запомнил надолго. По закону, если бы моя рука не коснулась его… нет, он бастард, которого отверг отец! Они не встретились взглядами! Я был в полном праве!»

Мысленно он воображал суд, ярусы, забитые учеными — соперниками врагами, подлецами — и судей за длинным столом. А вокруг целую толпу, плечом к плечу, всё знакомые лица. Многие еще с детства — сборище мучителей, обидчиков, дружков, что предали доверие. Перед этой полной вражды, презрительной толпой Сагандер встал на помосте спикера и говорил — в царстве воображения — с поразительным красноречием, обретя дар настоящего оратора. Приводил доказательства своей правоты, собирал мерзостные детали учиненного над ним бесчинства.

Приближаясь к финальному аккорду, он замечал, как множество лиц преображалось от его слов, зрители стыдились прошлых преступлений, жестоких поступков, читали длинные списки своих грехов. Видел также, как суровые лица судей медленно и неумолимо обращались к Аратану и Драконусу, что были в клетке обвиняемых.

Обвинительный приговор прозвучит сладостно, но еще слаще будут слова судей, восхищенно обращающихся к Сагандеру.

«Ты будешь возвышен, великий мудрец, до высшего поста в Куральд Галайне. Твой помост будет на ступень выше тронов, дабы ты предлагал правителям блестящие советы — короче говоря, здраво руководил богом и богиней…»

Зрелище суда не покидало разума Сагандера, как и отзвук его величественного гения. Невиновность доказуется истиной, и компенсация неизбежна. Правосудие творится совершенством слов, суждений, конкретностью мыслей. В таком мире пусть страшатся громилы, предатели и мучители.

В том зале, на том помосте Сагандер стоял на двух здоровых ногах. Королевство охвачено новой магией. Кто скажет, что теперь возможно?

Даже получив покои в крепости, Сагандер оставил за собой скромное обиталище в лагере — не из любви к солдатне и походной пище, но ради тесного кружка приятелей. Схватившись за руку помощника, он перекинул костыли через борт тележки и слез наземь. — Вернешься к утру.

— Да, сир.

— Но сначала открой клапан палатки.

— Вот.

Сагандер нырнул внутрь, ощутив волну тепла от жаровни, которую велел топить все время. Одна из неудачливых служек Синтары сидела рядом. Она удивленно подняла голову.

— И это всё? — воскликнул он. — Ворошишь угли, пока не прогорят? Разве у тебя нет шитья, вышивания или вязания? Может, бинты? В армии они нужны всегда. Занимай руки, дитя, иначе твой разум совсем сгниет. Ну, иди. И не забудь повесить лампу на шест у входа. Да, туда. Проваливай.

Когда она ушла, Сагандер подковылял к резному креслу, привезенному из крепости, и сел, вытянув незримую никому ногу. Сверкнул глазами, изучая эбеновый оттенок. Это была нога молодого мужчины, с отличными мышцами, полная силы и жизни. Лишь иногда, когда было слишком много д» байанга, кость ломалась, острый конец проникал сквозь кожу, нога кривилась и сравнивалась пропорциями с другой, а потом чернота уступала место зелени, запах гангрены поднимался словно дым.

Иногда, глубоко во сне, он видел отрезанную ногу на кровавой траве. Видел, как ее волокут за башмак к выгребной яме. Видел оскверненной.

«Я отвечу тем же, клянусь, надругаюсь над вашими трупами. Над вашими лицами. Ничто не кончается. Всегда будет следующий шаг» . Мысленно он уже высказал эту угрозу каждому лицу в толпе. Говорил тихо, дабы не слышали судьи, но как бледнели лица, как тряслись губы!

«Ну, друзья, кто первым будет молить меня о милости?»

Через некоторое время полог зашевелился и вошла Шелтата Лор.

Сагандер улыбнулся: — Ага, фонарь замечен. Отлично, дитя мое.

— Вам снова больно, наставник?

Иногда ее интонации чем-то напоминали Аратана. И был намек на… нет, он не мог сказать точно. Во взгляде не было наглости, лишь уважение и внимание. И такая готовность услужить!.. Нет никаких причин для сомнения, и все же… — А, боль. Если таков ответ на мои добрые дела, разве можно назвать мир правильным?

Она вошла в палатку, и Сагандер снова подивился природной грации молодой женщины. — Но дела скоро исправятся, наставник. Возможно, среди новых практиков Денала вы найдете нежданного целителя.

Он смотрел, как она садится в груду подушек у кровати. — А пока что, милая невинность, ты мне нужна.

Улыбка казалась вполне естественной, но что-то — в глазах, может быть, которые тихо искрились, будто зрачки медленно плавились на жаре — тревожило Сагандера. «Слишком похожа на Аратана, девочка. Но если с ублюдком я провалился, это существо приведу к чистоте. Пусть мать ею много злоупотребляла, я обязан ее спасти и я ее спасу». — Ты можешь ощутить ее, дитя? Мой призрак?

Она склонила голову. — Всегда. И удивляюсь, наставник…

— Чему же, милая?

— Почему она осталась черной?

Сагандеру с трудом удалось сохранить улыбку. Одно дело — потворствовать ее буйному воображению, одобрять странное и неисполнимое желание облегчить незримую боль, но такое! «Колдовство за работой. Сочится сквозь всех нас, чумное дыхание противоестественной силы».

— Наставник? Что-то не так? Идите, ложитесь на койку, я готова вас приласкать. Призрак ноги все еще этого хочет, да?

«Но я ничего не чувствую. Это было игрой. Приведшей тебя близко, я мог коснуться рукой. Ощутить то, чего не смею желать. Вполне достаточно для моих скромных нужд. Каждая ночь, что ты проводишь здесь — еще одна ночь вдали от потаскухи-матери, бесконечно мстящей своей дочери. Ничего жестокого в таком обмене — но сейчас…» — Тяжелая ночь, — вымолвил он голосом слабым и тусклым, звучащим жалко даже для собственных ушей, — призрак бесчувствен, поглощен болью…

— Посмотрим, — сказала Шелтата.

Через миг Сагандер подтянул ногу под себя и налег на костыли, чтобы сесть прямо. Подскакал к кровати, развернулся и плюхнулся на брезент, так что затрещали ножки. — Ну что ж, — пропыхтел он. — Вот он я…

Полог резко распахнулся и внутрь нырнула фигура в доспехах, выпрямилась с сиплым вздохом.

Инфайен Мененд. Тяжелая и назойливая вместо нежной и сладкой Шелтаты; грубая и холодная, тогда как дочка Тат добра и тепла. Сагандер скривился: — Что вы делаете здесь без приглашения и стука? Оставьте нас, капитан. Или Тат одолжила ее и вам?..

— Тат собой не владеет, — бросила Инфайен, равнодушно глядя на Шелтату Лор; та ответила скрытным взглядом, свойственным гораздо более зрелым женщинам. — Я по приказу Смертного Меча Хунна Раала. Девушку Шелтату следует сопроводить в крепость. Отныне она под опекой Храма Света. Слезай с подушек, девка.

— Я ее наставник…

— Как вам угодно, — оборвала его Инфайен. — Если храм сочтет уроки подходящими, они позаботятся о продолжении. Разумеется — соизволила она поглядеть на Сагандера, — вы сможете принять участие, но уроки будут проходить в храме, не в вашей палатке.

Сагандер чуть помедлил и резко кивнул. — Да, конечно. Надеюсь, меня одобрят.

— Ну, это было бы лучше для всех. Вставай, Шелтата.

Сагандер коснулся девичьего плеча рукой. — Иди. Это действительно к лучшему.

Шелтата Лор молча встала. По жесту Инфайен покинула палатку. Инфайен помедлила на пороге, оглянувшись на Сагандера. — Возможно, — сказала она — вы не числитесь среди тех, что испортили ее. Я мало что видела. Но тем не менее настаиваю, чтобы ваши уроки проходили не в приватной обстановке.

— Вы усомнились в моей чести?!

— Слишком часто так восклицают лишенные всякой чести…

— Сказала женщина, резавшая детей в лесу!

Она надолго замолчала, уставившись на него; на миг Сагандеру подумалось — именно эти глаза видели дети и старики перед смертью, а затем сверкал меч. Он смотрел на капитана, объятый внезапным ужасом.

— Во имя долга, — произнесла Инфайен Менанд, — иногда приходится отбрасывать честь. Не вы ли учили того ублюдка?

— Долг привел к поруганию моей чести, — дрожащим голосом ответил Сагандер. И потряс головой. — Я никогда не злоупотреблял ее доверием. Спросите ее, капитан. Я хотел спасти ее от матери.

— Вам не удалось бы.

— Возможно.

— Даже храм не сумеет, — заметила Инфайен.

— Вы считаете, всё бесполезно?

— Не деньги в ладони делают шлюхой, наставник. Порок таится в духе. Тело как источник благ и выгод. Шелтата и мать одних взглядов, их не отличить от Ренарр. Если вы верите в спасение, почему сразу же протестуете против возвышения нас, солдат?

— Ваши доводы, капитан, противоречат желаниям Хунна Раала и самого Урусандера. — Сагандер подался вперед. — Мудро ли это?

— Во имя долга иногда необходимо отринуть честь, — повторилась она.

И через миг исчезла, опустив полог. Накопленное жаровней тепло почти исчезло, Сагандер задрожал и потянулся за мехами. Удобнее расположился на койке. Призрак стенал, жалуясь на боли. Солдаты, начал он понимать, не все одинаковы. Мундиры обманывают видимостью единообразия, но время тянется — о эта нескончаемая зима — и свойственные военному сословию слабости начинают проявляться.

«Вложите мечи в руки всем, и они мигом обретут мнения, и мнения, пусть глупые и невежественные, станут амбициями, пока каждый не начнет пускать кровь всем окружающим. Не может быть согласия среди тупых и алчных. Измена ждет налегке, все завоеванное будет изрублено в клочья, снова появится неравенство и резня повторится.

Создавая армию, вы отравляете государство. Я оказался в отличном месте, чтобы это видеть, и сделаю это главным тезисом новой великой книги. Общественные классы суть создания природы, их определяют естественные законы. Гражданская война — лишь следствие гордыни.

Лишь в храмах найдем мы спасение. Синтару надо заставить это понять. Равновесие вер, ею лелеемое, должно стать образцом для классов Куральд Галайна. Немногие правят, многие подчиняются.

Урусандер бесполезен. Но, может быть, он послужит декоративной фигурой. Нет, истинными правителями королевства станем мы, наделенные умом и талантом. Пусть бог с богиней уплывают в свои личные миры. Один шаг от трона — вот где работают реальные силы власти, и вот где вы найдете меня.

Нужно написать Райзу Херату. Пришла пора предварительных действий. Он, разумеется, поймет необходимость наших ролей. Но я должен обращаться к нему как равный, чтобы он наверняка понял суть наших отношений. Одаренные мудростью, мы составим заговор ради спасения Куральд Галайна.

Конец солдатам. Возвышение ученых. Предвижу близкое возрождение».

Деревенская женщина, что подпитывала жаровню, вошла, пряча глаза. В руках была корзина кизяков.

Он смотрел, как она встает на колени и кидает топливо в очаг. Весьма невеликое умение, требующее малых мер смелости, дисциплины, ничтожных искр разума. Как хорошо, что ей дадена задача, отвечающая характеру. «Вот дар цивилизации. Находить работу под стать умениям всякого и каждого гражданина. Важно показывать существование границ, это служит благу всех. А если нужно, действовать железным кулаком.

Знать права во всем. Дом-клинки, чтобы наводить порядок в имениях. Городская стража. Армия? Разогнать, положить конец гнезду непокорных. Иначе паразиты размножатся».

— Когда закончишь, — каркнул Сагандер, — послужишь мне. Ночь холодна и я хочу тепла.

— Да, сир, — сказала женщина, отряхивая руки.

Синтара была щедра, а щедрость среди могущественных — поистине великая добродетель.

— Хочет собрать всех шлюх в одной комнате, — усмехнулась Ренарр, — и назвать ее храмом дурной славы. Вот увидишь.

Шелтата Лор стояла перед ней, все еще в тяжелом плаще. Казалось, новая обстановка ее не тревожит и не смущает.

— Итак, тебя послала Синтара?

Пожимая плечами, Шелтата ответила: — Хунн Раал придумал. Инфайен доставила меня. Синтара думала присоединиться к ним, но в конце концов отказала мне в гостеприимстве храма, заметив, что плоть моя порядком потрепана. — Она оглянулась. — Ты пользуешься второй комнатой? У меня скромные притязания. Полагаю, одежду пришлют позже. И надеюсь, что питание тут лучше, хотя компания явно скучнее.

Ренарр по-прежнему улыбалась. — Прежде всего тебе нужно совершенствовать наглость, Шелтата. Если желаешь язвить словами, будь наблюдательнее и выбирай подходящие цели. Меня не ранишь.

Шелтата пожала плечами и стащила плащ, уронив на пол. — Солдаты говорили о тебе. Ждали встречи… до недавних пор. Солдат, убивший себя в твоем шатре, порядком испортил тебе репутацию.

— Я хотела самого лучшего, — отозвалась Ренарр, все еще изучавшая из кресла дочь Тат Лорат.

Брови Шелтаты поднялись, она засмеялась. — Это… я очень даже понимаю тебя.

— Неужели?

— Да. Это атака на мать. Они говорят, что это ради меня, но они ничего не понимают. Когда она поймет, что больше не сможет издеваться надо мной, то быстро утешится. Видишь ли, я была лучше.

— В чем?

— Я изучила искусство обольщения в самом юном возрасте. Я не готова дряхлеть, тратя силы на дым и выпивку. Моя юность была ее врагом, она знала. И сделала дурные привычки оружием, желая видеть, как я их перенимаю и разрушаюсь.

— Ты наблюдательна. Считаешь это мудростью? Это не так.

Улыбаясь Шелтата Лор воздела руки — и внезапно возникло белое пламя. — Огонь очищает что нужно. Моя плоть не знает упадка. Привычки не рождают грязных пятен. Ну, скорее они быстро стираются.

— Хитро, — согласилась Ренарр. — Итак, тебя отрезали от матери. Скажи, чего ты хочешь сама?

Шелтата опустила руки, пламя угасло и пропало. Глаза обежали комнату. — Ничего.

— Ничего?

— Меня окружают амбиции. Каждое лицо уродливо, куда ни взгляни.

— Ага. А мое лицо?

Шелтата глянула на Ренарр и нахмурилась. — Нет, твое остается вполне милым.

— Не стоит ли этим восхищаться, не стоит ли этого пожелать? Научить тебя неуязвимости? Видишь ли, мне нет нужды от чего-то очищаться.

— Сомневаюсь, что тебе будет дадено пламя.

— Согласна. И потому я выбрала средства более обыденные, они послужат и тебе, если волшебство вдруг подведет.

— Подведет? Почему бы?

— У всего, — сказала Ренарр, — есть цена. Долг уже копится, хотя ты не знаешь и не чувствуешь веса. Будь уверена, он есть.

— Откуда тебе знать?

— Ты видишь уродство амбициозных. Это их долги, и письмена вполне очевидны на лицах. Я гляжу на тебя и вижу требования магии.

Шелтата склонила голову набок. — Что же ты видишь?

— Пустошь в твоем взоре.

Почти сразу Шалтата моргнула и отвела глаза. — Какая комната моя?

— Тебе нужны указания?

— Ты ведь назвала себя более умной.

— Нет. Лишь более опытной.

Шелтата вздохнула. — У меня уже был учитель. Трогал меня ради удовольствия — о, ничего пошлого и наглого. Скорее напротив. Краткое касание руки. Погладить по плечу, пошлепать по коленке. Он был очаровательно жалок. Тоже хотел украсть меня от матери и ее привычек. Но его уроки были бесполезными. Почему твои будут лучше?

— Чему он хотел тебя научить?

— Без понятия. Возможно, он только начинал. А, и просил меня массажировать отрезанную ногу. Призрак, как он говорил. Но я видела ее вполне отчетливо. Эту эманацию лучше всего описать как остаточную энергию. Тело видит себя целым, ему плевать на реальность. Забавно, правда?

— Ты видишь энергию и в здоровых конечностях?

— Да. В некоторых она сильна, в других слаба. Имеет множество оттенков. Твоя в данный миг оттенка ясного неба, как бывает на заре. Синяя, с намеком на серость. Заря или начало сумерек. Это говорит, Ренарр, что у тебя есть секрет.

— Что ж, можно начать обучение с этого.

— Как ты сможешь, если у тебя нет дара?

— Забудем о магии. Занимайся ее исследованием сама. Мы же будем работать над правильным прочтением эманаций. Посмотрим, что ты извлечешь из наблюдения над встречными.

— Жрица Синтара не поддается моим способностям.

— Неудивительно. А Инфайен?

— Она может убивать без колебаний. Но такое окоченение делает ее тупой и бесчувственной. Не умея понять деликатные вещи, она их боится. Подозревая, что творится что-то тонкое, наливается темной энергией от недоверия, ненависти и желания уничтожить то, чего не понимает.

Крякнув, Ренарр вскочила. — Отлично. Полезно. Пока никто не знает о твоих скрытых талантах.

— Никто, кроме тебя.

— Тогда зачем было открываться мне? Мы едва знакомы.

— Твоя энергия не изменилась при моем появлении. Это значит, что тебе ничего не нужно, ты не хочешь причинить мне вред. Тебе просто любопытно. И, — добавила она, — моя магия ничего в тебе не родила. Ни страха, ни зависти, ни удивления. Твой секрет не для меня, Ренарр, но это самое сильное, что я видела.

— Тогда пойдем, я покажу тебе комнату.

Кивнув, Шелтата пошла за Ренарр.

«Самое сильное, что я видела». А под ним нечто серое».

Верховная жрица слишком поспешно отвергла девицу, и это, на вкус Ренарр, было хорошо. «Секреты, они такие. Таиться нас заставляет страх? Не всегда. Нет у меня не страх. У меня лишь терпение.

Небо в сумерках. В ожидании грядущей ночи».

— Ты боишься желания, — сказала Лейза Грач, и глаза тускло сверкнули в свете костра. — Ханако Весь-в-Шрамах, я отворачиваю для тебя край мехового одеяла, чтобы мы разделили бездумное соитие, а затем нежные обнимания. Что тут важнее, как думаешь? Ладно, считай одно устрицей, другое раковиной, и если я раскрашу золотом не то, что ценишь ты — таковы превратности любви.

Ханако оторвался от ее глаз и уставился в пламя. — Пелена твоего горя столь тонка, Лейза Грач, что ты отбрасываешь ее, ощутив жар?

— Мужей больше нет! Что мне осталось? — Она отбросила волосы обеими руками, движение заставило выпятиться грудь, и Ханако подумалось о проклятиях анатомии. — Великая пустота пожрала душу, милый мальчик, и нужно ее заполнить.

— Новые мужья?

— Нет! Хватит! Не видишь, я бегу легко, как бабочка, по лугам освобожденного разума? Внимательно смотри в мои глаза, Ханако, убивший Гневного Владыку. В этих прудах снуют все виды похотливого любопытства — вперед и назад, вверх и вниз. Нужна только смелость, чтобы посмотреть.

Этого он делать не хотел. Так что чуть повернулся, сидя на упавшем дереве, и уставился на завернутого Эралана Крида. Воин бормотал во сне: бесконечная литания необычных имен, перемежаемых злобным шипением и леденящими кости ругательствами. Безумие не отступало уже три дня. Даже москиты и кусачие мухи его избегали.

Долина и ужасное озеро, в котором Эрелан убил дракона, остались далеко позади, но мир, казалось, не желал менять своих узоров. Они сидели у другого озера, возле очередной заросшей лесом долины. Два дня Ханако тащил воина, доспехи и оружие, а ночами, едва накатывала тьма, валился наземь, дрожащий и слишком усталый даже для еды.

Лейза Грач взяла на себя готовку, но Ханако приходилось запихивать пищу в рот Эрелана Крида, борясь с бредом, отводя беспорядочно колотящие руки, избегая острых как клыки зубов.

Впрочем, Ханако начинал подозревать, что Эрелан разумнее, нежели показывает. «От еды Лейзы даже мертвый одуреет. Надо предупредить вождя Джагутов. Не ставьте ее на кухню, иначе неупокоенные восстанут, впадут в бешенство и безумие, набросятся на земли смертных!»

— О, услади меня, Ханако, — вздыхала Лейза. — Неужели не протянешь даже одну ласковую руку? Вот, я отдаю тебе твою долю часто срываемых плодов, столь заботливо взлелеянных и выращенных. Соски стонут, вспоминая, как их тянули и крутили. У них вкус меда, говорили мне, и запах цветов.

— Я видел, ты смазываешь их каждое утро.

— Секрет раскрыт! И ты еще говоришь о браке? Ханако, наше путешествие отвратительно, нет уединения даже для туалета и прочих дел. Вообрази интимность, юный господин, которая никогда не кончается. Не удалить ли мне волоски с твоих тайных мест, пока ты будешь выдавливать прыщи на моей спине? Нам суждено вытирать слюни с подбородков друг дружке каждый день, до заката лет? Скажи, какие еще подробности брака должна я поведать, дабы избавить тебя от романтических бредней?

— Прошу, Лейза. Я думаю об Эрелане Криде. Ему не стало лучше. В крови дракона было безумие.

— Говорят, среди жителей юга числятся монахи, давшие обет безбрачия. Проваливай в их холодную компанию, Ханако.

— Лейза Грач, умоляю, давай обсудим, что делать с нашим другом!

— Принесем его к Джагутам, разумеется. И к Азатенаям, что туда затесались. Они изучат нашего болтливого воина и решат, жить ему или умирать. Видишь, Ханако, эти вопросы вне нашего разумения. Эй, о чем это я? Ах, эти налитые плоды, столь сочные и манящие…

Тихо зарычав, Ханако встал. Отступил от костра, прошел мимо Лейзы и спустился на галечный пляж.

Звезды усеяли поверхность озера. Холодный воздух тек от воды, донося до Ханако слабый запах гнили, линию берега усеивал разнообразный мусор. Он медленно шагал вдоль края. Камни и вода… мир привык делать границы скопищем отбросов, словно при столкновении двух мирков вещи не сливаются, лишь ломаются.

Тел Акаи, большие любители рассказов о далеких странах, тем не менее были довольны своей изолированностью. Там есть что защищать, и прежде всего полчище драгоценных и хрупких верований. Но мало что может оборонить от вторжения идей, кроме разве что силы коллективных предубеждений. Даже среди затерянного народа, каковым были Тел Акаи, появляются фракции, сражающиеся за доминирование и готовые чертить линии разделения.

Единственным оружием против подобной глупости стал смех, поражающий сильнее и глубже клинков.

Война со смертью. Это заслуживает громкого гогота. «И смотрите, как мы хохочем на всем пути к Владыке Горных Обвалов. Иные идеи становятся оружием, ранящим владельца, поворачивающимся в руке с гибельной нежданностью».

Он обернулся на звук плеска, мельком заметил бурлящую воду, и кто-то вышел к нему. Ханако заметил блеск клыков, услышал невнятную ругань: незнакомец тащил огромный мокрый тюк. Выволок на берег и выпрямился, вставая лицом к Ханако. — Это грубая самовлюбленность юных, Тел Акай, или милосердие умерло во всем мире?

Ханако ступил вперед, и Джагут швырнул мокрый тюк ему в руки.

— Пора поблагодарить вас за огонь, — бросил Джагут, проходя мимо. — Маяк, манящая пирамида дров, сушилка для плоти и костей. Я увидел всё это и много большее.

Ханако крякнул под тяжестью груза, с которого еще текла вода. Поспешил за Джагутом. — Но… но откуда вы?

— Лодка, Тел Акай. При помощи этой штуки путешествуют через озера. Если только, — добавил он, — лодка не возжелает исследовать глубины.

Они были уже около костра. Донесся голос Лейзы Грач: — Еще один незваный бездельник, Ханако? Не слышу ворчания и рева медведя, как и шипения дракона. Да уж, наше приключение сулит что угодно, кроме простого перепиха под мехами. Расскажи, прошу, сказку о потерпевшем кораблекрушение принце, готовом прыгнуть в мои объятия, и…

Она стояла, ожидая их: голос затих, когда Джагут ступил на свет, уже освобождаясь от мокрой одежды.

— Не имеешь ли ты, женщина, обыкновения пожирать маленьких детей своей сладкой ловушкой? Если нет, лучше ищи удовлетворения у спутника.

Лейза фыркнула и снова уселась. — Бездельник, точно. Разожги костер, Ханако, при удаче такая жара высушит гостя в хрупкий листик, а ветер унесет в ночь.

Обнаженный Джагут подсел к костру и начал раскладывать одежду. — Тел Акаи, — сказал он с деланным раздражением, — целыми неделями валятся с гор. Все ночи я, заточенный в стенах пещеры, мерил неровный пол шагами, искал покоя, а слышал лишь отзвуки бычьего рева, который с трудом можно принять за смех. — Он поднес руки к огню. — Но пусть никто не скажет, что Джагут, достойный своей соли, готов назвать убежищем одну пещеру. Я направился на поиски укрытия более отдаленного.

— Его лодка потонула, — пояснил Ханако.

Лейза Грач сверкнула глазами. — Наконец-то краткость! Внимательно вслушайся в слова жалкого юнца, Джагут, и подумай — на досуге, разумеется — о ценности сжатых речей. Не все мы живем несказанные века, и твоя преамбула может увидеть нас поседевшими и согнувшимися от старости.

Вскоре Джагут встал и принес тюк, который недавно тащил Ханако. Развязал узлы и вынул свернутую кольчугу, затем шлем, пояс и два коротких меча в ножнах.

Ханако выпучил глаза: — Вы плыли со всем этим? Не думаю, господин, что даже я управился бы.

— Если не удается плыть, можно идти.

— Да слушай его, Ханако. К исходу ночи он расскажет, как собирал звезды с небес. — Она вскочила. — Пойду спать, так что вы услышите не стоны, а храп. А ты приклони ухо к бледному Джагуту и раздели его гробовую мудрость. Нет музыки, более способствующей доброму сну.

Ханако проверил Эрелана Крида, однако воин оставался без сознания, лоб орошен жаром лихорадки. Встревоженный Ханако вернулся к Джагуту.

— Что с твоим другом?

— Убил дракона и выпил его кровь.

Джагут хмыкнул. — Полагаю, и сожрал своих вшей.

— Меня зовут Ханако.

— Знаю.

Ханако подождал, потом пожал плечами и принес сук от вытащенного из воды дерева. Швырнул в костер, искры взлетели и погасли.

— Имена, — сказал Джагут, — становятся проклятиями. Они выжжены на твоей душе, обречены следовать за твоими делами. Что за жалкие носилки для невероятных грузов. Полагаю, что нам следует избавляться от старых имен каждые десять лет или около того. Вообрази восторг нового начала, Ханако, очищение истории.

— Я увидел бы мир, господин, в котором нет наказания за преступления.

— Хмм, тут ты прав, но хотелось бы услышать что-то более определенное.

— Имена влекут ответственность за все, что мы сделали и что обещали сделать. К тому же, господин, как бы мы отслеживали друзей? Спутников? Родных?

— Да, и что?

Ханако нахмурился. — Вы Джагут. Вы непохожи на всех нас. Мы жаждем преемственности, а вы готовы ее отвергнуть. Ах, уже отвергли.

Они замолчали, долгое время единственным звуком, кроме треска пламени, было сопение Лейзы.

Потом Джагут сказал: — Ханако, я Раэст.

— Тогда привет вам, Раэст, у нашего очага.

— Пошути хоть раз, Ханако, и придется отрубить тебе голову. Просто чтобы ты понимал, как вести себя сегодня ночью.

— Я слишком беспокоюсь за Эрелана Крида.

— Он будет жить. Или нет.

— Спасибо.

— Если выживет, будет не тем мужчиной, которого вы знали. Если ты доверял этому Эрелану, не доверяй. Если думаешь, что знаешь его — знай, это уже не так. Если же он умрет, почти его память. Сложи достойную могилу, воспой молитвы.

Ханако смотрел в пламя. — Мы странствуем, Раэст, — сказал он, — отвечая на призыв одного из вашего рода.

— Худ. Вот имя, достойное стать проклятием.

— Вы не ответите на его тоску?

— Нет, конечно.

— Вы сказали, что другие Тел Акаи прошли мимо пещеры, по долине. Кажется, в армии Худа будет больше солдат, нежели я вначале воображал.

— Тел Акаи, любители славных шуток, — кивнул Раэст. — Бегущие-за-Псами, сделавшие печаль богиней вечных слез. Илнапы — островитяне, беглецы от узурпатора. Форулканы в поисках последнего судии. Жекки и Джеларканы, всегда охочие до крови, даже до вонючих трупов. Жалкие тираны из-за океана, бегущие от неумолимого правосудия Верховного Короля. Тисте, Азатенаи, Хелакаги, Теломены…

— Теломены!

— Вести путешествуют быстро и далеко, Ханако, и даже волны доносят рассказ.

— Тогда, — шепнул Ханако, — это будет самая замечательная армия.

— Я почти готов отказаться от одиночества, чтобы увидеть уродливую рожу Худа в миг, когда он поймет истинную трагедию, ответ на необдуманный призыв.

— Я должен был догадаться, — твердил Ханако. — Горе соберет огромные полчища. Как могло быть иначе?

— Не горе, юный Тел Акай, но вопросы без ответов. Против молчания, разочарования и ярости каждый готов выхватить меч. Худ жаждет встретить врага и, боюсь, сделает смерть богом. Чтобы было кого проклинать, чтобы вырезать лик из бесчувственного камня, придать ему тупой и злобный взгляд, гранитную гримасу. — Раэст фыркнул. — Вижу дольмены с приношениями, священные колодцы, из коих вздымается смрад гнилого мяса, танцующих мух. Будут принесены жертвы во имя иллюзии, ложного договора.

— Тел Акаи, — заявил Ханако, — держатся веры в равновесие. Где смерть, будет ответ жизни. Все вещи мира нашего и любого иного ищут точку опоры.

— Опоры? Но кто же построил эти космические весы, Ханако?

— Просто так сделаны вещи, Раэст. Горя разрушатся и падут, на месте утесов будет ровная площадь. Реки разольются и пропадут, когда иссякнет вода. Каждой наметенной ветром дюне соответствует впадина.

— Каждому крику отвечает тишина. На каждый смех найдется плач. Да, да, Ханако. — Раэст повел длиннопалой, почти скелетообразной рукой. — Но увы, ты описываешь игры разума с самим собой, а разум одержим нуждой придавать смысл бессмысленному. Будь уверен, тут работают смутные силы, их можно различить. Рушащиеся горы и разливы рек, и так далее. Мельничное колесо ночных звезд. Но предсказуемость способна обманывать, Ханако. Того хуже, вести к самодовольству. Лучше следить за необычным и устанавливать правила, только когда осядет пыль катастроф. В конце концов, за этой потребностью стоит жажда душевного комфорта.

Ханако отвернулся, поморщился, глядя на языки пламени. — Вы надсмеялись над нашей верой.

— Весьма умеренно, уверяю тебя.

— Как будто я дитя малое.

— Таково наше проклятие, — возразил Раэст. — Фактически никто не может смотреть на Джагутов без отвращения. Позволь объяснить, если ты не против.

Ханако кинул в костер дольше хвороста. Он обдумывал предложение Джагута. Да, есть смысл узнать больше об этом необычном народе. Он почти сразу кивнул: — Хорошо.

Раэст подобрал палку и сунул один конец в угли. — Нас победили некие ужасные пороки, одним из которых был интеллект, знающий лишь себя, готовый возвышать наше гордое эго. Наш язык стал соблазном, отвергавшим все нерациональное, все то, что мучает, оставаясь недоступным силе понимания и объяснения. Трудно признать, но он так и работает: объясняя, умаляет, оспаривает и осмеивает. Глаза смотрят на всё с цинизмом, разум восстает, принимая надменную позу. Увы, в результате интеллект становится горделивым и не способным признать ошибки. — Он поднял палку, разбрасывая угольки, и всмотрелся в язычки пламени на почерневшем конце. — Ну разве может быть что-то более утомительное?

Ханако заметил, что вместе с Раэстом уставился на курящееся острие палки.

А тот продолжал: — И Готос даровал нам эту неприятную истину, показал ничтожность наших жизней. Интеллект торжествует внутри, хотя пепел вздымается выше колен, а небеса чернеют от вонючего дыма; хотя дети голодают, брошенные в горнило войны и мятежа. Ибо разум, убежденный в своем превосходстве, лишен смирения, а отсутствие смирения не дает ему расти. — Джагут помахал палкой, заставляя кончик сиять, и начал чертить зависающие в воздухе знаки. — Услышав нас, Каладан Бруд только кивнул и построил памятник нашей глупости. Башню Ненависти. Ох, как мы смеялись и поражались нагло торчащему символу, укору нашим упрямым натурам. Монумент, и правда, возвестил падение цивилизации… и то была праздничная ночь!

— Но ведь, — возразил Ханако, — разумность дает цивилизации множество даров!

Раэст пожал плечами и прикрыл ладонью один глаз, моргая вторым. — О да, теперь я вижу! Эти дары! — Отвел руку и нахмурил лоб. — Не в этом ли цена? Что же видит второй глаз? Несчастных глупцов, вставших на колени среди грязи! Доброжелательных и обманывающих себя вождей — они живут в таком великолепии, держа в руках жизнь и смерть и свободу жалких любимцев! А вон солдаты, уже готовы отдать честь — они будут выполнять волю сказанных вождей, покорять подданных. Да, миром правит разум. Необходимость организации, столь разумные установления — кто смеет отрицать их ценность? — Он фыркнул. — Хмм. Может, спросим рабов, когда они в конце каждого дня получают миг передохнуть от каторжных трудов? Или вождей, кои наделены роскошью привилегий и временем размышлять над благами системы? Или, может, солдат? Но они обязаны не думать, а повиноваться. Где же нам сыскать судью среди множества действующих лиц?

— Барды, поэты, художники и скульпторы.

— Ба, кто их слушает?

— Вы вняли Каладану Бруду.

— Он вонзил копье в нашу цивилизацию, да, но цивилизация уже была трупом, холодным и безжизненным, лежащим на земле. Нет, роль художников — присутствовать при похоронах. Они носильщики неудачи, все их славословия обращены ко временам уже умершим.

— Кто-то танцует, даря нам веселье и надежду.

— Дары мгновенного забытья, — кивнул Раэст. — Это называется развлечением.

— И здесь нет ценности?

— Нет, если не говорить об крайностях. Они дают силу отрицать.

— Тогда в чем ваш ответ, Раэст?

Клыки Джагута тускло сверкнули, когда Раэст улыбнулся. — Я намерен дерзнуть и создать новую цивилизацию, учтя наследственные пороки ее форм. Да, я постараюсь свершить невозможное. Увы, уже предвижу исход, впадая в разочарование и даже отчаяние. Нужно признать возможность — хотя кто посмеет? — что мы, несовершенные твари, обречены на неудачи в построении общества праведности, свободы, равновесия, соразмерности духа и разума. Общества, лишенного тирании мысли и дела, не ведающего беспричинной злобы и природных грехов, будь то зависть, жадность или жажда господства.

Ханако всматривался в костер, заледенев от жестоких слов Джагута. — Но, Раэст, разве мы не можем попытаться?

— Попытка означает готовность принять свои пороки и служить ради их уничтожения. Попытка, Ханако, начинается с признания пороков, что требует смирения… тут мы возвращаемся к интеллекту, убежденному в своем превосходстве — не только над сородичами, но над всей натурой. Поэт Тисте, Галлан, некогда отлично сказал: «Берега не мечтают о вас». Знаешь эту поэму?

Ханако покачал головой.

— А уловил ты смысл строки?

— Природа посрамит любое наше заблуждение.

Раэст кивнул, глаза сияли в свете костра. — Смирение. Ищи ее в себе, будь скептиком по отношению к своему превосходству, как разум скептичен ко всему, кроме себя. Поверни вовнутрь способность критики, изучай с безжалостным упорством — и тогда поймешь истинный смысл мужества. Такая смелость позволит встать на колени, вновь подняться и начать сначала.

— Вы описали путешествие бесконечное, Раэст, и существо, готовое испытать самую суть своей натуры.

— Я описал хорошо прожитую жизнь, Ханако. Описал достойную жизнь. — Тут он швырнул палку в огонь. — Но увы, мои слова не для юнцов. И все же они могут отозваться эхом в грядущие годы, вернуться в нужное время. Потому и предлагаю их тебе, Ханако.

— За дар этой ночи, — сказал Ханако, — благодарю вас.

— Дар едва ли понятый.

Тел Акай услышал лукавство в голосе Джагута, и слова не показались обидными. — Правда, Раэст.

— Бегущих-за-Псами посетило редкое видение, когда они сказали: «В пламени очага мы видим и свой подъем, и свое падение».

— И пепел поутру?

Кривой рот Джагута изобразил горькую усмешку. — Пепел… о да. Никто его не видит. Так никому из нас не дано, вспомнив прошлое тепло, согреться памятью, и никто не знает, каково родиться и на что похожа смерть. Пепел… он говорит, что нечто сгорело, но какова форма той вещи? От тех, что горели неистово, остается лишь груда золы, и ветер быстро ее разносит.

— И нет надежды что-то унаследовать, Раэст?

— Надейся изо всех сил. Ищи и проси. Но что прочтет будущее по оставленному тобой позади — не нам решать. Если это не смирит нас, то что же?

— И все же, — сказал Ханако, — я странствую, чтобы найти ищущую смерть армию, готов вести войну, в которой не может быть победы. Сердце жаждет неудачи и грезит о славе.

— Не сомневаюсь, ты это найдешь.

— Расскажите об Азатенаях.

— Все на подбор жалкие развалины. Не ищи совета Азатенаев.

— Как вы прошли по дну озера, неся доспехи?

— Как? Несколько шагов среди туч ила и наверх, потом снова вниз, и еще несколько шагов. Грязная работенка, скажу я тебе. Там целый лес, все спутано. Круги из кострищ, словно язвы. Предательские провалы. Пни и чрезмерно любопытные рыбы. Кусачие угри. Бывали дни и получше. — Раэст встал. — Сон манит.

Но Ханако еще не закончил с нежданным гостем. — Раэст, вы можете исцелить Эрелана Крида?

Джагут помедлил, прежде чем ответить. — Нет. Я сказал: кровь либо убьет его, либо нет, однако выскажу предупреждение. Родичи сраженного дракона узнают твоего друга по запаху драконийской крови. Некоторые захотят продолжить давние споры.

Ханако уставился на Раэста. — За нами будут охотиться?

Джагут пошевелил плечами: — Вас ожидают веселые дни, Тел Акай.

Свет зари крался по восточным склонам гор; Гарелко, старший из мужей Лейзы Грач, подошел к туше дракона и ударил ногой. Откуда-то снизу зашипели вонючие газы. Закашлявшись, он попятился.

Из сложенной на скорую руку хижине для ночевки, почти сразу за урезом воды, донесся хохот Реваста. Сидя на пороге, он смотрел, как Гарелко заходит в воду, чтобы подобраться к другому боку.

— Ай! — завопил Гарелко и уставился вниз. — Вода кишит кусачими раками!

Татенал появился с пляжа, таща очередное поваленное дерево. Слыша вопль Гарелко, остановился и поднял глаза. — Ты преследуешь бедное животное, словно волк добычу. Оставь то, что не тебе принадлежит. Или ты решил доказать ваше родство по вони?

— Погоди! — крикнул Гарелко, всматриваясь под ноги. — Что я вижу? Ах, лишь обглоданные косточки любопытства Татенала. Судя по всему, оно было меньше пташки. Слышишь щелканье клешней, о брат по судьбе? Как? Оно должно было досаждать тебе всю ночь.

— Какие истины открыл тебе дохлый зверь?

— Многие истины, Татенал. — Гарелко пошел на берег. — Внимательно изучив бесчисленные детали, я заключаю, к примеру, что не дракон сложил погребальную пирамиду, в которой лежит секира Реваста.

— Неужели? Может, он сам себе череп проломил?

— Готов спорить, эта честь принадлежит Эрелану Криду.

— О, сколь проницателен старый Горелко! А ты уверен, что прожорливые раки не устроили засаду, когда раненый зверь полз на отмель?

— Насмешливые слова, Татенал, соответствуют степени твоего невежества. Я ощутил укусы клешней и говорю: лишь дурак недооценивает их зловредную эффективность.

— Или только глупый дракон, — предположил Реваст, вылезая из хижины на берег. — Татенал, вижу, ты подобрал еще одно дерево. Добавишь к другим семи, чтобы у нас получилась опрятная куча?

Татенал скривился. — Сон был очень реальным, щенок. Говорю тебе, мы были в шаге от утопления, и не построй я корабль, благословенный прозрением, мы могли бы уже умереть.

— Умереть в мире твоих грез?

— Кто скажет, что подобным мирам недостает правдоподобия, Реваст? Да это королевство может оказаться вместилищем драгоценнее наших, и если мы умрем там, проснемся с мертвыми очами и неутолимым влечением к похоронной одежде. Унылой и претенциозной: вот как можно описать твои модные пристрастия, но не мои!

— Ладно, Татенал, — отозвался Реваст, — можешь сооружать свое бревноспасение, но только во сне, в мире, где оно поистине необходимо. — Он обвел жестом вывороченные с корнями деревья, окружившие стоянку. — Эти тебе не помогут, если только ты не видишь корабль, способный оседлать воды реальные и воображаемые.

— Мудро отмечено, — вставил Гарелко, смотревший на Татенала с долей скептицизма. — Но я уже отметил это раньше всех, ибо самый старый и потому самый мудрый. Может быть, в словах Реваста сквозила не мудрость, но юношеская торопливость, что стремится в места очевидных нелепостей, особенно когда трудиться должны будут другие.

— Он стремится к необдуманным суждениям, хотел ты сказать, — крикнул Татенал. — Недавние малыши, каков Реваст, не способны понять нюансы метафизических материй. Не уловил он и великодушия в приглашении занять койку в моем ковчеге.

— Не вижу ковчега, — буркнул Реваст. — А вижу бревна, сучья, листья и корни.

— Лишь возвышенный разум способен созерцать ничтожные материалы, а зреть остроносый монумент мореходного совершенства.

— Похоронили мою секиру, — сказал Реваст, — боясь, что только она от меня и осталась. Увы, мы опоздали и не видели мокрых пятен слез на щеках жены, когда она кидалась на груду камней, вырывая волосы со скальпа в приступе горя, тоски и тому подобного.

— Я осмотрел почву, но не нашел клочьев волос. Нет, куда вернее, она взяла юного и слишком красивого Ханако под меха и если ее воля так сильна, как она воображает, нас вскоре ждет незаконное дитя. Вижу ее раздувшейся, пресыщенной. И проклятие Ханако, он такой же! Хитрый блеск ее глаз не дает мне заснуть. Легкая улыбка женщины, победившей мужей во многих битвах, которых мы даже не замечали, хотя истекали кровью. Вижу ее: нависла словно нож над моим сердцем — но быстрое движение, и она уже нацелилась на невезучее мое естество!

— Давно пора было отрезать, — заметил Гарелко. — Твой угорь сдох от возраста и уже не разевает пасть.

— Реваст, на помощь. Юность и старость должны вступить в союз, ударами отогнав дикаря, не наделенного ни первым, ни вторым. Татенал, ради всего святого строй корабль, но нам придется тебя оставить и бежать, пока не наткнемся на неверную жену, что содрогается в объятиях чужеложца Ханако. Мы с тобой, Реваст, должны показать свежие и острые рога, и узреть в широко открытых глазах первые цветы страха и ужаса! И тогда, когда ее честь будет извиваться под нашими пятками, мы вобьем ее в пыль унижения и раскаяния, обретя изобильный рог милостей!

— Сладки будут плоды, но сок ядовит, — оскалил зубы Татенал. — Когда увижу вас, беспомощно бултыхающихся в глубоких водах, услышу жалобные крики — да, я равнодушно проплыву мимо, чуть помахав пальцами.

Реваст обернулся к хижине. — Кстати пора разбирать убежище, Гарелко, ведь и строили его мы.

— Погодите? А поспать?

— Ну, Татенал, — предложил Реваст, — можешь поспать на своем корабле.

Гарелко засмеялся: — Сладких снов! Ха, ха, ха, ха!

— Хорошо, — сказал Татенал после недолгого размышления, — я сопровожу вас, чтобы убедиться, что вы в порядке, ведь лишь одному из троих довелось быть на пике боевых умений. Щенок слишком дик и неуклюж, до сих пор мнит себя героем, а старец трещит костями, едва способный поднять оружие.

— Ах, — сказал Реваст — можно оставить хижину для следующей партии глупцов.

— Ты признался в ненависти к нам!

— Не признаюсь ни в чем, кроме разве что внезапной лени. Ну, не слишком ли мы засиделись? Пора ловить жену-изменницу!

— Я весьма внушительно замахнусь кулаком, — заявил Гарелко, собирая вещи. — Словно медведь, разбуженный в пещере — губы мои обнажатся, клыки лязгнут со зловещим клацанием. Подобно волку в глубоких снегах, дерну шкурой и подниму шерсть дыбом. Со всей неумолимостью атакующего рака раскрою широкие клешни, устрашающе помавая и жутко угрожая.

— В конце речи, — заметил Татенал, — он нашел для себя сравнение подходящего размера.

Вскоре трое мужей Лейзы Грач вышли по следам жены.

Виноват, возможно, был остов дракона — мысли Реваста вскоре утонули в военных воспоминаниях. Он едва успел освоиться с оружием, когда налетчики Теломенов напали на деревню. Он помнил тупоносые ладьи, вытянутые на каменистый берег, и как фигуры в доспехах соскочили с бортов и помчались по склону. Деревенские псы взбесились, бросившись навстречу. Большинство собак оказалось достаточно умны, чтобы рычать, но не подбегать близко, хотя некоторые умерли от ударов копий, умерли громко, в куче собственных кишок. Реваст поспешил встать в строй мужчин и женщин, подхвативших оружие; лишь немногие одели кирасу или шлем, или взяли щиты. Заполнил прогал между двумя родичами. Выставил топор и щит и только тогда осознал, что оказался в первом ряду, состоящем из самых старых обитателей. Единственной их задачей было замедлить продвижение Теломенов, дав время молодым воинам полностью вооружиться, а подросткам собрать детей и увести в лесные овраги.

Единственным защитником не на своем месте был Реваст.

И было слишком поздно — первая волна Теломенов настигла их.

Вдовцы и вдовы, хромцы и горбуны, товарищи Реваста дрались в ожесточенной тишине, изгнав все мысли, жалобы и страхи. Умирая, они не кричали, и никто не молил о пощаде. Лишь много позже Реваст понял: та битва, та яростная оборона деревни для соратников стала осуществлением смысла смерти — моментом, коего они ждали. Перед выбором — быстрая гибель или медленные годы угасания от старости — никто не стал колебаться, все взяли оружие.

Выжил один Реваст — он сражался так яростно, что смог отгонять нападавших, пока готовые к бою воины-родичи не вышли туда же, решив помочь ему, а не стоять в стене щитов.

В тот день Теломенов прогнали, даже не дав ступить в деревню. Реваста разом провозгласили и героем, и глупцом, и тот день он заметил взор Лайзы Грач.

Впоследствии Реваст много раз повторил ту битву, рассказывая у костра и видя сны, и страх одолевал его, страх, неведомый в день настоящего боя. Конечно, он умел это скрыть, дабы не омрачать образ юного героя, но, говоря правду, страх оставил больше рубцов на душе, нежели битва на теле.

Лейза Грач легко завоевала его, не подозревая, что в юном теле прячется калечная, дрожащая тварь. Страх сделал желанной жизнь фермера и пастуха, а если окружающие и видели странность в воине, отложившем оружие и латы, то легко решали — всему виной соблазнительная Лейза, самая желанная женщина деревни.

Он научился прятать страх и воздвиг высокие стены во снах. Татенал может мечтать о потопах и разрушениях, собирать деревья, чтобы строить спасительный плот. Реваст не видел пользы в таких жестах. И корабль постройки Тел Акаев, ни ладья богов не одолеет волны страха.

«В таких морях утонет любое судно, скроется под сумятицей водоворотов. В таких морях мужчина вроде меня может лишь погибнуть».

Но вот он — идет рядом с товарищами и кажется спокойным.

«Она не рискнет стать на непредсказуемую тропу Джагута. Она поймет, когда придет время отступить. Задолго до битвы. Если нет, я ей сознаюсь. Расскажу о вдовах и вдовцах, стариках и калеках, что мчались на свои места в первой линии. И тишине, ими овладевавшей, горько-сладком предвкушении, и как они собрали все свои страхи и отдали единственному молодцу.

Расскажу о своих страхах, и пусть даже паду в ее глазах — не поколеблюсь.

Жена. Ты зарыла мой топор. Но я зарыл его гораздо раньше.

Ты считаешь меня мертвым. Да, я умер в том строю. Я, Реваст, вдовец за всех.

Потом мы будем смеяться, разрывая сердца, и постараемся увидеть следы наши и далекую мирную ферму у подножия Уступа, за вуалью дыма от нижней деревни.

Собаки лают, слышу, но не в тревоге. Просто держат глотки в готовности. Ибо Теломены вернутся на ладьях, и я займу место в первом строю. Где буду стоять в тишине. И сладком предвкушении».

Он подумал о трупе дракона и замахе секиры, по чистой случайности попавшей в когтистую лапу зверя. В тот день стены удержались, но лишь потому, что битва вышла очень краткая. Стены удержались, но едва-едва.

— Еще склон, еще гора, еще один проклятый перевал! — застонал Гарелко, едва они вскарабкались на крутизну. — Реваст, умоляю, понеси старичка!

«Ну нет, я и так тащу слишком многое».

Татенал вмешался: — Склонен думать, седло перевала будет высоко. Тем безопаснее от потопа. Реваст, обдумай мою идею насчет следующей ночевки. Хижина с круглой крышей и прочными борта… стенами…

Сон Татенала о потопе был отнюдь не первым. Уже годы его преследовали сны о катастрофе, и воля раз за разом оказывалась бессильной. За вуалью сна его разум имел обыкновение забредать в странные места, словно душа считала себя пропащей. Пейзажи искаженные, знакомые и неведомые, и он видит лица: знакомые и неведомые, и проходит мимо, и они оборачиваются и бормочут на смеси языков, становясь вестниками смущения.

Вечным было лишь ощущение ужаса, словно разлитый в воздухе запах. Корни гор прогнили и ослабли — лишь он может ощущать дрожь, предтечу неминуемого обрушения. Щупальце дыма в ветерке — никто иной не уловит отблеска буйного пламени в гуще леса, нарастающий рев пожара. Болезнь скота, птицы падают с неба, деревенские коты отравились и подыхают под телегами. Каждый раз один Татенал видит знаки, никто не внемлет крикам предостережения, и последним гибнет в катастрофе — уставший, скулящий, но трезво оценивающий масштабы бедствий.

Пророки наслаждаются непониманием. Радуются, когда оказались правы, и наслаждаются, видя, как бедствия и страдания поражают глупцов, дерзких насмешников. Татенал давно приучился держать страхи при себе, лишь иногда исповедуясь близким товарищам. Их брань и ворчание утешали, позволяли не думать много. Знакомые голоса убирали жало из обидных слов. Привычные узоры жизни, знакомые, как поношенная одежда.

Нетрудно собрать сцены разрушений, вспомнить особые детали и понять тот главный страх, что таится за всеми ними, вызывает их. И едва ли он уникален в ужасе перед смертью. Воины смотрят ей в лицо в каждом бою и кураж — лишь видимая сторона маски, а сторона обратная, прилипшая к лицам, холодна и смердит страхом. Женщины, хозяйки очагов, госпожи ферм с мириадами жизней, метут полы и шьют одеяла, и тянут мужей под меха, зажигают огни против мрака. Пастухи считают овец, выискивая следы волков на горных тропах. Дровосеки тащат деревья, сражаясь со своими страхами, ищут оправдания в ремесле. Поэты и певцы вытягивают страсти из душ, возбуждают эмоции и, по сути, видят в том гарантию бессмертия.

Враг стоит за каждым делом, каждый поступком. Враг бежит следом или таится в засаде. Его нельзя победить, он не знает поражений.

Татенал отлично понимал Джагута, Худа. Понимал его призыв и гнев, заставивший его дать такую клятву. Понимал и тщету всего происходящего.

Средний среди мужей, он ощущал себя колеблющимся мостом. Юнец Реваст тащится с одного края, старик Гарелко — с другого. Их позиции неизменны, но поход сквозь время не остановить. Пока смерть не заберет одного. И тогда путешествие превратится в скольжение и падение. Если мир предсказуем, Гарелко падет первым, Татенал займет место старшего и, если Лейза Грач не изменит привычкам, Реваст окажется средним на мосту.

Уму Татенала эта конструкция казалась неуклюжей — но вот же она, упрямая и неизменная. Он не был особенно доволен, ощущая нехватку изящества и бессмысленность. «Просто так оно повелось. Если подумать, глупость. Мост? Почему мост? Что за неведомый поток он пересекает? И почему один я чую под ногами не прочную почву, но шаткий настил? Оказавшись старшим, ступлю ли с облегчением на берег будущего, край реки или уступ над пропастью? И, доведись туда добраться… что я увижу впереди?

Мы носим свои мосты от рождения до смерти. Это моя душа. Не удивительно, что я страшусь потопа, пожара, лавины. Или грызущей тело болезни, или скрытых неожиданностей. Но мои двое спутников, держащих меня меж собой — о, я возложил на них слишком большую тяжесть».

Он понял природу любви, которую ощущал к товарищам. Они в одном строю, Лейза напротив. Подробности не важны. Ни одна душа не заслуживает одиночества, потому и существуют семьи. Во снах он видел, как потоп уносит семью. Снова и снова видел себя одиноким.

Целая армия соберется вокруг Худа по его зову. Татенал уверен. Мир не видывал такого полчища. Его враг невероятен, но это не важно — нет, на деле именно невероятность дает армии силы. Он не смог бы объяснить своей уверенности; не смог бы найти смысл в своей вере. Но он увидит эту армию и, может быть, вольется в нее.

«Я ступлю на край моста. Зная, что случится. Возможно, в самом конце пойму… Лишь смерти дано победить время. Лейза. Любимая супруга, узришь ли ты всю славу этого?»

Но он не верил, что другие последуют за ним, особенно Лейза Грач. И успел примириться с грядущим расставанием. Было бы лучше, если бы армия оказалась сном. Вступив в ряды, он расстался бы со страхами катастрофы. «Конец ужаса перед одиночеством. Конец изолированности души, когда смерть наконец явится. Во всем этом есть что-то… утешительное.

Худ, твоя армия будет огромна».

Гарелко шел по тропе первым, отмеряя скорость для всех. И считал это заслуженным — ведь он старший. Воображал себя седовласым волком, благородным королем, мудрым ветераном тысячи охот. «Добыча наша хитра, это точно. Но и глаза моего разума остры. Вижу виляющие бедра и эти ягодицы, гладкие как сырая глина, как гигантские горшки, слитые воедино, катящиеся шаг за шагом. Зад, в котором можно утонуть — задержав дыхание, конечно. И все же я бросился бы без колебаний.

Не волк, а морской лев, ярый и тяжелый, но элегантный в воде. В середине набегающей волны, что мчится во впадину, в нишу каменной, лукаво-равнодушной стены. Отзвуки ее вскриков станут музыкой моей души.

А выпуклость ее живота! Видите эти руки? Они созданы охватывать ее чудо, гладить и ласкать складки, что сулят роскошь, будто складки богатой одежды. Разве мы не чувственные твари? Разве грубые грани возраста, мозоли и хрупкие ногти, лишают любовные касания нежности? Или похотливости. Какая разница?

Щенок рычит, как свойственно щенкам, но высокомерие — лишь маскировка неопытности. Да, я вижу его насквозь и не уделяю внимания позам. Юность довольна собой, а я давно прошел искушения и не люблю обманы. Словно животное, покатаюсь ради собственного удовольствия, сделаю ее стонущей подушкой.

Сочла нас мертвыми. Ублажается в объятиях Ханако, не сомневаюсь. В этот самый миг! Ну, почему бы не добавить мужа в обширное стадо? Но вскоре она возмечтает об опытных, и когда мы ее найдем… да, вижу, как глаза ее загораются факелами в пещере.

Зад и живот, а потом уж груди.

Ладно. Мы охотники, она — добыча. Тут все просто. Никаких раздумий и обременений.

Даже не верил в драконов. Скользкий миф, соблазнительная легенда, чешуя и раздвоенный язык, крылья и хлещущий хвост! Наглый прерыватель наших бесед. Сожрать освежеванного медведя, как же! Он такой изысканный, что сдирает кожу перед ужином? Занимательно. И какое неуважение к Гневному Владыке!

Драконы! Откуда взялись зловредные твари?

Но в виде гнилой туши — как пошло! Хотя было ли в нем величие? Нет, вовсе нет. Гадкая штука, жуткий зверь из легенд. Нужно будет убивать каждого встреченного, ради восстановления природного равновесия. Мерзость нельзя оставлять без внимания.

Я возьму ее сзади, потом спереди, сражаясь с грудями, будто неся два кувшина эля с прочными пробками. Тащи, дурак! Кусай и выкручивай!

Умудренный волк хорошо знает добычу. Тысяча охот, тысяча завоеваний, и след его старше, чем кажется, но я, пусть старик, вижу его свежим как земляника!

Щенок ничего не знает. Даже Татенал едва ли понял. Самая сласть жизни — в ожидании. Вот наш настоящий миг славы, но поглядите на них — пыхтят и кряхтят, ползя на очередной склон, скоро войдут в очередной проход и начнут спускаться — не впадите в искушение пещер, мои друзья по браку! Это лишь отвлечение! Она бежит, дабы быть пойманной!

Ах, Лейза Грач, любимая, твой пот будет сладок как вино. Легко, ведь я полью всю тебя вином.

Разве наш ум — не чудесный мир? Мысли и ожидания, наполняющие такой радостью? Желания, окунающие нас в мешанину чувств, смущающие рассудок фонтаном сладких извращений!

Реальности не устоять перед внутренним творчеством.

И к черту драконов!»

— Потише, Гарелко! Ты нас до смерти загонишь!

Губы под усами Гарелко растянула усмешка… тут же быстро исчезнувшая. «Ох, какие дурные слова!»

— Предпочел бы путь более простой, — пробормотал К'рул. — Недолгая прогулка по бесплодной равнине в окружении холмов, и перед нами высокие шесты с черепами, означающие претензии Джеларканов. Неделя пути на север — и мы на искомом месте.

Скиллен Дро чуть пошевелился, изогнул длинную шею и поглядел на К'рула. — Джелеки мне не обрадуются.

— О, и они тоже? Что ты сделал, чтобы заслужить их вражду? Скажи, есть ли те, что готовы будут приветствовать тебя, Скиллен Дро?

Гигантская крылатая рептилия склонила голову в раздумье. — Ничего не приходит на ум, но я подумаю еще.

К'рул потер шею, на которой остались рубцы с того дня, когда спутник вознес его в воздух. Осмотрелся и вздохнул: — Интересно, мое ли воображение или твое создавало миры, подобные этому? Или виной был некий порок тщеславного замысла?

— Если подобные пейзажи — плоды твоего или моего ума, К'рул, тщеславие станет малейшей из наших забот.

В низине перед ними простерся город столь обширный, что заполнил все склоны, а облако пыли заволокло окрестности. Шпили нависали над прямоугольными жилищами и тем, что казалось общественными зданиями, постройками прочными и чем-то вызывающими. Переходы соединяли шпили, пересекая площади; огромная сеть каналов с чистой водой разделяла кварталы, через них были перекинуты одинаковые резные мосты.

Больше всего поражал взгляд масштаб построек и количество горожан, заполнявших все видимые пространства. Ни один шпиль не превышал роста К'рула, а обитателями были насекомые. Какие-то муравьи или термиты, или иные обитатели ульев.

— Предвижу, что пройти будет непросто — заметил К'рул. — То есть если мы не хотим оставить позади руины. Полагаю, придется воспользоваться твоими крыльями.

— В природе таких насекомых, — сказал Скиллен Дро, — игнорировать всё и вся, пока их не побеспокоят. Они заняты насущными заботами, бегают по кругу. Необходимость выживать, повышать статус, сотрудничать и так далее пожирают все их внимание.

К'рул обдумал замечание Скиллена Дро, хмыкнул. — Интересно, есть ли здесь недовольные? Бунтовщики, жаждущие свободы от ежедневных трудов, от жалкой суеты от рождения до смерти? Наши тяжелые сапоги и неуклюжие шаги могут изобразить гнев богов, за спинами нашими возникнут культы, и через десятки лет воспоминания исказят их до неузнаваемости. Были мы мстительными или равнодушными? Вопрос, зависящий от интерпретаций.

— Решил, что это не простая иллюзия цивилизованности? Насекомые обладают письменностью, хрониками? Историями и научными трудами? Литературой?

— Дро, я вижу скульптуры на главных площадях. Среди них имеются художники. Ну, значит, и поэты должны быть? Философы, изобретатели. Историки и политики — естественные разделения профессий, которые в конце становятся заклятыми врагами.

— Забавные мысли, К'рул. Изобретатели и философы как враги? Прошу, объясни.

К'рул пожал плечами. — Изобретатель алчет творчества, но редко думает о побочных эффектах изобретаемого. Отвечая на дилемму функциональности и толкаемые сомнительными целями эффективности, они несут перемены обществу, иногда ошеломительные. Разумеется, Скиллен, тебе не надо объяснять заслуженную и обоснованную опытом вражду политиков и историков. Владыка Ненависти нашел бы что сказать по этому вопросу, и я не смог бы возражать. Цивилизация есть спор между мыслителями и деятелями, изобретение — спор с природой.

— Значит, ты веришь, что насекомые в городе создали настоящую цивилизацию. Но мои глаза, К'рул, острее твоих. Вижу, как они ходят туда и сюда, неотличимые один от другого, хотя замечаю и особенных — солдат или констеблей. Если есть царица или императрица, она прячется в камере центрального дворца, говоря языком запахов и вкусов.

— Как и ты, Скиллен Дро. Разве избранный тобой способ коммуникации лишен тонкости? Не наделен нужными средствами для выражения сложных мыслей? Кто-то правит изнутри, и ему служит двор. Солдаты поддерживают порядок и заставляют всех трудиться сообща. Воздвигнуты скульптуры богам или же древним героям. Что заставило тебя сомневаться?

— Я чувствую не сомнения.

— Что же?

— Чувствую… свое ничтожество.

— Хм. — К'рул вздохнул. — Трудно спорить. Но мы избегаем самой интересной темы. Эти владения, в которые мы вваливаемся, хотя намерены всего лишь оказаться у нужной цели… Иногда, — признался он, — мне кажется, будто природа ставит нам препятствия, намереваясь затемнить.

— Затемнить что, собственно?

К'рул пожал плечами: — Нет сомнения, некоторые простые истины.

— Любое и каждое путешествие, К'рул, требует течения времени, проявляющегося в постепенной смене обстановки. Глаза видят шаги, шаги измеряют расстояние, разум изобретает пространство и дает ему имя. Но мы существа разумные, мы путаемся во времени, оно то сокращается, то растягивается, хотя по сути неизменно.

К'рул взглянул на крылатую рептилию. — Вот как твои нынешние сородичи видят мир? Разве у нас нет воли, чтобы изменять время по своим потребностям?

— Кто знает. Мы таковы?

— Без смущения мы легко синхронизируемся с естественным ходом времени, его размеренным течением. Увы, Скиллен, смущение шагает рядом, упрямее тени. — Он помолчал, обвел взмахом руки город. — Насекомое отправилось на запад, к краю своих земель. Для этой мелочи путешествие будет долгим и даже трудным. А ты, Скиллен, раскроешь крылья и за один миг окажешься впереди него. Похоже, время имеет разные шкалы.

— Нет. Меняется лишь восприятие.

— У нас мало что есть, кроме него.

— К'чайн Че'малле, К'рул, создают инструменты и машины. Изобретают часы, способные разделять само время. Оно приковывается к месту. Ход шестерней никогда не меняется.

— Будут ли обитатели города мерить время теми же интервалами, что твои Че» малле?

— Такое ощущение, что нет… но, как я сказал, механизмы точны, интервалы неизменны.

— Снова, — вздохнул К'рул, — мы должны вспомнить о шкале. Это важно.

— Может быть, — раскрыл крылья Скиллен Дро, — создавая часы, К'чайн Че'малле наложили порядок, установили исходную точку, обуздали природу, прежде не ведавшую закона. И мы пойманы их творением.

Мысль обеспокоила К'рула, он не знал, что ответить.

— Вижу за долиной море.

— Море! Ну, я начинаю понимать, кто заманил нас в этот мир!

— Тем хуже, ведь он тоже не обрадуется нам.

Скиллен Дро подхватил К'рула длинной когтистой рукой и бесцеремонно потащил в воздух, хлопнув крыльями. Оказавшись высоко, К'рул понял, что земля, по которой они недавно шли среди туманов, оказалась островом, хотя это было лишено смысла. Королевство разрухи и праха, забытых тронов и монументов уменьшилось и превратилось в дымку, какую-то границу двух миров.

Разделы между устрашающими своим числом, множащимися мирами казались произвольными; К'рул давно поверил, что, по странной игре мироздания, он и его сородичи стали творцами подобных мест. Поколебать его убеждение было бы трудно, особенно теперь, когда он стал свидетелем вражды двух воль с самим творением.

Остров был проявлением каприза Маэла, а Маэл имеет привычку высмеивать претензии на прочную сушу, подобно рубцам пятнающую идеальную гладь его морей и океанов. Он имеет также обыкновение населять такие земли до нелепости мерзкими, абсурдными существами.

— Насекомые! Город шпилей и статуй, мостов и каналов? Считаешь это смешным, Маэл?

Они пронеслись над городом и островом, тени ползли внизу; вскоре они оказались нал песчаным берегом. Скиллен бесцеремонно бросил К'рула на белый пляж. Воздух был сухим и теплым.

Встав на песок, К'рул расправил одежду. — Твои когти проделали дыры в балахоне, — упрекнул он.

Маэл показался, выходя из лениво шепчущих волн. На миг запутался в водорослях, отряхнул ноги и продолжил путь. Он был обнажен, бледен, глаза оттенка выгоревшей голубизны. Длинные волосы черны, разбросаны по широким плечам. Оказавшись на суше, он ткнул пальцем в сторону Скиллена Дро. — Ты задолжал извинения.

— Моя жизнь измеряется долгами, — просигналил Скиллен Дро.

— Вижу легкое решение, — ответил Маэл и посмотрел на К'рула. — Ты хотя бы мог истечь кровью в море. Но теперь мы видим грубое распыление несдержанной мощи. Неужели никто не посоветовал тебе иного?

— Я решил не делать свое решение объектом дискуссий. Да и никто из нас никогда не обсуждает любые дела, которые мы свершаем. В конце концов, — добавил он, — мы не насекомые.

Маэл улыбнулся. — Упражнение, — сказал он. — Я неплохо развлекся.

— Ради чего это было?

Азатенай-повелитель морей только пожал плечами. — Чего вам нужно? Куда вы направились?

— К Витру, — ответил К'рул.

Маэл хмыкнул и отвел глаза. — Ардата. И Королева Снов.

— Если точнее, это залив, известный как Старвальд Демелайн, где, похоже, снова открылись Врата.

— Открыты? Без стражи?

— Точно не знаем, — признался К'рул. — Отсюда и путешествие. Ну, если ты любезно уберешь море с нашего пути…

Маэл нахмурился: — Не буду. Точнее, я не ставил его на вашем пути. Я решил, что вы сами пришли поговорить. Это не так?

— Нет, — отвечал К'рул. — Мы ничего такого не хотели.

Повисло молчание. Маэл вздохнул. — О. Ну ладно. Полагаю, мы закончили.

Скиллен Дро сказал: — Извини, Маэл. Не знал, что ты притязаешь на все под волнами, даже на затонувшие горы.

— Дело не в самой горе, Дро, а в том, что ты разбил ее и поднял к проклятому небу. Ты оставил проклятую дыру, дурак, рваную раны на морском ложе, и теперь огни пылают в глубинах и странные существа собираются на краях, живя и умирая при каждой вспышке. Если этого не достаточно, я чуть не сварился, когда пришел поглядеть.

— Я даже не подумал…

— Да, — прервал Маэл. — Не нужно ничего добавлять к этому признанию.

К'рул посмотрел на Скиллена Дро. — Что за гора? Куда она поднята?

— В небо, как уже объяснил Маэл. Она пустая и внутри город. Я воспользовался технологией К'чайн Че'малле, испытывал, есть ли у нее пределы. И да, она оказалась достойным жилищем.

— Жилищем? Кто живет в ней?

— Ну, пока никто. Дела несколько осложнились, ведь я ее потерял.

Маэл фыркнул: — Ты потерял летучую гору?

— На данный момент. Уверен, она где-то объявится. Ну, Маэл, если позволишь, мы с К'рулом облетим море, дабы тебя не тревожить.

Отвернувшись к морю, Маэл рассеянно махнул рукой.

Они смотрели, как он пропадает под водой. Потом Скиллен указал на небольшой кораблик у берега, крошечное судно не больше стопы К'рула.

— Ох, хватит.

Обеденный отдых закончился. Татенал упер руки в бока и размышлял, пока товарищи топтали угли костра. Потом пошевелил плечами. — Гнусные требования жизни. Приходится отказываться от заслуженного покоя, снова горбиться, торопливо преследуя горе, радость и причудливую месть. Так и вижу ее, а рядом — унылое лицо, юный Ханако, владыка измен. Он заслужил короткий взгляд, и она шагает, впав в багровую ярость. «Заставили меня думать, что все трое померли!», кричит она, и вот мы обвинены и ежимся под гневной тирадой, но пролетает одно дыхание, и бормочем слюнявыми губами, извиняясь, комкая слова. — Он встряхнулся. — Нет, мои мечты постигла ошибка. Ни один корабль, из дерева ли, из мечтаний, не спасет от водоворота тревог.

— Твои блуждания стали для нас тяжкой мукой, — упрекнул Гарелко.

— И все же на каждом закате, старик, я буду собирать древесину, дабы кошмары неспокойных снов не стали истиной, погрузив нас в ужас ночного потопа.

— А пока, — сказал Реваст, надевая лямки, — она делает еще один шаг прочь, наша любимая, скорбящая вдова. Не находите ли странным, что она бредет к смерти, которую мы, вроде бы, уже обрели? Или новая цель оживила ее шаги…

— Ага, ожидание ночи, в которой ее пещера примет раздувшееся сочное мясо, — буркнул Гарелко и тут же улыбнулся. — Владыка рогоносцев берет ее руку так мягко, как подобает непостижимо юному щенку, и так ловко, что у любого другого мужчины глаза на лоб полезут…

— Нет, болтливый дурак, — возразил Реваст. — Подумай! Они странствует в поисках нас! К ужасному королевству пауков и паутины, холодного песка, на коем свились сонные змеи, ожидая ночи. В тесные пределы горных обвалов, Гарелко!

Когда Гарелко помедлил, почесав челюсть, Татенал встал рядом и с любопытством оглянулся на Реваста. — Старый козел, слушай паренька. Он может быть прав. В неведении наша вдова мчится на яростную битву с самой смертью. Не из каприза, увы, но ради страшной цели! Она хочет вернуть нас!

— Значит, нам следует, — задумался Гарелко, — перехватить ее до рокового шага.

— Пропасть пересечена, — кивнул Татенал. — Река пройдена вброд, яма перепрыгнута, завеса разодрана, чаша испита…

— О, хватит! — рявкнул Реваст, отворачиваясь от обоих и снова к ним. — Твой вялый разум вечно обречен брести в моей пыли. Твой тоже, Гарелко. Нет, пришла пора мне встать во главе и взойти к господству. Да, давно пора.

Он заметил, как старшие переглянулись. Гарелко улыбнулся Ревасту: — Да, конечно. Просим на мостик, юный волк. Веди нас, болтливых и бесполезных. Мы крепко ухватимся за позолоченный бриллиант путеводного гения и сочтем себя благословенными.

Реваст со вздохом отвернулся. — За мной и не сомневайтесь ни на миг: трон обрел нового хозяина.

— Но я еще не облегчился! — с внезапным негодованием вскричал Гарелко.

Реваст поморщился. — Давай, и поаккуратнее, старый козел. Крякнешь последний раз — и бегом за нами.

Татенал сочувственно прошипел: — Ох, как я ненавижу его кряхтенье.

Реваст пошел первым, огибая озеро. Гарелко вскоре нагнал со-мужей. Тропа свернула от берега, начался извилистый спуск. Густая кровля леса внизу была темной, хотя местами пробившиеся сквозь тучи солнечные лучи создавали ярко-зеленые пятна.

Приближалась буря, оскверняя день и добавляя рвения их поспешному продвижению. Наслаждаясь юностью, Реваст усмехался, слыша тяжелое дыхание двух мужчин сзади. Утром Гарелко еще мог поддерживать энергичный темп, но теперь, наконец-то, старый скрипун начал сдаваться. А это был бодрый шаг, доказательство, что нынешний день поможет миру измениться, решительно и безвозвратно. Грудь готова была разорваться от величия момента, юнец едва-едва сохранял способность трезвой самооценки. Множество обязанностей у вожака отряда, и полезно будет испытать смирение, овладевая новой властью.

Впрочем, сейчас ему слишком приятно, чтобы задумываться о милосердии к старшим товарищам с их подгибающимися ногами и плачущими глазами. Он ускорил ритм.

— Тиран разбушевался! — прохрипел Гарелко довольно далеко позади.

— Накатывает буря, — крикнул Реваст через плечо. — Воздух хрупок. Вы отлично знаете такое затишье. Скоро нам понадобится укрытие…

— Дождь! — заорал Татенал. — Дождь и потоп! Дождь, потоп и оползни! Дождь, потоп и оползни и…

— Хватит реветь! — шикнул Реваст. — Твои вопли привлекают Владычицу Громов!

— Я лишь напоминаю ей о своей смертности, щенок!

— Я уже не щенок!

— Слышишь, как зарычал, — сказал Гарелко. — Вау, вау!

Реваст развернулся. Увидел широкие ухмылки и исполнился внезапной, ошеломительной уверенности: — Вы только издевались надо мной!

— Шерсть и когти, — фыркнул Гарелко. — Думал повалить нас, а? Но кто охранит тебя в ночи? Сиди же на одиноком троне! Вижу, как пялятся твои глаза, дрожат руки, трясутся коленки от каждой тени!

— Он старится скорее нас, — согласился Татенал. — Под грузом всеобщей ненависти и, потом, презрения. Трепетная шелуха мужчины, ты недавно был таким молодым и смелым! Но мудрость не отнимешь у других, щенок!

Реваст угрожающе сжал кулаки. — Мне сломать вас обоих? Не я ли в одиночку отбил налетчиков-Теломенов от деревни?

— О святость! — захохотал Гарелко. — Только не снова!

Покачивая головой, Татенал бросил: — Скоро он приползет к нам, брюхо в пыли, скулеж и поджатый хвост…

Реваст дернулся к нему: — Поджидаешь случая подняться? Как же так? Что ты обещал Гарелко? Новую подстилку? В чем вы поклялись друг другу, чтобы держать меня под пятой?

— Отличная будет подстилка, — сказал Гарелко, а Татенал кивнул.

— Ну ладно, щенок, — продолжал Гарелко. — Вижу поляну внизу справа, и если мои бесполезные глаза еще не совсем бесполезны, там проглядывает крутая кровля. Манящее жилище, прекрасное убежище. Но, возможно, его уже заняли? Придется будить невезучих жителей? Троим Тел Акаям нужно много места, это точно.

— Насмешки не будут забыты, — посулил Реваст. — Но пока что готовьте оружие, если действительно придется гнать чужаков. Гарелко, подними свою дурацкую палицу и встань первым, раз уж решил притязать на вечное правление.

Оскалившись, Гарелко снял оружие и прошел вперед Реваста. — Смотри, щенок, и учись, как это делается.

— Только дверь не вышибай, — посоветовал Татенал.

— Почему? — нахмурился Гарелко.

— Чтобы спрятаться от погоды. Для того и нужны двери, стены и так далее.

Старший муж помялся. — Тут ты прав. Предложения?

— Стоит постучать.

— Костяшками по дереву, да. Здравая мысль. — Он взвалил палицу на плечо. — Видишь, Реваст? Мудрый вождь должен овладеть искусством поощрения подручных. Само собой, эта идея давно пришла мне в голову, но я ж старший и все такое. Однако я безмолвствовал, чтобы Татенал ощутил себя умником. Таково искусство управления.

Татенал подскочил и схватил Гарелко за ухо. — Какое большое… а оторвать можно?

— Айй! Больно!

Татенал отпустил Гарелко и тут же пнул. — Вперед, козел. Я уже слышу, как ветер трясет кроны.

Ворча, Гарелко двинулся по тропе. Реваст и Татенал пошли следом.

Известный вкус, будьте уверены, рождается из долгого сотрудничества и, хотя, Реваст был самым молодым в деле — в деле взаимной верности, нужной тем, что желают выжить в браке с Лейзой Грач — он уже успел признать общие ценности. Что, впрочем, не умаляло радостей превосходства. Недавно его обыграли, но в следующий момент Гарелко провалился в новоявленном союзе с Татеналом, и это было хорошо.

Он плетется рядом с Татеналом по стопам смельчака Гарелко. «Смельчак? Этот барсук ни разу не проявлял смелости! Нет, стыд заставил его выйти вперед, и виной всему — я! Есть чем восхищаться, пусть это и мелко. О, Лейза, вернись к нам и подари жизнь, полную непоследовательностей. Умоляю!»

Они подошли к краю полянки, как раз когда Гарелко стучал в дверь. Точнее, ударял по ней концом палицы, хотя даже тихий стук руки Тел Акая мог проломить хлипкие планки. — Никого дома…

Дверь распахнулась, на пороге стоял Джагут.

Лица Джагутов редко проявляют эмоции, особенно отрицательные, но даже в наступившей тьме было очевидно горестное раздражение. — Как? — почти прорычал он. — Одинокая хижина в чаще леса, высоко в диких горах и далеко от тропы — ну конечно, здесь проживает большой любитель привечать гостей! Хуже того, Тел Акаев! Я предвкушал ночь усердных штудий — всё пало во прах, я должен терпеть вздохи, хрюканье и пердеж трех переростков, не упоминая уже о соразмерных аппетитах! — Он сделал шаг назад и приветственно взмахнул рукой. — Но заходите же, ты и две тени в кустах за твоей спиной. Приветствую в последнем убежище Раэста, постарайтесь оправдать своими манерами мое огорчение.

Гарелко оглянулся и поманил спутников. Спрятал палицу, пригнулся и вошел в хижину.

Татенал тихо загоготал, Реваст ткнул его локтем под ребра. — Хватит! — шикнул он.

— Джагут! — пробормотал Татенал, все еще скалясь. — Мы будем дергать его за струны всю ночь и оставим ошеломление на годы! — Он схватил Реваста за руку и подтащил к себе. — То, что было нужно! Жалкая жертва, чтобы издеваться, прочнее консолидируя нашу солидарность! Пожалей дурака, Реваст, пожалей скорей!

— Мне жаль всех в этом путешествии. Да. Всю дорогу я рыдаю, каждую ночь, даже во сне!

Низкие потолки заставили их сесть на прочные, хотя и неудобные стулья. На столе еще стояли остатки трапезы. Воздух пропах дымом (дымоход, очевидно, был не чищен), еще пахло чем-то кислым, заставившем Реваста подумать о змеиной моче.

— В котле осталась пара черпаков, — устало произнес Раэст. — Сидите, иначе снесете крышу своими слишком прочными черепами.

— Добрый хозяин, — кивнул Гарелко и поерзал на стуле. — Ах, сидение для одного окорока лучше, чем никакое.

— Эта часть тела растет от разговоров, — сказал Раэст, беря для себя мягкое кресло у очага. — На ночь уляжетесь на полу. Грязно, но зато сухо.

Татенал порылся в тюке, вынул три оловянных миски и полез к котлу, кивнув Раэсту. — Весьма щедро, Раэст из Джагутов. Погода мерзкая и все такое.

Хозяин только хмыкнул, снимая парящуюся чашку с полки.

— Простите нас — продолжал Татенал, наливая похлебку, — за вмешательство в одинокие штудии. Впрочем, как я слышал, Джагуты склонны чрезмерно усердствовать в подобных делах? Так сочтите эту ночь приятным перерывом в однообразном существовании.

— Приятным? О да, особенно приятно будет видеть ваш уход на заре.

Татенал с улыбкой подхватил все три миски и вернулся к столу.

Реваст сказал: — Славный Раэст, мы вас благодарим. Слышите вой ветра — он прямо ярится. Бури в горах хуже всего, не находите? Ммм, какой чудный запах. А мясо… Кто из горных копытных попал под вашу стрелу, смею спросить?

— На осыпях живут ящерицы, ядовитые и дурного нрава. Иные вырастают выше вас. Да, говорят, они пожирают коз, овец и детей, которых бросили Джагуты.

Ложка Реваста замерла над краем. — Это ядовитая ящерица?

— Нет, что ты. Ты ешь баранину, дурак.

— А при чем здесь ящерица?

— Ну, одна поселилась в моем жилище. Она смотрит на нас с потолка.

Реваст осторожно поднял голову и увидел блеск немигающих глаз.

— Потому я и просил вас поскорее сесть, — пояснил Раэст. — Таковы обязанности хозяина, пусть и тягостные.

— Не ошобенно люблю баранину, — сказал Гарелко, жадно чавкая.

— Безумие, — встрял Татенал, — ведь мы пасем овец.

— Да, именно так, а? Два раза в день жрем до отвала в течение… скольких там десятков лет? А в желудках одна баранина. Но тут мясо жилистое, а значит, это дикий баран. Слишком сладко и чрезмерно пахуче. Кишки сегодня поработают на славу.

Реваст и Татенал застонали; Раэст тихо выругался и отпил глоток горячего вина.

— Вот мне интересно, Раэст, — сказал Татенал, — насчет твоих трезвых штудий. Чего именно? Разве вы, Джагуты, не отказались от будущего? О чем еще размышлять?

— Как? О прошлом. О настоящем лучше промолчим.

— Но, добрый господин, прошлое мертво.

— Как щедро в устах глупцов, что спешат пройти сквозь Худовы Врата.

Реваст возразил: — О нет, господин, мы ничего такого! Мы преследуем жену с целью вернуть домой, прежде чем она шагнет в тот горький проход!

— Жалкие бормотания обманутых мужей по всему миру, не сомневаюсь! Ваша жена была пышногрудой, чрезмерно чувственной и порядком сварливой? Златокудрой, румянощекой, полногубой и храпящей во сне?

— Да! Всё так!

— В компании бравого Тел Акая, способного порвать вашу троицу на куски? Настоящего воина, мужчины в одних рваных мехах, свежих рубцах и наколках с головы до пят?

Гарелко подавился похлебкой. Реваст заметил, что рот его открыт и челюсть свисает до груди. С трудом глотнул и оглянулся на сомужей. — Слыхали? Она идет с ним! Рвет на нем одежку! Царапает, кусает и грызет в похотливом бешенстве! С нами она никогда ничего подобного. Проклятие!

— С нами покончено, — прорычал Татенал, роняя голову в ладони. — Рогоносцы, брошенные и отставленные! Кто сравнится с юным Ханако, вором Любви! Ханако Истерзанным, Избранным и Изодранным, Раненым но и Радостным!

Раэст наблюдал за ними, прихлебывая из кружки. — И еще один, с драконьей лихорадкой. Я встретил их недавно, на пути сюда. Мы разделили огонь. Лишь потому и только потому я оказываю любезность вам.

Ревасту потребовался миг, чтобы нахмуриться. — Драконья лихорадка? Что за новая южная болезнь?

— О, верно, это будет чумой. Он выживет или нет. Возможно, вы найдете могилу у тропы. Или нет. Или же труп вашего Ханако, горло вырвано до самых позвонков, без кожи, улыбка на пепельном лице.

— Ты разрушаешь нашу решимость, — застонал Гарелко, хватаясь за остатки волос. — Мужья? Не пора ли задуматься о пути домой? Оставим ее… ему? Признаюсь, я сломлен. Оставлен позади. Она попользовалась нами, износила и смело пошла дальше — даже ты, Реваст, такой молодой, не подходишь в воители Лейзы Грач! Ай! Мы проиграли сражение за полные ножки жены!

Реваст дрожал. Снаружи хлынул ливень, деревья тряслись под ударами шторма. Молнии сверкали между скал и стволов, им вторил гром. — Нет, Гарелко. Нужно напасть на нее! Самим узреть ее лицо, торжествующий блеск глаз, услышать признания.

— Нож в сердце будет милосердней!

— Потоп…

— Хватит потопов, Татенал! — рявкнул Реваст. Ударил по столу, заставив подскочить миски. — Она с улыбкой спешит в царство горныхобвалов? Чудно, пнем мягкую задницу тремя сапогами, чтобы придать скорости!

— Владычицы Гнева, — вздохнул Гарелко. — Мягкая задница!

— Всё это звучит довольно жалко, — заметил Раэст, — но забавно.

В тот же миг гром ударил так близко, словно подобрался к самой двери. Все подпрыгнули, ибо ядовитая ящерица упала с балок потолка и тяжело шлепнулась на стол, извернулась и встала на лапы. Глаза сверкали, голова моталась из стороны в сторону.

Рука Гарелко метнулась, схватив тварь за нос. Он поднял ее и пошел к выходу. — Подныривать под треклятую гадину? Ну нет. — Открыв дверь, выбросил ящерицу. И замер, смотря в темноту.

— Закрой дверь, пожалуйста, — сказал Раэст. — Ты разбросал угли, и твои сапоги совсем промокнут, пусть почти новые.

Гарелко закрыл дверь до странности деликатно. Пригнувшись, побрел к столу. — Увы, Раэст, — сказал он со вздохом. — Похоже, у вас еще гость.

— Ящерица настаивает? Нет? Тогда кто? Не слышу стука.

— И хорошо. Господин, у вас во дворе дракон.

Раэст опустил кружку. — Лишь нечестивым ведом покой. — Встал с кряхтеньем, беря пыльный плащ с колышка у двери. Плащ провисел там долго, что доказывалось растянутой кожей на левом плече. Татеналу почудилось, что это сосок, и он отвернулся, закрывая лицо и борясь со смехом.

Гарелко не решался глядеть на со-мужа, дабы самому не впасть в неуместное веселье. Он и сам отодвинул стул, привстав. — Славный господин, я с тобой. Встреча с драконом кажется опасной. Смотри, я в доспехах и при оружии…

Реваст добавил: — Иди с Раэстом. Мы уже видели дракона, хотя отогнал его я. А с этим сражайся сам, старый козел. Татеналу предоставлю следующего. — Он жадно схватил миску Гарелко, столь не любящего баранину.

— Вооруженный эскорт мне не нужен. — Раэст одел кожаную шапку, вроде подшлемника, только чтобы тут же стащить и вывернуть, достав нечто вроде сухого мышиного гнезда. Очищенная шапка наделась охотнее. В таком облачении Джагут открыл дверь и вышел.

Гарелко за ним. — Славный господин, — начал он, — насчет другого дракона…

— Килмандарос за многое нужно ответить, — буркнул Раэст.

Перед ним, заполняя всю поляну, стоял на четырех лапах дракон, раскинув крылья на манер усталой птицы. Тяжелая голова повернулась, блестящие глаза смотрели на них.

Гарелко хмуро сказал Раэсту: — Господин, ты произнес всуе имя нашей благой, хотя и вымышленной богини-матери.

— О, она вполне реальна. Никогда не любила драконов, видишь ли, и похоже, некоторые предубеждения передались побочным детям. Можете держаться обычая нападать на них, но не сейчас, не здесь. Слышишь? Хорошо. Не берись за оружие. Не делай угрожающих жестов. Гляди вежливо… ну, насколько твое лицо может выглядеть вежливым. Разговоры же оставь мне.

— Разговоры? Господин, такой ветер, что я едва слышу тебя.

— Не со мной, идиот. С драконицей.

— Мне выпала честь стать первым Тел Акаем, услышавшим змеиную речь дракона! Женщины-дракона! А ты откуда знаешь?

— Это просто. Она больше. — Раэст шагнул вперед, Гарелко встал на шаг позади. Они замерли в пяти-шести шагах от драконьей пасти. Драконица опустила голову, оказавшись на одном уровне с лицом Джагута. Дождь тек по чешуе, блеск молнии отразился на неровном боку.

Голос заполнил череп Гарелко, холодный и сладкий. — Джагут и Тел Акай. Но вы не хватаете один другого за глотки, из чего заключаю — вы встретились недавно. Ночь еще юна.

— Само собой, — громко крикнул Раэст, — можешь переждать бурю в скромном убежище моей поляны. Но после бури я буду ожидать, что ты продолжишь свой путь, куда бы ни направлялась. Я не то что не люблю драконов, скорее, предпочитаю одиночество.

— Разумеется, Джагут. А что с Тел Акаями?

— Они тоже уйдут поутру. Этот и его товарищи в хижине.

— Я нашла убитого брата на тропе.

Гарелко откашлялся. — Увы, он появился неожиданно.

И тут же взор драконицы стал острым, сконцентрировался на Гарелко. — Боишься, что я мстительна, Тел Акай?

Гарелко стер воду с глаз. — Боюсь?

Раэст вмешался: — У Тел Акаев слишком мало мозгов, чтобы бояться. Говорю так, чтобы не было драки в моем проклятом дворе. Понятно?

— Ты Джагут. Не имею намерения испытывать твой темперамент. Я Соррит, сестра Делка, а он ныне лежит у озера. Убит Тел Акаями. Этот мир оказался опасным.

— В этот мире, Соррит, обитает Килмандарос.

— Может быть, я соберу сородичей, чтобы обдумать месть.

Раэст пожал плечами. — Найдете ее на востоке, на Равнине Азатенаев. Она больше не правит детьми, по крайней мере осознанно. Проклятие богов — скоро наступающая скука. Не говоря уже о напрасных надеждах, разочаровании и злости. Но, если тебя это утешит, я не ничего слышал о Скиллене Дро.

— Хорошие новости, Джагут. Едва ослабеет буря, я продолжу путь. Тебе же скажу, Тел Акай: Делк жаждал моей крови. Хорошо, что мертв.

Гарелко удивленно хмыкнул. — Грустно, когда сорятся родные. Семья должна быть бастионом благополучия, доброты и любви.

— Как твоя, Тел Акай?

— Ну… она может такой стать, если мы догоним блудную жену, убьем ее любовника и утащим проклятую бабу назад.

Раэст хлопнул Гарелко по плечу: — Идем внутрь. Я промок.

Повернувшись, Гарелко улучил мгновение, чтобы шлепнуть по плечу Джагута — не из уважения, но чтобы разгладить дурацкий «сосок». Он его с ума сводил.

Стать ношей Скиллена Дро — в этом оказалось мало приятного. К'рул, словно падаль, висел в когтистых лапах спутника, а внизу дыбились морские волны. Кожистые крылья Дро посылали вниз потоки холодного воздуха, легче становилось лишь тогда, когда он попадал в полосу теплого воздуха и простирал крылья, возносясь.

Небо оставалось пустым и лазурным, солнце повисло прямо впереди. Утро уступило место полудню. Говорить оказалось не о чем, к тому же пришлось бы вопить — К'рул держался тихо, а Скилен Дро явно желал утаить свои мысли.

К'рул уже задремал, но вдруг был разбужен резким рывком. Скиллен Дро начал быстро снижаться, и К'рул изогнулся, чтобы посмотреть, куда же.

Лодка. Стоит у отмели в сотне саженей от узкой полосы кораллового песка, едва ли заслуживающего получить название острова. И больше ничего до горизонта, одни бестолково мятущиеся волны.

На судне было двое путешественников, один почти скрыт рваным серым зонтом. К'рул всмотрелся во второго: пламенно-рыжие волосы, с искусной небрежностью уложенные над запрокинутым к солнцу лицом. Лицо невероятно бледное, словно никакие лучи не могут заставить его покрыться бронзой загара. Женщина была одета в платье для званого вечера — блестящий зеленый шелк с кружевами более густого оттенка. Подол, призванный покрывать щиколотки, женщина закатала, обнажив белоснежные бедра.

На лодке две скамьи, на носу и корме. В середине проем для мачты, однако ни мачты, ни паруса нет. Женщина на носу, скрытый зонтом спутник занял корму.

Скиллен Дро избрал для посадки место меж ними; крылья неистово захлопали, ловя восходящий поток, позволивший зависнуть и положить К'рула; затем и сам Скиллен бросил свой вес в лодку, заставив дерево застонать, сложил крылья и пригнулся.

Лодка засела прочно и основательно. К'рул расправил одежду, прежде чем вежливо поклониться женщине. — Кера Пленто, как давно я в последний раз видел твою красоту. — Оглянулся на огромного клыкастого мужчину с кожей цвета железа и кивнул. — Викс, надеюсь, ты в порядке.

Викс хмыкнул в ответ, блеснув единственным глазом.

Кера Пленто обмахнулась веером. — Твои комплименты всегда сладки, К'рул. Но скажи, что такое стряслось со Скилленом Дро?

— Новое обличье старой сути. Если он решит говорить, слова придут в разум потоками запахов и вкусов. Необычно, однако эффектно.

— Ох, сомневаюсь, что ему есть о чем поговорить после того злосчастного происшествия. — Широкие выступающие скулы украшали неестественно яркие на белом фоне румяна, тени вокруг синих глаз блестели металлической зеленью, чуть выцветая у бровей. — Разве нет среди всех каст и убеждений таких, кого неудачи преследуют с особенным вероломством? Вижу, Скиллен Дро всегда рад воспользоваться дурным случаем.

Будто в ответ Дро прижался к лодке, создав завесу от солнца из крыльев, склонил вытянутое рыло и опустил полупрозрачные веки на глаза.

К'рул вздохнул: — Ну, он нес меня довольно долго.

— Что ж, ты ублажил его желание быть нужным, — отозвалась Кера. — Ты, как всегда, расчетлив.

— Уверен, отдохнув, он поможет вам снять судно с мели.

— О, Викс может сам это сделать. Но слишком упрям.

— Вполовину не так, как ты, — буркнул Викс.

— Еще посмотрим, а?

— Ты оставил потомство среди смертных, — сказал К'рул. — Они называют себя Треллями и воюют с Теломенами.

Викс поднял руку чтобы прогладить редкие клочковатые усы, убедился, что длинные черные косы симметрично обрамляют широкий клыкастый рот. — Я известный развратник, не спорю. А войны… ну почему бы нет?

— Однако Теломенов ты тоже зовешь своим отродьем, — заметил К'рул.

— Именно. У них один бог. Я. Но во имя мое они несут взаимную ненависть и вражду. Не забавно ли? Смертные мелочны и злы, неразумны и завистливы, склонны к тупости и злонамеренно невежественны. Я так их люблю. — Он повторил привычный жест, который К'рул видел множество раз: нежно коснулся швов, смыкающих веки пустого левого глаза. — Я задумал третью породу, помесь Теломенов, Треллей и Бегущих-за-Псами. Назову Баргастами. Надеюсь, они будут воевать со всеми.

— Бегущих? Склонен думать, Олар Этиль будет против.

— Я мочусь в ее огонь. Видишь, что она мне сделала?

Снова вздохнув, К'рул сел скрестив ноги, лицом к Кере Пленто. — А что задумывали вы, милая?

— Исследовать Дом Азата.

— В лодке?

— Неудачно. Но это не важно. Рано или поздно Викс кончит играть упрямца и пошлет нас в путь. Предвижу бесчисленные приключения на море. — Она взяла дорожную шкатулку, положила на колени и открыла крышку. — По дороге на одном тропическом острове я обнаружила вид невероятно блестящих жуков, Викс собрал как можно больше. — Она вынула ступку и пестик, и бронзовый кувшинчик. — Крылышки, тщательно растертые и смешанные с каплей пчелиного воска и оливкового масла, станут восхитительными тенями для глаз, как думаешь?

— Весьма интригующе, — сказал К'рул.

— Но ты так бледен. И слишком мужествен, но не будем. Можно сказать, в тебе нет крови. И опять всё без толка?

— Я свободно поделился властью, Кера. Не с родом смертных, а со всеми родами. Кровь моя клубится в космосе, идет по неразумным течениям.

Темно-синие глаза сузились. Она рассматривала его с некоторым неудовольствием. — Слышал, Викс? А ты хвастался беспутством.

Викс отозвался сзади: — Бойся Теломенов, нашедших могущественную магию. Хмм, нужно навестить их, вновь приняв роль гневного бога.

— Не выжидай слишком долго, — посоветовал К'рул клыкастому Азатенаю, что сидел позади, — дабы тебя не прихлопнули.

— Что за неразбериху ты устроил, — вздохнул Викс.

Пожимая плечами, К'рул отозвался: — Дело сделано. Но сейчас мы со Скилленом летим, чтобы упорядочить этот водоворот.

— Как? — поинтересовалась Кера.

— Драконы.

— Ох, — сказала Кера. — Бедный Скиллен Дро!

Наконец горы остались позади Ханако и Лейзы Грач, впереди лежала равнина, и даже леса уменьшились, давая место жилистым травам, мучительно выживающим на соленой глине. Ханако пьяно шатался под вялой тяжестью Эрелана Крида, тогда как Лейза рядом мурлыкала детскую песенку. Ханако едва помнил слова — только что это рассказ о сироте — или их было много, какая разница? — укравшем плод с яблони, и старухе-ведьме, жившей на дереве. Однажды ночью он потянулся и сорвал дурной плод. «Не связывайтесь с ведьмами», звучал припев. «Прогнили до корней!»

Лейза вдруг оборвала песню и сказала: — Ханако Весь-в-Шрамах, ноша утомляет тебя, оставляя мало сил на заигрывание. Ты же знаешь, как я люблю заигрывать. Нетерпимая ситуация дорогой мой.

— Может быть, если ты понесешь свою постель и кухонные…

— Неужели? Ты осмелишься просить? Ну, будь ты из моих мужей… нет, на этот раз я прощаю тебя, невежу. Есть в мире сила — как и во всех мирах — что, будто невидимые пальцы, тянет нас вниз. Годы текут, лицо обвисает, и груди, и живот и все выступы плоти. Значит, сладкий мальчик, нужно как можно больше облегчать ношу. Видишь юное лицо? Оно остается таким, потому что у меня есть мужья, чтобы всё носить. А здесь ты им замена. Чувствуешь себя униженным? Потому что не востребовал награду. Не меня стыдить, если ты грубо отвергаешь мои посулы!

Ханако пробубнил весьма невнятные извинения.

Он шагали в неловкой тишине, пока почти не наткнулись на одинокого мужчину. Он сидел на плотной глине спиной к ним, рядом стояла пустая деревянная чаша. Тощий, морщинистый и почти лысый. Едва Ханако и Лейза оказались рядом, он заговорил, не открывая глаз и не шевелясь: — Я верю, что вселенная расширяется.

Тел Акаи остановились, Ханако со стоном позволил Эрелану Криду соскользнуть с плеча на руки, присел и положил тело наземь.

— Есть способ, — продолжал незнакомец, — душе отделиться от плоти и быстро, словно мысль, взлететь в пространства. Я размышлял об этом, ужиная. Как и все. И мне пришло на ум, что расширяющаяся вселенная — ничто иное, как души смертных в вечном полете. Тогда, случись вам оказаться на самом краю вечно расширяющегося универсума, вы найдете первую душу, невозможно ветхую, так далеко улетевшую от плоти, что не осталось и праха. Нам следует благодарить эту душу, верно? За всё… всё это.

Тут старик перекосился, испустив газы, и снова сел прямо. — Бобы без риса.

Ханако и Лейза обменялись взглядами, Ханако снова поднял Эрелана Крида. Они прошли мимо старца, оставив его размышлять.

Некоторое время спустя Лейза Грач зашипела, качая головой. — Азатенаи…

— У него веснушки, — сказала Кория. — На руках.

Аратан оторвал взгляд от пергамента. — Видишь это? На чем я пишу, Кория Делат? Это называется пергамент. Не знаю, где он его взял, но он, должно быть, редкий и дорогой. Если сделаю ошибку…

Она вошла, позволив завесе из ветхой козьей шкуры упасть, закрывая дверной проем. — Почему ты не в Башне Ненависти?

Вздохнув, Аратан отложил стило. — Нужно было место, где не мешают. Готос принимает слишком много посетителей. Все жалуются. Готос ни при чем, но они думают, будто у него есть влияние на Худа. А это не так. Какие веснушки?

Она подошла ближе, изучая жалкую обстановку, вырезанные на штукатурке стен загадочные символы. — Юный, сладкий Ифайле. Бегущий-за-Псами. Хочет спать со мной.

Аратан вернулся к переписыванию. — Очень мило. Я слышал, у них вши, блохи и клопы. Может, то не веснушки были, а рубцы от всяких укусов.

— Веснушки. И он вполне чистый. Они втирают масло в тело. Все такое гладкое, и особенно видны рыжие волоски на руках — блестят как золото.

— Тебе сильно понравились его руки?

— Да, такие сильные…

— Так иди кататься с ним в траве!

— Почему бы нет!

— Лучше сейчас, ведь твой Ифайле, наверное, уйдет с Худом.

— Уйдет? Куда? Когда? Не без причины Худ оставляет на месте шатер — не знает, куда пойти!

Аратан поморщился над пергаментом. — Не глупи. Он просто выжидает.

— Чего?

— Много народа еще подходит…

— Просто отмазка. Многие еще не решились. Большинство просто любопытствуют. Народ любит зрелища, вот и всё. Безвкусные, бесполезные, бесцельные зрелища! Худ шутит, особенно над тобой. — Она подошла к неровной стене. — А это зачем?

Аратан пожал плечами: — Письмена не джагутские. Готос говорил о безумном Зодчем.

— Зодчем?

— Из тех, что строят Дома Азата.

— Никто не строит Дома Азата, дурак. В том-то все дело, вся их тайна. Они просто появляются.

— Что у тебя в руке?

— Это? Желудь. А у тебя с ними проблемы?

— Ну, тут нет дубов.

— И? Так вот, Дома Азата растут из земли.

Он отстранился от письма. — Ты сама видела?

— От объяснял. Их дворы алчут.

— И что это значит?

— Он так сказал. Их дворы алчут. Слова Ота. Знаешь ли, у меня отличная память. Лучше, чем у большинства.

— Так ты сама не знаешь. Голодные дворы. Звучит… зловеще. — Он резко начал очищать стило, потом закупорил бутылочку с чернилами.

— Ты чего? Я думала, ты занят.

— Есть Дом Азата на западной окраине развалин. Когда Омтозе Феллаку была тысяча лет, он вырос ночью, безмерно озаботив Джагутов. Но никто не мог войти внутрь, и он оказался устойчив к любой магии. Они решили его игнорировать. — Аратан схватил плащ. — Думаю, мне хочется поглядеть.

— Я с тобой.

— Веснушкам Ифайле не понравится.

— Ты знаешь, что они тебе не позволят уйти. Джагуты. Да ты же прячешься. От кого? Наверное, от женщины. Не так ли? Мне кто-то рассказал…

— Кто? Ладно. Никто тут ничего не знает. Ты сама выдумала.

— Кто она была? Что с тобой сделала?

— Уже ухожу. — Он обошел ее, отбросил завесу.

Кория пошла следом, чувствуя себя необычайно довольной. Они вышли из лачуги, прежде бывшей каким-то складом. Ветерок нес прохладу, сделавшись не по сезону приятным. Она замечала по пути, что многие заброшенные здания нашли обитателей. Синекожие Илнапы селились обособленно, причем общины явно создавались не из чувства взаимной приязни: слишком часто они со злобой глядели на группы Бегущих — те считали дома новым видом пещер, не признавали дверей и наваливали мусор прямо у входов.

Вскоре, однако, они с Аратаном оставили позади обитаемые районы мертвого города, шагая по неприветливым безмолвным улицам. Тут и там виднелись разрушенные башни, ломаные камни загромождали путь, заставляя выбирать переулки и пробираться по заросшим садам.

— Воображаю, — бормотал Аратан, — как всё это бросали. Вообрази и ты: один довод Джагута, Готоса, разрушил целую цивилизацию. Можно ли поверить, что такое возможно? Будет ли так с нами, Тисте? Может кто-то просто выйти вперед и отговорить нас от существования?

— Конечно, нет, — ответила Кория. — Мы предпочитаем доводы смутные, злые и кипящие кровью.

Он резко глянул на нее. — Новости о гражданской войне?

— Вчера пришли отрицатели. Охотники, вернувшиеся недавно в леса и увидевшие убитыми своих жен. И детей. Кожа у этих охотников потеряла черный цвет. Они теперь серы, как Бегущие-за-Псами, когда вымажутся золой. — Она дернула плечом. — Ритуалы скорби, но у отрицателей они стали постоянными.

Аратан молчал, словно обдумывая ее слова, пока они пробирались по руинам. Поселенцы остались позади, невозмутимость заброшенного города тяжело повисла в недвижном воздухе.

— Мне нужно вернуться, — заявила Кория.

— Назад? К чему? Тебя сделали заложницей. Ты еще не в том возрасте, когда их возвращают.

— От идет с Худом, что бы это ни значило. Он хочет передать меня другому учителю или наставнику, какое там звание требуется. А я не пойду. Не желаю слушать стариков или, того хуже, старух, все их усталые изношенные идеи.

— Легко же ты отвергаешь мудрость старейшин, Кория.

— А ты тратишь время, переписывая бесполезные исповеди Джагута-самоубийцы, слишком слабовольного, чтобы совершить реальное действие. На случай, если ты не заметил — волшебство ныне течет среди нас, дикие струи магии. Все что нужно — протянуть руку.

— А ты уже?

Она нахмурилась: — От говорит, что мой аспект где-то не здесь. Вот почему он сделал из меня Майхиб.

— О? И каков твой, э… аспект?

— Куральд Галайн. Темнота. Волшебство самой Матери Тьмы.

Впереди, странно обособленно от застройки, стоял каменный дом с острой крышей и приземистой угловой башней. Низкая стена обозначала двор, зияли распахнутые ворота. Туда и вела их тропинка. — Бессмыслица, — сказал Аратан. — Она никому не уделяет колдовского дара.

— Ничего. Я просто возьму, что нужно. А это важно. От всё объяснил. Пролита кровь. Жена Худа убита Азатенаем, что осквернило всю высвобожденную К'рулом магию. Нужен ответ, очищающая форма волшебства, которую От зовет элементной. А магия Тьмы — элементная.

— А Света?

— Тоже.

— Значит, Урусандер и его легион имеют право на власть. Праведный повод для гражданской войны. — Она не ответила. Юноша указал на ограду: — Вот он. Дом Азата.

— И что, если повод честен, когда путь усеян убийствами?

Аратан хмыкнул. — Готос согласился бы с тобой. На деле, именно этот аргумент стал ядром его доводов против цивилизации. Преступления прогресса, самолюбивая рационализация, будто можно что-то разрушить ради построения нового и лучшего. Он сказал: система ценностей культуры есть обман, шелуха. Ее меняют ради удобства. Камень таится лишь под одним слоем, означая, что остальные пусты. Вот лукавство цивилизации, провозглашающей множество ценностей. Даже удельный вес каждой ценности — краеугольных камней — меняется от капризов тех, что управляют игрой. — После его слов повисло молчание; Аратан оглянулся и понял, что Кория внимательно его разглядывает. — Что?

— Легко отыскивать пороки. Гораздо труднее предлагать решения.

— Потому что нет. Решений нет. Мы существа несовершенные, и создаваемое нами общество может лишь воссоздавать несовершенства, даже усугублять. Искра тирании дремлет в каждом. Потому мы и видим тиранов, деспотов, мучающих целые общества. Мы склонны к зависти и потому вторгаются армии, отторгаются земли, тела жертв лежат, словно груды дров. Мы лжем, чтобы скрыть преступления, и чтобы это сработало, историки должны загладить жестокости прошлого. Так оно идет снова и снова. В конце концов, честность — враг всем нам. Мы надели цивилизацию, будто гордую маску. Но это лишь маска.

— Готос заслужил пинка промеж ног, — бросила Кория, поворачиваясь к Дому, чтобы пройти в ворота. Внутри нее что-то резко закрылось, как захлопывается невидимая дверь.

Аратан заметил, как ее взгляд стал равнодушным, но промолчал, хотя ощутил слабый укол какого-то… сожаления. Пошел вслед за ней к Дому Азата. — Он не стал бы с тобой спорить.

— Это не утешает.

— Наверное.

— Вот почему я не стану слушать стариков. Надежда умирает от тысячи мелких ран, и здешние мужчины, Аратан, изранены больше прочих. — Она тряхнула головой, отросшие волосы мерцали, струясь по плечам. — Цивилизация — это ради ограничений. Все ее законы и правила. Чтобы контролировать наши подлые побуждения…

— Пока законы и правила не искажаются ими, становясь пародией на правосудие.

— Он сделал тебя старше истинного возраста, — заметила Кория. — Не нужно было так.

— Порочен и несовершенен даже Владыка Ненависти.

— Похоже, мне хочется от тебя избавиться, Аратан. Иди, проваливай к Худу, Оту и Варандасу. Но мне кажется: изо всех врагов, что ты можешь выбрать, смерть самый простой. Так что вали и доброго пути.

Она отвернулась. Аратан воззвал: — Погоди! А что с Домом Азата? Вот он, но ты сошла с тропы. Мы прошли весь путь, чтобы повернуть? Я думал, ты хотела исследований!

Кория колебалась. Пожала плечами. — Ну хорошо, раз мы здесь…

И прошла через ворота, на вымощенную дорожку. Аратан последовал, оставаясь на шаг позади.

Двор по сторонам извилистой дорожки был скопищем ям и горбатых курганов. Несколько мелких корявых деревьев венчали курганы, сучья извиты и почти не сохранили на себе сухие черные листья. Дорожка вела к двум ступеням и крыльцу у порога тяжелой деревянной двери.

— Выглядит солидно, — заметил Аратан, смотря на дверь.

— Когда он… появился?

— Готос сказал, тысячу лет назад.

— Двери не тысяча лет, Аратан. Едва ли сотня.

Он пожал плечами: — Петли железные, черные и без ржавчины. Тоже непонятно, а?

Все окна на фронтоне были закрыты ставнями, снова деревянными. Ни огонька не просачивалось сквозь щели.

— Никто тут не живет. Кажется… мертвым.

Пройдя мимо Кории, Аратан подошел к двери. Кулаком постучал по толстым доскам. Ни эха, ни колебаний. Он все равно что колотил по каменной стене. Оглянулся через плечо: Кория на стоит дорожке, повернув руку ладонью вверх, на ладони виден желудь. В обращенном в сторону двора взгляде раздумье.

Аратан вздохнул думая предостеречь ее, но она уже широким жестом бросила желудь во двор.

— Ох, — выдавил из себя Аратан.

Там где желудь лег среди желтой травы, земля вдруг вспучилась, поднимаясь и нависая, создавая курган исходящей паром черной почвы.

Камни Дома застонали за спиной Аратана. Развернувшись, он увидел песок, дождем текущий по неровному фасаду. Через миг Кория оказалась рядом, глаза стали безумными.

Из свежего могильника росло дерево, сучья ветвились от искривленного, на глазах утолщающегося ствола. Корни старались скрепить бока кургана.

Дом застонал снова, Аратан услышал тихий лязг. Коснулся дверного кольца. Дверь была открыта, от слабого толчка беззвучно подалась, показывая короткий коридор с нишами в стенах. Наружный свет не шел далеко.

— Дерево дрожит, — сказала Кория, голос ее был неровным и одышливым. — Словно от боли.

— Чем был тот желудь? — спросил Аратан, придвигаясь ближе к порогу.

— Финнестом.

— И что это?

Она облизнула губы. — Много что. Место, чтобы скрыть свою силу или частицу души. Даже тайну, которую желаешь скрыть от самого себя. — Она помедлила. — Иногда это тюрьма.

— Тюрьма?

— Внутри был бог, — резко сказала она. — Древний и забытый. Кое-кто пролил кровь в лагере и призвал его. Ошибочно. Но От — я и От — мы поймали его.

— Ты и От, вот как?

— Ты видел! Желудь был у меня, правильно? Да, мы вдвоем!

Дерево было едва выше Аратана, но корявое, жуткое. Из трещин на стволе сочилась смола, ветви непрестанно дрожали. — Гневный бог, — заметил он.

— И что? Он уже никуда не пойдет.

— Уверена? Я бы сказал, он сражается, чтобы вырваться, и то, что его держит, в затруднении. Но интересно, почему ты бросила его во двор.

— Не знаю. Показалось, что так правильно.

Одна из больших ветвей сломалась с резким треском. Аратан схватил Корию за плечо и потянул за собой через порог. Тут же закрыл дверь. Засов лег на место.

Тьма постепенно пропадала.

Зачем ты это сделал? — возмутилась Кория. — Теперь мы заперты.

— Сомневаюсь. Смотри, всё просто: подними засов и дверь открыта.

— Отлично. Но кто поднял его для нас?

От нашел Худа у скромного очага с воображаемым пламенем. Холодные языки мелькали в сумраке. Сев на корточки, он заговорил тихим голосом: — У нас проблема.

— Знаю.

— Мы почти убили этот Дом Азата, а то, что осталось, умирало много сотен лет. Кем бы ни был тот дух, он упрям и зол, слишком силен для старого двора.

— Девятеро сородичей накормили двор, — буркнул Худ, протянув руки над огнем. — Никто не вышел назад, что бы мы ни делали с домом.

— Очень давно, Худ. Тогда у него было побольше удали.

— Что думаешь?

— Призвать Зодчего.

Худ оскалил клыки в горькой усмешке. — Испытываешь мой нрав, капитан.

— Тогда что предложишь ты?

— Серегалы.

От прищурился, смотря на Худа. — Значит, ты не особенно заинтересован в их обществе.

— Простая наглость дала им статус богов. Они безумствуют. Несут мрак. Заслужили вечное презрение остальных Тоблакаев и яростную вражду Теломенов. Еще хуже: забыли умение мыться.

— Значит, бросишь перед ними вызов?

— Лучше всего будет, если они преуспеют — и падут. Полагаю, девятеро пропавших Джагутов будут рады им во дворе.

— А умирающий дом?

— Призови своего Зодчего, если нужно. Сомневаюсь, что он ринется на зов, как щенок.

От продолжал взирать на Худа. Наконец, встал со вздохом. — Она склонна к необдуманности, скажу тебе. Но…

— Инстинкты ее здравы.

— Именно, — кивнул Худ.

— Так пришли Серегалов ко мне, — велел Худ. — Мнят себя достойными стать моим авангардом? Пустые слова. Надо проверить.

— Во дворе Азата?

— Во дворе Азата.

— Худ, ты станешь смертью для нас всех.

Худ хрипло хохотнул. — Поистине стану, От. Ты колеблешься?

— Нужно найти ей попечителя.

— Нет, не нужно. С ней будет Аратан. Вместе они вернутся в Куральд Галайн.

От скривился: — Еще одно пророчество?

— Нет, отвечал Худ. — Я пошлю их домой более прозаическим путем. Пнув под зады.

Безымянный вожак Серегалов прочесал ногтями клочья бороды, выуживая сучки и старые кусочки пищи, дождем посыпавшиеся на грудь. — Глас рычит, вызывая, — рявкнул он оглушительным басом. — Боль в черепе. В моем черепе. В черепах компаньонов. Мы не как прочие Тоблакаи. Мы достигли могущества. Сородичи почитают нас, и поделом. Теломены и Тел Акаи боятся нас…

Фырканье донеслось из — за бледного света Худова очага.

Как один, все одиннадцать Серегалов обернулись на звук, разнообразные лица кривились на разный манер. От подавил вздох и крякнул. — Не обращай внимания, — сказал он вожаку Серегалов. — Любопытная женщина из Тел Акаев. Кажется, она завела привычку следовать за вами, если вы сами не заметили.

Вожак оскалил желтые зубы. — О, мы заметили, капитан. Хотя она предпочитает прятаться во мгле, как все трусы.

Смутно видимая грузная фигура, кажется, пошевелилась. — Просто жду, когда один отобьется. Я брошу ему вызов и убью. Но вы обретаете храбрость только в своре. Назову вас громилами и трусами.

От потер лицо и повернулся к Тел Акае. — Хватит, Силтанис Хес Эрекол. Найди иное время для вызовов. Худу нужны эти Серегалы.

— Но Худ сидит вон там и молчит.

— Тем не менее.

Выждав время, Тел Акая по имени Эрекол вроде бы шевельнулась, пожимая плечами, сделала шаг назад и пропала во тьме.

Вождь Серегалов еще ухмылялся. — У нас много вызовов. Разберемся с каждым в свое время.

— Ах — пробормотал Худ со своего места у огня, — значит, Силтанис Хес Эрекол сказала верно. Не хотите разбивать наглую стаю, так любящую рычать и вздыбливать шерсть.

Вожак скривился. — Мы войско. Отборный отряд. Сражаемся как один. Пусть Эрекол соберет сородичей и назовет место боя. Мы убьем ее и каждого глупца, что будет с ней. Но ты, Худ — к чему тебе дразнить и оскорблять нас? Не назвались ли мы твоим авангардом? Не разглядел ли ты нашу свирепость?

— Есть сомнения, — отозвался Худ. — Многие замечательные воины влились в мой… легион. Многие достойны войти в авангард.

— Собери их, — зарычал вожак. — Множество, чтобы встали против меня и моего рода. Получишь ответ на сомнения.

— Потеряв слишком многих достойных союзников. — Худ покачал головой. — Капитан От не рассказал вам о древнем враге? Вы не впали в гнев, слыша его вечный рев в черепах? Я готов послать вас на него, поручить принести молчание гнусной твари. Покажите мне мастерство в этом бою, Серегалы, и передний строй ваш.

Вождь крякнул, снимая со спины массивную секиру с двойным лезвием. — Это мы можем!

От кашлянул. — И отлично, друзья. За мной?

— Веди, капитан!

Едва топот затих вдалеке, Тел Акая снова показалась, встав перед очагом и Худом. Широкое скуластое лицо было спокойно и бледно в отраженном свете. — Наслаждаешься играми, Худ.

— А, Эрекол. Присоединяйся, пока я объясняю насчет вскрытия нарывов.

— Я могла бы послужить не хуже древнего жуткого бога, что пленен деревом. По одному за раз.

Худ долго смотрел на нее. — Знаю кое-что из твоей истории. Твоих… мотивов. Но разве твой сын не жив?

— Остался на попечение других.

— Ты здесь лишь во имя мести или желаешь вступить в мой легион?

— В легион? В твою толпу дураков, ты об этом?

— Название я еще не придумал.

Она засмеялась и присела на корточки. — Месть. Серегалы выскакивают из подлых засад, и супруги Тел Акаев рыдают. Я сыта их дерьмом, всеми этими пустыми и хвастливыми словами. Да, я пришла убить твой надутый авангард, а ты снова и снова мне мешаешь. Что я должна думать?

— Где твой сын?

— На прочном корабле.

— В каком море?

— Западном. Они плывут по проливу Борозды, охотясь на дхенраби.

— Поблизости от земель Верховного Короля, значит.

Она пожала плечами. — Тел Акаи никого не боятся.

— Не мудро. Верховный Король дал защиту дхенраби и местам их размножения.

— Мой сын в безопасности. А какое тебе дело, Худ?

— Горько видеть разобщение, Эрекол.

— Я не просто мать. Я избранная охотница племени. И здесь я на охоте.

— Стая боится тебя, не даст случая перебить своих членов поодиночке.

— Они совершат ошибку. Я что-нибудь изобрету…

— Скорее они нападут всей сворой и одолеют тебя. Обвинения в трусости редко тревожат победителей.

— Что предлагаешь?

— Иди к Дому Азата. Там будет заварушка, уверен. Некоторых Серегалов заберут. Двор желает их. Дому нужна их кровь, их сила.

— Кто обитает внутри?

— Никого, — отвечал Худ. — Никого уже пятьсот лет.

— Каковая судьба стража?

— Мы его убили. Да ошибка. Опасная. Достойная сожаления. Если встречу его за Пеленой Смерти, извинюсь.

— Значит, от твоей руки?

— Нет. Но это не имеет значения. Джагуты могут быть одиночками, но нельзя отрицать, что мы — одно, и ответственность делится на всех. Как сказал бы Готос, цивилизация играет в игру удобных отговорок. Мы. Они. Бессмысленные границы, спорные различия. Мы, Джагуты — один народ. Народ должен разделять все общие грехи и преступления. Все иное — обман и ложь.

Эрекол покачала головой и выпрямилась. — Приму твое предложение и устрою засаду, когда они не будут ожидать.

— Желаю удачи, Эрекол.

Она сделала шаг, замерла и оглянулась. — Что за видение тебя посетило и что с моим сыном?

— Вижу его в тени Верховного Короля. Не лучшее место для обитания.

— Откуда в тебе дар пророчества, Худ?

— Сам не уверен, — признался Худ. — Может быть, так: я все ближе к покрову смерти, а ее особенностью думаю, является вневременность. Былое, настоящее, грядущее как одно.

— Смерть, — шепнула она, — как народ.

Худ склонил голову, удивленный ее словами, но промолчал.

Она ушла. Пламя мерцало, став тусклее и холоднее, будто лишилось жизни. Смотрящий в него Джагут кивнул своим мыслям. Дела выстраиваются удачно, решил он. Снова протянул руку к огню, чтобы украсть остатки тепла.

— Закрыта дверь или открыта, Кория, но здесь никого.

Они стояли в гостиной, уютной благодаря густым коврам; два кресла окружали очаг, в коем тусклыми глазами мерцали угли. Воздух был теплым, но затхлым, ничтожный очаг рождал слишком много света.

— Ковры, — сказала Кория, глядя под ноги. — Шерсть диких миридов, сырая пряжа, комки вычесаны. Работа Бегущих, Не Джагутов.

Аратан хмыкнул. — Не знал, что Бегущие-за-Псами ткут что-то, кроме матов из травы и тростника.

— Да ты не знал. Но ты не был на их стоянках. Не сидел у костров, жаря улиток в углях, глядя, как женщины делают каменные орудия, как дети изучают узлы, веретена и гребни — умения, надобные, чтобы делать сети и силки для зверей и птиц. Так они начинают год странствий.

— Год странствий? В одиночку? Мне уже нравится.

Она фыркнула непонятно почему и подошла к очагу. — Интересно, кто его кормит?

— Кория, мы осмотрели каждую комнату. Внешняя дверь открылась сама собой, ибо дом желал нас.

— Почему бы ему? — удивилась она. — Ты сказал, Джагуты не смогли войти. Сказал, они пытались долгие годы.

— Чтобы укрыть нас от того, что ты сделала снаружи. С тем желудем.

— Это был древний бог. Забытый. Маги Илнапов не знали, что творили. Но к чему Дому Азата заботиться о нас?

Они обернулись на странное шарканье, донесшееся из прохода в главный коридор. В проеме внезапно обнаружился призрачный силуэт. Бегущий-за-Псами, волосы такие белесые, что кажутся бесцветными, рыжеватая борода на слабом подбородке спутана и походит скорее на пучок сухой травы. Глазные впадины под тяжелой надбровной дугой пусты. В груди вырезана дыра, там, где должно было быть сердце. Края раны стали сухими и съежились, ребра торчали наружу.

— Призрак, — шепнула Кория, — прости нас за вторжение.

— Мертвецы не ведают жалости, — отвечал дух тонким голосом. — Вот почему нас считают неподходящей компанией. Не просите прощения, не ищите милости, не молите об одолжении и не ждите благословений. Радуйтесь, что я вас заметил, или разражайтесь леденящими кровь криками. Мне все равно.

Аратан вздохнул и выпрямился. — Чего ты хочешь от нас, Бегущий?

— То, чего нужно старикам, живы они или мертвы. Слушателей для истории наших жизней. Острого интереса, который мы можем притупить, вопросов, на которые можем дать неприятные ответы. Возможности разрушить вашу волю к жизни, если получится. Выслушивайте мудрецов, если так привержены идее жизни, которую стоило прожить.

Аратан глянул на Корию. — Ты охотно сидела у костра с такими, как этот?

Та скривилась: — Ну, те, что снаружи, еще не мертвецы. Думаю, смерть меняет образ мыслей.

— Или только усиливает то, что было раньше.

— Меня уже игнорируют, — заметил призрак Бегущего. — Как типично. Некогда я был Гадающим по костям, глупцом среди болтливых женщин, беззащитным перед их уколами… пока не заслужил уважение тем манером, которого они ждали. Стал мужем легендарного упрямства. Впрочем, скажу по секрету, я не упрямился, а скорее отупел. Видимое редко истинно, а истинное редко видят. На что же посоветую больше опираться? Иные заблуждения приятны. А истины, о, чаще всего горьки.

— Как ты попал в Дом Азата? — поинтересовался Аратан.

— Через вход.

— Кто убил тебя?

— Джагуты. Нечто вроде опытов с вивисекцией; они решили узнать, что во мне есть магического. Понятное дело, во мне не было ничего, кроме жизненной искры, как у всех смертных. Сказанные опыты потушили искру, о чем я и предупреждал во всю легочную мочь, когда опускался нож. Если снова увидите Джагутов, передайте от стража Кадига Эвала: «Я ж вам говорил». А хватит смелости, добавьте слово «идиоты».

— О, — сказал Аратан, — я так и сделаю. С удовольствием, если честно. Не то чтобы Готос…

— Готос? Я искал его здесь, в королевствах мертвецов, ведь он сказал, что готов убить себя. Еще жив? Типично. Ни на кого нельзя положиться.

— Он составляет предсмертную записку.

— Я его опередил, как вы узнали бы, если бы согласились выслушать исповедь моей жизни. Разве все подобные рассказу — не предсмертные записки? Списки деяний, преступлений и сожалений, влюбленностей, влекущих новые сожаления — что за вечная литания сожалений, подумайте! Или не надо. Довольно давно мне не было с кем потолковать. Оказалось, я плохой слушатель своим мыслям. Слишком много освистывания и презрения.

Аратан подошел ближе. — Мгновение назад, сир, вы говорили о королевствах мертвых. Видите ли, их мы ищем, Худ и его легион…

— И что теперь? Нет такого убежища, которое вы, живые, не опоганите? Я полон любви к мирам мертвых. Там ни у кого нет причины спорить, гордиться и тщеславиться. Никто не одержим жаждой сохранить лицо, никто не свершает глупостей во имя тупоумной гордыни. Никто не держится за былую ложь. Там нет ничего, достойного злорадства и зависти. Даже месть выглядит смехотворной. Вообразите, друзья. Смехотворной. Ха, ха, ха.

— Сохрани нас Мать, — шепнула Кория, отворачиваясь к очагу.

— Одна потеряна, — сказал дух самодовольно. — Но с другим еще стоит постараться. Ну, юноша, предложи мне иной обман смертных, и я рад буду его разоблачить. Нет конца тому, что окажется бессмысленным в вашей так называемой жизни.

— К чему тебе трудиться? — спросил Аратан.

Кадиг Эвал чуть склонил голову. — Что ж, тут ты прав. Прости. — Сказав так, он исчез.

Аратан тут же обернулся к Кории. — Говорят, Дома Азата имеют стражей. Гадающий по костям был стражем, пока Джагуты не убили его. Но слышала, что он говорил о мирах мертвецов? Вот доказательство: они существуют! Я расскажу Худу.

Кория ощерилась: — Не жди, что призрак распахнет двери перед тобой и всеми остальными. Похоже, мертвые предпочитают свои королевства свободными от жизни.

— Не имеет значения, что нас не приветствуют и не ждут. Это ведь война.

— Ты не слушаешь? Мертвым не нужно сражаться, у них нет причин, достойных драки.

— Тогда мы дадим одну.

— Какая-то женщина рассыпала твои драгоценности и украла сердце. Бывает. Не вполне подходящая причина, чтобы бросать мир живых. Разве ты не видишь? Армия Худа подняла знамена горя. Но их горе реально и серьезно. Того рода, что сокрушает всё внутри. Некоторым образом они уже мертвы, многие из них. Особенно Худ. Но ты, Аратан? Побори вот это. Побори себя!

— А что с Отом, твоим надзирателем? Или с Варандасом? Не горе привело их к Худу.

— Нет. Только верность. И нездоровое чувство юмора.

— Но ты не смеешься.

Она скрестила руки на груди. — Мне нужно было уйти с охотниками-Джелеками. Учиться, как спариваться с псами. И кататься вокруг мертвечины. Но я упустила шанс. Сожаления, всё как говорил призрак. Кто знает, вдруг я столкнусь с ними по пути в Куральд Галайн. И худшее может…

— Слышала?

К ним донеслись отзвуки грохота, стены застонали. Угли в очаге вдруг вспыхнули. Яростный жар хлынул, заставив Аратана и Корию сделать шаг в сторону, и еще. Испарина выступила на стенах, порождая струйки воды.

Призрачный охранник показался на пороге. — Видите, что вы наделали? Еще компания. А я мертв. Что хуже, дом думает, будто вы годитесь на замену. А это не так. Вы слишком беспокойны, слишком жаждете повидать мир. Слишком переполнены надеждами, чтобы стать надсмотрщиками в тюрьме.

Хмурый Аратан подскочил к призраку гадающего. — Тюрьма? Вот что такое Дома Азата? Но кто их строит?

— Проснулся весь двор. Становится жарко. Оставайтесь здесь. — Дух снова скрылся.

Аратан обернулся к Кории. — Тюрьма.

— Джагуты знали.

Он кивнул. — Да, думаю так. Но… Азатенаи? Зачем поклоняться тюрьме?

Пожимая плечами, она прошла мимо него в коридор. — Найди одного и спроси.

— Ты куда?

— В башню, открою одно из окон и посмотрю, что творится. Идешь?

Он пошел следом.

От видел, как вожак Серегалов перелезает через низкую стену двора, роняя куски доспехов, и тяжело падает на землю. Остальные кричали, спеша за ним, оставляя на камнях пятна крови; из-за стены неслись ужасные вопли, раздирая пыльный воздух.

От подступил в вожаку и всмотрелся в лицо. Полбороды вырвано, с ней пропала и кожа щеки. Взгляд дикий, рот беззвучно открывается и закрывается. Двулезвийную секиру он потерял.

Джагут прокашлялся. — Полагаю, в том и проблема древних богов. Вовсе не желают… просто умереть.

Другой Серегал — нет ноги ниже колена, из раны хлыщет кровь — ухитрился выполнить несколько нелепых скачков, прежде чем упасть в восьми шагах от ворот. Тел Акая подошла к бранящемуся Тоблакаю и пронзила шею острым клинком. Проклятия стали хлюпающим хрипом.

— Уберите ее от нас! — захрипел вождь Серегалов, перекатываясь и вставая на четвереньки. Рука покопалась у пояса и сняла нож, более похожий на короткий меч. — Серегалы! Ко мне!

Остальные торопливо окружили лидера, создав защитный строй. На многих были раны от касания корней и кривых ветвей обезумевшего леса, вдруг выросшего во дворе. По подсчетам Ота, отсутствовали пятеро воинов. Женщина встала над трупом убитого ею мужчины, разглядывая отряд с неким неудовольствием.

Суматоха во дворе затихала, хотя та ли иная ветка еще лопалась с резким треском. Да, кто-то внизу еще борется… Взглянув на дом, он заметил открытые ставни на верхнем этаже угловой башни. На подоконник опирались двое, следя за творящимся во дворе.

От прищурился.

— Как они туда забрались?

От обернулся, увидев Тел Акаю рядом. Она не сводила глаз с Кории и Аратана.

— Уже видела ту девушку. От Тисте у меня мурашки бегут. Не знаю, почему. Она бродит по лагерю, создавая проблемы.

— Какого рода?

Женщина пожала плечами. — Высмеивает их. Сторонников Худа.

— Легковесное презрение юных, — кивнул От. Помедлил и добавил: — Не знаю, как они вошли в Дом Азата.

Женщина уже смотрела на кучку побитых Серегалов. Губы скривились в улыбке.

Ворота справа открылись и наружу кто-то вышел. От резко выдохнул и сделал шаг туда.

Джагут, кожаная одежда прогнила, покрылась плесенью. Корни пронизали длинные нечесаные волосы, почва сделала пестрой кожу лица и рук. Пятьсот лет погребения не пошли на пользу здоровью… От со вздохом подошел и заговорил: — Гетол, брат будет рад тебя видеть.

Джагут медленно поднял голову, мельком глянул на Ота и отвернулся. Неловко попытался отряхнуть грязь. — Не помер еще, значит.

— Он над этим работает.

Гетол сплюнул слизь изо рта, закашлялся и поглядел на Серегалов. — Пятеро сошли внутрь. Должно хватить.

— Дом получил старого бога?

— Вполне. — Гетол снова кашлянул и сплюнул.

— Ах, — отозвался От. — Какое облегчение.

— Где Кадиг Эвал?

— Помер, очевидно.

— Но в доме есть живые души. Я их чую.

От пожал плечами. — Да, но не надолго. Это станет проблемой?

— Откуда мне знать? Нет, дом победит. Сейчас.

Вернув внимание двум Тисте на вершине башни, От подождал, пока его не заметили. И помахал Кории. Тут же их фигуры пропали, закрыв за собой окно.

Гетол сказал: — Где же он?

— В Башне Ненависти.

Брат Готоса хмыкнул и ответил: — Ну, я как будто и не пропадал.

— Пламя умирает, — сказал Кред, склоняясь ниже, чтобы осмотреть шипящий в бронзовой чаше кусок пемзы. — Не моя магия, не мое искусство, но само пламя. — Он выпрямился, озираясь. — Видите, как костры тускнеют? Что-то украло их тепло.

Брелла поморщилась. — Будем голодать.

— Или учиться сыроядению, как охотники Бегущих, — предложила Старк.

— Они готовят еду, как все прочие, — возразила Брелла. Она смотрела на молодую женщину. — Простая прогулка по лагерю многое бы тебе показала. Ты же цепляешься за невежественные убеждения, будто они могут переделать мир. По лицу читаю упрямый настрой, хоть ты его опустила — хмурая гримаса, лукавое недоверие в глазах. Так похожа на мать, да сохранит в покое ее душу Морской Разбойник.

Кред хмыкнул. — Мать Старк готова была спорить даже с водой в легких. О, я только восхищаюсь ею. В дни до магии, когда нами владела беспомощность… — Он указал на гаснущую жаровню. — Возвращаются призраки того времени. Кончился принесенный морем плавник, осталась лишь трава степей. Я сижу и вижу, что потерял.

— Я вовсе не моя мама, — взвилась Старк. — Да и ты не похожа на свою дочь.

Ухмыляющийся Крид оглянулся, заметив, что Брелла злится всё сильнее. — Она уже не моя дочь, — бросила женщина. — Отреклась от данного мною имени. Да, она еще может командовать всеми нами даже издалека. Капитан разбитой армии. Капитан сломленных беженцев, отбросов побежденного народа. Кто я для нее? Не мать.

— Флот Верховного Короля приходил за высокородными, — заметил Кред. — Вы с дочерью теперь важнейшие из тех, что могут претендовать на возрождение королевского рода.

Брелла фыркнула. Крид покачал головой. — Ты держала Право Живых, Брелла, потом передала мне. Вот ответственность кровной линии Илнапов. Самим ритуалом ты подтверждаешь претензию на потерянный престол. Даже дочь не станет отрицать.

— Капитан.

— Она выбрала такое звание, ибо не видит впереди будущего. Вот почему мы здесь, Брелла, вот почему мы поклялись идти маршем против смерти. Первая Измена есть Последняя Измена. Так пророчествовано.

Брелла встала, прошипев сквозь зубы: — С меня хватит пустых слов. Поражение стало нектаром, он поддерживает нас, как вонючий дым д» байанга. Она ведет по пути без возврата. Пусть так. Но иллюзий быть не должно. Мы идем, но не ведем. Там, где мы окажемся, Права Живых не будет.

— Проклятие Верховному Королю… — начала Старк, но Брелла повернулась к ней: — Проклятие? Почему? Мы всего лишь налетели на его берег, ограбили купцов и послали их корабли в пучину. Год за годом, лето за летом мы становились ненасытнее, кормясь чужим трудом. Не проклинай его. Возмездие справедливо.

Сказав, она ушла прочь.

Кред снова уставился в умирающий огонь. — Волшебство во мне не ослабело от потери. Как такое возможно?

Пожимая плечами, Старк раскатала постель и приготовилась лечь, хотя день еще не прошел. — Наверно, что-то питается твоими приношениями.

Кред нахмурился, но потом кинул. — Да, я сам недавно сказал.

— Нет, не магией, а пламенем. Всего лишь. Каждый день мы теряем толику тепла — где же сезон оттепелей? Вижу, как стаи морских тварей спешат на север. Крабы бродят по отмелям, ожидая полной луны. Везде вокруг мир готовится к времени размножения и обновления. Но не здесь, в лагере.

Она улеглась, натягивая с головой толстые шкуры.

Сосредоточившись на угасающем пламени, Кред обдумывал слова Старк. Если времена года меняются лишь вокруг, они поистине зашли далеко. Старк права. Спицы колеса сходятся к втулке, а внутри втулки… Худ. Колдун вскочил. «Началось».

Варандас присел напротив Худа. — Чем занят?

— Приканчиваю время.

— Не удивительно, что это так надолго. — Варандас отвел глаза, ощутив приближение единственной из Азатенаев, присоединившейся к страшному легиону. — Идет, — возвестил он Худу. — Кружила около целыми днями. Теперь понятно: это была спираль. Может, она бросит тебе вызов.

— Я не боюсь вызовов, — отвечал Худ.

— Как большинство болванов. Пусть довод разума ударится о твою голову, будто безумная муха, и судорожно отступит. Безмозглые славны упрямством, свинячьими глазками и сжатыми губами. Превращая лицо в подобие мосластого кулака, провозглашают, будто звезды — лишь куски кварца на бархатном одеяле ночи, будто вольные звери созданы, чтобы утолять наш аппетит. Высекают ослиные мнения на камне упертости, гордясь своей глупостью. Ну почему в любой цивилизации наступает время восстания крутолобых идиотов, заглушающих любую дискуссию потоками злобы? Кто эти глупцы, и долго ли они сновали, почти не замечаемые, ожидая своего дня в темной ночи?

— Закончил, Варандас? — спросил Худ.

— Безмозглым не дано ценить риторику. Они не ценят вопросов, на кои нет ответа, ведь в их жалком мирке обитают одни ответы, твердые как куски кизяка и столь же пахучие. — Варандас оглянулся. Кивнул подошедшей Азатенае, но та смотрела лишь на Худа.

Она сказала: — Мертвые маршируют. Полагаю, это умно. Все гадают, как мы сможем пройти в их королевство, а ты ведешь их королевство к нам.

— Спингеле, я не думал, что ты убежишь.

— Никогда не бегала.

— Где же ты была?

— В Башне Ненависти. Ради покаяния.

Варандас нахмурился. — Знаешь, если вправду хотела скрыться среди нас, Джагутов, не нужно было принимать облик женщины столь прекрасной, что спирает дыхание.

Она взглянула на него. — Не намеренно, Варандас. Но если мой облик все еще волнует тебя, могу сделать одолжение.

— Сделать меня женщиной? Думаю, не надо; с меня довольно и временного недоразумения. О, прости же меня за восхищение тобою, самозванкой в нашем обществе.

Джагуты чаще всего были долговязыми и тощими, но Спингеле отвергла обычные формы, и редкостная округлость ее тела вызывала восторг и женщин, и мужчин. Варандас не сразу отвел от нее глаза, вздохнул и сказал Худу: — Она права. Это было умно.

— Даже безмозглые могут породить пару искр. Спингеле, мне казалось, что Башня сплошная.

— Не моя вина, что вы верите всему сказанному Каладаном Брудом. Хотя вы всегда были народом доверчивым, склонным к буквализму, тугим на образность. Но играться со временем… Худ, это кажется не мудрым.

— Мудрость переоценена. Ну же, Спингеле, ты действительно пойдешь с нами в чаемый день?

— Пойду. Смерть — штука любопытная. Для меня она что-то вроде хобби. Сознаюсь в некоем восхищении, пусть не особо горячем. Идея преходящей плоти, мягкой оболочки, что гниет после бегства души. Интересно, как это влияет на вас.

— Нас, смертных? — спросил Варандас. — Скажу тебе, Азаненая, что Джагуты, коим случилось избегнуть ранней смерти, неизменно радовались, когда она, наконец, приходила. Плоть — усталый сосуд, она крошится, становясь тюрьмой духа. Тогда смерть — избавление. Даже бегство.

Женщина нахмурилась: — Но не смущает ли душу ненадежность этого бессмертия?

— Возможно, — предположил Худ, — это для того, чтобы пробудить душу к вере.

— Но в чем ценность веры, Худ?

— Вера существует, дабы умалить обыденный мир доказательств. Если смертная плоть есть тюрьма, то и весь ведомый мир таков. Внутри и снаружи мы желаем — даже нуждаемся — в пути спасения.

— Спасения, называемого верой. Благодарю, Худ. Ты просветил меня.

— Надеюсь, не полностью, — буркнул Варандас. — Иначе отсвет удивления погаснет в твоих лавандовых глазах.

— Красота жаждет восхищения, Варандас, но потом устает.

— Усталость застилает твой взор?

— Возможно. К тому же, слишком многая болтовня заставляет сомневаться в ценности объекта восхищения. Да и чем хорошо быть объектом эстетических восторгов? Я лишь даю форму вашему воображению.

— Редкий дар, — ответил Варандас.

— Не столь уж редкий.

— Облик Джагуты заставил тебя погаснуть. Наше ничтожество заразно.

— Вполне возможно. Худ, Дом Азата в вашем заброшенном городе получил передышку. Даже дух стража чувствует себя обновленным. Но это было рискованно.

Худ пожал плечами у холодного очага. — Сделай одоление, Спингеле, разнеси весть. Теперь уже скоро.

— Хорошо. Варандас, не нужно было спать с тобой.

— Верно. До сих пор все болит.

— В тебе есть что-то жалкое и потому очень непривлекательное.

— Таково проклятие неудачников. Но засей поле меж нами надеждой и увидишь, как я расцвету заново, неся сладкие запахи восторга и предвкушения.

— Варандас, мы готовимся воевать с мертвецами.

— Ну да, плохой расчет времени — второе мое проклятие, но от него так просто не избавиться.

Она кивнула обоим и ушла.

Варандас поглядел вслед и вздохнул. — Новые гости непременно будут, Худ. Их ведет никто иной, как братец Готоса.

— Не смешн… ах да, это было возможно и вот… Интересно, чего он хочет от меня?

— Подозреваю, дать кулаком в нос.

Худ крякнул. — Спорим, разговор будет долгий. Но ведь то была не моя вина.

— Да, — кивнул Варандас, — не забудь ему сказать.

Аратан понял, что снова и снова украдкой смотрит на Тел Акаю. Та ходила вдоль стенки, ограждающей Дом Азата. Меч был еще мокрым от крови убитого Серегала, двигалась она с грацией, не соответствовавшей воинственному обличью. Он никак не мог решить, нравятся ли ему воины. Они были частью жизни, насколько он себя помнил. В детстве он боялся их, звенящих оружием и лязгающих латами. Мир не так опасен, чтобы оправдать подобное поведение… о да, это было лишь заблуждением ребенка. У него было время понять, что мир суров.

Кория спорила с Отом, но они отошли далеко, чтобы разговаривать втайне. Выжившие Серегалы ушли, хромая и стеная. Возможно, они научились смирению. Смерть умеет избавлять наглецов от претензий. Но вряд ли решил он, смирения хватит надолго.

Воздух стал необычайно тихим, словно затаил эхо недавнего хаоса и насилия. Пыль повисла в воздухе, не желая оседать и улетать. Если бездушная природа умеет задерживать дыхание, это и произошло сейчас. Аратан гадал, почему.

Что-то прорычав, Кория вихрем развернулась и пошла к Аратану. — И всё, — бросила она. — Идем.

— Куда?

— Куда угодно, лишь бы отсюда!

Они двинулись прочь от Тел Акаи, Ота и женщины, что подошла к капитану с кувшином вина в руке.

— Это, — сказал Аратан, торопясь за Корией, — не имеет никакого смысла.

— О чем ты?

— Мертвая цивилизация. Омтозе Феллак, брошенный город. Погляди на Джагуту с Отом. Вино. Откуда? Кто его делает? Ты видела виноградники?

— Санад, — ответила Кория, глянув через плечо. — Кажется, его старая любовница. Они снова напьются. Не люблю Джагут.

— Почему?

— Слишком много знают, слишком мало говорят.

— Да, вижу, как это тебя злит.

— Осторожнее, Аратан, я не в духе. Да ты не имеешь понятия, что меня ждет. Видишь пред собой молодую женщину, ничью заложницу. Но я много большее.

— Ты уже говорила.

— Скоро увидишь.

— Не знаю как. Ладно. Не хочу новых споров. Мне нужно кое-кого найти, и они, наверно, мертвы. Нужно кое-что им сказать. И не только им. Полагаю, за Пологом есть много, много воинов. Хочу спросить: оно того стоило?

— Какое оно?

— Война. Убийства.

— Сомневаюсь, что тебе ответят. Более того: сомневаюсь, что им есть что сказать. Умерев, они проиграли, так? Ты ищешь жалкую компанию, Аратан. Тебе не будут рады, но и назад не отпустят. Хотя ты туда не попадешь. Похоже, быть тебе моим охранником.

— Чего?

— Оту нужно передать меня. Кому? Ты ведь из Дома Драконс? Да, доставишь меня отцу, а пока я буду твоей заложницей.

— Не будешь. Я не соглашусь.

— Ты не сын своего отца?

— Незаконный.

— Однако он признал тебя. Ты от Дома Драконс. У тебя есть обязанности. Нельзя оставаться ребенком.

— Вот, значит, что вы придумали? Чую за всем руку Готоса.

Она пожала плечами. — Я твоя заложница. Ты обязан вернуть меня в Куральд Галайн, в имение отца.

— Отец не хочет меня видеть. Привез меня сюда, чтобы избавиться.

— Так отвези меня и вернись. Что будешь делать, покончив с обязанностью — твоя забота.

— Это же… манипулирование.

— И не думай, что я буду медлить. Хочу уехать. Поскорее.

— Если ты моя заложница, решать мне, а не тебе. — Он чуть поразмыслил. Нахмурился. — Я еще не перевел…

— Идиот. Ты никогда не закончишь, ведь Готос не остановится. Думала, ты уже успел сообразить.

— Я только подобрался к интересным местам.

— О чем ты?

— Ну, это более или менее автобиография, но сейчас история начинает… о, то есть он начал со дня, когда убил цивилизацию и стал Владыкой Ненависти, потом идет назад день заднем, год за годом, десятилетие за…

— Да, понятно. — Она помолчала. — Но это глупо.

— Суть в том, что должен быть конец. Когда он подойдет к первым воспоминаниям.

— И сколько ты уже перевел?

— Примерно шесть лет.

Она замолчала, уставившись на него.

Гримаса стала еще злее. — Что? Что не так?

— Далеко ли он зашел? В писаниях?

— На пару сотен лет.

— А сколь стар Готос?

Аратан пожал плечами: — Не уверен… Два, три.

— Столетия?

— Тысячелетия.

Она сжала кулак, словно желая его ударить, но тут же сдалась. Со вздохом потрясла головой. — Поистине Глупость Готоса.

— Мне нужно увидеть мертвецов.

— Лучше смотри на живых. Аратан, они хотя бы могут иногда сказать что-то стоящее. — Она двинулась дальше.

— Было бы безответственно, — сказал он, шагая сзади, — вести тебя назад, к гражданской войне.

— Ох, да провалился бы ты. — Она повернула. — Пойду поищу мужчину с веснушками на руках.

Йедан Нарад встал лицом к лесу, отвернувшись от распадка. Снег на ветвях и земле заставил стволы деревьев казаться совсем черными; беспорядочная путаница веток пролегла на фоне белого неба, будто трещины на лике мира. Нетрудно было увидеть безнадежность будущего, нависшего над всеми будто разлом уходящей зимы.

Каждую ночь сны его разрывают покровы времени. Он бредет по берегу, которого никогда не видел, идет в чужое грядущее. Беседует с королевой, называющей его братом, но показывающей лишь гнилой череп, голову юной девицы в наряде невесты. И сладкое дыхание на щеке возмущает чувства, будто вонь гангрены.

С каждым днем, пока собираются охотники трясов, пока растет самозваная армия Глифа Побережника, Нарад все менее способен отличить воображение от реальности, момент будущего от мгновения прошлого. Иногда он поднимает взор и видит лес преобразившимся в стену яростного огня, бесконечные каскады серебряного, ртутного света. Видит драконов, вываливающихся из разрывов воздуха — они становятся ближе, будто он почему-то бежит в сторону этого ужаса.

Во снах его называют воином. О подвигах его говорят восторженным тоном, но толпа так смутна, что он не видит лиц, даже находясь в середине. Почему-то он ведет их всех, являет достоинства и качества командира, коими вовсе не наделен. Все кажется заемным или даже краденым. Ожидания начали просачиваться в реальный мир, и все чаще у него просят руководства. Но тем скорее кто-то — Глиф или полная злобы Лаханис — покажут, каков он на самом деле.

«Нарад, низкородный насильник, солгавший Первому Сыну Тьмы. Почему? Потому что обман живет в сердце, и он готов поднырнуть под руку правосудия. Трусость таится за любым желанием, и как он бежал от кары, так создал фальшивые воспоминания, громоздя нелепость на нелепость».

Но все же… трудно отрицать реальность того, что вскоре случится. Он обещал трясов Первому Сыну, но призыв — когда бы он ни пришел — заставит лорда Аномандера двигаться, искать встречи. И тогда, знал Нарад, он снова предаст этого мужа.

«Берег неприветлив к любому чужаку. Но этот берег мы готовы назвать домом. Найдя нас, ты ответишь на наши нужды. Не сумеешь — обретешь смерть. Но даже дав достойный ответ, береги спину — там стою я. Не тот, за кого ты меня счел. Я даю клятвы, но есть слабость, порок в самой сердцевине моего существа. Он проявится. Только дай время».

— Йедан Нарад.

Он оглянулся на раздувшийся лагерь, увидев подходящего Глифа. В двух шагах позади охотника была Лаханис, убийца, некогда из Погран-мечей. Она явилась неделю назад и теперь ходит за Глифом повсюду. Маленькие руки лежат на двух длинных ножах у пояса. В устремленных на Нарада глазах легко прочитать сомнения.

— В лесу появились солдаты Легиона, — сообщил Глиф. — Кого-то выслеживают.

Нарад пожал плечами: — Преступника. Дезертира.

— Нам трудно будет скрыться.

Нарад скользнул взглядом по Лаханис. — Так убейте охотников. — Она тут же заулыбалась.

Однако Глиф отреагировал на идею напряженной гримасой: — Йедан Нарад. Пришло ли время начать войну отмщения? Здесь собралось более тысячи, но многие еще не пришли. Мы назвались воинами, но мало кто из нас знает пути солдат. Мы остались охотниками. Привычки наши мало…

— Не этого ты ждал? — прервал его Нарад.

Тот колебался. — Каждый охотничий отряд выбирает вожака. В лесу они стараются отделиться от других отрядов. Никакой координации.

Лаханис подала голос: — Все достаточно просто, Глиф. Я уже объясняла. Назови охотничью партию взводом, вожака — сержантом.

— Это лишь звания, — возразил Глиф. — Привычки остаются. Йедан Нарад, ты один понимаешь пути солдат. Но отказываешься вести нас.

— Я сказал: я никогда никем не руководил. «И меньше всего собой».

— Бесполезен, — бросила Лаханис Глифу. — Я уже говорила. Оставь его бродить, будто пьяного. Если хотел жреца, ты его нашел, но никогда жрец не выигрывал войн. Лишь я обладаю нужными вам знаниями. Дай командование, Глиф, и я сделаю твой народ армией.

— Ты, дитя, — отозвался Глиф, — еще не прошла по Берегу. Тобой по-прежнему владеет ненависть, ослепляя к нашей судьбе.

Лаханис в ответ ощерилась, ткнув пальцев в сторону Нарада: — Если этот стал свидетелем вашей судьбы, он точно ослеп!

Более не интересуясь разговором, Нарад отвернулся. — Глиф, — сказал он устало. — Вспомни, как вы привыкли загонять большое стадо. Скажи: тогда все вожаки дерутся за лидерство?

— Нет, Йедан. Выбирают одного.

— По каким качествам?

— Умения и опыт.

— Передай же своему народу: Легион — просто стадо. Опасное, верно, но даже дикие звери опасны, так что не особенно беспокойтесь. Враг будет действовать как стадо, только не побежит прочь, и ринется на вас. Пусть твои избранные вожаки применят опыт к такой ситуации.

— Йедан Нарад, я сделаю, как ты сказал. Спасибо.

— Ты счел это хорошим советом? — взвилась Лаханис.

— Он соответствует нашим привычкам, погран-меч. Нас никто не предупреждал, что придется полностью меняться. Так что Дозорный делится своей мудростью: мы понимаем, как охотиться на большие стада.

— Но вы будете биться здесь, в лесу. Не на равнине!

— Погран-меч, стадо иногда разделяется, небольшие группы бегут в лес. Мы знаем, как это вовремя заметить. Лес не помешает нам понять слова Дозорного.

Лаханис убежала с раздраженным ворчанием.

Глиф вздохнул за спиной Нарада, подошел, чтобы встать рядом. — На ее душе слишком много ран.

Нарад хмыкнул. — А на твоей нет?

— Она молода.

— Раны, о которых ты говоришь… не выбирают возраста.

— Наши дети убиты. Она напоминает…

— Больше, чем ты вообразил. Если бы дети выжили, могли бы стать как Лаханис. Подумай хорошенько.

Отрицатель помолчал, потом вздохнул. — Да. Ты напомнил, что есть разница между раной тяжелой и раной смертельной. Лишь первая порождает новый голод. Мы говорим о мести, но даже потери наши заемны. Так есть и так будет, пока мы живы.

— Помягче с Лаханис, — ответил Нарад, закрывая глаза, чтобы не видеть своей заемной раны, не чувствовать боли. — Ее огонь еще потребуется.

— Того и боюсь. — Глиф замялся. — Солдаты легиона растянулись по лесу. Охотничьи отряды знают, как с ними разобраться.

— Навыки стрельбы.

— Да, да. Йедан Нарад, ты боишься грядущей ночи?

Нарад фыркнул: — Почему эта ночь должна стать особенной?

— Во снах ты бредешь по Берегу.

— Да, я же рассказывал.

— Там будет обретена слава, Йедан?

Нарад знал, что должен открыть глаза, повернуться к Глифу и явить тому грубую жестокость честного ответа. Но не пошевелился, не давая дрогнуть даже душе, хотя никто не смог бы увидеть. — Слава. Ну, если нужно название… назовем это так.

— Какое другое ты бы предложил?

«Гибель невинности? Потеря надежд? Измена?» — Я сказал, этого довольно.

— Йедан Нарад, в день конца войны ты должен вести нас. Никто иной не подойдет. Но сегодня, когда мы начинаем войну, ты уже сделал очень много. Мы увидели путь, на который должны ступить, чтобы стать убийцами мужей и жен.

— То же, что навыки охоты. Лишь добыча изменилась. А я сказал вам мало ценного.

Вскоре отрицатель ушел. Не открывая глаз, Нарад смотрел на ярящееся побережье, на сияние гневного огня. Ощущал тяжесть меча в руке, слыша, но не отвечая приглушенным кликам радости. И женщина заговорила внутри.

«Мой принц, наш хребет согнут и ломается. Ты не вернешься к нам? Нам нужна твоя сила».

Нарад поморщился. «Как же это? Вы превратили в достоинство мое небрежение вашими жизнями, отрицание ваших прав на жизнь? Стоять крепче, завоплю я. Мы гнемся, но сломятся они».

Женщина — солдат, не королева — помолчала, прежде чем ответить: «Я присвоила себе семью. Дочь. И сына — или двух сыновей? Дала им желанную иллюзию. Меня звали мамой. До самой их смерти я держалась за ложь. Что же меня заставило? Даже сейчас, когда мое тело лежит под насыпанным Анди каменным курганом, вопрос витает будто призрак. Что же заставляет нас, Йедан, скрывать истину?»

Он потряс головой. «Только и всего лишь любовь, думаю. Не к тем, кто всегда рядом, но к тем, кого мы могли никогда не встретить. К тем, что носят маски чужаков, но падают нам в объятия. В тот миг, подруга, ты обнаруживаешь в душе самый главный корень. У него нет имени. Ему не нужно имя».

«Но как ты называешь его?»

Он тяжко задумался над ответом, над этим ее желанием давать имена всему, что угодно. И сказал: «Как же? Это величие».

Он открыл глаза, тот пейзаж исчез. Перед ним снова предстал яркий контраст снега и деревьев, белого и черного, вознесенный до треснувших небес.

Мужчина, коим был он во снах — мужчина, любивший мужчин — куда мудрей Нарада. Он говорит, наделенный знанием и терпением. Говорит, как находящийся в мире сам с собой, с тем, кто он есть и кем будет. Говорит как тот, кто идет на смерть.

«О моя королева, видишь, как я подвел тебя? Мы с ним братья по неудачам, любовники, связанные общим грехом. И когда придет день, Глиф, твой «последний день войны», вас поведет он. Не я. Лучше он, чем Нарад — тот повел бы вас, боюсь, по тропе труса».

Эта зима заставила застыть все мысли об искуплении. Так почва скрывается под мантией снегов.

Глиф проследил, как отряды выскальзывают из лагеря, и обратился к последним четверым охотникам: — Нужно очистить лес от захватчиков. Железо, не кремень для стрел. Сегодня мне не хочется видеть мучений. Быстро с ними покончим и вернем зиме тишину.

Лаханис стояла с его маленьким отрядом. Она одна не имела ни лука, ни колчана со стрелами. Глиф предпочел бы, чтобы она осталась позади — не доверял ее умениям ходить по лесу. Погран-мечей не учат воевать среди деревьев. Их мир — открытые равнины, голые холмы и северная тундра. Обычно они сражаются, сидя на спинах лошадей.

Но ведь Пограничных Мечей более нет. Уничтожены в битве с домовыми клинками Драконуса. Лаханис единственная из выживших, что присоединилась к его народу. Хотелось бы ему, чтобы ее не было. Круглое гладкое лицо слишком молодо для такой злости в глазах. Ее оружие сулит смерть на расстоянии руки. Не для нее дистанция стрелы или копья. Она будет биться, покрываясь кровью жертв, и такого алого наряда она жаждет.

Лаханис пугала его.

Но таков был и Нарад, первый брат после перерождения. Видения отягощали Дозорного, по рассказам Нарада ясно было: ему предстает мировой пожар, вечная резня. Похоже, Глиф каким-то образом нашел нежданную судьбу, уделившую народу роль, коей он вовсе не желал… и Дозорный ведет их прямо туда.

«Не могу знать… Разделил ли он со мной любовь к народу? Готов отдать нас в пользование Первому Сыну. Но мы ничего не задолжали чернокожим Анди, еще меньше Лиосан, похожих ныне на обескровленные трупы».

Один из охотников сказал: — Мы готовы, лорд.

«И это! Лорд!» Они дали ему титул Владыки Ложной Зари. Глиф не понимал. Не видел ценности в заре, ложной или истинной. Не знал, кто именно придумал пышное звание. Как будто оно вылезло из мерзлой почвы, или слетело с хлопьями снега. Ему титул не нравился, но, как и Нарад — Дозорный, он не мог сражаться с приливом. Нечто схватило обоих, эти руки холодны и неумолимы. — Хорошо. Лаханис, нужно идти в тишине, не оступаясь. Эти легионеры — разведчики и следопыты.

— Знаю, — ответила она. — Нужно быть как тени.

— Ты окрасила кожу. Отлично.

Она нахмурилась: — Ничего не делала. — Подняла руку, всмотрелась. Кожа ее стала цвета золы. Лаханис моргнула, подняв глаза на Глифа: — Ты такой же. Но я видела, как вы натираете лица золой. Задумала сделать так же, но забыла. Мы запятнаны, но не по своей воле.

Потрясенный Глиф оглянулся на Нарада, что стоял лицом к лесу. — Я думал… он заболел от видений.

— Мы Отрицатели. — Лаханис приняла это прозвание, будто родилась с ним.

Остальные что-то бормотали, лица стали озабоченными. Очевидным было, что никто ничего не замечал. Глиф не мог придумать, что сказать, какой ответ дать им или Лаханис.

— Только сегодня, — сказал Неерак, тот охотник, что недавно обращался к нему. Глаза его широко раскрылись. — На заре, вчера, мой лорд, я видел отражение в чистом льду. Лицо бледное, но не как у Лиосан. Бледное как всегда. Но теперь я смотрю на ладони, на предплечья — нас поразила чума?

«Чума».

— Мы выбрали ни то, ни это, — заявила Лаханис. — Отвергли Анди. Отвергли Лиосан. Встали в стороне.

— Но сегодня?.. — вопросил Неерак, разворачиваясь к ней. — Почему? Что изменилось?

Глиф ответил: — Я разговаривал с Дозорным. Спросил, начнем ли мы сегодня войну?

— Он велел перебить разведчиков, — объяснила Лаханис. — Поистине война начата. Глиф, он священник. Не знаю, что за титул вы ему дали, но он ходит не по одному миру. Сегодня по его благословению мы стали армией.

Он смотрел в эти глаза и видел жадный свет, посул огня и разрушения.

«Последняя Рыба идет на поиски старого врага. Озеро почти забыто, лиги пролегли меж ним и тем местом, где он сейчас. Вода, помнит он, была чистой. Не было ничего, способного скрыть от него будущее, будущее, полное слез. Из воды он вышел и в воду должен вернуться. Заканчиваю там, где начал». — Война призвала нас, — сказал он. И взял лук. — По благословению Дозорного мы стали убийцами жен и мужей. Идемте же. Лес — наш дом. Пора его защитить.

Натянув тряпку на лицо ниже глаз, он пошел, и отряд двинулся следом.

Они торопливо шагали по старым тропам, горбясь под пологом ветвей, топча звериные следы. Бежали, поглощая лиги. Неслись быстро, но без особого шума — снег принимал шаги, тени деревьев и кустов рассеивали их собственные тени. Они стремились вперед. Секрет легкости: стать своим, не сражаться с лесом, пригибаться и кланяться, обходить преграды.

Почти на закате Глиф, ведущий всех, заметил силуэты. Трое сблизились и, похоже, совещались. Неуклюжие позы выдали их присутствие, как и блеск железных пряжек, светлые ремни, дыхание из незащищенных ртов. Они шептались. Уловив движение Глифа и его охотников, один крикнул и схватился за меч.

Стрела Глифа утонула в правой глазнице, заставив упасть.

Еще две стрелы пролетели, шипя, мимо Глифа.

Оставшиеся разведчики упали.

Охотники подошли к телам, перетекли сверху, как вода, ухитрившись на ходу вытащить стрелы. Лаханис осмотрела разведчиков, но Глиф знал: это было уже не нужно. Все трое умерли, не успев коснуться снега. Он шагал дальше, стряхивая кровь с наконечника. Древко расщепилось, острие погнулось, потому что попало в череп. На ходу Глиф высвободил острие и сунул в кошель у пояса, чтобы потом выправить. Обломал древко, чтобы сохранить оперение, и бросил остаток.

Они мчались, сумрак медленно смыкался вокруг.

«Было как раньше. В мой первый раз, когда они сидели у костра и смеялись, и заигрывали с женщиной. Никто из них не проник внутрь. Не вызвал симпатии, не притупил холодной, острой жажды нести смерть.

Убийцы детей. Кровь если не на руках, то на мундирах. Они клялись знамени, несли на плечах нашивки легиона мясников. Я ничего не чувствовал, убивая их. Ничего не чувствовал, посылая кремень в брюхо последнего. Ничего не чувствовал, гоня его.

Должно быть, так мыслят солдаты. Никак иначе, ибо кто же готов резать детей? Беззащитных старцев? Жен и мужей у очагов?

Что за существа?

Ну, я стал одним из таких.

Покажусь ли смешным, сказав, что охочусь на мундиры? Убивая мундиры? Что мундир мой враг, простые куски сшитой ткани, лишенные жизни ремни, пряжки и шерсть? Или это единственный путь, единственная надежда сохранить здравый рассудок?

Итак, вот что такое война. Начавшееся снаружи должно случиться и внутри».

Хорошо, думал он, мчась в ночи, что я перерожден, ведь прежнее я должно было уже умереть, смертельно раненой горем и ужасом.

«Вода озера была чистой, но ныне, ох, ныне она стала алой.

Йедан Нарад, вижу, что снедает тебя. За тебя, видевшего то, что нам предстоит, болит моя грудь».

Сзади Лаханис прошипела: — Рань следующего, вождь. Мои ножи жаждут крови.

И он кивнул. Лучше было всем им утолить жажду.

Словно грязная вода, текли они сквозь лес, пока небом овладевала ночь. Странствовали по миру теней.

Ночь была предназначена для убийств, и они убивали.

Ее Милость Шекканто приподняли в постели, будто привязанный к спинке труп. Подушки держали ее полусидя, голова опускалась даже во время разговора, пока подбородок не упирался в грудь, делая слова неразборчивыми. Юная служка сидела рядом, готовая помочь старухе вновь поднять голову. Но, невзирая на все старания, Шекканто изрекала что-то невразумительное.

Ведун Реш подался вперед, упер руки в бедра, пытаясь расслышать — и понять — Ее Милость. Финарра Стоун была в паре шагов, давно прекратив такие попытки. Ясное дело, для Шекканто это последняя аудиенция. Никто не знал, что тревожит старуху. По годам ей еще подобало оставаться сильной и ясной разумом, смирять супруга с его нелепыми заявлениями. «Они будто провели годы, горбясь над кузнечным горном. Бывает проклятие железа, крадущее память и вселяющее смуту в мысли. Что-то их отравило. Я стала свидетелем жесточайшего из убийств?»

Ужасным новостям, наконец добравшимся до монастыря, не составило труда пробудить необузданные подозрения, поиски заговоров. Благородство пало первой жертвой. Возможно, это очередная работа Хунна Раала, достойная назваться гениальной. Куда как лучше, нежели просто убить Шекканто и Скеленала: отныне трясы на месяцы, если не годы, парализованы неэффективным управлением. Их корона уже разбилась, хотя и не успела слететь с головы.

Нет далеких расстояний для руки отравителя легионов, убийцы лорда Ренда, истребившего и Хранителей Внешнего Предела. А он казался заурядным, вспоминала она — наглец, это так, но мало отличимый от большинства солдат. Дерзость зачастую — лишь фасад, скрывающий душевные раны. Такую браваду можно простить… Он был также пьяницей, из тех, что любят притворяться трезвыми, но на лице дурацкая улыбка, словно он считает, что обманул всех, хотя обманывает лишь себя. Но дурак оказался умным. Пьянчуги типа Раала имеют обыкновение пожирать сами себя, алкоголь лишь служит для приглушения боли. Она ожидала бы постепенной деградации, пока тело не одрябнет, а разум не заполнится страхами. Медленного, трясущегося спуска к смерти.

Однако оказалось, что само зло явилось миру в этом мужчине, наделив его сверхъестественной энергией, избавив от тени сочувствия. Теперь, верила она, он способен на всё.

«Он отравил их? У него агенты среди трясов? Шпионы, ассасины? Почему верность не выбелила их кожу? Оглядись — все мы не изменились, хотя, если припомнить… янтарный оттенок стал тусклее, словно на нас осела пыль.

Мы претерпели преображение — или попросту стало очевидным чувство потери? Что еще мы теряем, когда умирает вера?»

— Пески будут пылать, — произнесла Шекканто, устремив глаза к никому более не видимому зрелищу. Глаза ее глубоко утонули в темных орбитах, высохшая кожа приобрела оттенок зимнего неба. — Кто-то тащит меня за лодыжку, но плоть моя холодна. Лишена жизни. Боль… боль принадлежит тем, что вынуждены смотреть. Бесславие. Огни ярости. Я удивляюсь… я удивляюсь. Лишь мертвому дано видеть чистоту войны. Они решили обесчестить меня, но телу все равно. Лишь Дозорный понимает, но не может сделать ничего. Ничего.

Финарра перенесла вес тела на другую ногу. Старуха блуждает по неведомым ландшафтам воображения. Каждое произнесенное слово утягивает ее еще дальше. «За лодыжку? Вам не дожить, ваша милость. Тут уже готовят склеп, под этим самым полом. Из него никто вас не вытащит».

— Мы рождены королевской кровью, — бормотала Шекканто. — Славно принять титул короля или королевы. Но у дня свои намерения, и что произойдет за его срок? Я вам скажу, я вам скажу… — Голова опустилась, глаза закрылись. Она начала прерывисто сопеть во сне.

Ведун Реш не спеша откинулся на спинку кресла. Поднес к лицу покрытые шрамами руки.

Финарра откашлялась. — Полагаю, Кепло Дрим все еще ждет во дворе, ведун. Если делать это сегодня, то поскорее.

Не сразу грузный мужчина вздрогнул и встал на ноги. Глядя на Ее Милость, произнес: — Капитан…

— У меня больше нет чина, — оборвала его Финарра.

— Будут выжившие. Должны быть выжившие. Вы им нужны.

— У них есть Калат Хастейн.

— Не сочтет ли он вас благословением, не облегчится ли его печаль?

Горечь затопила ее изнутри, словно открылась рана. — Ведун, война проиграна. Урусандер победил. Харкенас откроет пред ним ворота. Мы, Хранители… да, мы никогда не были важны. Патрулировали вокруг Витра. Что важнее, — продолжала она, — именно мы привели Т'рисс в королевство. Давайте считать нашу гибель достойным воздаянием за беззаботность.

Он отвернулся от Шекканто. — Не вернетесь к Калату Хастейну?

— Не вижу смысла. Витр остается. Он не прекратит попытки нападений. Калат начнет снова. Но я — нет.

— Мы здесь не отвергаем вас, — заверил Реш. — Однако прошу понять. Кепло уже не прежний. Друг стал для меня непонятен. Он говорит, что будет сопровождать меня в Харкенас, к Терондаю и, возможно, пред очи Матери Тьмы. — Он помешкал. — Я боюсь этой встречи.

— Так откажите ему, — сказала она. — Терондай подождет. У вас есть другие заботы.

— Скеленал готов созвать всех братьев и сестер. Он говорит, что нужно готовиться к войне. Но нам нечего защищать, нет смысла для битвы, кроме жалкого пафоса мести. — Он покачал головой. — Дети мертвы. Леса выгорели. Если и был у нас авторитет перед отрицателями, он порушен. Мы не защищали их. Да, мы ничего не сделали.

Старые аргументы. Финарра слышала их слишком много раз. — Вот таким образом, ведун, процветает зло, так оправдывают ужасные деяния. Мертвые мертвы, пожары давно погасли, кровь скрылась под почвой, обогатив ее. Любое действие, если на него нет ответа, возражения, породит следующее, и в конце стоит торжествующее зло.

— Вы не заметили, что мы слабы? — взвился Реш, судорожно комкая руки. — Зачем сражаться ради этих Анди, если наш бог убит рукой Матери? Преобразились обе стороны, мы отделены, мы третья сторона — и мы никто.

Она отвела глаза, ощутив некое отвращение. Разочарование отращивало когти, желание нанести удар усиливалось день за днем. — Кепло Дрим вполне может предпринять покушение на Мать Тьму. Но в этот раз там не будет Первого Сына, чтобы встать на пути вашего друга.

— Там Драконус.

Она испытующе поглядела на него. — Смею думать, ненадолго.

— В конец концов Мать может отвергнуть Урусандера. Отвергнуть все, что от нее требуют. Она ведь богиня. Не находите ли, что для такого вознесения требуется сила? Неужели она лишилась воли? Независимости? Она беспомощна, разум ее глух к бесконечному рокоту молитв, жадных желаний и смиренных просьб?

Глаза Финарры сузились. — Считаете, будто ваша вера оскопила бога, так? Вы сделали бога неспособным защитить себя. Беспомощным.

— Вера свойственна разуму смертных, — сказал Реш. — Но поглядите в зеркало и увидите, что вы агнец в когтях волка.

— И теперь вас терзает чувство вины, вы сокрушены самообвинениями? Не думала, что жалость к себе можно счесть священной но, похоже, вы легко управились, ведун, и сделали жалкие рыдания родом ритуальных возлияний. Какова же будет ваша жертва? Ах да, вы сами.

Он фыркнул: — Сказала женщина, растоптавшая свой офицерский чин. Заявившая, будто Калату Хастейну она не нужна.

Лишь через миг Финарра ухитрилась неловко пожать плечами. — Мы найдем утешение в обществе друг друга.

Реш отвернулся. И вздохнул: — Я не могу держать Кепло на поводке. Неужели придется устроить очередное преступление в присутствии Матери?

— Он ваш друг, но не мой.

— Был. Теперь я не уверен. — Он встретил ее взор. — Хотите противостать измене? Будете защищать Мать Тьму с мечом в руке?

— Против двенадцати зверей? Смерть будет быстрой.

— Тогда зачем противитесь моему желанию отослать вас?

— Я еду в Харкенас, ведун. В компании или одна.

— Чего вы там ищете?

Она промолчала. Правда в том, что ответа у нее нет. Но она ощущала себя связанной с судьбой трясов, как лист, попавший в кучу листьев или силой собственной тяжести увлеченный в поток. Однако… что там ниже по течению, остается непонятным. Реш ищет цель для братьев и сестер, верит, будто найдет знание, изучая Терондай.

А Кепло Дрим, запятнанный кровью и молчащий целыми днями? Жестокое обещание блестит в глазах. Этот мужчина ныне с легкостью скалит клыки. Лишь глупец не ощутит страха перед тем, что вселилось в него.

— Волшебство, — оборвал Реш ее мысли, — нынче льется кровью из смертельной раны. Если не стать осторожными, капитан, Куральд Галайн утонет в этом потоке.

— Так используйте его, ведун. Используйте, если можете.

— Опасное предложение.

— Вы что, дитя? — возмутилась она. — Не знаете, как ограничивать себя?

— Дитя? — Казалось, он обдумывает слово, не заметив, что сказано оно тоном вызова. — Да, думаю, да. Все мы ныне дети, запертые в небольшой комнате, а в середине стоит сундук с ножами.

Вдруг продрогнув, Финарра Стоун отвернулась, забирая перчатки и плащ со скамьи у дверей. — Просто останетесь здесь? Лишь я буду сопровождать Кепло?

Они вздрогнули от внезапного, резкого кашля Шекканто. Сиделка, почти задремавшая у постели, склонилась, не давая старухе упасть. Содрогнувшись от прикосновения монахини, Шекканто произнесла: — Королевская кровь истончилась, но я все же чую ее вкус. Дозорный иссыхает в одиночестве, принц, мечтающий о сестре. Она ощутит клинок в руках и встанет в сумерках дня, и потому наречена будет Полутьмой. Не монах, не монахиня, но они нашей крови. Трясам нужна королева. На Берегу… Королева… — Глаза широко раскрылись, она замерла в руках монахини. — Ох, благослови меня! Наши дети не заслужили такого!

Мать осела, качая головой. — Пусть их возьмет Витр, — бормотала она. — Серебряный огонь… плоть от костей…

Реш бросился к ней. — Ваша Милость, вы изрекли пророчество?

Она с внезапной силой подняла голову, глядя ведуну в лицо. — Пророчество? В зад пророчество. Бессмертная Тень, я вижу причины. Он вечно беспокоен. Ты узнаешь его по этой привычке. — Морщинистое лицо исказилось мучительной улыбкой. — О, умный мальчик. Отдаю должное.

— Ваша Милость?

— Когда Первый Сын придет, ответьте на его нужду. Умрите за любовь, коей не ведали никогда, ради чужого дела. Умрите, дабы сохранить то, чего никогда не видели. Иди, любовник мужчин. Иди. Девятеро убийц ждут. — Она вырвала руку из хватки сиделки и ткнула пальцем, указав на Финарру. — Она знает, как держать клинок в руках. Ведун! На колени перед Полутьмой. На колени пред твоей королевой. — В следующий миг Шекканто снова расслабилась, смыкая глаза.

Реш склонился ближе.

Монахиня покачала головой: — Всего лишь сон.

Пошатнувшись, Реш отпрянул. Посмотрел на Финарру воспаленными глазами.

— Никакого смысла, — сказала она. — Не уделяйте внимания ее словам. Идемте, день кончается. Нужно ехать сейчас или ждать утра.

Когда она покинула палату, ведун последовал. Он ничего не говорил, но Финарра помнила его взгляд, его откровенную тоску, ужасную жажду.

«Монахи, монахини, ведьмы и ведуны, сестры, братья. Все звания требуют веры. Но мне ничего такого не надо. Я не люблю ходить от храма к храму, от алтаря к алтарю, отчаянно ища причастия. Ваша милость, ум ваш действительно погас, если вы увидели во мне… что-то».

Во дворе царил зимний холод. День угасал. Заметив их, Кепло дернулся в седле. Он кутался в темные меха, словно насмехаясь над собой. Звериный взор устремился на Финарру, потом на Реша. — Ты не отверг ее? Это наше странствие, ведун. Нас двое, во имя Трясов.

Подойдя к лошади, Реш на миг замер, изучая старого друга. — Какое утешение слышать такие слова, Кепло. Ты еще считаешь себя одним из нас.

Кепло Дрим нахмурился. — Разумеется. Почему я должен считать иначе?

Реш сел в седло и схватил поводья. — Она едет с нами. Как ты сказал, Кепло — во имя Трясов.

— Ведун, — предостерегающе сказала Финарра.

Однако тот попросту пожал плечами: — Полутьма уже обнимает нас, как вижу. И хорошо. — Он пнул лошадь, заставляя тронуться и разворачивая к воротам.

Ругнувшись под нос, Финарра вскочила на коня и последовала за мужчинами. Они поскачут в ночи. Она с завистью смотрела на меха, окутавшие плечи Кепло. Уже и сейчас холодно…

После снежной бури воздух не спешил избавляться от ледяной промозглости. Однако южные ветры приносили все больше тепла, размягчали плотные снеговые барханы, пока лик снегов не покрылся оспинами; старая дорога, по которой ехал Кагемендра Тулас, почернела от грязи и блестела лужами.

Очевидно было, что он ехал по следам других странников — иные были на лошадях, другие шли пешком или погоняли перегруженных мулов. Пока что ему не попадались наспех засыпанные могилы, чему он был только рад. Расставшись с Калатом Хастейном и хранителями. Кагемендра никого еще не повстречал. И не удивительно. Зима переменчива, способна втягивать когти, словно кошка; нынешняя оттепель мало что значит. Сезону осталось еще несколько месяцев.

Он нагонял беженцев — кем еще они могли быть? — но без спешки и особого желания встречи. Ему не хотелось обрести компанию, возложить на себя чужое бремя и лишние заботы. Он и сам почти голодал, лошади приходилось не лучше. Имение отца теперь стало его имением. Холодное наследство. Он не был даже уверен, что оно обитаемо. В отсутствие сына слуги, подданные отца, могли предаться лени и порокам или, еще вернее, скуке. Вполне возможно, что он едет к заброшенным руинам. Ни один беженец не найдет там приюта.

Путь впереди тревожил его своей привычностью. Юношей он часто уезжал из имения, бежал из тени отца и братьев, искал одиночества в безлесных холмах, на днищах высохших озер и просторах прерий. То были едва осознаваемые нужды молодости, слепое размахивание руками — он не понял еще, что искомое одиночество уже существует, глубоко зарытое в душе. Каждая обида, каждое переживание особенности, каждый миг отделения от хохочущих братьев и их свиты — всё это позволяло ему встать в стороне, толкало в мир уединенности.

Если напрячь воображение в попытке визуализации того пустого мира — он увидит его здесь, где конь еле плетется по грязи и снегу, небо над головой мягко-белое, ветер доносит запахи сырой травы. В каком-то смысле он уже дома.

Поэтому — и по иным причинам — он не спешит завершить путь. Если придется сделать большой крюк через южные пустоши… он не станет жаловаться.

Однако необходимость диктует свою повестку. Конь умирает под ним, пустота в животе превратилась в глубокую расслабленность, захватывает все тело, и лишь вспышки боли в суставах, словно ожоги, заставляют его прямо держаться в седле.

Отец был прав, подумал он, что не находил в сыне особых достоинств.

«Шаренас Анкаду, почему ты снова и снова вторгаешься в мои мысли? О чем говоришь с таким презрением на лице? Вижу, твои губы шевелятся, но не слышу ни звука. Я вообразил тебя впереди, чтобы придать форму вестнику — тому, кто должен терзать меня жестокой честностью во имя чести… но я глух к твоим словам».

Она, подозревал Кагемендра, высмеяла бы его стенания. Отхлестала за сонный нрав. С едва сдерживаемой страстью заставила бы соблюсти обет перед суженой, воззвать к чести во имя Фарор Хенд. «Найди ее!», сказала бы она.

Но искать некого. Суженая была лишь обещанием, ничем иным. Такая связь ломается от небрежного слова, одного жеста с намеком на пренебрежение. Встав перед Фарор, Кагемендра Тулас оставался бы немым, ноги примерзли бы к полу. Он думал бы лишь о страданиях, кои вынужден причинять, ибо в душе нет ничего похожего на любовь.

Тракт поднялся на холм. С вершины Кагемендра различил в следующей долине тех, за кем ехал. Группа отошла от дороги, расчистив в снегу место под стоянку. В загоне из веревок виднелась желтая трава, три лошади и мулы жевали мертвые былинки.

Подъехав ближе, он с удивлением заметил мундиры Хранителей на тех, что вставали от кизячных костров, приветствуя его.

Двое, мужчина и женщина, вышли навстречу. Женщина заговорила первой: — Я Севарро, была сержантом. Если ты выследил нас по приказу Хунна Раала, скажи, что наша вражда окончена. Скажи ему, что вражды вообще не было, лишь амбиции лорда Илгаста Ренда. И прежде всего попроси его оставить нас в покое. Хранителей больше нет.

Кагемендра оперся рукой о луку седла. — Куда едете, Севарро?

— Его это заботит? Прочь отсюда. Чего еще ему нужно?

— На пути, Севарро, лежит одно имение. Возможно, там — если пожелаете — найдется отряд домовых клинков. Они будут рады прибавлению в рядах.

Мужчина пошевелился и сказал Севарро: — Он верно говорит, сержант? Мы едем в имение знатного господина?

Остальные собрались за спинами этих двоих, желая послушать разговор.

Севарро качнула плечами. — Я не думала куда-то записываться, Ристанд. Но еда почти вышла. Животным нужно укрытие. Заклинание тепла долго не продержится. На нас надвигается самый жестокий месяц зимы. — Она махнула рукой. — Имение может принять нас как гостей.

— Гостей? Увидев нас, они замкнут ворота! Посмотрите, мы похожи на мародеров. — Ристанд был здоровяком, косматым, широкоскулым; если бы не черный цвет кожи, лицо его оказалось бы покрасневшим от ветра и от раздражения. — Ты сказала, что нашла нам цель — но ничего о говенном имении знатного негодяя! Сладкая дырка, Севарро!

— Когда прекратишь жаловаться, Ристанд? — Женщина смотрела на Кагемендру. — Лорд не живет в имении. Потерял жену много лет назад. Детей нет. Похоже, мы найдем гнездо покинутым, как многие, и оно послужит нам, чтобы переждать холода.

— Что насчет фуража и еды? — спросил Ристанд.

Ее голова резко дернулась, глаза сверкнули гневом. — Может, они все забрали, уходя. А может, нет. По меньшей мере крыша над головой!

— Если там дом-клинки и еще кто-то? Что тогда?

— Тогда, — наставительно, словно ребенку, сказала Севарра, — мы вежливо попросим, Ристанд. То есть в лиге от ворот свяжем тебя и сунем кляп. Перебросим изъеденное блохами тельце через седло. Это хотя бы даст надежду на гостеприимство! — Она повернулась к Кагемендре. — Ну, ты уедешь наконец?

Кагемендра всмотрелся в нее, потом перевел взгляд на два десятка сгрудившихся на тракте хранителей. Увидел среди них детей и слуг, поваров и горничных. — Вы из временного форта, сержант?

— Заезжали туда, точно. Принести новости и взять всех, кто захочет.

— Вы и прочие… вы были в битве?

— Опоздали. Но разницы не было бы. Мы патрулировали Манящую Судьбу. А значит, никогда не обнажали клинков против Легиона.

Кагемендра промолчал, подобрал поводья. — Располагайтесь здесь. Сержант, я не от Хунна Раала. Вы говорите о битве, о которой я ничего не слышал. Илгаст Ренд командовал Хранителями? Так это его проблемы.

— Он мертв.

— Мертв?

— Казнен Хунном Раалом, — пояснила Севарро. — Почему ты ничего не знаешь? Откуда едешь?

— Я беседовал с командующим Калатом Хастейном, — сказал Кагемендра, видя, что привлек всеобщее внимание. — Он едет в форт с новостями, как я предполагаю, о событиях у Витра. Впрочем, подробности мне не известны, не буду гадать. В его отряде есть раненые и мертвые. Похоже, он приехал и нашел форт покинутым, и не знает ответа, почему.

— Неправда. — Смущение читалось на лице Севарры. — Нескольких мы оставили позади.

— А. Ну, если не хотите, чтобы Калат счел вас дезертирами, не пора ли вернуться?

Тут поднялся спор, зазвучали голоса за и против. Кагемендра растолкал толпу, понукая коня. Оказавшись один, пустил скакуна медленной рысью, и вскоре крики затихли за спиной.

«Дом-клинки. Есть ли они у меня?»

Зимний форт Хранителей имел деревянный настил вдоль всей длины стен, чтобы могли ходить дозорные. На взгляд Бурсы, эти дежурства никогда не имели особого смысла, а особенно сейчас. Он стоял на посту, чувствуя себя дураком, не спуская взгляда с черной стены трав Манящей Судьбы, точнее — с прогалины в ровной линии и дракона, ее занявшего. Неподвижная будто тяжелый валун, в чешуе, с расстояния не отличимой от стальных пластин доспеха, тварь вроде бы спала.

Снег покрыл ее хребет. Лес окутал сложенные крылья, с длинных сосулек на суставах после оттепели капала вода. Дракон явился за четыре дня до прибытия отряда, если верить отставному хранителю Бекеру Флатту, решившему остаться в форте после того, как выжившие в сражении пришли сюда с ужасными новостями. Мужчина твердил, что идти ему некуда; еще десяток оставшихся, нет сомнений, думали так же. Да, дракон появился наутро после бури. И лежит теперь в прогалине, созданной его телом — глаза закрыты, похож на кошмарную скульптуру, недобрый посул.

Вполне годный повод для бегства из проклятой дыры, если спросите Бурсу. Услышав о дезертирстве выживших, он не разделил всеобщего возмущения. «Я сделал бы то же самое. Еще могу».

Неумолимое наступление Витра на земли Куральд Галайна теперь казалось ему столь же «страшным», как смерть от глубокой старости. Никому не дано остановить его, верно? А тайны со временем прокисают. С Хранителями покончено. Мир истек кровью, будущее кажется пустым, бессмысленным обещанием.

Рядом Спиннок Дюрав оперся о кривые бревна парапета. Как и Бурса, он взирал на дракона. — Семьдесят шагов в длину, — сказал он. — Или около того. Кстати, пещер ведь рядом нет? Если зверь решил впасть в зимнюю…

Скривившись, Бурса промолчал. Он сам удивлялся неприязни, которую испытывал к стоящему рядом юноше. Безрассудно, но ему нравилось испытывать это чувство. Впрочем, зависть напрасна, если не удается навредить врагу. — Вижу раны, — отозвался он. — Демон не впал в спячку. Просто восстанавливает силы.

— Ах, так. Никто не изучил его лучше вас, сир.

— Считаете, я одержим чепухой? Вообразили, что хлипкие травяные стены смогут защитить от зверя? Он может убить нас в любой момент. Но вы и остальные, вы еще тут. Да, я изучаю тварь. Благодарите, что хоть кто-то этим занялся. Мы выпустили из Витра то, что станет проклятием Тисте и может погубить Куральд Галайн.

Спиннок изучал его на свой необычный, раздражающий манер. — Мы ничего не выпустили, сир.

— Упрямое отрицание, — рявкнул Бурса, — пропитанное надеждой, но факты еще себя покажут. Да, это вы, Фарор Хенд и Финарра Стоун. Все начато вашими игрищами. — Он покачал головой. — Но вы, Дюрав, вы просто шли за ними. Вы ведь довольно-таки невинны.

— Ваши слова удивляют, — сказал Спиннок.

— Она просила хорошенько вас беречь, но тот мир успел умереть. Где же мы ныне? Да, мы в шаге от места, в котором пути разойдутся. Не желаю сопровождать вас в дорогу к родным владениям. Не хочу стать вашим домовым клинком и отдавать честь. Благородная кровь не придает вам заслуг в моих глазах. Надеюсь, вы поняли.

— Она? Кто?

— Женщина пылает по вам, Дюрав. Полагаю, к этому вы привыкли. Все так хотят вас защитить. Гляжу в будущее и вижу вас ребенком, вечным дитятей. Такова судьба мужчин вроде вас.

Улыбнувшись, Спиннок небрежно отсалютовал ему и пошел прочь, обходя стены.

Эти перебранки вошли у них в привычку, даже стали каким-то утешением. «Обходи стены, хранитель. Стереги форт. Вот твоя задача». Ничего уже не важно, и не нужен ум столь острый, как у Спиннока, чтобы понять: всё изменилось, прежнее уже не важно.

«Нужно уехать. Может, уже ночью. Оставим Калата Хастейна его горю. Ясное дело, он сломался. Все еще говорит о нас как о боевой части. Болтает о перестройке, возрождении. Но ничего не осталось. Видел дракона, Калат? Вот наше будущее — мы мясо для его челюстей, ободранные черепа будут перекатываться в его брюхе.

Девять тварей.

Они преследуют меня во снах, шепчут о судьбе. Бегу, в руках все сокровища Куральд Галайна. Корона, скипетр, монеты готовы выпасть из пальцев. И тут тень скользит сверху…»

Чуть слышно ворча, Бурса заставил себя разогнать видения. Надо уходить ночью. Это не дезертирство. Спиннок Дюрав и Калат Хастейн остаются слепыми к истинам нового жестокого мира. Он найдет Севарро, Ристанда и прочих. Старик Флатт сказал, что были и другие выжившие, они сталкивались с пестрыми группами. Все решили идти к Легиону Хастов. Пылали яростью, желали отмстить Урусандеру. После первого боя сочли себя солдатами. Поклялись, что снова встретят врага и дадут ответ мечами и копьями.

«Идиоты. Нет, Севарро была права. Ускакать, пропасть среди туманов. Мы были неудачниками. Так мы начали, к тому же жалкому одиночеству приходим.

Калат Хастейн, ты отдал командование лорду Ренду. Твое первое преступление, его не простить. Удивительно, что ты еще не отнял у себя жизнь. Кто-то должен помочь?

Я мог бы, но мне плевать. Нет, не буду. Лучше живи и страдай от угрызений год за годом, пока не прогниешь внутри и снаружи».

Вскоре Спиннок вернулся, обойдя по кругу стены. — Ночью снова будет снег, — сказал он.

Бурса хмыкнул.

Услышав звуки из двора внизу, оба повернулись и увидели командующего Калата Хастейна. Он вышел из главного дома, рядом хромал старик Бекер, неловко пытаясь попасть в рукав кольчуги. В другой руке висел оружейный пояс.

— Еще что? — пробурчал Бурса.

— Спиннок Дюрав! — крикнул командир. — Со мной. Бурса, остаешься на стене.

«Ага, взял с собой красавчика». Спиннок спустился по веревочной лестнице, явив тошнотворную ловкость.

— Бурса.

— Командир?

— Наблюдай внимательно, на случай, если пойдет не так.

«Какая новая муха тебя укусила, безумец?»

Вместе со Спинноком они пошли к воротам, скрылись и оказались на расчищенном пространстве. Прямиком двинулись к дремлющему дракону.

Во рту у Бурсы пересохло. Сердце яростным молотом стучало в груди. Он хотел выкрикнуть предостережение. Заорать вниз, доказывая, что сохранил здравый рассудок — одновременно сражаясь с желанием убежать. «Пусть погибают, сами напросились. Финарра, ваш драгоценный малыш пошел с Калатом Хастейном. Я ничего не мог сделать. Командир приказал остаться на посту. Я мог лишь смотреть. Хотелось бы, ох, капитан, хотелось бы сказать, что он умер с честью…»

Трое Тисте сделали едва дюжину шагов, когда глаза дракона открылись, тварь подняла голову, повернулась змеиная шея. Мерцающие глаза зверя смотрели на пришедших.

Невероятно, но голос его раздался внутри головы Бурсы. «Мы не вернемся. Откажите нам в свободе и мы отложим в сторону ненависть. Отыщем свою ярость и пробудим Тиамату в вашем мире. Ужасное деяние, за ним последуют всяческие беды и невзгоды».

Командир Калат Хастейн ответил: — Элайнт. Ты не понял, в чем наша цель. Мы не бросаем тебе вызов, не ограничиваем волю к свободе.

«Это мне приятно. Что вы за существа такие?»

— Тисте Андии из Куральд Галайна.

«Вижу некоторые преимущества такой формы. Меньше усилий, чтобы набить животы. Весьма легко найти убежище. Вы довольно изящно передвигаетесь…»

— Ты появился из Витра.

«Витр! Что за огр-великан, любитель кидаться камнями, шептал тебе в ухо? Или, может, назойливый Азатенай?» Дракон поднял голову выше, словно нюхал воздух. «Королева Снов овладела одним из вас. Бедный ублюдок. Но ведь она впервые претерпела неудачу. Верно?»

— Не понимаю, — отозвался Калат Хастейн. — Что ты можешь сказать о Витре? Как остановить его продвижение?

«Он продвигается в вашем королевстве?»

— Да. Медленно, однако…

«Должно быть… протечка». Существо вдруг замерцало, воздух взвился воронкой, подняв снег с почвы.

Бурса прищурился, видя, как дракон теряет первоначальную форму. Вихрь снега улегся, на месте твари стояла нагая женщина.

Она пошла к Калату, Спинноку и Бекеру. Сказала обычным голосом: — Носите меха для тепла. Дайте и мне. И еще я голодна. Хочу пить. — Она указала на Бурсу. — Королева Снов смотрит на меня его глазами. Мне все равно. Жуткая женщина! Подлая Азатеная! Мы вышвырнули твою сестру. Моя подруга сожрала тебя — как жаль, что не сумела пережевать! — Тут она вернулась к Калату. — Веди меня внутрь. Эти штуки, — указала она на полную грудь, — превращаются в куски льда.

Как всегда галантный, Спиннок снял плащ и подскочил к ней. — Миледи, это сохранит вас в тепле, пока мы идем в большой дом.

Бурса заметил во взоре драконицы ту же приязнь, какую испытывали все сблизившиеся со Спинноком дамы.

— Мило, — ответила она, принимая одежду и накидывая на плечи. — И… мило.

Калат сказал: — Привет тебе. Я командующий Калат Хастейн из Хранителей Манящей Судьбы. Ау тебя есть имя?

— Конечно, у меня есть имя. У кого нет? — Она так и смотрела на Спиннока Дюрава. Улыбнулась и подошла еще ближе. — Мой род выражает любезность поцелуями, — сказала она.

— Неужели? — отвечал Спиннок. Бурса не видел лица, но хорошо представлял чарующую улыбку, которой славился Дюрав. — Рыло к рылу?

— Никогда. Ты верно догадался. Я только что придумала. Но порадуй меня.

— Хотя бы перед поцелуем скажи нам свое имя.

— Телораст.

Спиннок отступил и поклонился ей. — Спиннок Дюрав. Калата вы уже знаете, а наш спутник — ветеран Хранителей, Бекер Флатт. Там на стене — Бурса.

— Сладки ли твои сны, Бурса?

Он потряс головой.

«Похоже, драконы не так уж плохи. Однако владеют ужасной магией. Она сказала, что я одержим».

Она приняла поцелуй Спиннока, прижавшись телом.

Калат Хастейн стоял в стороне. Бурса наслаждался его дискомфортом. «Да, командир, он это сделал. Следовало бы лучше его понимать». Через миг, пока Телораст продолжала тереться о Спиннока — тогда как тот уже пытался оторвать чужие руки от шеи — Калат Хастейн повернулся и закричал: — Открыть ворота! Мы входим!

«Ты забыл добавить «Дракон присоединится к нам за ужином!» Командир, ты пожалеешь о своем жесте. Бежать ночью? Или остаться, удовлетворить любопытство? Надеюсь, она потеряет терпение и сожрет Дюрава в единый кус.

Финарра, бедный Спиннок Дюрав. История, которую я должен рассказать… вообразите весьма неприятную сцену…»

Ворота толкали, стряхивая ледяную корку, пока движение не заблокировали снежные наносы. Щель едва позволила закутанной в меха фигуре вылезти наружу, навстречу Кагемендре Туласу; прищурившись на господина, она сунула голову в ворота. — Траут! Неси лопату — нет, с ручкой, дурак. Поторопись! — Женщина снова обернулась к Кагемендре. Склонила голову: — Милорд, добро пожаловать домой.

— Брафен, ты?

— Да, милорд, я самая. Брафен, ныне кастелянша в Рыке. Милорд, вашего приезда не ожидали. Увы, гонец не доехал до нас, дабы возвестить ваше скорое прибытие. Должна сознаться в лени, большой дом не убран. Закрыт от снега, милорд. — Она снова опустила голову. — Подаю в отставку, милорд, ибо подвела вас.

— Брафен, — сказал Кагемендра, спешиваясь, — ты стала женщиной. Я слышал имя Траута? Значит, он тоже остался. Хорошо. Я не хочу твоей отставки. Гонца не было. Теперь ты кастелян? Вполне подходишь.

В это время Траут появился, держа видавшую виды лопату в закутанных руках. Ветеран кивнул Кагемендре, отвернул голову и сплюнул в снег. — Сир, — сказал он и занялся очисткой снега у ворот.

Кастелян Брафен встретила взгляд господина и кивнула. — Настаивал, чтобы его сделали капитаном, милорд, иначе уйдет. Как и Насарас, и Айгур Лот. Три капитана, милорд, командуют домовыми клинками.

— Так много? Отлично. Сколько же у меня клинков?

Брафен моргнула и вытерла рукавом сопливый нос. — Ну, столько же, милорд. Одни капитаны. Остальные ушли, когда появились сиротки. Наверное, на запад. Хотели найти дом-клинков леди Хиш Туллы, ведь она ваша родня и все такое.

— Хиш Тулла мне родня?

— А нет? Фамильные имена такие похожие, все думали… ладно.

Траут сумел открыть ворота, разбросал мокрый снег; Кагемендра провел коня внутрь. Животное заплясало под сводом, Кагемендре пришлось его удерживать.

— Бездна подлая, — шипел он, удивляясь внезапному страху зверя. — Что с тобой?

Брафен тоже постаралась успокоить животное. — Сиротки, милорд.

— Что за сиротки?

— Их подарили, отдали под вашу заботу, милорд. Лорд Сильхас Руин и капитан Скара Бандарис. В-общем, они заложники.

Кагемендра промолчал. Траут подошел и принял поводья, повел испуганного коня к стойлам.

— Знаю, милорд, — сказала Брафен, с трудом закрывая ворота. — Траут стал еще уродливее. Мы все согласны. Не могу сказать, когда и почему он изменился, но спорить готова: ваше потрясение вызвано видом его жалкой рожи. Увы, милорд, от лица избавиться непросто.

— Сильхас Руин, сказала ты. И Скара Бандарис? От кого эти заложники? Что важнее, заем вы дали имению новое название? И что это за название такое — Рык?

Брафен всматривалась в него, то и дело вытирая нос. — Вы вернулись не чтобы принять их, милорд?

— Нет. Ничего не знал о заложниках. Брафен, мое терпение… нет, веди внутрь. Хочу отобедать. Скажи же, что склады полны на всю зиму.

— О да, милорд. Полны. Мы построили новый ледник рядом со старой цистерной, он забит тушами.

— Около цистерны?

— Старой, я говорю, милорд. Ну, той, что мы нашли, когда начали копать. Когда Траут начал копать. Так что мы решили копать. То есть Траут решил. Новый погреб рядом, милорд, вырыт в чистой глине. Для туш. Большой ледяной погреб, сир. Пятьдесят туш трудно сложить в одно место.

— Пятьдесят туш?

Они шли к главному дому. Кагемендра смотрел на него с растущим беспокойством, словно боялся заметить призрак папаши — пятно на серых камнях. Здание казалось маленьким, не соответствуя воспоминаниям.

— В-основном для заложников.

— Прости, что для заложников?

— Мясо, милорд. Козы, бычки, бараны.

Они поднялись по заледеневшим ступеням. Брафен забежала вперед и открыла двери. — Милорд, рад, что вы вернулись.

В трех шагах у вешалки их ожидал мрачный ребенок. Он взирал на Кагемендру без всякого выражения. Одет был в рваную кожаную тунику, ноги голые, подошвы вымазаны сажей и салом.

— А, один из моих заложников? Отлично. — Кагемендра подошел к ребенку и положил руку на худое плечо.

Мальчишка оскалил зубы и зарычал.

Кагемендра отдернул руку.

— Заложники от Джеларканов, милорд, — пояснила Брафен. — Этого звать Барен.

— Сильхас Руин и Скара, да?

— Да, милорд.

— Полагаю, ни один больше нас не навещал.

— Так, милорд.

— Сколько туш осталось в том леднике?

— Две трети, милорд.

— Значит, есть место еще для, скажем… двух?

Брафен моргнула. — Милорд?

— Ладно, ладно. У нас есть повар или придется жрать сырое мясо?

— Айгур Лот руководит кухней, милорд. Вы найдете камин в главном зале хорошо прогретым, он там проводит ночи. Хотя сиротки по большей части спят, но так безопаснее. — Она стащила тяжелую шубу, контраст ее приятной полноты и тощего остова Кагемендры был разительным. Впрочем, она прервала размышления господина, снова вытерев нос. — Велю Айгуру готовить вам обед, милорд.

— Да, Брафен, спасибо.

Пока Брафен уходила на кухню, появился Траут. Заметив Барена, наставил на него палец: — В конюшнях стоит лошадь самого господина, понял? Держи клыки и когти при себе!

Барен развернулся и выбежал в коридор. Траут сверкнул глазами: — Сир, я получаю оклад капитана, как и другие из наших. Кроме кастеляна, разумеется. Потому что эти заложники…

— Понимаю, Траут. Ну, пойдем со мной в столовую палату.

Траут не сразу кивнул: — Сир, — и направился вслед Кагемендре к основным покоям.

— И не соизволишь ли избавиться от своей нелепой повадки, а? Мы, как помнишь, с тобой давние друзья. Сражались бок о бок. Повидали всё самое плохое в мире.

— Избавиться, сир? Невозможно. Нелепые повадки — все, что у меня есть. Под ними — ничто. Или что-то голое и уродливое, и голизна особенно уродлива. Я вовсе не изменился, сир. А вы, ну, вы кажетесь самим собой еще сильнее, чем раньше. Так что да, мы выпьем пару бокалов, сир. Наверстаем пропущенное. Ждать недолго — Айгур неплохой повар, сир.

— А где Насарас?

— Не знаю и не хочу знать. Не спрашивайте, сир. Влюбилась в заложников, понимаете ли.

— А. Скажи, сколько заложников нам прислали?

Оказавшись в трапезной, Траут ринулся вперед — снимать мусор и объедки со стола, потом взял себе стул и сел.

Кагемендра направился к креслу с высокой спинкой, что стояло во главе стола. Заметил, что его покрыла пыль, но все же сел и ожидающе уставился на Траута. Тот довольно долго откашливался. — Вначале было двадцать пять, сир. Осталось, похоже, двадцать.

— ЧТО? Мы теряем заложников?

Траут скривился, хватаясь руками за обвисшие складки кожи на щеках; потянул так сильно, будто желал оторвать мясо с костей. Старая привычка, вспомнил Кагемендра. Возможно, она и виновата в его старообразном виде. — Может так казаться, но мы не виноваты. Чертята дерутся меж собой. Самые слабые быстро померли. Остаются злобные и, спорить готов, дело еще не кончено. Насарас считает, что виноват скученный образ жизни. Они ведь дикари. Известно, что некоторые спят снаружи, свернувшись под мехами — своими и полученными от нас.

— Не обращаясь в волчью форму?

— Они это плохо контролируют, сир. Пока что. Слишком молоды, спорить готов. Старших нет, некому их учить — кто знает что получится. — Темные глаза, красные веки — он сердито уставился на господина. — Мы побиваем их на поле битвы, сир. Требуем принять условия сдачи, заставляем склонять головы. Заложники, говорим. Навязываем своё.

Вздохнув, Кагемендра кивнул. — Не сомневаюсь, в принципе это звучит разумно.

Брафен вернулась, за ней шагал Айгур со старым серебряным подносом. Там виднелся обед преимущественно из мясных блюд.

— Милорд! — объявил Айгур. — Выглядите ужасно. Недавно один сиротка отрыгнул жвачку — так в ней было больше жизни. Вот. Еда. Браф, тащи тот графин с вином и еще кувшины. Блевать хочется от такого воссоединения, клянусь Бездной! Старая компания — то, что осталось. Но капитан вернулся, настоящий капитан, не жадные до монет выродки вроде Траута. — Коренастый и грузный мужчина поставил поднос перед Кагемендрой и плюхнулся напротив Траута. Уставившись на некрасивого солдата, поднял руку и сделал странный жест указательным пальцем, будто что-то выкручивал. Ухмыльнулся. — Что прожевали, назад не вернешь. Правильно?

Траут буркнул: — Если бы остальные любили готовить, Лот, я выпотрошил бы тебя прямо здесь. Прошу прощения у его милости.

— Вижу, тут мало что изменилось, — заметил Кагемендра. — Айгур, твоя шутка была стара прежде, чем я поступил в Легион.

— Она у него одна, — отозвался Траут, — и только подчеркивает жалкое его положение.

— Твое мясо — это конина?

Айгур кивнул. — Последняя, сир. То, что смогли сохранить для себя. Пришлось отбиваться от сироток, половина из них перетекли и перемазались в кровавых ошметках. В тот день сбежали последние дом-клинки. Говенные трусы. Полагаю, сир, вы уже замыслили отмщение Скаре.

Брафен разлила вино и намерена была уйти из палаты, однако Кагемендра махнул ей рукой. — Садись, кастелян. Останься с нами.

— Так не делается, сир. Полагаю, они готовы на меня всячески жаловаться. К тому же я должна потрудиться и подготовить вашу спальню.

— Сиди. Спальня подождет.

Айгур подался вперед: — Милорд, я сказал вам, когда мы первый раз проехали через ворота, и повторю сейчас. Ваш папаша был совсем свихнутый. Мы закопали его, не проронив слезинки — ну, разве что от облегчения. Даже слуги плевали на его тень. Да, они сразу сбежали. Теперь все тут ваше, сир, и по праву. Слышал, вы нашли жену. Отлично. Буду надеяться, что у нее сильный дух, что ножки вашей кровати подломятся, сир. — Он схватил бокал с вином и добавил: — Ваше здравие, милорд! — выпил залпом и откинулся на спинку стула.

Повисло долгое молчание. Потом Траут ткнул пальцем в Айгура: — Вот почему никто тебя не любит, Лот, разве что твою готовку. Деликатен, как свинья на скатерке.

Всеобщее внимание привлек далекий стук. Брафен встала. — Кто-то у ворот, милорд.

— А, — ответил Кагемендра — это должны быть сержант Севарро и ее дезертиры. Айгур, скорее вернись на кухню и готовься кормить гостей. Их может быть десятка два или еще больше.

Тихо выбранившись, Брафен поспешила к воротам. Айгур встал, захватив графин. — Сир, — сказал он, — они могут передумать.

При этих словах хор завываний донесся с задов усадьбы.

Кагемендра взглянул на едва начатый ужин и тоже поднялся. — Ну, да. Предупреждение не будет лишним в таких обстоятельствах. Но сомневаюсь, что они передумают — идти больше некуда.

— У них лошади, сир?

— И мулы, Айгур.

Траут со стоном встал. — Прослежу, чтобы они встали в конюшню, сир. И посторожу первым.

Когда Кагемендра добрался до ворот, Севарро, Ристанд и шестеро хранителей уже окружили Брафен, а та преграждала путь, подперев створку плечом. Завидев Кагемендру, Севарро повеселела, но тут же лицо исказилось гримасой страха.

Брафен оглянулась. — Милорд, они слишком упрямы.

— Назад, кастелян.

— Милорд, я против такой невежливости. В их положении не настаивают.

— Согласен, Брафен. Но мы хотя бы предоставим им место во дворе и конюшню для животных. Сержант Севарро, не соблаговолишь оттеснить своих? Ситуация тут не так проста, как вам кажется. Впрочем, я передумал: ведите их сюда, во двор, а мы с тобой и твоим товарищем познакомимся заново.

Брафен отступила, позволив отряду влиться во двор. Кагемендра заметил, что ряды не поредели, несмотря на новость о возвращении Калата Хастейна. Напряжение во дворе каким-то образом ощущалось щенками, они выли. Лошади и мулы паниковали на пороге, заводить в стойла их приходилось с трудом. Кагемендра жестом велел Саварро отойти с ним на двенадцать шагов.

Ристанд присоединился к ним. Здоровяк кривился и злобно смотрел на Брафен.

— Лорд, простите, — начала Севарро. — Вы не назвались…

— Нет нужды извиняться, сержант. Я не мог просветить вас о положении дел в имении, сам не знал. Ну, похоже, спор, за которым я оставил вас, разрешился неожиданным образом.

— Мы голосовали, милорд, и пошли за большинством. Решили продолжить путь. Витрово проклятие на Калата. Он оставил слишком многих друзей помирать на склонах того холма.

— Кастелян нас огорчила, — скривил губы Ристанд. — Кто так приветствует? Тут холодно. Солнце садится. Ночь обещает быть морозной. У меня болят ноги, я голоден. Говорю тебе, Севароо: это новая эпоха, такая, в какую никто никому не помогает. Куральд Галайн становится королевством беженцев. Это негодная жизнь.

— Ты хоть раз заткнешься, Ристанд?

— Почему бы? — Он махнул в сторону Кагемендры. — Даже хозяин имения отговаривал нас идти сюда. Зачем бы он сказал о возвращении Калата в форт? Хунн Раал кругом прав — бейся за соратников и в Бездну остальных!

Кагемендра откашлялся. — Добро пожаловать, хранители. Но мое приглашение следует…

— О чем это он? — Голова Ристанда резко развернулась в сторону сержанта. — Что это должно значить?

— Я о том, — продолжал Кагемендра, — что у нас заложники Джеларканов. Дети. Но почти столь же злые, как волки. Ваши лошади и мулы не в безопасности, хотя мы постараемся организовать охрану конюшен.

— Джеларканы? — Ристан вцепился в спутанную бороду. — Видала, Севарро? Что я говорил! Следует. Он зовет нас в логово волков-оборотней! Накормим их лошадками, может, они не посмотрят голодными глазами на нас самих! Ну, нужно было голосовать против тебя.

— Ты первый завел речь о том, чтобы идти сюда!

— Потому что лорд не сказал правду.

— Он не знал!

— Теперь знает!

— Ристанд, вали с глаз моих, или я порежу тебя на кусочки! Последи за животными, назначь стражу. По двое круглые стуки.

— Они заложники, сержант! Мы не можем вредить им, даже если нам отгрызут пятки!

— Просто отгоняйте. Плашмя. Милорд, сколько здесь заложников — Джеларканов?

— Двадцать.

— ДВАДЦАТЬ! — взвизгнул Ристанд.

Крик его вызвал ответное рычание из главного дома. Звуки торжествующе взвились в сумеречный воздух. Услышав их, Ристанд выругался и схватился за меч. — Отзываю голос, — брякнул он. — Слышала, сержант! Голосую наоборот. Теперь за мной большинство. Не хочу, чтобы мне отгрызли ноги.

— Ристанд! Просто иди и назначь стражу, понял? Хватит голосований. Теперь мы здесь. К тому же я только насмехалась над тобой с этим большинством. Я сержант, старше всех. Мне решать.

— Лживая хренотерка! Потаскуха Отвислые Сиськи! Так и знал!

— Иди, не порти жизнь всем.

Ристанд зарычал и отошел к остальным у ворот.

Утерев лоб, Севарро громко вдохнула и медленно выдохнула. — Извинения, милорд. С мужьями всегда так.

Четверо загонщиков встали на след, двое уже поравнялись с ней. Шаренас мельком замечала их сквозь безумную паутину голых ветвей и сучьев.

Она выдохлась, дневной свет не успеет погаснуть, давая призрачный шанс изменить ситуацию. Понятное дело: на закате блеснут клинки, разбив безмолвие зимней чащи.

Это будет конец бесславный, полный горького разочарования и до ужаса жалкий. «Подходящая сцена, подчеркивающая грубую непристойность гражданской войны. Солдаты, с коими я сражалась бок о бок — теперь они смыкаются, глаза горят жаждой убийства, мечи наголо.

Где та жизнь, которой я хотела? Победа, мир шептали так много обещаний. Кагемендра, нужно было скрыться. Вдвоем на запад, в земли Азатенаев или даже к Бегущим-за-Псами. Будь проклято наследие мира — ты со своей нелюбимой женой, я со своей лишенной будущего, пустой страстью. Мир должен был дать нам большее. Подарить смягчение всего грубого в душах, избавление от жестокости, которую считают необходимым оружием войн.

Но слишком многие из нас смотрели в ярости на примитивные ловушки спокойных комнат. Слишком многие продолжали сжимать нагое железо, даже ходя по мирным странам, надеясь на мирную жизнь.

Мы презрели такую жизнь. Она ниже нас, воителей, нас, вестников кровопролития и смерти. Мы видели в глазах — глазах супругов и давних друзей, родни — что они ничего не понимают. Ничего поистине важного, имеющего смысл. Они мелки, лишены знания о гибельных безднах. Мы видели в них глупцов, а потом, когда души закоснели в самосозданной изоляции, увидели жертв, так похожих на противников с полей брани.

Нам казалось: они слепы к продолжавшейся войне — той, что мы вели, той, что оставила души ранеными и покрыла рубцами. Той, что вопила в нас, требовала, чтобы мы выплеснули ее спазмом насилия. Только чтобы разбить хрупкую иллюзию мира, в которую мы не верили.

Но я мечтала быть среди них, вдали от убийств и террора. Грезила о мире каждое мгновение вечной войны.

Почему же я не смогла обрести мир? Почему всё так тонко, так слабо, так безнадежно мелко? Так… фальшиво?»

Загонщики начали сходиться, те, что позади, приближались — она уже слышала топот ног. Отчаявшаяся Шаренас искала, где встать — ствол старого дерева, вывороченные корни павшего гиганта — но ничего подобного поблизости не было. Она шла среди молодой поросли ильмов и березок. Тут не прошел пожар, под тающим снегом виднелся толстый ковер мертвых листьев.

Солдат слева сдавленно закричал. Дернув головой, она искала его взглядом, но не находила.

И тут двое, что были сзади, рванулись к ней, а третий разведчик подбежал справа.

Во рту пересохло, меч скользил под перчаткой. Шаренас развернулась к нападавшим.

Сзади были две женщины, обе знакомые — но теперь лица исказила ненависть, глаза горели кровью.

Не было ни слов, ни паузы в атаке.

Блеснули клинки. Она поймала и отклонила один, отскочила, чтобы избежать второго. Но тут подоспел третий охотник, выставив меч.

Острие пронзило правое бедро, распоров до кости. От удара мышцы и сухожилия порвались, она ощутила их движение под кожей — и нога тут же перестала слушаться.

Меч ударил по шлему, сдвинув его. Ошеломленная Шаренас упала набок. Резкий выпад вырвал клинок из руки.

Она неверяще смотрела в лицо женщины, а та встала сверху, нацеливая меч, чтобы пересечь горло.

И тут женщина замешкалась, лицо стало смущенным.

Железное острие стрелы торчало из шеи. Кровь хлестала из рваной раны. Жизнь покидала взгляд женщины, упавшей на колени подле Шаренас.

Оттолкнув навалившееся тело, Шаренас рыла почву здоровой ногой, пытаясь отползти. Вторая женщина лежала в паре шагов, пересеченная в области живота — кишки вывалились и пускали пар на холоде. Над трупом склонилась девушка с серой кожей. В красных руках были узкие ножи, скользкие от кровавой жижи. Повернув голову, Шаренас увидела третьего разведчика — лежит лицом вниз, из спины торчат две стрелы.

Девушка приблизилась к Шаренас. — Многие за тобой охотились, — сказала она. — Слишком многие для обычного дезертира. Не важно. Ты надела не тот мундир.

Раздался другой голос: — Нет, Лаханис. Оставь ее.

Девушка скривилась. — Почему?

— Истекает кровью, рана слишком глубокая, чтобы закрыться. Она уже мертва. Мы дали тебе одну.

— Одной не хватило.

— Идем, мы очистили часть леса, но есть другие. Они станут лагерем. Зажгут огни. Впереди целая ночь убийств Лаханис, хватит, чтобы утолить жажду.

Сцена тускнела в глазах Шаренас, становилась серой, но не как в обычных сумерках. Одной рукой она зажала рану на бедре, но кровь текла горячими волнами. Правая нога онемела, вес пришпилил ее к холодной земле. Боль в голове, в мышцах и сухожилиях шеи заставляла ее испуганно задыхаться, каждое дыхание было слабее предыдущего.

Она слышала, как налетчики бродят, забирая стрелы и обшаривая трупы.

Сколько прошло времени — понять было трудно. Сумерки казались не связанными с медленным уходом солнца, они ползли со всех сторон, словно неся теплые объятия.

«Кагемендра. Посмотри на меня сейчас. Держу руку на отметке смерти, пытаюсь остановить утекающую жизнь. Какая густая кровь. Как глина. Наверно, замерзает.

Чувствую боль в ноге. Как будто могу сжать пальцы, пошевелись пяткой. Воображение. Переделываю сломанную форму, будто готовлюсь к тому, что случится. Не сломанную, но снова целую. Готовую шагать во тьме.

И все же… Кагемендра. Я лежу здесь, желая тебя всеми фибрами души. Что держит меня в жизни, если не страсть? Есть ли власть более великая? Клянусь, с ней я, кажется, готова отвергнуть неминуемое. Оружие и щит, спутник и союзник — их довольно, чтобы побороть весь мир, перелезть самые высокие стены и перепрыгнуть широчайшие пропасти. Желание, ты заменило мне объятия любовника, в твоих объятиях темное утешение».

Она услышала свои вздохи и поразилась их силе, частоте. Под захолодавшей ладонью рана казалась необычной — она закрывалась, кожа ползла, становясь мягкой. Скорченные обрывки жил уже не пылали болью над костью, словно она загнала их на подобающие места касанием руки.

«Но это же невозможно».

Недоумевающая Шаренас нашла в себе силы сесть. Правая нога пульсировала болью, говорящей о глубоком повреждении — но она ожила. Пролитая кровь смешалась с грязным снегом, прелыми листьями и глиной. Смесь казалась горячей, от нее беспрестанно валил пар.

Серость, ее окружившая, была ощутимой, словно некое незримое присутствие. В голове слышался смутный шепот, бормотание, а то и далекие резкие крики. Моргая, Шаренас огляделась. Тропа казалась более широкой, чем следовало, но, кроме того, ничем не примечательной. Она делила поляну с тремя трупами. Вываленные кишки уже замерзли.

«Как… как долго?»

Стеная, она встала на ноги и пошатнулась, заметила блеск выроненного меча. Похромала туда, нагнулась и забрала оружие, снова выпрямившись.

«Что теперь?»

У разведчиков забрали сумки с едой и фляги, но оставили скатки и котелки. Шаренас поняла, что отчаянно голодна и борется с жаждой столь сильной, что глаза уставились на лужи крови у ног.

Серость понуждала пировать, отверзала голод звериный и первобытный. Шаренас смотрела на тело женщины рядом, вслушиваясь в речитативы голосов в голове.

«Вы духи? Я призвала вас? Или эта невероятная волшба — никогда не знала, что она есть во мне — привлекла вас? Возможно, вы помните, каково быть снедаемыми желанием? Ибо оно одно поддержало меня. Кагемендра, я превратила память о тебе в любовника. Верные духи, чую ваши жадные объятия.

Но новый голод… вещь куда как проще. Нужда дикая и холодная. Я потеряла слишком много крови, надо восстановиться».

Болтливые духи окружили ее и, будто отделившаяся от вместилища душа, она наблюдала, как тело шагает к трупу у тропы, нарезает полоски багрового мяса с ноги.

Нарезав, она начала разжигать костер.

«Что теперь?

Теперь это».

— Я провел, — сказал лорд Хаст Хенаральд, — всю жизнь среди дыма.

Он сидел на каменной скамье в промерзшем саду, среди лишившихся листвы кустов и укрытых снеговыми шапками валунов. Небо над головой набрякло серым — там снег смешивался с копотью. Кто-то из слуг накинул на владыку толстое пальто из грубой, окрашенной в пурпур шерсти; не застегнутая одежда повисла на плечах мантией запекшейся крови.

Галар Барес сидел напротив. Слева закруглялась ограда фонтана. Механический насос давно прекратил работать, толстый слой льда пронизывали и пятнали мертвые водоросли. В старом снегу вокруг можно было заметить слои сажи.

— Дым слепит глупца, оказавшегося в середине, — продолжал Хенаральд, жилистые руки покраснели от холода; он ворошил кучу шлака, сложенного у каменной стены. То и дело подносил кусок к лицу для пристального осмотра, щурил глаза — и откладывал назад, выбирая новый. За время аудиенции Галар заметил, что некоторые куски становились объектами изучения не раз. — Он жжет и вызывает слезы на глазах, но не дает видеть. Какое утешение.

— Милорд, — вставил Галар Барес, тоже не впервые, — посланные нам доспехи. И клинки. Что-то изменило их…

— В дыме мы обитаем, он завесил труднейшие из дней. Видишь пепел? Последний каменный уголь. Скоро мы ощутим вонь дрянного угля, и железо станет хрупким, красным, изделия короткими. Все дело в сере. — Он выбрал очередной кусок шлака. — Мы вколачиваем порядок в мир и заставляем петь дым, но такая музыка слишком груба — или недостаточно груба, ведь душа никогда не бывает такой сильной, какой считает себя, и такой слабой, как страшится. Короче говоря, мы посредственные создания, склонные украшать жизнь поддельным величием. Придаем себе вес. Но дым по-прежнему слепит нас, слезы на щеках — лишь знаки раздражения, влажные шепотки недовольства. Вскоре воздух унесет их, делая лица пустыми страницами. — Неровный кусок отправился в кучу. — Вот что я вижу сквозь дым. Пустые лица. Не узнаю никого, хотя вроде бы должен. Смущение пугает. Я щупаю то, что прежде хорошо знал, беспокойно вспоминаю себя прежнего. Тебе не понять моих чувств.

— Милорд, что случилось с железом Хастов?

Нечто сверкнуло в глазах Хенаральда, будто бледное солнце отразилось в клинке. — Рожденные дымом… никогда не думал, как это ощущается, этот плен. Удивительно ли, что мы плачем? Спеленутые плотью, стянутые вниз, мышцы под стать молоту кузнеца, их корежат и крутят, патина вбивается как стихи, они жаждут гласа музыки, но издают лишь вопли тоски. Железо — тюрьма, друг мой, бегство невозможно, когда ты и есть прут в решетке.

— Никогда не считал их живыми, милорд. За все годы, пока носил меч у бедра, говорил себе: не слышу никакой жизни в его голосе. Другие клялись в обратном. Многие морщились, высвобождая клинок из ножен. Шагали на бой с лицами, искаженными ужасом. Один мужчина, отличный солдат, говорил, что кричал бы от ужаса в точности таким голосом…

Хенаральд отмахнулся. — Ужас краткотечен. Когда нет возможности бегства, безумие оказывается прибежищем быстрым и надежным. — Странная улыбка исказила тощее лицо. — Железо и плоть похожи.

— Милорд…

— Кузницы умирают. Век Хастов уходит. Мы прожгли путь в мир пепла. Да способен ли ты вообразить, мой друг, на что это похоже? В тот день я шел по лесу пней и ям, среди истерзанной земли, и корни тянулись к небу, и я видел повсюду гробницу моего предприятия, моей горькой лихорадки. Считал ли я, что новый пейзаж сулит освобождение? Смотрел на далекие, кипящие зеленью холмы, и лишь облизывался? — Он вдруг задрожал, шерсть соскользнула, явив торчащие костлявые плечи. Оказывается, старик был голым под накидкой. — Может и так. Может и так. Спаси Мать, я мог быть таким.

Безумие железа — болезнь, способная ужаснуть любого свидетеля. Галар Барес отвел глаза, примерзнув к ледяной скамье среди полного снежинок воздуха, среди этой насмешки на сад. Почти сразу же встал, подойдя ближе к лорду, и вернул пальто на плечи. Он видел слезы, бегущие по рытвинам на щеках, замерзающие и мерцающие в глубоких морщинах.

— Промышленность, милорд. Требования прогресса. Вот силы, приливу которых мы не может противостоять. Кого винить, кого из мужей и жен? Преступление, если такая штука вообще существует, заложено в нашей природе. Природу ни отвергнуть, не побороть.

Хенаральд поднял водянистые глаза. — Ты веришь в это, Галар Барес? — спросил он резким шепотом.

— Да, милорд. Если не семья Хаст у наковален, то другая или третья. Одни Джагуты проявили нужную смелость, чтобы отвергнуть свою природу, повернуться спиной к прогрессу, но даже у них, милорд, последнее собрание разразилось разрушением и гибелью.

— Джагуты? Да, Джагуты. Они расплели железо, выпустили крики. Так сказала она, когда сидела рядом у фонтана, касаясь моего лба.

— Кто, милорд?

Он нахмурился. — Азатеная с именем от Тисте Андиев. Как ее звали? Да, вспоминаю. Т'рисс, рожденная Витром. Сидела со мной, когда я рыдал, сделав подарок лорду Аномандеру. Той ночью, когда я слышал, как рвется моя душа.

— Она приходила сюда?

Лицо старика стало безжизненным, он погрузился в себя столь глубоко, что походил на труп. Слова падали плоско, голос был лишен оттенков. — Владения скованы. Сколочены и свиты. Дрожат от давления, но желают разорваться. Связанные и сложенные, связанные и сложенные, закаленные в огнях хаоса. В хастовом железе, благослови Мать, я пленил тысячу королевств. Тысячу и более. Друг мой… — Он помолчал, глаза чуть заметно расширились, устремившись к куче шлака. — Она показала мне своей травяной лошадью, плетеной одеждой, рогожным мечом. Магия сопротивляется пленению — но ведь я трудился, не ведая, счастливо не понимая своих преступлений. Кузни умирают, как и должно, и миру приходит конец, как и нужно. — Он поднял трепещущую руку, потер лоб. — Здесь она озаботилась и дала мне прощение. И теперь я живу здесь. В этом быстром и надежном убежище. — Внезапно улыбнувшись, Хенаральд схватил еще один кусок шлака. Уставился на него с полным вниманием. — Считаем это отходами. Почему? В них весь вопль камня, свободного от железа, дополна использованного. Отходы? Не более чем труп — лишь холодная душа назовет его отходами.

— Милорд, умоляю — расскажите о хастовом железе и тех королевствах, о которых упоминали.

Хенаральд моргнул: — Королевства? — Лицо его исказилось. — Дурак! Я твержу о красоте, ставшей отходами. Красоте, пережившей свою полезность. О свободе в каждой крошке шлака, в каждой кости на поле. Видишь, как он скорчился? Не это ли совершенная улыбка? Наслаждение бегством? Он отныне недоступен нам, понял? Он как пепел, взлетевший над дымоходом, как вредная сера в угле. Как лысые холмы и выработанные шахты. Наша промышленность обещает бессмертие но, гляди! Она создает лишь вечные пустоши! — Он склонился, погружая ладони в груду отходов. — Слушай! Похороните меня в кургане из этих драгоценностей, Галар Барес. Могильник, построенный из моего наследия, кусок за куском. Подберите подходящий жесту ритуал, пусть каждый найдет себе обломок. Складывайте курган, проходя подобающе торжественным строем. Хотелось бы, чтобы мои кости влились в бесцельный хор свободы. Провозгласите меня ненужным и тем благословите останки на вечно длящийся мир.

Потрясенный Галар отпрянул. Склонился перед Хенаральдом — движение, оставшееся не замеченным, ибо лорд пытался охватить всю кучу руками, колени вдавились в мерзлый грунт — и покинул сад.

«Когда такой муж теряет путь, все чувствуют утрату. Мы бежим, но уносим с собой некую заразу, мы выведены из равновесия, рассудки наши шатаются как пьяницы».

Опомнился он в широком коридоре, пышном проходе с нишами по сторонам, в которых стояли обыденные предметы, оправленные в металл. Они знаменовали прогресс от меди к бронзе и железу, от литья к ковке, волочению и гибке — эволюция металлургии, словно зовущая принять идею улучшений, постепенных, шаг за шагом. Он понял: тут намеревались показать триумф, обуздание и покорение диких энергий. При этом, сообразил он также, ни один объект галереи не хранил неприятных побочных эффектов: а это не только хвосты и шлак, но и горечь дыма горнов, вонь сожженных волос и кожи, истлевшее дерево и смола, потоки оскверненных рек, множество жизней, переделанных к добру или худу маниакальным рвением индустрии.

Впав в уныние, он медленно шагал по коридору, пока не заметил последнюю нишу, пустую. Вакантное место возвещало рождение железа Хастов. Рассказ о причине пустоты всегда казался ему нелепым и извращенным. Ни один предмет из этого металла, говорили ему, не терпит отказа от работы, ценной функции, сведения до диковины, предназначенной лишь для развлечения. Все отлично знают рассказ о хастовом мече, который вынули из ножен и поместили в нишу. Его вой оглашал все имение, был он бесконечным и раздирающим уши.

До сих пор Галар Барес считал историю выдумкой. Теперь же он стоял у пустой ниши, уставившись в мучительное отсутствие.

К полудню, когда мокрый снег замел землю, последние офицеры Легиона Хастов собрались у фургонов. Заключенных охватила тревога, но и могучее предвкушение. Если свобода имеет цену, если обмен станет суровым даром оружия и доспехов Хастов, наступил миг причащения. Идея свободы всегда связана с идеей силы. Привыкшие к клеткам мужчины и женщины стояли, как голодающие перед полным столом.

Лишь двое из офицеров встали в стороне, явно не желая соединяться с остальными. Женщина Ренс, утопившая ребенка, осталась рядом с Варезом. Сжатые руки были такими красными, что Галар подумал — они обожжены; однако лицо от страха стало бледным как пепел. Что до Вареза… да, Галар понимал его болезненную гримасу, опущенные плечи и животную панику во взгляде.

Брезент сорвали с ближайшего фургона. Капитан Кастеган испытал злобное удовольствие, заметив старый меч Вареза в связке оружия. Кожаные ножны были помечены, серия рун выжжена на обертке. То были отметки кузнеца, испытавшего волю оружия и нашедшего порок. В данном случае вида лежала не на изготовителе, а на владельце.

Едва заметно улыбавшийся Кастеган готов был превратить передачу клинка Варезу в церемонию. Разгневанный Галар Барес шагнул к ним, составляя гневную отповедь старому глупцу. Но, к удивлению Кастегана, Варез вышел и, прежде чем капитан успел воспользоваться моментом, вырвал меч из руки ветерана. Снял кожу обертки и показал нагой меч.

Галар Барес заметил, что меч повернулся в хватке Вареза, будто желая ранить хозяина, но Варез успокоил его — кисти рук напряглись от усилия. Губы искривились в ухмылке, полной горечи и презрения. Он встретил взгляд Кастегана. — Спасибо, капитан.

— Он хочет твоей крови.

— Хватит, Кастеган, — предостерег подошедший Галар.

Все это видели окружающие. Раздались вздохи, когда меч проявил волю, и напряжение покинуло заключенных.

И все же Галар Барес не был уверен, что внезапный поворот клинка не стал спонтанным самоубийственным импульсом Вареза. Но, если подумать, это маловероятно. В конце концов, самоубийство требует не только упрямой глупости, но и мужества.

— Лучше спрячь его, лейтенант, — велел Кастеган. — Тебе не нужны случайности.

Меч начал стенать, что пробудило остальные клинки в фургоне. Траурная песнь нарастала.

Поспешно вернувшись к повозке, Кастеган дал знак Селтину Риггандасу. С бледным лицом квартирмейстер подозвал помощницу распределять вооружение.

Первым подошел получить меч кузнец Курл.

Подвели второй фургон, полный стандартных ножен из дерева, кожи и бронзы; приняв хастов меч, Курл пошел туда. По пути мужчина развернул клинок. Меч начал хохотать, смех быстро перешел в маниакальное хихиканье.

Потрясенный Курл бросил оружие наземь.

— Подобрать!

Галар Барес не был уверен, кто именно выкрикнул приказ, но Курл присел и взял оружие. Казалось, он с трудом удерживал его, спеша ко второму фургону. Принял ножны и поспешно вложил меч. Ужасный хохот стал глуше, но оболочка помогала мало.

«Что-то не так. Никогда не слышал…»

Варез встал подле Галара и произнес: — Их свели с ума, сир.

— Смехотворно, Варез. Они неразумны. В железе нет ничего живого.

— Вы настолько упрямы, сир?

Галар Барес не нашелся с ответом, пораженный недоверием в голосе Вареза.

— Остальные мигом потеряли жажду силы, — заметил Варез, следя за рудокопами. Все как один отшатнулись от повозок. — И это офицеры, раз вы настаиваете называть их таковыми. Что будет, если экипировать всех в лагере? Уверен, многие присоединятся к смеху, ведь они уже свихнутые. Но большинство, сир… они всего лишь сделали ошибки в жизни. И сполна заплатили за это.

— Варез, пусть следующим идет Ребл.

— Командир, сомневаюсь, что могу заставить Ребла делать то, чего он не хочет делать.

— Просто передайте приказ.

Кивнув, Варез подошел к высокому бородачу. Они начали тихо спорить.

Галар глянул на Ренс. — Вы после Ребла.

— Я пыталась сказать Варезу, — ответила та напряженным тоном. — Не люблю крови. Моя… моя первая ночь как женщины была… плохое воспоминание, сир. Не хочу быть здесь. Не смогу стать солдатом, сир.

— Или тут, или в отряде лекарей.

— Но это было бы…

— Еще как, — рявкнул Галар.

Наконец Ребл зашевелился, но пошел не к фургону с оружием, а к ножнам. Выбрал одни, повернулся к первому фургону. Выругался и подошел ближе. Почти вырвал завернутый клинок из руки помощницы. Сорвал обертку и поднес взвизгнувший клинок к самому лицу, и крикнул: — Прибереги это для гребаного врага!

Вопли меча усилились, бормотание фургона нарастало, становилось все пронзительнее — и сорвалось в радостный смех.

Все заключенные отошли подальше. Галар видел, как за спинами офицеров собирается толпа из главного лагеря. В воздухе повисло напряжение, грозящее перерасти в панику.

Ребл вложил меч в ножны, руки его тряслись.

Галар ощущал, что ситуация разваливается. Даже оружие на поясах нескольких солдат вопило из ножен. Голос собственного меча давил на уши, неистовый и ломающийся.

Варез вернулся. — Командир, мы делаем ошибку.

Галар повернулся к Ренс. — Идите в строй.

— Слушаюсь, сир.

Мужчины следили, как она неуверенно бредет к фургону с ножнами.

Рекруты за тонкой линией солдат сгущались в странно тихую толпу.

Варез попытался снова: — Сир…

— Не знаю ни одного подходящего решения, — тихо сказал Галар.

— Я всегда верил, что они живые. Но… как-то они казались… не знаю. Контролируемыми. Скованными. Теперь, сир, они поистине сумасшедшие. Что такое оружие, такие доспехи дадут нам?

Галар Барес колебался. — В день после Отравления, Варез, оружие выло — я был свидетелем. Те вопли до сих пор мучают меня. Те, что там были… думаю, все мы слегка свихнулись, а иные… ну, уже не слегка.

— Говорят, — пробормотал Варез, склоняясь к нему, — что мир ныне гниет от магии. Возможно, магия каким-то образом заразила железо?

— Не знаю.

Похоже, Ребл обрел самообладание, хотя лицо стало сердитым. Он уговаривал остальных офицеров идти к фургонам.

— Ребл был хорошим выбором, сир. Для такого вам нужен мужчина без воображения.

— А вы, Варез?

Тот потряс головой, опуская глаза к обнаженному клинку в руке. — Слишком много, сир. Слишком.

— Похоже, старому оружию почти нечего вам сказать.

— Пока что так, сир.

Сколько Ребл ни сыпал угрозами и уговорами, офицеры сопротивлялись. Квартирмейстер подозвал другого помощника и велел вкладывать клинки в ножны. Затем их понесли, один за другим, к тесной кучке офицеров. Галар следил, как Ренс принимает оружие, неловко хватает. Руки ее были такими красными, что ему подумалось: она мыла их в крови.

Ребл выругался, подойдя к ним. — Командир, не сработает.

— Должно сработать, — возразил Галар.

— Мы даже не трогали доспехи — это дерьмо в ножны не сунешь, верно? Мало кто из старых Хастов их носил. Разве их не привезли после Отравления?

— Идите назад к остальным. Покажите твердость.

— Твердость? — Внезапно расцветшая улыбка была ослепительно-опасной. — О, хребет у меня крепкий, сир. Может, даже слишком. Но его нельзя сгибать. Сломаете — станет бесполезен. Однако до тех пор он может принять немалый вес, сир, и знает, как его распределить.

— К чему это, Ребл?

— К тому, сир. Хотите, чтобы я вернулся. Но я не торговец. Если хотите, чтобы я что-то продавал… я умею убеждать, сир, но только кулаками.

— Просто привлеките на свою сторону Курла и Ренс. Раздайте всем новичкам оружие. Постройте их, Ребл.

Всё улыбаясь, Ребл отдал честь и вернулся в кучку офицеров.

— Могли бы заговорить, Варез. У вас есть доступ к Реблу.

Варез хмыкнул: — Едва ли. Я всего лишь забочусь отдавать такие приказы, которые он выполнит в любом случае. Он решил спасти мою жизнь в рудниках, но не знаю, по каким причинам. До сих пор из-за него плохо сплю по ночам. — Он покачал головой. — Вот как оно среди нас. Преступления держим, словно щиты. Иные прочны и сильны, а другие хрупки и ненадежны. А третьи — всего лишь иллюзии, шепотки. — Варез указал на офицеров: — Вот, например, Листар. Тайна защищает его, но трудно сказать, надолго ли ее хватит. Нет, сир, наши щиты не просто для обороны. Они помогают нам кое-что спрятать.

Ребл ухитрился выстроить офицеров неровной линией. Мечи были на поясах, но даже скрытые ножнами клинки, как и их собратья в повозках, кричали — какофония резкая, будто стая чаек кружит над полем брани. Масса рядовых рудокопов приближалась. Галар заметил, что некоторых стражников уже оттеснили. «Они не побросали оружия, но их не хватит».

— Хотят получить клинки, — сказал Варез. — Им интересно, что случится.

В этот момент двое всадников проехали сквозь щель за шеренгой охраны. Узнав их, Галар Барес ощутил трепет потрясения.

Мужчины вели беседу столь громко, что прорезали гомон оружия.

— Слышишь, старый друг, здесь что-то не так?

— Вороны разболтались. Ну, однажды я носил клинок, только и умевший что жаловаться. Рад был сечь, но жалко терялся в мирное время.

— Какова же судьба того оружия, Празек?

— Соблазнен ржавчиной, на манер отставных солдат, морщинистых проституток и старых бардов, у коих хрипнет голос. Всему приходит конец, Датенар.

— Но мечи, глупо ржущие в разгар жестокой битвы, Празек… разве так подобает?

— Угроза врагу, — ответствовал Празек, останавливая коня. Он оперся на луку седла и обозрел заключенных. — Я задумал взять такой же клинок и даже надеть доспехи, сулящие ужасное предназначение. Кто-то должен выразить безумие гражданской войны и, если она имеет право на голос, здешнее оружие отлично справляется.

Датенар натянул удила и спрыгнул с коня. Поправил плотные перчатки. — Злобное веселье сложится в песнь, посвященную грустному положению наших дел? Весьма уместно, ты прав. Эй, там! Приготовьте мне самое лучшее оружие! — Он резво рванул к фургону. — То, что возопит вместо приветствия. Пусть каркает на манер… э…

— Ворон, — подсказал Празек.

— Ворон! Тусклых и черных над недавними битвами, разъяренных изобилием, гневных от излишеств. Пойманных меж горем и радостью, пустым брюхом и спасением. Такое оружие наверняка умеет выживать, умеет заполнять небеса полночными точками. Угрозы, сказал ты, Празек? Воображаю дрожащие коленки врагов, трепещущий строй — ах, правота их дела (все они мнят себя правыми) съежилась, как мошонка в ледяной воде. А мы стоим перед ними, руки на вздыбленных рукоятях, клинки выползают из влажных ножен…

— Датенар! Ты вогнал в краску прекрасную половину здешних солдат! Как насчет круглолицых и сладкоглазых, пышных и округлых, изящных образчиков эстетического совершенства?

Датенар выбрал меч и ножны. Красуясь, вынул клинок. Тот завопил. — Что такое? Я так уродлив, что вызываю ужас?

— Точно не лицом, друг. Возможно, дыханием.

— Невероятно! Я говорю, набрав в рот розовые лепестки. Привычка оратора. Но, если я понял тебя, ты о женщинах.

— Моя слабость.

— Понимаю, их сила делает тебя слабым.

— Да, и еще лишающий мужества страх пред тайной.

— Тогда… вот женщина здесь, она держит такой меч, навершие блестит, железо полнится предвкушением. Неужели не окажется она бесстрашнее, нежели любой мужчина рядом? Не дрожит ли лезвие от оглушающего ужаса, видя готовность его испытать?

— Испытать и попробовать, затупить и утомить, сделать хромым, если такое возможно. Начинаю понимать твои намеки, Датенар.

— Намеки мои острее любого острия. Я уже готов к громовому доспеху, хотя бы ради столкновения мнений.

— Элегантность всегда тебе шла, Датенар. Славный покрой и верная рука швеца, тонкий подбор оттенков цвета и отличная полировка башмаков — ты всегда был завистью для всех.

— Грацию можно приобрести, Празек, хотя и требуется внимательное раздумье. Лишь практика сделала меня прирожденным мастером, столь же естественным, как уложенные и надушенные кудри надо лбом.

— А если шлем завоет, Датенар? Чем ответишь?

— Улыбкой, друг, как подобает, и полным доверием. Вы, квартирмейстер! Не пора ли открывать доспехи? Ваши офицеры нуждаются в достойном облачении, а клерки, не сомневаюсь, уже успели пометить именами каждый комплект, ровными рядами разложить в доказательство умелой организации, составить списки с разными оттенками воска печатей или еще чем. Смотрите на меня, сир! Разве не стою я тут, как голый?

Приблизившись к Галару, Варез непонимающе выругался. — Командир? Кто эти дураки?

Улыбнувшись, галар Барес покачал головой: — Нежданное благословение. И все же не верю я, что лорд Аномандер оказался столь… щедрым.

— Сир?

— Двое лучших офицеров из его домовых клинков, Варез. Лейтенанты Празек и Датенар.

Двое помощников Селтина вылезли, неся сверток. Положили у ног Датенара.

— Ну, не развернете ли его, добрые господа?

Рудокопы подошли еще ближе, но теперь что-то изменилось. От них уже не исходила угроза. Нет, их толкало любопытство и нечто вроде веселья, возникающего на представлении шутов и мимов.

Празек оставался в седле. Галар вдруг понял, что это неспроста — мужчина резко выпрямился. — Солдаты Легиона Хастов! Ваш мудрый командир позволил мне произнести речь в сей монументальный момент! О, я действительно сказал «монументальный»? Да, верно, этот момент так важен, что придется поставить ему монумент!

— А я прослушал, — крикнул Датенар, следивший, как разворачивают его доспехи. — Прошу всё повторить.

— Слишком ты фамильярен, Датенар, — рявкнул Празек. — Ни о чем не заботишься в моей компании.

— Точно так. Ну же, Празек, продли свой монументально важный момент, призови наш взвод. Тот, что нашли по дороге. Пусть командир видит, что мы сделали из унылых висельников.

— А мы ничего не сделали, пока что.

Датенар нахмурился. — Ничто не сравнится с настоящим моментом, ведь подумай — ничто не может быть истинней. Прошлое уже кончено, будущее вечно непостижимо. Зови их, Празек. Из таких не выйдет офицеров, ни материал не подходит, ни повадки. Однако, лепя материал как глину, мы можем сформировать новые повадки. А не получится, просто их убьем.

Празек развернул скакуна и махнул рукой: — Не стесняйтесь, милашки. Помните, лишь медлительность на дороге спасла вас от последствий негодного поведения более быстрых товарищей. Туповатые умом и телом, вы безмятежно стояли, а кровь, кишки, руки и головы других дезертиров летали вокруг, словно по своей воле. Идите же, покажите, какие милосердные у вас офицеры. Вам позволили вернуться, и пусть это станет уместным уроком. Эй вы, желающие узреть урок судьбы! Пойдите и поглядите на опустевшие равнины за лагерем!

Оборванные дезертиры вышли из толпы.

Селтин поймал взгляд Галара, офицер ответил быстрым кивком.

Датенар держал в руках тяжелую кольчугу. — Бездна подлая! Мы облачимся в сверхпрочное! Под такой тяжестью шеренга не сделает и шага назад! Так, ряд за рядом, мы одолеем врага… а, глядите, наручи! Интересно, что их так возбудило? Ну ладно, поглядим, что они запоют, когда я чисто случайно сяду на них. И наголенники, вполне прочные против любого, кто покусится на мои ножки, будь то пес или надоедливый слуга. А это что такое? Чешуя для украшения плеч, защита головы и шеи и сам шлем! О гулкогласный, я заполню тебя смелыми мыслями — и сам мысли, если я не успею! Ну же, кто меня облачит? — Он обернулся кругом, прищурился на разросшийся взвод дезертиров. Ткнул пальцем, выделив женщину: — Ты вполне мила. Поиграем?

Толпа вдруг разразилась смехом. И этот неровный звук приглушил маниакальное веселье оружия. Тишина многих заставила изумленно распахнуть рты.

Датенар нахмурился. — Как я и подозревал, Празек! Хастово железо любит представления, но лишено чувства юмора. Не знает естественного восторга от касания нежных рук, случайной встречи двух взоров, потирания бедер — ах, мой меч его знает, верно… Но иные штучки лучше утаить от публики, по крайней мере, пока.

Празек привстал в стременах, оглядывая сборище. — Пяльтесь же, если хотите, на суровую и торжественную сцену разоблачения, за коим последует, понятное дело, облачение. Внимание ваше весьма уместно, а зрелище просветит тех, что еще остались девственными.

Отвернув коня от нового напора смеха и скабрезных шуточек, Празек пустил его ленивой рысцой. Натянул удила перед Галаром Баресом. Спешился и отдал честь: — Командир, мы в вашем распоряжении по приказу лорда Сильхаса Руина.

— Сильхаса? Не вашего владыки?

— Так точно, сир, ведь лорд Аномандер еще не вернулся в Харкенас. Капитан Келларас шлет вам приветствия.

— Нашли дезертиров на тракте, лейтенант?

Празек нахмурился: — Всего лишь заплутавший дозор, я уверен. Как видите, они вернулись к службе, не считая нескольких смутьянов.

— Позаботьтесь о них, лейтенант.

— Мы поистине усыновим их, сир. Между нами говоря, ни один не сгодится в офицеры. Но славу можно стяжать в любой дыре. Мы вернем должную меру оптимизма, хотя всех нас ждет одна судьба. — Празек подошел ближе. — Сир, в Харкенасе все смешалось. Лорд Урусандер не станет дожидаться весны, или так все считают. Он добавит огня в зимнюю кровь, но немногие сочтут приятным это тепло.

Галар Барес кивнул и повернулся к Варезу. — Передайте квартирмейстеру, что ждать больше не нужно. Раздайте оружие и доспехи рядовым.

В глазах Вареза ему почудилось сомнение, но потом тот кивнул и удалился.

Облаченный в необычайно мощные доспехи Хастов, подошел Датенар. — Поставьте меня, сир, в звенящий строй. Шестеро, взявшись за руки, станут стеной, двадцать образуют бастион. Мы будем ожидать врага на поле, будто ходячие крепости. Сам чувствую себя зáмком, мириады кирпичей повисли на плечах и загривке, а из-под шлема исходит ухмылка столь презрительная, что враг впадет в ярость.

— Тяжкий набор, — согласился Галар. — Лорд Хенаральд задумывал новый вид солдата, стойкого и упорного. Легион Хастов всегда славно держал строй, иногда одним тем смиряя врага. Но теперь, с такими доспехами, мы добавим хребтам железную прочность.

— Отлично сказано, сир. Вижу, Празек уведомил вас о нашем повышении.

Галар улыбнулся. — Уже гадаю, какое непокорство привело вас сюда.

— Оставленный без стражи мост — первое преступление. Но еще хуже, мы слишком долго прохлаждались в Цитадели, ныряли в чаши с вином, пока не исполнились беззаботного апломба. Глупцы, мы утомили Белого Ворона своей дерзостью. Считаем наказание заслуженным и готовы стараться, дабы избежать новой немилости.

— Этим, — встрял Празек, — он свидетельствует, что мы будем служить со всем природным усердием и более того.

— Прорвемся за грань природы, да, — закивал Датенар. — К загадочным конструкциям темной логики, даровавшей нам чудесные символы: каркающие клинки и полные презрения доспехи. Как они нам подходят, сир! Однажды от Легиона Хастов потребуют невозможного. Предвижу, что легион разобьет всем сердца, сир.

Галар Барес невольно опустил глаза, прячась от сияющего, дерзкого взора Датенара. Отвернулся к толпе, получавшей вооружение. — Лейтенанты, оставляю вас на командовании. Мне нужно в Хастову Кузницу. Если это еще возможно, я пробужу Торас Редоне, ибо она нам необходима. Мне даже интересно, слышала ли она о падении Хранителей. Если нет, я принесу эту новость сам.

— Вы наслаждаетесь тяжкими задачами, сир.

Датенар бросил замечание шутливым тоном, но оно резануло Галара Бареса, так что он застыл на месте, лишившись дара речи. В голове загудело. Усилием воли преодолев этот паралич, он отвернулся от лейтенантов, чуть помедлил — и снова поглядел на них. — Добро пожаловать в Легион Хастов. Обращайтесь к Варезу, чтобы узнать любые подробности о заключенных. А, да, среди нас затесался убийца. Похоже, он мстит за старые обиды. Варез передаст детали.

— Интриги и загадки, сир, сохраняют нам молодость.

Галар Барес всмотрелся в невинное лицо Датенара, перевел взгляд на Празека — тот стоял так, словно готов был пуститься в пляс. — Еще раз: мы рады вам.

Пустая ниша в коридоре; кажется, из нее до сих пор плывет эхо некоего иного места, но звучит в нем усталость и потерянность. Воспоминания о протекшем дне постепенно выцветали в разуме; Галар отвернулся от ниши и продолжил путь. Утром, до очередной встречи с владыкой Хастов, он прошелся по рабочему двору и был потрясен гаснущей энергией остановленных горнов, высоких дымоходов без единой струйки дыма, привкусом переутомления в холодном зимнем воздухе.

За дюжиной кирпичных печей с поддувалами стоял ряд телег, перегруженных ненужным углем. Он увидел истину, ту, о которой потом сказал Хенаральд: кузницы умирают. Каменный уголь исчерпан, новые партии полны опасных примесей. Сам век оружия подходит к финалу, и это может удивить только глупцов. «Война, распад мастерства, любому выкованному лезвию находится лишь одно назначение. Как же так: достигнув совершенства формы и столь же умелого применения, мы навлекаем на себя только хаос и разрушение? Я один вижу всю иронию? Промышленность, ты исподволь, сладко манипулировала нашим мышлением, и мы дали себя убедить, что ты и необходима, и права. Но смотри, что ты построила. Нет, отойди от монументов, от величественных зданий. Сюда, к месту свалки отходов и шлака.

Хенаральд был прав. Свобода в этом мире достается лишь отброшенному, тому, что мы торопливо сметаем в сторону. Гляди, птицы скачут по кучам, видя в каждой блестке предательски раскрывшееся крыло насекомого. Но кормиться здесь означает умирать, соблазн охоты приносит лишь горький голод».

Он вышел на задворки и, приближаясь к задней стене гостиницы, куда удалилась с глаз долой Торас Редоне — то ли по своей воле, то ли нет — пытался услышать далекий рев кузнечных горнов. Не слыша ничего.

«Промышленность, твое мастерство — иллюзия. Посул стабильности — ложь. Ты всего лишь пасть, кою мы создали и теперь питаем. Вот, наконец, и мы и мир утомились. Но, не сумев утолить твои огни, твой вечный глад, мы обернулись… не против тебя, но друг против друга.

Одни Джагуты осмелились встать с тобой лицом к лицу и назвать тебя демоном, затесавшимся в самую сердцевину. А мы? Да, мы будем умирать у твоих ног, словно ты — алтарь, до последнего вздоха верить в святость твою, хотя душа твоя проржавела, а наши души источили последние капли крови».

Как бывает слишком часто, сообразил Галар Барес, семена гибели цивилизации смешаны с семенами роста. Но Джагуты показывают: прогресс не обязателен, судьбу можно отвергнуть, сломать, вышвырнуть прочь.

Он встал у двери, поглядел на черную бронзу, заклепки и потемневшее дерево. Увы, за дверью — его любовь. В каком бы состоянии она ни была, он знал, что упадет на колени — если не физически, то мысленно. «Мы правы, проклиная любовь. Она делает нас такими жалкими, такими падкими на сдачу в плен. Ей стоит лишь поглядеть в глаза, чтобы понять: я принадлежу ей и сделаю все, что ей угодно. Куда делась моя смелость?»

Он медлил.

«Торас Редоне, я принес грустную весть. Хранители истреблены в битве. Но Калат Хастейн выжил, он не виновен в участи своего племени. Но можно ли так говорить? Не он ли отдал приказы Илгасту Ренду? Не он ли безответственно ускакал к Витру в столь опасное время? Поистине грустные новости, и тебе выбирать, что хуже — конец Хранителей или то, что твой супруг еще жив».

Он вообразил, как несгибаемо стоит перед опечаленной женщиной. Говорит от всего сердца, отбросив приличия, обнажая дикий голод и страсть, что терзают ее и его. «Но нет, вряд ли я могу на нее положиться. Верно? Она была пьяна в ночь, когда я стал ее щеночком. Меж нами угли, разжигаемые небрежными словами и слишком надолго встречающимися взорами. Игры, игры… ее воспоминания о той ночи могут быть смутными, лишенными подробностей.

Аппетиты всегда делали ее слепой, готовой ухватиться за то, что ближе всего.

Я могу войти и понять: она не узнает ни меня, ни себя. Горе и ужас, самообвинения. И кувшины вина. От Торас могло ничего не остаться. Ей не дали шанса умереть с солдатами, и второй шанс, на рассвете, был отнят моей рукой…

Ох, думаю, это она должна помнить. Вспышка ярости запечатлела в памяти мою руку».

Смелость отступила перед любовью. Смельчак позволил бы ей испить яд.

«Грустные новости, любимая. Он жив. Ты жива. Как и я.

Легион Хастов? Ну, железо тоже живет. Ты узнаешь его голос, смех, карканье ворон на трупах. Слушай же холодное приветствие войны».

Он поднял руку, схватился за тяжелое кольцо на двери. Пора узнать, что осталось от любимой.

— Во время войны привилегии и чины добываются кровью, — заметил Празек. — Или так мы изображаем. — Он потянулся добавить еще один кусок кизяка. Костерок, разложенный в стороне от обитателей лагеря. Фарор Хенд заметила его, обходя периметр, убеждаясь, что дозоры на местах. И что каждые двое из троих солдат следят за происходящим внутри лагеря. Впрочем, после раздачи оружия и доспехов случаев дезертирства не случилось. Да точно, с той поры как лейтенанты — ныне капитаны — Празек и Датенар вступили во временное командование Легионом.

Любопытство заставило Фарор пройти к трепещущим языкам пламени в пятидесяти шагах от дозоров — и найти офицеров лорда Аномандера в кольце камней, снятых с ближайшего кургана. Заметив, как она мнется неподалеку, уже собираясь уходить, Датенар пригласил ее присоединиться. И вот она сидит напротив двоих мужчин, чувствуя себя ненужной.

Галлан как-то назвал их солдатами-поэтами. Пробыв половину недели в их компании, в ситуациях официальных и не очень, она стала понимать этот «титул». Но их разум оказался слишком для нее острым, она сочла свой рассудок слишком неуклюжим — споткнется, если нужно будет бежать вослед. Впрочем, душевная рана оказывалась неглубокой, ибо общение с ними было весьма интересным.

Но эта ночь оказалась предназначена для здравых рассуждений, по крайней мере пока; разговоры были сухими и подчас горькими. Да, и тяжелыми от утомления, хотя мужской апломб не давал им умолкнуть. В неверном свете костра лица предстали ей осунувшимися, измученными, она видела то, что они обыкновенно скрывают от окружающих. Особенное это зрелище заставило ее ощутить собственную незначительность.

— Отдельные костры, — сказал Датенар, кивнув в ответ Празеку. — Мы раскладываем их, как любой солдат или поселянин, но поглядите в небо: там полно светочей куда ярче. Небеса не замечают нас. Чины, друзья мои, суть сплошное надувательство.

— Дерьмо в руке делает меня неуклюжим, Датенар. Неловкий и неумелый, я мечтаю о проворном слуге, который заставил бы пламя плясать как следует. Возможно, сейчас слишком холодно, или кирпичи кизяка слишком плохо просушены, но я не чувствую тепла. Холодная змея обвила мои кости сей ночью, и даже миловидное лицо Фарор Хенд не победит досадной скудости костра.

Датенар хмыкнул. — Меж нами и ней огонь, друг, но мы не дерзаем протянуть руки сквозь жар, хотя могли бы — весьма интимно и вежливо — пожелать окунуться в ее тепло, что куда нежнее и не обжигает.

— Господа, — чуть помедлив, сказала Фарор Хенд, — похоже, мое присутствие нарушило…

— Вовсе нет! Празек!

— Ни за что! Фарор Хенд, в скромном свете костра ваше милое лицо кажется нам ночным благословением. Если мы запинаемся, то по вине красоты, ибо не умеем таить желания. Вижу вас в окружении тьмы, вижу лик луны, видящей незримое нами солнце. Как и сказал Датенар, вы недоступны нам, и взоры наши печальны.

— Простите, — пробормотал Датенар.

— Если я стала лишь зрелищем, господа, позвольте помолчать, позволив вам утвердиться в обожании.

— Ах, Празек! Видишь, как она жалит нас? Искренность ведет к унижению.

Фарор вздохнула. — Командование легионом, разумеется, тяжкое бремя. Но вы не одни, сиры. Новая помощь может появиться, когда Галар Барес вернет Торас Редоне.

— Интересно, она на нем прискачет?

Фарор моргнула, сбитая с толку вопросом Празека. — Говорят, ее дух сломлен. Не удивительно. Хунн Раал умен в своем бесчестии. Но он предлагал ей отравленное вино. Как думаете, это был жест милосердия?

Празек всмотрелся в нее и пожал плечами: — Боюсь, главное тут — высокий чин. Бывают времена, когда армия несет командира на хребте, но такие моменты редки. Честь обязывает командира быть носителем тягот армии, грубо говоря, быть ее волей, сердцем и решимостью.

Датенар добавил: — Но… легион из заключенных. Что ж, думаю, мы тоже найдем свой хребет. Никакой доспех не поддержит плоть, ослабленную упадком духа. Ни одно оружие не подарит носителю ярости и целеустремленности. Мы устроили ловкий трюк, но этого мало.

Фарор Хенд покачала головой: — Вы отлично справились. Знайте это. Вы во многом лучше Галара Бареса. Плетете соблазн речами и манерами. Толкаете нас к откровенности, обычно недоступной.

Празек хмыкнул. — Четырнадцать мертвецов, мужчин, убийц женщин и детей. Похоже, кое-кто еще тут очень откровенен.

— Боюсь, Варез не особо старается отыскать нашего палача. Впрочем, говорят, он тревожится за Листара. Как ни странно, тот еще жив, хотя отказался от охраны.

— Думаю, в этом ключ, — заявил Датенар.

— Многие считают обвинения надуманными, — объяснила она. — Насчет Листара. Сержант Ренс смотрит на него и качает головой, говорит, что он не убийца. Я склонна ей верить.

— Значит, женщины не видят в нем дурного.

— Да, не видят крови на руках.

— Тогда убийца согласен с вами. Это женщина, умелая с ножом.

— Большинство согласны с вами, сир.

— Варез едва таскает ноги.

— Возможно, он ждет, когда ситуация разрешится сама собой, — предположила Фарор. — В известное время убийца удовлетворится свершенным правосудием.

— Похоже, вы не уверены.

— Не знаю точно, Датенар. Правосудие, видится мне, находит силу в свершениях, и рвение его не иссякает.

— Она говорит об импульсе, — буркнул Празек, тыкая хлипкой палкой в костер. — Незримые потоки. Воля без разума. Армия может обрести ее вполне легко, как и толпа. Надо надеяться на воскрешение Торас Редоне. Надо надеяться, что Легион Хастов найдет твердое руководство перед ожидающей его участью, какой бы она ни была.

— И большая часть ответственности, — вздохнула Фарор, — ляжет на нас, офицеров. До вашего приезда, ну… Галару Баресу не особенно приходилось выбирать. Варез, Ренс, Ребл, Курл — вы уже встретили их и остальных. Даже Кастеган…

— Кастеган, — прервал ее Празек, выговорив имя с рычанием. — Знаем мы эту породу. Оставьте его нам, Фарор Хенд.

— Судьба его неведома, но я уже сочувствую ему. И надеюсь, что на меня вы не обрушите свой гнев.

— Этому типу требуется испытать посрамление, — сказал Датенар, небрежно махнув палкой. — Он одинок, он тоскует, но и полон злобы к выжившим, среди коих стал первым и главнейшим. Мы его переделаем.

— Или вышибем разумение, — дополнил Празек.

— Ренс, — продолжил Датенар, поглядев на Фарор. — Это та тихоня с израненными руками, да?

— Она греет большой котел с утра, — сказала Фарор. — К ночи он начинает кипеть. И тогда она за шатром раздевается до пояса и погружает руки в обжигающую воду. Оттирает их пемзой и щелоком. — Оба мужчины молчали. Она продолжила: — Она не помнит, как утопила новорожденное дитя. Но руки напоминают. Полагаю, и боль тоже. Ответом на отсутствие воспоминаний стал ритуал боли. Господа, умоляю вас не мешать ей. Возможно, она не сумеет командовать ротой, но поразительно уже то, что она держит себя в рамках.

— Подробности неясны, — тихо проговорил Датенар, — но я ощутил в ней что-то несокрушимое. Фарор Хенд, нужно нагрузить ее еще больше…

— Господа…

— Легион несет безумие и в него одет, — сказал Празек. — Ему нужен становой хребет. История Дома Хаст, его слава и его позор не помогут новому рождению. Оружие и доспехи смеются, но тембр голосов выдает беспомощность. Итак, нам нельзя равнодушно взирать на лихорадку магического железа!

— У нас есть заключенные, — продолжил Празек, твердо глядя на нее. — Вот наш жребий. Они вышли из ям, ходов в земле и скалах. Мы вывели их. Внешний авторитет их не проймет, ведь они давно отвергли любой авторитет. Есть большая разница — встать на колени или быть опущенными на колени. Галар Барес был прав, говоря за них. Теперь и мы должны оценить это имущество, понять, что можно использовать.

— Но душевные терзания Ренс…

— Мы будем жестокими, да.

— Она обдирает себе руки не из маниакального желания убрать невидимые пятна, Датенар. Если вы с другом вообразили символ столь грубый…

— Нет, Фарор, мы отлично слышим вас.

Празек кивнул. — Ритуал призван пробудить боль, потому что боль держит ее здесь, в сознании. Держит в живых.

— Но все это не имеет смысла для Легиона, господа.

В ответ Празек вынул новый меч. Отражение пламени лизнуло его длину тускло-красным языком. Глухое бормотание родилось в мече, превращаясь тихое, но страшное хихиканье. — Вот что нас ждет, Фарор Хенд. Любое острие несет боль, верно? Заключенные — само их название говорит за себя. У них отняли всё. У каждого есть давнее происшествие, ставшее капищем боли, обид, измен, потерь и скрытых мечтаний о мести. Как флагелланты, они умеют лишь ходить по кругу, хлеща по спинам и оттого ощущая себя живыми. Они говорят, будто хотят забыть прошлое. Иные даже клянутся, что сумели. Другие готовы защищать капище, веря, будто это место наказания, правосудия, и тем избавляясь от личной ответственности. Но все это бесполезно и лживо. У каждого мужчины и женщины на спине висит груз, и они будут жить с ним.

Датенар добавил: — Потеря свободы дает особую боль. Вот войско, ритуально сдирающее с себя кожу. Каждое утро. Солдаты проводят дни в разговорах о свободе — многие хотели бы сбежать — но теперь они, наконец, начинают видеть… Не будет свободы, ни здесь, ни там — за огнями костров, за пикетами. Нет никакой свободы, Фарор Хенд.

— Мы должны сделать Легион Хастов, — сказал Празек, вкладывая клинок в ножны, — обещанием. Каждому заключенному, каждому солдату. Просыпаетесь с болью? Маршируете с болью? Едите с ней? Спите с ней? Вдыхаете боль и выдыхаете боль? О да, друзья мои. Вот вам Легион Хастов, ответ на всё.

— Легион Хастов разжигает костер под жгучим светом восходящего солнца, — произнес Датенар. — Ставит котел на уголья, созывает солдат в строй. Руки в кипящую воду, начнем боль нового дня.

— Мы сделаем легион их домом, — согласился Празек. — Привычным храмом, в котором будет место всем привычным, личным капищам боли. Железо хохочет, доказывая, что попало в плен, что помощи нет. Вымуштровав солдат, мы заставим железо рыдать.

Фарор Хенд уставилась на мужчин, на жестокие, освещенные пламенем лица. «Бездна подлая, я вижу монстров… и благословляю каждое их слово».

Стенки шатра — хлипкая преграда; за всю недолгую карьеру Вареза в Легионе Хастов он ни разу не ощутил себя в покое и безопасности. Вощеный брезент даже не скрывал ночью присутствие обитателя — масляные фонари или лампы отбрасывали тени на стены. Он готовился ко сну и, когда кто-то поскреб по дверному пологу, а затем и постучал ручкой ножа по шесту, всерьез подумал промолчать. Но его присутствие вполне очевидно, изображать обратное было бы глупо и по-ребячески.

Буркнув позволение войти, он сел на койку, ожидая очередного гонца с очередными дурными сообщениями. Кажется, эта молитва бесконечна, скопление народа порождает непрестанную череду новостей. Не удивительно, что почти все офицеры блуждают между переутомлением и некомпетентностью — одно питает другое. История полна рассказов о неудачных битвах, полна ужасающих примеров ошибок, каскадов роковых решений, приведших к бессмысленной резне сотен и тысяч невезучих солдат. Варез уже ничему не удивлялся.

Пороки снабжения тоже, будто термиты, могут подгрызать самое крепкое древо…

Сержант Ренс переступила порог.

— Чего еще? — спросил Варез.

Вздрогнув от этакого тона, она почти повернулась, чтобы уйти — и тут Варез понял, что ее привели вовсе не официальные дела. Безмолвно выругав себя, он поднял руку, останавливая ее. — Нет, постой. Входи, Ренс. Вот скамья — ее кто-то принес, зачем не знаю. Может, как раз для гостей? Вполне возможно.

— Ничего особенного, сир, — отозвалась она. — Увидела свет и движение и удивилась, что вы не спите так поздно.

— Ну, — протянул он, всматриваясь в нее, пока сержант садилась, — это дело тонкого расчета, Ренс. Меня захватила мысль. Скажи, что ты знаешь о повадках термитов? Помнится, я видел курганы — нет, целые башни — в южных сухих землях. Их слепили из глины. Но здесь, в Куральд Галайне мы знаем их как губителей древесины. Видится мне толстый ствол, полностью проеденный этими насекомыми — воспоминание детства? Вероятно.

Она поглядела со странным выражением лица. — Помню упавший дом в деревне. Оказалось, балки были съедены изнутри. Стали прахом. Или мне это рассказывали, сир. Впрочем, кажется, я сама видела развалины. Дом сложился под весом крыши.

— Логистика, — произнес Варез. — Ряды гонцов, деловитых гонцов с важными словами. Даже когда армия спит, проблемы множатся как чума или зараза в ране.

— Прошло три ночи без убийств.

— Мы при оружии, Ренс. Воображаю, тот тип боится мстить солдатам, спящим в доспехах. К тому же меч заголосит, обнаружив чужака.

— Неужели?

Варез кивнул. — Полагаю, нужно было объяснить всем. Хотя солдаты сами совершат это открытие. Насколько могу судить, доспехи поступят то же. Лагерь Хастов не нуждается в сторожевых псах или гусях. Солдата на посту не обойдешь со спины, если он или она держит клинок наголо. Впрочем, довольно и доспехов. — Он замолчал, склоняя голову набок. — Хотя едва ли это хорошая защита от измены или заговора. Хастово железо не сумело унюхать отраву в вине, уж это точно.

— Говорили, это было проклятие.

— Что?

— Заражение термитами, сир. Проклятие на семью, особенно отца. Он не следил за своим петушком.

— То есть?

— За петухом в курятнике. Тот вылезал и гонял цыплят.

— Ага. Но ты хотела обсудить что-то важное?

Она отвела глаза, пожала плечами. — Я должна доложиться капитанам Празеку и Датенару после седьмого звона.

— Вот как.

Она кивнула и нахмурилась: — Вы не знали? Ох. Уже гадаю, чего им нужно. — Ренс выпрямила спину и тут же сгорбилась — от тревоги или облегчения, Варез не понимал. — Меня лишат звания. Вот как. Ну, удивительно, что так долго протянула.

— Ренс, я ничего такого не предвижу. Наверняка они вначале поговорили бы со мной. Нет, у них какое-то иное намерение. И, буду честен, я рад, что ты рассказала. Пойду наутро с тобой.

— Сир, нет причины…

— Я тебя выбрал, помнишь? Так что отвечаю за тебя. — В ее глазах мелькнула неуверенность. Варез ненадолго задумался и продолжил: — Трус на поле битвы одержим ошеломляющей потребностью выжить, избавиться от любого риска. Но когда дело не заходит о подвигах на поле, трус может выказать другие добродетели. Например, верность. Иногда сила духа и честность могут решиться и выползти на свет из бледной тени. Даже объединиться в решающий миг. — Он сухо улыбнулся. — Меня слишком легко рисовать одной краской, Ренс.

— Знаю, — ответила она. — В одном цвете вы сможете скрыть другие качества души. Мало кто увидит. Мало кто заинтересуется. Даже самое прозвище — трус — можно использовать, чтобы спрятаться, если вы достаточно умны.

Он пошевелил плечами. — Увы, я не таков.

Женщина фыркнула: — А я думаю, что вы ловко врете, как подобает трусам.

— Прозвища это позволяют, Ренс. Трус. Убийца. — Он увидел. Как она побледнела, и покачал головой: — Ты не поняла. Я могу назваться тем и этим. В день освобождения я убил мужчину лопатой…

— Знаю.

Он моргнул. — Знаешь?

— Как все женщины, сир. Мужики были готовы на них напасть — на кошек вашей ямы, так внезапно разбуженных, беспомощных в утреннем свете. Вы раскроили уроду череп, завалили, и это расхолодило остальных. Вы успели послать Ребла к сараям. Дали кошкам время вооружиться. В тот день вы спасли жизни, сир. Остановили насилие.

Варез отвернулся. — Не совсем так, — произнес он. — Я почти не думал, вот и все. И не любил того, которого пришиб.

Она пожала плечами. — Настоящие трусы всегда и все продумывают, сир.

— Нет, если вдруг видят способ избавиться от мучителя, как я. Тогда я и не вспомнил о его дружках.

— Ну, наконец я вижу ваш страх, сир. Вы боитесь, что я подумаю: вы сделали смелую вещь, правильное дело. Считаете, что вы не такой.

— Не будь там Ребла и Листара, я сбежал бы, — признался Варез. — Не распускай эту историю среди кошек и вообще. Я не так рассказал бы.

— За вас потрудились Ребл и Листар, сир. Мы, кошки, выделяем вас. Вас троих. Вы не знаете — не знали до сих пор — что все кошки нашей ямы теперь за вас. Теперь знаете.

— Тогда вас ждет разочарование. Ренс. Скажи им. Скажите всем кошкам.

— Мы знаем, сир, что вы хитры.

— Что? Откуда и почему?

Она всмотрелась в него и послала улыбку необычную и дразнящую, прежде чем встать. — Просто думала, сир, что вы захотите узнать об утреннем вызове. Видите ли, я знаю, что они тоже умны. Слишком умны. Как вы, но на иной манер. Они не захотят терять время. Так или иначе, у вас есть время подумать и подобрать нового сержанта. Вот и всё, сир.

Он смотрел ей в спину. «И что это было? Они не уволят ее. Так не делается. У них что-то другое на уме? Поутру все узнаем.

И все же… почему я не свел разговор к шаловливому петушку?»

Вот что значит переутомление. Тусклый рассудок не улавливает нюансов, не чует запаха возможного соблазна, этого узкого пути между пустым флиртом и грубым приглашением. Но разве мало лет прошло с тех пор, как он играл в такие игры? А что с Ренс? «Мечты об интиме могли умереть в женщине, что взяла любовь в руки и утопила. Возьми меня Бездна! Что за гнусные мысли. Осмелился вообразить себя и ее вдвоем… осмелился перевернуть правильный порядок мироздания. Мы не заслужили лучшего.

Убийца и трус рука к руке. Убийца детей и убийца взрослых. Не для них нежные лобзания, тихий смех и сладкие наслаждения. Не для них всяческая любовь, мечты о счастье и о, как глубоко будет разочарование от поиска радости.

Нет, это привилегии невинных.

Ибо поистине невинными должны быть те, что ищут себе привилегий и называют себя достойными.

А для нас, виновных, само желание станет преступлением. Как смеем мы желать подобного для себя, мы, жалкие обноски прежних жизней.

Забудь Ренс. Забудь все удовольствия. Выжги любую нежную мысль, Варез. Не для тебя, не для нее. Не для всего нового Легиона.

Оружие и доспехи будут смеяться за нас, ибо они существуют без чувства вины и ничего не ведают о стыде».

Взгляд притянуло туда, где меч в ножнах свисал с колышка на центральном шесте. «Кроме тебя, разумеется. Ты слишком хорошо меня познал. Ты радовался воссоединению, наверное, предвкушая последнее мое падение. Ох, как ты повеселишься, организуя месть. Знаю, старый друг, она близка. И радуюсь, ведь я предал слишком многое в твоей душе».

Пора было затушить лампы, сделав стены непрозрачными, непроницаемыми. Как бы. В отличие от прочих трусов, он совершено не боялся темноты. Признавал ее как состояние, в котором можно затаиться невидимо и неслышно.

«Но Мать Тьма готова лишить нас и этого. Даровать очи, способные пронзать сумрак. Многие могут увидеть в этом благо, конец страха перед незримым, перед неведомым. Только ли страх заставляет нас молиться об ответах? Только ли теряем мы, не зная? Не понимая?»

Затушив лампы, он сидел на койке, желая стать слепым к внешнему и внутреннему. «Благослови меня темнотой, если нужно, и сделай благом незрячесть. Сделай так, Мать Тьма, и я буду служить тебе. Бывают времена — ты сама отлично знаешь — когда незнание не кажется врагом».

Галар Барес нашел Торас стоящей у закрытого окна, окутанной сумраком. Высокое и узкое окно выходило к кузницам. Медные ставни были старыми, изрытыми, края створок неровными и перекошенными, так что внутрь проникал некий отблеск тусклой синевы безлунной ночи. Он разглядел сквозь эти полосы жидкой краски, что она была голой.

Бездействие сделало ее мягкой. Ничего от суровой собранности, что дает жизнь солдата. Груди лежали на ожиревшем животе, слабые полосы синего света превратили ее в загадочный символ, зовущий запеть и напиться.

Далеко не сразу она глянула на него. Волосы коротко срезаны, но лицо почему-то показалось женственнее прежнего. — Галар Барес. Ты пришел, словно утреннее солнце. Торопишься узнать мои намерения, торопишься стряхнуть тьму с моих рук. Помню, как ты пал к моим коленям. Помню, как я ела грязь с земли. Она должна была казаться сладкой, да? Вино и земля, или, точнее… вино и прах. Яд должен был быть безвкусным. И я за всю жизнь не догадаюсь, что же так горчило, так жгло мой язык.

— Командующая, — сказал Галар, — вернись я раньше, сумей яснее понять в то утро, что произошло… я мог бы медлить чуть более.

Она повернулась лицом, ряды синих письмен поплыли, будто потревоженный сквозняком шелковый занавес. — Сомневаюсь.

— Вы вернетесь, командир? Мы в вас нуждаемся.

— Какой он увидит меня, как считаешь? — Она не спеша подняла отяжелевшие руки. — Не та женщина, с которой он вступил в брак, это верно. Дело в том, что ты смотришь — все вы смотрите на мои штучки и думаете, они мягкие как подушки. Но ты, любовничек, еще не ощутил их тяжести. Слишком плотные, чтобы быть подушками, уверяю. — Потянулась, будто готовясь сжать его ладони. — Иди, я покажу.

— Торас…

— А! Вот, значит, истина? Ты вообразил отвращение на лице мужа, и желание мигом пропало? Даже искусительный поцелуй оставит на губах горечь. Но наша порочность? Разве не наслаждались мы ею? Вижу, всему пришел конец. Теперь ты встанешь рядом, офицер, обязанный соблюсти приличия, и выкажешь воздержание каждым четко отданным салютом. — Руки снова поманили его. — Иди же, любовничек, избавимся от фантазий и покончим с этим. Потом снова попросишь меня возглавить легион и, может быть, я подумаю еще раз.

Она была трезва — по крайней мере, настолько, насколько от нее ожидалось. Горе, подумалось ему, приглушило привычку к эффектным позам. Или, может быть, ее попросту стало слишком много, лень добавилась к обычной расслабленности.

Всё это не должно его привлечь. Все это не пробудит прежний голод.

Заметив изменившееся лицо или даже новый ритм дыхания, Торас хитро улыбнулась: — Наконец, милый. Иди ко мне. Вот растворение, коего ты так долго жаждал. Другие сочли бы его… хм, гадким, но мы с тобой друг дружку понимаем.

Он сделал шаг и ощутил ладонями влажную кожу. — Торас, я пришел поговорить о лорде Хенаральде.

— Выбрось его из головы, Галар. Он тоже нашел растворение. — Она потерлась губами о губы, еще плотнее прижимаясь телом. — Еще не болтал о дыме и счастливых отходах? Услышишь.

— Уже.

— Он и мы, Галар, мы лишь поклоняемся разным аспектам одного мрачного бога. Распад будет привлекать нас, пока мы, вожделея, не устроим конец мира. Всего лишь разные градации. Этого… растворения.

Он хотел оттолкнуть ее. Но лишь крепче обнял руками.

Женщина засмеялась. — Ох, Галар, как я скучала.

Всегда, напомнил он себе, она всегда умела ловко врать. Нет сомнений, все сказанное было правдиво. Но Торас Редоне живет в личном мирке, там есть место лишь для нее самой. Посетителей она примет, только если они хорошо понимают: следует лишь покорно ожидать даров.

Так что он проглотил ложь, а тело затрепетало от давно подавляемых желаний. Да, она была правдива и в описании новых свойств плоти: то, что казалось ему мягкими подушками, теперь мешало дотянуться до мест, сулящих наслаждение. Забавно, но даже эта помеха возбудила его.

Позднее Галар Барес стал гадать, кто же он: тот мужчина, которым считает себя и кажется всем вокруг, или тот, в кого превращает его она. Такое знание сквозит в глазах, такое понимание в тихом смехе, что он кажется себе превращающимся в… «в слабо видимые письмена на ее коже, текущие по всем выпуклостям и ложбинкам.

Ночь пишет меня на ней и этот язык способна понять лишь она. Я шатаюсь, все замыслы пропали, все цели исчезли. Где же ты, мой разум, поможешь ли против злосчастной любви?»

Он может вернуть ее в легион. Офицеры и солдаты увидят в нем мужа необычайной силы, необоримой воли. Но случайный взгляд этой женщины напомнит о скрытом, никому не ведомом языке, сладостных письменах на пергаменте растянутой кожи.

«Так кто же из двух мужчин — я?»

На такой вопрос он не знал ответа.

Похоже, даже металлические губы могут быть мягкими: доспехи Хастов шептали, будто прижатые к плоти уста. Но соблазн был жесток. Наручи, кольчуга, чешуи и наголенники издавали звук, подобный шелесту дождя по листьям, журчанию холодных потоков лесного полога, шепотки сливались в хор. Надетый на голову шлем чуть слышно проклинал Вареза, отчего по телу прошел ледяной трепет. Вес почти удушал его, бормотание утомляло — он будто очутился в объятиях нежеланной женщины.

Выйдя из шатра, он наткнулся на Ребла. Тот тоже надел доспехи, в спутанной бороде сверкала невеселая ухмылка.

— Как будто страхи свои надел, верно, Варез? — Он постучал костяшками пальцев по ножнам у бедра. — И эта штука. Побери Бездна, она жаждет испытать мой нрав.

— Она?

Тот пожал плечами: — Наверное, так бывает с женой. Красуется в руках — а потом как начнет рубить.

Покачав головой, Варез сменил тему. — Я должен быть на встрече капитанов.

Глази Ребла сузились. — Прикроешь Ренс, верно? Ну, это был вопрос времени.

— Почему?

Сержант отвел глаза и снова пожал плечами: — А я иду к дозорам. Нужно пройтись, привыкнуть к тяжести. Шлем ненавижу сильней всего — в проклятой башке и так довольно голосов.

— Найди Листара и патрулируйте вместе.

Ребр склонил голову набок. — Для труса ты слишком предан, Варез. Трудно понять. Я не жалуюсь, сир. Скорее напротив. Интересно наблюдать…

— Достаточно, Ребл. Лучше слушай доспехи и меч. Грядет битва, но я не стану в передний ряд. Помни это. Галар понимает достаточно, чтобы держать меня подальше от драки. Но вы с Листаром — все офицеры и вожаки взводов — вас ждет нечто иное. Верность не поставит меня рядом с вами.

В глазах Ребла промелькнуло что-то мерзкое, но он тут же улыбнулся. — Никто не собирается ставить тебе статую, сир. И даже писаный портрет, чертов бюст и так далее. Ты Варез, и мы это помним.

Варез кивнул: — И хорошо.

— Так или иначе, — продолжал Ребл, — я искал Листара, но не нашел. Хотя сделаю еще круг, посмотрю у палаток и еще где-нибудь. Он должен показаться.

Варез смотрел в спину Ребла. Солдаты готовились к завтраку. Разговоров слышалось мало, никто не выходил из палаток в доспехах, хотя перевязи и пояса солдат несли клинки. Неужели всё так просто? Оружие сделало мужчин и женщин солдатами?

Варез перекатил плечами, избавляясь от постоянной боли в спине. Тяжелая кольчуга не помогала исцелению, закругленные железные эполеты, словно черепица на покатой крыше, оттягивали мышцы шеи.

Он привык к взглядам во время хождения по лагерю. Презрению не нужны слова. Ножны для меча были те самые, данные Кастеганом, и он нашел извращенное удовольствие в ношении клейма. В ночных речах Ренс мало смысла. Кошкам нужен вождь получше. Его поступки в день освобождения были всего лишь последним спазмом чести, в следующий миг угасшей под гнетом неоспоримых истин.

Память о сокрушившей череп Ганза лопате стала несмолкающим отзвуком, навязчивым, как все мерзкие переживания. «Он так и не увидел. Нет, Ганз полнился похотью, яростно нападая на женщин, которые не способны были защищаться. Так он поступал и со мной. Тысячи мелких пакостей, и я мог бы составить тяжелый том оправданий и обоснований.

Но скажу правду. Я просто увидел шанс и воспользовался им.

Он так и не увидел лопату. Вот почему я ударил. Старый Варез, трус, но не дурак. Нетрудно ошибиться. Но страх парализует возможностями, а в тот день он на миг пропал. Я даже не успел рассердиться. Все думают, что я действовал быстро, боясь страха, боясь, что он остановит меня».

Да разве все эти тонкости имеют хоть какое-то значение?

Он подошел к командному шатру. Один из охранников, старый солдат, увидел его и ощерился, но промолчал, не мешая войти.

— Лейтенант Варез! Присоединяйтесь к нашей утренней трапезе, просим!

Это говорил капитан Празек. Варез застыл, сделав шаг внутрь, потому что капитаны сидели за столом с Ренс. Женщина была напряжена, тарелка перед ней не тронута. В красной руке кружка с теплым вином, прижатая к животу — пар поднимался в лицо, словно дымовая завеса. Она посмотрела на Вареза без выражения.

Датенар склонился, подтаскивая еще один стул. Варез остался стоять. — Извините, сиры, но ваша гостья из моих подчиненных. Я счел себя обязанным присутствовать, если вопрос зашел о дисциплине.

— Достойное намерение, лейтенант, — отозвался Датенар, а жующий Празек пробурчал согласие. — Ну же, садитесь. Мы надеемся, зная добродетели имитации и давление конформизма, что зрелище приема пищи родит в гостье известное влечение и ослабит напряжение.

— Похоже, она умнее, нежели мы ожидали, — заметил Празек, превративший жевание в представление. — Здешняя колбаса — живая насмешка над нашими претензиями. Но, — добавил он, натыкая вилкой очередной кусок, — уверен, что, оказавшись в яме моего живота, она останется молчаливой и ненавязчивой до нового появления на свет.

— Едва ли этот образ улучшит нам аппетит, — упрекнул Датенар. — Или ты лучше нас знаешь, из чего готовят повара?

Предназначенный Варезу стул отличался от обычной походной мебели, у него были даже резные подлокотники. — Может, — начал он, садясь на оказавшееся неудобным сидение, — пора обсудить причину вызова сержанта Ренс.

Празек помахал пронзенной колбасой. — Уверяю вас, лейтенант, что повод, при всех его неизбежных сложностях, требует сытого желудка. В конце концов, мы должны отыскать способ превратить преступление в праведный поход…

— Месть в добродетель…

— Одержимость в обряд. — Празек хмуро взглянул на мясо и сунул в рот. Принялся жевать.

Варез перевел взгляд на второго офицера. — Не понимаю.

Ренс откашлялась и сказала: — Дело об убийствах сир. Расследование, к которому вы вроде бы утратили интерес. Вот почему я приходила ночью — давая шанс действовать до капитанов. — Она хмурилась. — Была уверена, что вы нашли убийцу, но по каким-то соображениям не хотите закончить дело.

Варез всмотрелся в нее. — Я сдался, потому что это бессмысленно.

Она отвела глаза.

«Побери меня Бездна, какой глупец!» — Как ты перетаскивала тела, Ренс? А как насчет страха при виде крови?

— Ничего не могу сказать, сир, потому что не помню. Я просто просыпалась в палатке, на руках кровь. Находила меч обнаженным, но тщательно вытертым. — Она замешкалась. — Оттирала как могла. Похоже, та привычка меня и выдала.

Варез покачал головой: — Мы перепутали одержимости, решили, что дело в преступлении очень давнем.

— Началось давно, сир, но и тогда это была только необходимость. Не люблю вида крови. Ненавижу ощущать ее на себе. — Выпрямившись на стуле, она опустила кружку. — Было бы лучше, сир, если бы меня арестовали вы.

Варез вздохнул: — Ты оставила мне мало выбора. А капитаны теперь отлично разглядели и степень моей некомпетентности.

— Я не одна, — сказала Ренс. — В теле, что вы видите, я не единственная жилица. Там кто-то еще… но мы никогда не встречались. Она ходит, когда я сплю, и свободно убивает… известно кого. Дитя моей утробы, мужчины, убивавшие женщин — для нее лишь списки. Категории. Ублажившись одним, она переходит к следующему. К новому списку. Меня нужно убить, сир.

Его тошнило от ужаса, голову сдавило разочарование — если тут можно употребить это слово. Варез покачал головой, словно мог стереть всё утро. Поглядел на Празека. — Теперь понимаю, сир, почему вы обошли меня в этом деле.

Празек поднял брови. — Неужели?

— Я… Ренс мне нравится.

— То есть женщина, которую вы знаете, — поправил Датенар.

— Ну да. О другой я знаю, что она оставляет за собой трупы, но и сейчас тут полно бессмысленных деталей.

— Вторая, — сказал Празек, — волшебница.

— Простите?

— Носительница колдовства, природный адепт. И притом она весьма жестка. Убирает за собой беспорядок. Но работа ножом… да, это слишком обыденно, готовы сказать вы?

— Она существует, — заговорила Ренс, — в мире без сожалений. Вот, господа, подходящий повод для казни. Но боюсь, она станет защищаться, и если она, по словам капитана, волшебница… нужно действовать сейчас же, пока она спит.

Датенар хмыкнул. — В вас две души, сержант, но среди них наказания просит та, что невиновна.

— Но у нас есть лишь одно тело, сир. Убейте меня и вторая умрет.

— Смерть двух за преступление одной? Весы слишком уж перекошены.

Ренс взволнованно вздохнула, но взгляд по-прежнему был нервным. — Тогда чего же вам нужно?

— Волшебница, — заявил Датенар, — кажется нам полезной.

— Что?!

— Если пробудить ее при сожительнице, ведь та, похоже, совестью не обижена…

— Нет. — Она подалась вперед. — Нет. Знать, что я сделала — уже дурно, но вспомнить… Нет.

Варез мгновенно понял ее. Разве не сладостно было бы забыть раскроенный котелок Ганза? Вес лопаты в руках, отдачу деревянной рукоятки, треск ломающейся шеи? «Взял лопату в руки. Промельк. Стою над телом. Всего лишь перешагнул момент и рад видеть последствия.

Ренс, женщина в тебе взяла ребенка и утопила. Ты ничего не помнишь. Волшебница не лишена милосердия, совести, она отчаянно защищала близняшку. Почти слышу ее: «Не для тебя, любимая. Я защищу тебя как смогу. Усни, милая сестра, без снов». — Сиры, она права, — сказал Варез вслух. Если у вас родился план уравнять двух в Ренс, прошу, не надо.

— Лейтенант, — ответил Датенар, не сводя взгляда с Ренс, — вы видите лишь одну сторону — Ренс, сидящую пред нами. Она тоже знает лишь свой мир. Но как насчет той, что таится внутри? Той, осужденной на тьму и ужас?

Празек постучал ножом по оловянной тарелке. — Пока они продолжают избегать одна другую, проходя мимо истины, остается нерешенный вопрос. От него зависит участь Ренс. — Он повел ножом в воздухе. — Возможно, мы вынуждены будем отказаться от плана из жалости к ней.

— Если бы не этот вопрос, — добавил Датенар. — Они должны повстречаться. Лишь в тот миг возможно прощение. Одна простит другую и наоборот.

— Что важнее, никто иной не убедит волшебницу прекратить убийства.

Ренс дрожала, отрицательно качая головой. Казалось, она не способна говорить.

Датенар вздохнул. — Мы не можем казнить невиновную женщину.

— Нельзя показывать, как спотыкается правосудие, — сказал Празек. — Ни сегодня, ни потом. Перед нами тест на состоятельность.

— Ритуал должен быть…

— Ритуал? — Варез уставился на Датенара. — Какой ритуал?

— Ночью мы выслали гонца, — сказал Празек. — На юго-запад, к Бегущим-за-Псами.

— Почему?

— Ищем гадающую по костям, — ответил Датенар. — Понятно, что Ренс одержима демоном и его следует изгнать. Но ритуал — хорошенько вслушайтесь в мои слова — ответит не только Ренс, но и заключенным, каждому заключенному, и самому Легиону Хастов.

— Демона нужно обнажить, — вмешался Празек. — Вытащить, так сказать, на свет дневной.

— А потом извлечь.

Варез смотрел на двоих офицеров. — Бегущие-за-Псами? Господа, мы солдаты на службе Матери Тьмы. Кто призывает ведьм от Бегущих? Мы Легион Хастов!

— Точно. Недавно этот легион, говоря простым языком, оттрахали по-королевски.

— Мы думаем, — добавил Празек, — что Галар Барес вернется с командующей Торас Редоне. Как насчет ее демонов, лейтенант?

— Но наша богиня…

Празек подался вперед, глаза вдруг сурово заблестели. — Ритуал, сир, от которого железо завоет. Пока не избавимся от дисбаланса сил, пока не станем хозяевами своих клинков, своих защитных одежд — мы будем никем. Нас окружили сонмы бесчисленных преступлений, мириады подробностей парализуют нас. Легиону и всем в нем нужна чистка. — Он не без сочувствия кивнул Ренс. — И она поведет нас. Лицом к лицу с той, кем она была и кто есть. С убийцей ребенка.

Фарор Хенд ожидала в отдалении, так, чтобы видеть вход в шатер. Вышедшая Ренс была так слаба, что едва держалась на ногах; Варез выскочил, помогая ей, но женщина оттолкнула его и сбежала в переулок, где начала блевать, упав на колени.

Листара Празек с Датенаром отослали в разгар ночи. Ведя двух запасных коней, молодой сержант ускакал на равнины. Листар, одержимый, носящий обвинение так, словно оно было нарядом по мерке, поскакал искать ведьму или шамана — Гадающего по костям из народа, не похожего на Тисте, народа дикого и примитивного.

«Ритуалы. Духи земли и неба, воды и крови. Головные уборы из рогов, меха хищников и шкуры жертв. Вот что станет зерцалом истины и перемен для Легиона Хастов.

Мать Тьма, где же ты?»

Утро выдалось светлым и холодным. Над лагерем, над тропами и дорогами низко повисли полотнища дыма — Легион пробуждался к новому дню.

— Вот наше проклятие: едва выйдем из детства, начинаем смотреть на невинность сквозь пелену печали.

Созерцавший пейзаж рядом с лордом Аномандером Айвис хмыкнул: — Милорд, мы многое потеряли, потому невинность так жалит нас.

Дыхание вырывалось плюмажами, быстро развеиваясь на крепнущем северном ветре. Зловещий сумрак дня становился только гуще.

Аномандер почти сразу покачал головой: — Склонен думать, друг мой, что ты описываешь лишь одну сторону предмета, ту, что смотрит внутрь. Как будто лишь границы твоей жизни имеют ценность, а всё, что снаружи, пусто и бесцельно.

— Похоже, милорд, я не понял.

— Подумай, Авис. Мы печалимся потому, что видим будущее ребенка. Суровые уроки, раны глубокие, но не подвластные пониманию, потери и неудачи — диктуемые судьбой ребенка или волей окружающих. Искусы убеждений, потеря веры, сначала в себя, потом — будто нас захватывает шторм — в любимых, отцов, учителей, хранителей. Вот раны, несущие потерю невинности.

Айвис лишь крякнул, вспоминая свое детство.

Аномандер вздохнул. — Сочувствие — не слабость, Айвис. Печалясь по потере невинности, мы напоминаем себе, что в мире есть и другие жизни.

С высоты башни им открывался северный лес, сплошная серая масса, полог веток и сучьев — словно рваный ковер терний. Густые, железного оттенка тучи пятнали небо над деревьями. Ветер плевал в лица ледяной крошкой. Близился снегопад.

— Нет иного пути, — произнес Айвис чуть погодя. — Живя, мы огрубели на путях жизни. Ничего нельзя исправить, милорд. Да уж, судя по рассказам, юный Вренек успел хлебнуть страданий полной мерой.

— Но разве он хоть раз задал вопрос, Айвис? Хоть раз удивился, что все идет так плохо?

— Насколько я слышал, нет, — согласился Айвис, скребя под бородой. Ледяные кристаллы повисли на усах. — В этом, милорд, он старше своих лет.

— Неужели дети должны задавать вопросы, на которые не решаются отвечать взрослые?

— Возможно. Если так, парень упустил шанс и ни о чем не думает. Решил, что должен уйти, и мщение его будет вовсе не детским. Какие-то роковые черты характера толкают его на такой путь. Он не задается вопросами. — Айвис помолчал думая, и пожал плечами. — Похоже, он какой-то дурачок.

— Какой жестокий мир, Айвис. Мы не различаем глупость и чистоту души.

— Гражданская война сделала всех циниками, милорд.

— Неужели? — Аномандер чуть пошевелился над мерлоном, бросив взгляд на Айвиса. — Голод по переменам. Он создает мир, в коем любое желание будет ублажено — мечом, кровью. Любой враг будет брошен на колени. Но в тот миг, Айвис, в день яркого триумфа — неужели мир замрет? Неужели само время прекратит ползти, наваливая одно мгновение на другое? Какой же мир предлагает эта невозможность? Зачатый умом и воспитанный в цепях, навеки лишенный свободы. Лелея ностальгию, друг мой, мы порабощаем себя.

— Милорд, не мы ли сражались за родину? Вы, я, Драконус и все? Не старались ли мы отбросить захватчиков? И не заслужили ли свободу?

— Да. Всё это мы сделали, Айвис. Но разве время неподвижно застыло в миг победы? Ты видишь нас стоящими с улыбками торжества, словно плененных картиной Кедаспелы? Победа принадлежит холсту, не реальному миру. Нет, здесь мы движемся. Урусандер и его солдаты ушли с поля битвы, чтобы оказаться в захудалых трактирах, увидеть блеклое утро. Знать? Снова в имениях, видит детей, ставших чужаками, жен или мужей, чья любовь остыла. — Он снова покачал головой и повернулся спиной к пейзажу за стеной. — Но эхо еще тревожит нас, мы мечтаем сделать тот миг вечным.

— Слышал, милорд, что вы отказали Кедаспеле. В портрете. Теперь, увы, слишком поздно.

— Поздно? Почему бы?

— Как, милорд? Он ослеп.

— Сейчас я охотнее доверился бы его руке, нежели тогда, Айвис. Думаю, пора принять предложение. Наконец он свободен рисовать как хочет, не споря с внешним миром.

— Сомневаюсь, милорд, что он подойдет к вам.

— Согласен. Но причина вовсе не та, что ты вообразил.

— Милорд?

— Он винит меня, Айвис. За изнасилование и убийство сестры. За смерть отца.

— Сошел с ума от горя.

— Мы припозднились. Я не спешил оказаться в месте свадьбы.

Айвис заметил, как владыка опускает руку к бедру, кладя на яблоко эфеса. — Назови я его Горем, тогда… но тут я оказался в одном лагере с юным Вренеком. Мщение, сказал я, поклялся с юношеским блеском в глазах, так уверенно, так яростно и убежденно. С того дня непрестанно гадаю: не было ли это ошибкой?

— Вы ищите Андариста, милорд. Ищите брата, чтобы все исправить.

— Мы поговорим, да. Но что за слова прозвучат? Сам не знаю. Но, говоря правду, я должен был бы вернуться в Харкенас. Если брат считает меня предателем, пусть так. Разве нет дел более важных, чем горе одного мужа?

— Или мщение другого? — Еще не закрыв рот, Айвис выругал себя за тупость.

Но, к его удивлению, Аномандер ответил горьким смехом. — Отлично сказано, Айвис. Я ведь признался, что боюсь? Страх и гонит меня на поиски Андариста. Страх неведомых, еще не произнесенных слов, и я спешу ответить… словно каждый миг разлуки выбивает очередной камень из моста, который должен пересечь один из нас.

— И, будучи смелым, милорд, вы делает первый шаг.

— Это ли смелость, Айвис?

— Да, сир. Слишком часто трусость носит маску оскорбленной чести.

Аномандер ненадолго замолк. — Был один жрец… Я встретил его по дороге. Оказалось, мы свершали одно и то же паломничество. — Он помедлил. — Новый особняк брата стал храмом. Похоже, ужас и кровь имеют власть освящать.

— В такое я верю, милорд, — отвечал Айвис. Взор его упал на курганы около места недавней битвы.

— Я кое-что видел, — продолжал Аномандер. — Когда жрец показался на пороге дома, кровь текла с рук, из отверстых ран, хотя он не был поражен железом. Кровь ответила на кровь. Кажется, друг мой, вера пишется потерями.

Айвис тревожно вздрогнул. — Мне жаль того священника, милорд. Он должен был быть благословлен чем-то лучшим, нежели собственная кровь.

— Я одержим снами — кошмарами — с той встречи. Признаюсь, Айвис: во снах я уверен, что раны на ладонях, кровавые слезы суть очи какого-то бога. Или богини. Жрец воздевает их между нами, свои руки, свои раны — и взор мой устремлен на алые глаза. Не могу моргнуть. Слезы становятся обещанием. Во сне я бегу, словно душа моя разбита.

— То место не свято, милорд, а проклято.

Аномандер пожал плечами: — Мы нашли каменные круги Бегущих-за-Псами, древние святилища, и объявили их проклятыми. Интересно, какие существа будущих веков найдут руины наших святых мест, чтобы сказать то же самое? — Он сипло вздохнул. — Я равнодушен к вопросам веры, Айвис. Могу лишь сомневаться в скороспелых обетах, столь эфемерных на устах, столь легко нарушаемых. Посмотри на войну. Посмотри на участь отрицателей. Узри явление Лиосан. Вера бродит по стране, словно жнец душ.

Наконец размышления Аномандера пришли к теме, важной для Айвиса. — Милорд, я ничего не слышу о лорде Драконусе. Не получил ни единого письма. Его нет, и я должен дерзнуть… В день битвы, милорд, я приведу домовых клинков Дома Драконс к вам и встану под вашу команду.

Аномандер молчал. Взгляд устремился к тяжелым тучам на севере. Первые снежинки устремились вниз, чтобы лечь в слякоть.

— Милорд…

— Владыка Драконус вернется, Айвис. Я оканчиваю бесполезную охоту. Если нам с Андаристом суждено расстаться, я выдержу эту рану. Уже назавтра уеду в Харкенас. Горе может наряжаться во власяницу уязвленной гордости, но месть не уступает ему в наглости.

— Милорд, — осмелился ответить Айвис, — лучше не надо. Возвращаться в Харкенас, то есть. Оставьте Драконусу место… которое он сам выберет. Не могу объяснить соблазн темноты, разве что… это сама суть его дара любимой женщине. Похоже, решения его необъяснимы и безответственны. А у вас есть знать, возможные союзники на поле брани.

— Они будут биться за меня, Айвис.

— Если лорд Драконус…

— Они будут биться за меня, — настаивал Аномандер.

— А если нет?

— Они научатся сожалеть об ошибках.

Угроза заставила Айвиса похолодеть. Он глядел на тучи, из коих лились спутанные струи снега и дождя. В кухне готовится обед, пир в честь нежданных гостей. В главном зале Азатенай Каладан Бруд сидит, словно плохо укрощенный медведь, в единственном кресле под стать грузной комплекции — в кресле Драконуса. С Великим Каменщиком остается, развлекая его, лекарь Прок.

В личных покоях леди Сендалат расточает внимание Вренеку, словно он может заменить ей сына — сына, которого нельзя признавать. Мальчишка почти оправился от испытаний, он спокоен, будто поседелый ветеран множества битв, но уже начинает сердиться от излишнего напора женской опеки. Хорошо, что Вренек оказался другом ее сына, но годы разделяют детей — Вренек старше, он не вел жизни балованного сына знатного рода. Айвис хорошо понимал, насколько неловко ему в обществе леди.

А еще стража ходит по коридорам крепости, поднимается на башни и спускается по витым лестницам.

— Милорд, — решился Айвис. — Вы обещали потолковать со спутником-Азатенаем о дочерях Драконуса.

Аномандер хмыкнул и согласно кивнул. — Сегодня же вечером, Айвис. Он, похоже, сам догадался, что в крепости кого-то не хватает. А меня тревожит сама мысль о магии. То есть… они дочери Драконуса, об их отношениях ты знаешь больше меня. Чем он ответил бы на такие зверства?

— Пока что, милорд, он ничем не ответил.

— Нельзя быть уверенными в его равнодушии. Вполне возможно, новости его не достигли.

— Милорд? Но я послал нарочного…

— Такие письма кладут у дверей Палаты Ночи, на столик, который слуги проверяют слишком редко. Сообразил ли Драконус, что его могут ждать письма? Может, и нет. Но я спрашиваю: как он отреагировал бы на весть, что одна из дочерей умерла от рук двух других? На убийства слуг в крепости?

Айвис колебался. — Милорд, я утомился, измышляя ответы, но не готов сказать наверняка. Он забрал побочного сына, в западные земли. Аратан, славный мальчишка семнадцати лет. Сейчас уже восемнадцати. Но дочери… они оставались детьми. Сводный брат перерос их, сир. Это выглядит зловеще.

— Он был к ним близок?

— К дочерям? — Айвис подумал и покачал головой. — Он терпел их. Спорить готов, данные им имена сами по себе красноречивы. Злоба, Зависть и Обида. Обида — та, которую убили и сожгли в печке.

Аномандер моргнул. — Эта подробность до сих пор пугает меня, дружище.

— Трудновато было бы забыть, — согласился Айвис. — Мы могли давно их выкурить, милорд, если бы не боязнь колдовства.

— Возможно, раз с нами Каладан Бруд, время пришло.

— Но вы скоро покинете нас, милорд. Сдержат ли их простые кандалы?

— Ни в коем случае, — заверил Аномандер, — мы не оставим вас без защиты. Впрочем, я не имею понятия о могуществе Бруда. Он оказался умелым мастером, умеет двигать камни и говорит о магии земли, будто хорошо с ней знаком. Есть ли у него что-то еще? Знаю не больше вас, и жажду узнать. Вечером мы обсудим этот вопрос.

— Благодарю, милорд.

— Но я лишь мост. Каладан Бруд стоит на той стороне. Моя скромная задача — побудить тебя пересечь пролет.

— И все же я благодарен, милорд.

— Вечер подбирается, друг. Не пора ли покинуть башню?

— Продрогшие мои кости рады будут любому теплу, милорд.

Леди Сендалат слишком напоминала Вренеку его собственную маму. Пока она одевалась к обеду, он выскользнул из покоев и бродил по крепостным коридорам. На перекрестках встречал стражников — ходят парами, светят фонари, руки крепко сжимают короткие мечи. На него смотрели с тревогой, упрекали за то, что бродит беззаботно.

В нем по-прежнему видели ребенка. Хотя он мог бы возразить. Мог даже напомнить: именно против детей они так насторожены, дети заставили их бояться, шагая по комнатам и коридорам с оружием наголо, дрожать от каждой тени. Старый образ мыслей насчет детей и ребячества сгинул навеки. Вренек ясно видел истину. В новый мир пришло то, что заставит делиться на обиженных и обижающих, и лично ему давно хватило обид. Возраст не имеет значения. Возраст вообще ни при чем.

Голоса в голове яснее всего говорили перед сном, но и в бодрствовании он слышал их тихое бормотание, неразборчивые слова. Казалось, они испуганы, ведь его по временам заставлял вздрогнуть неслышный окружающим крик. Похоже, они видят опасности, невидимые живым.

Вренек едва ли верил, что они именно те, кем назвались. Умирающие боги. Подобные сущности, даже умирающие, не заинтересовались бы Вренеком, мальчишкой из конюшен, ничего не успевшим свершить. Будущее стало для него единым моментом, мигом, когда копье вылетит, пронзая кожу и скользя по мясу и что там еще бывает под кожей. Копье украдет жизнь, имена в списке станут выцветать — одно на каждый выпад копья — пока лист не станет белым, пока жизнь не станет пустой.

Вот единственное его будущее, и когда оно окончится, когда задача будет выполнена, останется лишь смутный, размытый мир. Мечты о жизни с Джиньей. Но уже сейчас он яснее слышит зов забвения, и мир воображения кажется островом в окружении Бездны.

Бездна. Он слышал это слово как молитву и ругательство, будто двуликое нечто таится в темноте и кому знать — какой лик нащупает ищущая рука?

Ему хотелось передать свои мысли страже, показать, что он не просто ребенок. Но что-то мешало. Он начинал понимать: казаться ребенком — само по себе род маскировки, что окажется полезным в ночь убийств.

Может быть, умирающие боги предостерегают его от откровенности, хотя как понять?.. Он ничего не сказал о своих планах леди Сендалат и был уверен, что Первый Сын и Азатенай не раскрыли его тайну. Так что приходилось показывать себя дружком Орфанталя, последним приветом из Дома Друкорлат. Джинья тоже выжила, верно… но она оставалась второй тайной Вренека, он защищал ее от всего и всех.

Все так сложно и тревожно… госпожа желает держать его при себе, так близко, что он едва может вздохнуть, ощутив себя удобно. Нет, он не хочет оставаться в крепости.

Хотя его интересовали башни. Никогда Вренеку не удавалось оказаться выше второго этажа. Он лазил на деревья, но густые листья мешали смотреть вниз. А вот с вершины башни, верил он, ничто не помешает ему глазеть.

Все внизу будет знакомым, но высота преобразит вид, рождая что-то новое. Похоже, эта мысль неприятна умирающим богам в голове.

Вренек вошел в одну из башен, поднялся по спирали лестницы, оказавшись перед дверью из черного дерева. На неровной поверхности выступали капли воды. На камни пола натекла лужица, тут было холодно и вода местами замерзла, покрылась трещинками льда. Встав у двери, он смог ощутить волны холода изнутри.

Поглядев на тяжелый засов, Вренек сделал шаг…

— Не надо!

Он повернулся.

Мелкая девчонка присела на ступени лестницы. Она была в обносках. Тощее грязное лицо бледное, но не белое — значит, понял Вренек, она не принадлежит ни Матери Тьме, ни владыке Урусандеру. То есть такая же, как он. — Ты одна из дочерей, — сказал он. — Та, что убивала.

— Прогони их.

— Кого?

— Духов. Призраков. Тех, что кишат вокруг тебя. Прогони, и мы сможем поговорить.

— На вас все охотятся, — ответил Вренек. — Все в крепости. Говорят, вы убили сестренку, самую младшую.

— Нет. Да.

— Сожгли в печке.

— Она уже была мертвая. Мертвая, но сама не знала. Печка. Мы это из милосердия. Мы не такие, как все вы. Мы даже не Тисте. Твое имя?

— Вренек.

— Отошли духов, Вренек.

— Не могу. Не знаю как. И они ничего не могут. Они умирают.

— Умирают, но еще не умерли.

— Сейчас они боятся.

Девочка улыбнулась. — Меня?

— Нет. — Он указал пальцем. — Двери и того, что за нею.

Улыбка пропала. — Секретная комната отца. Тебе не открыть. Запечатана. Заколдована магией. Коснешься ручки — умрешь.

— Что такое Финнест?

— А?

— Финнест. Умирающие боги вопят про какой-то Финнест.

— Не знаю. Никогда не слышала. Еда есть?

— Нет. Которая ты из сестер?

— Зависть.

— А где вторая?

Зависть пожала плечами: — Попробовала задушить меня волосами. Я отбилась. Задала ей хорошенько. Утром. Она уползла, и я ее больше не видела.

— Вы не любите одна другую.

Зависть подняла руку ладонью вверх. Тускло-красное пламя поплыло над ней. — Мы обретаем силу. Если захочу, тут же стану женщиной. Вырасту прямо у тебя на глазах. — Свечение посылало щупальца, запястье будто обвили змеи. — Или могу стать похожей на… как там ее? На Джинию.

Вренек промолчал.

Зависть вытянула вторую руку, явив второй клубок огненных змей. — Я могу влезть в твой разум, Вренек. Могу, если хочешь, вытащить что-то наружу и раздавить. Твою любовь к ней. Могу убить ее. — Руки взлетели, змеи обрели головы, открыли челюсти с мерцающими алмазными зубами. — Мой укус ядовит. Я могу сделать тебя рабом. Или заставить полюбить себя сильнее, чем ты любил Джинию.

— Зачем бы тебе? Я просто мальчик.

— Мальчик, благословленный старыми богами — можешь думать, что они умирают. Наверное, они сами так сказали. Но, может быть, они вовсе не умирают. Может быть, Вренек, ты их кормишь своими грезами о крови и мщении. Чем старше они, тем сильней голодают и жаждут.

— Здесь голодаешь и жаждешь одна ты, Зависть.

— Я сказала. Я старше, чем кажусь. — Змеи влились в кожу рук, и она поманила его: — Забудь Джинию. Я много лучше, Вренек. С моей помощью ты прогонишь старых духов. Назад, в черную землю. Отдайся мне и я сохраню тебя навеки. Что до солдат, которые ранили тебя и насиловали Джинию, ну, мы с тобой покажем им такую боль, что разорвутся души.

— Лучше я обойдусь копьем.

— Тебе не подобраться близко.

— Лорд Аномандер поможет.

— Этот помпезный дурак? Он страшится магии. Я подумала было, что он достоин меня. Но нет. Волшебство, Вренек. Грядет новый мир и мы будем существами столь могучими, что сокрушим горы…

— Зачем?

Она нахмурилась: — Что зачем?

— Зачем крушить горы?

— Потому что можем! Чтобы показать силу!

— Зачем делать что-то лишь потому, что можешь? Зачем показывать силу, если ты знаешь о ней? Не могущественнее ли ты будешь, если не ломать горы, если вообще не показывать себя?

Зависть скривилась. — Старые боги питаются тобой. Отдайся мне, Вренек, и вместе мы ударим по ним. Сами напитаемся. Пожрем их и заберем силы. С магией ты найдешь солдат, где бы они ни скрывались. Еще лучше, Вренек: они вообще не смогут скрываться. — Она встала и шагнула навстречу. — Можем прямо сейчас идти к ним. Уйдем ночью и никто не помешает.

— Мне нужно копье…

— Я сделаю тебе новое.

— Не хочу новое.

Маленькие руки сжались в кулаки. — Ты откажешься от всего, что я обещаю, ради проклятого копья?

— И что? — сказал Вренек. — Айвис сказал, лорд Аномандер уже беседует с Азатенаем насчет вашей поимки.

Глаза Зависти сузились. — Я рассказала тебя слишком много.

Пламенные змеи возродились. Извиваясь, полезли с ладоней, широко раскрывая клыкастые пасти.

Что-то заклубилось перед Вренеком, сияющее и большое. Две змеи вонзили в это зубы, Вренек упал на пол от рева, раздавшегося в черепе. Ощутил смерть старого бога — будто кулак ударил в грудь; воздух вылетел из легких.

Что-то за черной дверью колотилось, расщепляя раму и роняя сажу с потолка. Вренек лежал, ошеломленный и беспомощный.

Зависть ударила снова, выметнув змей.

Другой бог вмешался, был ранен и умер в мучениях.

Зависть с хохотом ступила на площадку. — Поубиваю их всех, Вренек! Пока ты не сдашься!

Вренек смутно видел промельк движения за спиной Зависти — кто-то выскочил, прыгнул на спину. Руки плотно охватили шею, грязные ногти прочертили алые полосы по щекам, шее, лицу.

Завизжав, Зависть повернулась, но тяжесть второй девчонки заставила ее упасть на пол.

Вторая девчонка безумно засмеялась, царапая Зависть: — Не получишь! Ты его никогда не получишь!

«О, наверное, это Злоба».

Он пополз на край лестницы, не обращая внимания на стук за дверью, на сестер, что с рычанием терзали друг дружку ногтями.

Оставшиеся боги с плачем сомкнулись вокруг.

«Предупреди Азатеная, дитя! Предупреди Великого Каменщика! Эти две, эти две… эти две…»

Слова угасли, словно весь хор бормочущих внезапно упал за край утеса. Вренек ощущал полнейшее утомление. Он лежал на средней площадке лестницы, наполовину в тусклом свете коридора, наполовину в тени. Звуки драки, кулачных ударов доносились сверху; он с трудом понимал, почему их не слышат по всей крепости.

Вренек дрожал от холодного сквозняка над каменным полом. Откуда-то снаружи слышался вой ветра, трепавшего ставни и ударявшегося в толстые стены.

К ним пришла зимняя буря.

И еще звенел колокол к обеду, будто отдаленный гром.

Вренек сомкнул глаза и позволил темноте схватить его.

— Паренек любит блуждать, — объяснил Ялад. — Голод скоро приманит его к столу.

Все сидели в столовой палате, ожидая лорда Аномандера, Айвиса и Вренека.

Сендалат хмуро взглянула на стража ворот. — Вы описываете его, словно это пес.

Улыбка Ялада увяла. — Извините, миледи. Я не имел в виду неуважения. Но лорд Аномандер нашел его помирающим от голода, и малец еще не оправился.

— В жизни он вообще видел мало приятного. Готова принять часть ответственности за это. Нужно было противостоять матери, в которой горе питало жестокость. Она нападала на Вренека, ибо он был самым беззащитным. — Она покачала головой. — Многое нужно исправлять.

Сидевший напротив Ялада Прок схватил кубок. — Плоть исцеляется куда быстрее духа. Миледи, с этим ребенком требуется терпение. Может быть, ваша мать перестаралась с кнутом, но обычное равнодушие оказывается еще опаснее. Он не умеет доверять, даже не знает смысла самого этого понятия.

— Пусть меня не боится, — резко ответила Сендалат. — Похоже, лекарь Прок, вы презираете меня за откровенность любви.

Прок моргнул. — Можете полюбить и камень, но не ждите ответной любви. Миледи, у этого ребенка настороженные глаза. Раны обросли рубцами, они приглушают любое чувство. Можете видеть в сем порок, но уверяю вас: как тело защищается от повреждений, так и душа. — Он глотнул вина, спокойно глядя в ее сверкающие глаза. — Слишком часто мы бередим раны, желая исцелить. Весьма дурная идея, поверьте моему опыту.

— Остается простой факт, — сказала Сендалат. — Я не знаю, куда он пропал, несмотря на звон к обеду.

В этот момент вошли лорд Аномандер и Айвис.

Ощутив облегчение, Сендалат сказала сержанту: — Юный Вренек пропал, добрый сир. Страж ворот и лекарь думают, что я тревожусь попусту, а Великий Каменщик вовсе молчит. Я чувствую себя дурой.

Каладан Бруд отозвался: — До сей поры я не пытался искать посредством камней.

Аномандер хмыкнул: — Откуда такое нежелание?

Азатенай не отвечал.

Айвис обратился к Яладу: — Собери взвод и сообщи патрулям. Найдите ребенка.

— Слушаюсь, сир. — Айвис вскочил. — Миледи, снова прошу извинения.

— Мы поможем, — сказал Прок. — Мадам Сорка? Бидишан?

Вскоре все, том числе Вент Дирелл и Сетил, покинули палату, оставив Сендалат с гостями и Айвисом.

— Его отыщут, миледи, — заверил Аномандер, выбирая кресло и садясь. — Великий Каменщик, вы не объяснили свое нежелание. Не потрудитесь ли?..

Каладан Бруд с сомнением качнул плечами. — Эти дочери… кровь матери яростно бунтует в них. Со дня прибытия я чувствую, как они изучают пределы своих сил. Крепость переполнена, Аномандер — говоря так, я имею в виду не только существ из плоти и крови. Здесь обитает кое-что иное, и оно не радо моему появлению. Что же насчет Вренека… — Он снова пожал плечами. — У него появились замечательные защитники.

— Весь этот мистицизм меня утомляет, — зарычал Аномандер, хватая кубок. — Магия оказалась нечестивым искусством, она пробуждает в нас самое худшее.

Айвис молчал, но следившая за ним Сендалат заметила на лице какое-то больное выражение. — Мастер Айвис, вам нехорошо?

Мужчина почти вздрогнул от вопроса. Провел пальцами по седой бороде и ответил: — Кажется, волшебство сродни нам, спешащим отказаться от приличий и чести. — Он смотрел на Каладана Бруда. — Лес кишит духами земли. Я собственными глазами видел пролитие жертвенной крови, но не руками смертных. Великий Каменщик, говорят, ваша сила от земли. Что скажете о богине, распятой над землей на острых кольях? Острия пробили тело и даже череп, но она живет, она говорит…

Как и все, Сендалат уставилась на Айвиса. Ее ужаснула описанная картина, как и лицо мужчины, полное тоски и страдания.

После долгого молчания лорд Аномандер спросил: — Айвис, где ты встретил ту… богиню?

Айвис вздрогнул. — Милорд? В лесу, на поляне…

— Она еще там?

— Не знаю. Признаюсь, у меня недостало смелости вернуться.

— И она говорила с тобой? Что она сказала?

Хмурый Айвис отвел глаза. — Что мы проиграем. Что мир меняется и грядущее не сулит покоя. Что новое подобно будет ребенку на куче трупов. Живой короне, — заключил он хриплым шепотом, — над мертвой славой.

Чуть слышно выругавшись, Аномандер встал. — Довольно нелепиц. Тебе не почудилось, Айвис? Она там? Я поговорю с богиней — я не приму пророчеств о неудачах и смерти. — Он натягивал плащ. — Если не удастся, — добавил он с кривой гримасой, — я окончу ее мучения.

— Я хотел того же, милорд. Но она высмеяла меня. Уберите колья, и она поистине умрет. Чтобы жить, она должна страдать, моя богиня земли. — Он оглянулся на Каладана Бруда. — Как и земля страдает, в свой черед. Милорд Аномандер, Тисте, будто когти, прорывают плоть мира. Каждая борозда — славная победа. Каждый истерзанный клочок поля знаменует прогресс. Но это впустую. Убив то, на чем стоим, мы кончимся сами, и мечты о грядущих поколениях окажутся бесцельными.

К концу речи Айвис весь дрожал. Он схватил кувшин и выпил вина, залив рубашку.

Лорд Аномандер стоял как замороженный. Потом повернулся к Каладану: — Твой совет, Великий Каменщик? Или язык умер во рту?

Казалось, глаза Азатеная были прикованы к поверхности стола. — Страдающий жаждет разделить муки. Даже богиня. Она превратила отчаяние в искусство и наслаждается, найдя зрителя. Аномандер, ей нечего тебе сказать. Да, она рада будет обмануть. К тому же она не реальна.

Айвис скривился. — Я видел…

— Вы забрели в сон, мастер Айвис, но не собственный. В глуши есть места, где видения Спящей становятся зримыми. Чаще всего их видят уголком глаза, вспышкой — нечто смутное и полное намеков. Но если сны полны насилия, они могут задерживаться и даже произносить речи. — Он неловко пошевелил плечами. — Чаще всего это похоже на зверей. Псы или демонические коты с горящими глазами…

— Пронзенная богиня?

— Сон ее тревожен, мастер Айвис. Да, никто не станет отрицать, что Тисте нанесли земле множество ран. Атаки были жестокими и долгими, дикость умирает. Здесь, в вашей стране Спящая Богиня действительно кровоточит. Каждый деревянный кол — знак торжества прогресса. — Он поглядел на Аномандера. — Готов ли ты отказаться от всего, что сделано во имя цивилизации?

Глаза Аномандера стали настороженными. — Если выйду из крепости ночью, обрету я эту силу? Суждено ли мне найти богиню? Говори правду, Бруд, если хочешь заслужить уважение.

Широкое лицо Великого Каменщика растянулось, Азатенай оскалил зубы, показав длинные клыки. — Дерзость меня не пугает, Рейк, как ты успел понять. Предубеждения — тем менее. От одного ответа зависит всё? Но что, если ответ тебе не понравится? Какой дружбы ты желаешь?

— Так исследуй здешние камни и скажи, что тут обитает, — сказал Аномандер. — Между нами, — добавил он с горечью, — лишь один не сознается в слабостях и пороках. Мне считать тебя совершенством?

Каладан Бруд не спеша сомкнул глаза. — Тогда скажу яснее. Напустишь меня на крепость — и мало кто доживет до рассвета. Пробудив силу, я стану магнитом для дочерей Драконуса, полчища забытых богов, что берегут Вренека, и другой скрытой сущности. Волшебство питается волшебством. На заре особняк и почти все земли лорда Драконуса станут горелыми развалинами.

— Так кто тут дерзит и хвастает, а?

Каладан Бруд вскочил. — Разбудишь меня, Аномандер? Быть по сему.

— Мой!

Вренек сонно открыл глаза. Затылок ломило, волосы над холодными плитами пола отчего-то стали липкими. Он заморгал, глядя на низкий потолок — черные камни в густой плесени. Плечи вдавились в неровные стены, словно его засунули в саркофаг. Вренек попытался сесть, но голое колено грубо толкнуло в грудь.

— Лежи, дурак!

Зависть присела над ним, упираясь коленями в грудь. — Молчи, — продолжала она хриплым шепотом. — Мы между стенами. Нас могут слышать. Если нас услышат, придется тебя убить.

— Никого поблизости, — зашипел второй голос сзади. — Кажется, то был тревожный звон. Все сбежались в главный зал. Слышишь? Теперь ни звука. Хотя я слышала, как хлопают большие двери.

— Это демон колотил в дверь.

— Нет, не он.

— У тебя кровь в ушах, Злоба, потому что я тебе задала. Не удивительно, что ты слышишь всякое.

— Это была главная дверь. Не думаю, что в доме кто-то остался.

— Они не посмеют. Почему бы им? У нас заложник.

— Он никто. Бесполезен.

— Будь он у тебя, Злоба, ты бы так не говорила. Но он мой. Мой раб. Первый, и тебе его не забрать. Я впереди тебя, а это ты не любишь сильней всего, так?

— Скорее убью его, чем отдам тебе в рабы!

— Поздно!

Зависть встала Вренеку на грудь. Она почти ничего не весила. Внезапно разозлившись, Вренек потянулся и схватил ее лодыжки. Приподнял и толкнул назад. Вопль Зависти был кратким: она налетела на сестру. Драка началась снова.

Перекатившись на бок и потом на живот, Вренек встал на четвереньки. Обернулся: сестрицы лупили друг дружку кулаками и коленями.

Но тут девочки прекратили схватку. Сверкнули на него глазами.

— Убей его сейчас, — велела Злоба. — Если не ты, то я.

— Нет, не ты. Он мой.

— Просто убей его, Зависть!

— Ну ладно, ладно.

И тут весь дом, казалось, перекосило на сторону. Застонав, камни и плиты выплюнули грязь и пыль. Вой заполнил голову Вренека, он сжал виски ладонями.

Глаза Зависти широко раскрылись. — Что это было?

Вренек выдавил слова сквозь стиснутые зубы. — Азатенай, — простонал он, сумев заглушить нараставший стон умирающих богов. — Великий Каменщик, построивший этот дом. И сделавший Запечатанную Комнату, хотя не знал, для чего она понадобится Драконусу. Кто-то кормил пленника комнаты. Кормил дурными мыслями, делал сильнее. Но теперь чары спадают и оно пытается выйти.

Злоба испустила испуганный визг, оттолкнула Зависть. — Нужно выбираться!

Она убежала в узкий проход. Миг спустя Зависть, кинув последний взгляд на Вренека, побежала следом.

Рев голосов утих, оставив стонущее эхо, словно водой пропитавшее мысли Вренека. Его тошнило. Плечо царапалось о камни стены — он двинулся в направлении, противоположном пути бегства сестер.

Азатенай один остался в доме, если не считать Вренека и Зависти со Злобой. Остальные ушли. Умирающие боги застенали снова, понукая его бежать. Он достиг перекрестка и заметил линии света, пошарил в сумраке и нашел засов. Дверь открылась с лязгом, заскрипели каменные шарниры петель. Комната была не знакома Вренеку. Он вывалился наружу, позволив двери захлопнуться.

Огляделся, все еще ошеломленный. Низкий длинный стол занимал центр комнаты, вырезанный из единого куска дерева; по краям шли бороздки. Корзинки висели на крюках по всем четырем углам. На стене был ряд колышков, на которых развесили железные орудия — небольшие ножи, резцы, пилки с деревянными ручками, зажимы и шила.

В воздухе висел горький запах.

Раздался слабый вскрик, такой отдаленный, что он не обратил внимания. Вренек пересек комнату и встал перед инструментами. Выбрал один из ножиков. Лезвие оказалось удивительно острым, и Вренек удивился, для чего же эта комната с необычным столом и корзинками.

Другая, не потайная дверь вывела в коридор. Впрочем, это не почти не помогло — он даже не понимал, на каком оказался этаже, так что выбрал направление наугад и пошел. Духи бормотали в голове.

Все собрались в казармах. Звуки тревоги разбудили домовых клинков, Айвис порадовался, увидев почти всех одетыми и подобающе вооруженными. Камин в столовой набили свежими дровами, холодный воздух отступал.

Лорд Аномандер оставался у двери, словно готов был бросить вызов клыкам бури, ища встречи с пронзенной богиней. Сендалат в сопровождении Ялада и хирурга Прока, села ближе к очагу. Айвис следил за троицей. Подошел лейтенант. — Приказы, сир?

— Что? Нет. Да. Пусть солдаты собирают вещи — все нужное, чтобы покинуть имение.

— Сир? На нас напали?

— Неизвестно. Возможно. Знаю, снаружи зверская буря, но мы сможем найти убежище в лесу. Давай, Марек. Еда, вода, зимняя одежда, одеяла, палатки и кухонная утварь. — Не дожидаясь ответа, он пошел к камину.

— Миледи, Каладан Бруд отыщет Вренека. Можете быть уверены.

— Отчего вы так уверены? — спросила Сендалат. — Он выгнал нас на холод, Айвис. Предупредил о разрушениях… мое дитя там! Не верю этим Азатенаям. Их сердца холодны, глаза как камни. О, где же лорд Драконус? Он во всем виноват!

Ялад встал. — Мастер Айвис, я готов стать добровольцем, вернуться в дом. Возможно, каменщик занят ведьмами. Вренек мог оказаться меж двух магий — кто позаботится о жизни столь мелкой?

Айвис оглянулся и понял, что Аномандер следит за ними.

Вскоре лорд подошел ближе. — Сенд, — сказал он, садясь напротив и беря ее за руку. — Есть нечто жестокое в новой эре волшебства. Но я давно странствую с Брудом. Когда мы нашли Вренека, паренек был близок к смерти. Именно Каладан приготовил оживляющую похлебку. Это не поступок бессердечного.

Сендалат подалась к нему: — Милорд, вы знаете: я верю вам бесконечно. Если вы уверяете… я должна удовлетвориться.

Ялад сказал: — Мастер Айвис…

— Заботься о леди Сендалат, страж ворот.

— Слушаюсь, сир.

Гром сотряс здание, рождая удивленные крики. Аномандер торопливо вернулся к двери, что вела к площадке для муштровки. Внезапно вспышка ядовито-зеленого света озарила щели в ставнях, за ней последовал новый взрыв — осколки камней посыпались на крышу казармы. Солдаты ругались, хватаясь за оружие.

— Лейтенант Марек! Четыре взвода к конюшням, седлать лошадей. Конюший Вент, готовьтесь переводить лошадей на летний плац. Если успеем, они окажутся под укрытием деревьев.

Айвис проследил, как дом-клинки готовятся к выходу — Марек вертелся среди них — и подошел к Аномандеру. — Милорд, ваш друг не будет чрезмерно усерден, не так ли?

Первый Сын приоткрыл дверь, чтобы выглянуть. Снег облепил его с какой-то яростью, будто даже ветры разгневались. — Внешняя стена упала, — сообщил он спокойно. — Крыша над ней просто взорвалась. Но сейчас… ничего.

— Милорд…

Аномандер ударил кулаком по деревянной раме. — В Бездну колдовство, Айвис! Чувствую себя бессильным перед его властью. Какой город устоит перед такой атакой? Чей трон в безопасности, если может воспламениться сам воздух? Вот это Урусандер несет на поля брани?!

— Если так, милорд, ему должно ответить тем же.

— Кто из нас может?

Айвис не нашел ответа. Он тоже видел во дворе россыпь камней и сметенный с крыш снег. Стена справа от главного входа стояла уже не вертикально, массивные блоки выперло наружу. «Гостиная». На месте покатой крыши была пустота, лишь торчали, словно поднятые навстречу снегопаду кулаки, покореженные балки.

— Та башня, Айвис, что слева…

Айвис поглядел туда и заморгал. Из боков валил дым или пар — сквозь множество трещин в кладке. Однако не видно было ни пламени, ни другого света. Солдат потряс головой: — Башня, милорд… там была комната с запертой дверью. Запретная для всех.

Аномандер наполовину втащил меч и позволил ему снова скользнуть в ножны. — Неужели меня подводит мужество?

— Милорд, вас удерживает лишь мудрость. Если нет возможности противостоять таким силам, к чему напрасно жертвовать жизнью?

Аномандер горько рассмеялся. — Ах да, уроки мудрости. Если враг загнан в угол, совершенно беспомощный, скованный страхом перед неведомой силой… ну, я начинаю понимать тактические преимущества волшебства. Его даже не нужно приводить в действие… Увы, остается один вопрос: как этому противостоять? Как это победить? Айвис, дай ответ солдата.

— Как мы всегда отвечали на невозможный риск, сир? Маршировали туда, где ждет железный град. Скалили зубы врагу, а он проклинал нас за безрассудство. Истинный солдат, милорд, никогда не склонит голову пред магией — теперь я в это верю.

Аномандер хмыкнул: — Я почти слышу Скару Бандариса. Это его манера — хохотать, когда ничто не работает. Помню день, когда мы встретили последнюю орду Джеларканов… «Война?» вскричал он. «Да это еще одно название для дерьма, друзья. Так что держите головы повыше и плывите, спасайте поганые свои жизни!»

— Тогда, милорд, — решился Айвис, — если вы отойдете и дадите разрешение, я отыщу мальчика.

Взор Первого Сына вдруг просиял. Он отошел от двери. — Не медли, друг мой, иначе мне придется идти на подмогу.

— Это МОЯ ответственность, милорд. За вас и за всех.

Очередное сотрясение почвы, вспышка — теперь из восточной башни. Строение пьяно подпрыгнуло, с узких окон посыпались ставни.

— Милорд, прошу не ходить за мной. Если не вернусь, примете командование домовыми клинками.

— Спеши, Айвис. Похоже, эта ночь создана для смелых поступков. Я буду следить. Буду терпеть, как может лишь пристыженный.

Кивнув и не бросив взгляда на Сендалат, Айвис зашагал через осыпанный снегом, заваленный обломками двор.

Зависть хромала, спеша по пыльному переходу. Она ранила ублюдка, но и сама получила хороший урок. Стоять тут, восторгаясь хитрой засадой — это было ошибкой. Ответный удар походил на оглушительную пощечину, хотя тот был в другом углу столовой, более чем в десяти шагах. Ее ударила сила, поражающая размахом и злой мощью. Но еще удивительнее, что она выжила, пробив телом толстую стену и свалившись среди обломков. Тупо пялилась вверх, смутно сознавая: крыша вот-вот рухнет и неминуемо похоронит ее. Дикий выплеск силы заставил крышу подняться и разлететься по сторонам. Внутрь полился холод. Она задрожала и выползла из обломков, колено болело и едва ли готово было выдержать ее вес.

Азатенай пошел за Злобой.

«Думаешь, прикончил меня? Нет. Меня не следует игнорировать, дурак. Скоро поймешь!»

Она двинулась вдоль стены, огонь плясал на руках и ногах, согревая.

«Бедный дом отца, весь в руинах. Видишь, куда привело тебя небрежение?»

Магический взрыв снова потряс здание, будто кулак бога. Зависть задохнулась, услышав внезапный визг сестры.

Чрез миг Злоба вылетела в коридор. Рука раздроблена, осколки показались из кожи над локтем. Запястье и кисть вывернуты слишком сильно, большой палец торчит вперед. Леденея от восторга, Зависть уставилась на ранения ковылявшей к ней Злобы.

— Помоги!

За спиной Злобы появился Азатенай.

Зависть выбросила щупальца пламени, огибая Злобу и охватывая Азатеная.

Его вдавило в стену, но лишь на мгновение. Напрягая плечи, чужак подался вперед, пробиваясь сквозь сверкающую магическую волну.

Злоба пробежала мимо Зависти, не оглядываясь.

Что-то порвало змей Зависти в клочья. Девушка с визгом пятилась от наступавшего Азатеная.

С мечом в руке Айвис шагнул через порог. За нишей для одежды манил главный зал. Он вроде не видел движения в огромной палате, хотя огни камина порождали пляшущие, словно охваченные лихорадкойтени.

Через мгновение он заметил мальчика. Вренек стоял на коленях перед камином, бросая дрова в странном механическом ритме. Горящая древесина громоздилась и пылала, часть дров вывалилась наружу.

— Вренек!

Мальчик не обернулся, не показал вида, что услышал свое имя.

Айвис подошел. По спине пробежал неприятный холодок.

В яростных языках пламени он почему-то увидел лицо. Женское, круглое и мягкое, глаза сулят вечную теплоту. Айвис ощутил, как ноги сами несут его к очагу. Едва услышал лязг выпавшего из руки клинка.

«Она… она прекрасна…»

Он уже был рядом с мальчиком, чувствовал бурный жар огня, соблазнительный, словно долгий поцелуй. Видел руку, манящую еще ближе.

«Айвис. Знаю тебя. По воспоминаниям благого Раскана знаю тебя. Чуешь ужасающее волшебство, нас окружившее? Ползущее по проклятому дому? Манит, да? Сладкое как ласка. Погляди на малыша. Жаждет соединиться со мной, но защитники — они сопротивляются, хотя мы родня. Я говорю им: моя утроба сможет вместить всех. Их, мальчика, тебя. Я смогу уберечь тебя от мелких тварей — ох, Драконус, что мы наделали! Да, любимый, можешь гордиться, но помни об острых гранях!

Я уберегу вас. Приди, Айвис. Тебе не снился огонь? Здесь, в крепости? Решетки из пламени для девчонок. Решетки из лопнувших камней, мусора, черных балок, и надо всем — когда погаснут наконец угли — славный саван снега. Пусть выкарабкиваются — это займет их на месяцы, если не годы.

Иди же, напитай огонь, и за подарок я отблагодарю тебя. Мой сладчайший поцелуй, мои поглощающие губы, мое алое всё».

Горящие поленья выпали, рассыпавшись по толстым коврам. Одно легло рядом с ножкой стула, язычки пламени тянулись кверху.

Айвис встал на колени рядом с мальчишкой. Они вместе, слаженно совали в огонь новые дрова.

«Тепло». Айвис улыбался. «Зима здесь умирает. Здесь и сейчас.

Зима умирает».

Пламя смеялось, окружая их.

Сендалат покачивалась, крепко обняв тело руками. «Мой мальчик. Я потеряла его». Она видела, как Айвис покинул казармы, заметила, что они с лордом Аномандером взволнованно прощались, словно расставаясь надолго. Видела, как собирают вещи дом-клинки, будто готовые сбежать. Обещания Первого Сына таяли в памяти. «Мой сын там. Ялад высмеял меня за тревогу — но поглядите на нас».

— Госпожа…

Нахмурившись, Сендалат постаралась сосредоточиться на лице говорившего. — Лекарь Прок. Что там? Что случилось?

— Крепость загорелась. Кажется, я должен предупредить… Не пламени нужно опасаться — убивает чаще всего дым.

— Пожар?

— В главном зале, миледи. Передняя блокирована — там не прийти никому. Но есть другие выходы. Например, пристрой у кухни. Вренек о нем знает, уверен.

— Дом горит?

— Айвис — мужчина смелый.

Она оглянулась на лорда Аномандера, однако Первый Сын не шевелился. Стоял в дверном проеме, на фоне кружащегося снега. — Он что-нибудь сделает, — сказала она. — Он всегда защищал меня.

Ялада вызвал наружу кто-то из клинков: лошади взбесились в конюшнях. Потом раздались крики и лекарь Прок встал: — Простите, миледи. Мастер-конюший ранен.

Она видела, как лекарь убегает, оставляя ее одну. Подобрала плащ, встала и прошла через толпу дом-клинков. Личные вещи свалены на столы, движения резкие и четкие, все застегивают пряжки и проверяют ремни, напряженные лица — солдаты стараются подавить страх. Все очень просто и очень профессионально.

Она была у дверей, когда лорд наконец подал голос. — Мы покидаем двор, все постройки рискуют загореться, даже эта. Заканчивайте дела поскорее — времени вовсе нет. Собраться у ворот, скорее!

Хорошо, что Первый Сын принял командование, ведь Айвиса нет.

«Есть другие пути наружу. И внутрь».

Сендалат вошла на кухню, пробежала к дверце, что выводит к выгребной яме. Вышла в ночь, и воющий ветер поспешил охватить ее, поражая своей силой. Она обогнула яму и двинулась вдоль внешней стены к главному дому. В тень между складом и стеной, и снова наружу, дверь для слуг напротив.

Та была не заперта, хотя пришлось сильно нажать, прессуя снежные заносы. Жар и копоть ударили в лицо, заставив жмуриться.

«Я пользовалась дверью для слуг, чтобы сбежать от матери и найти Гелдена в полях. Он любил вино, этот Гелден, и я приносила закупоренный кувшин из погреба. Ради того, что случалось после.

Так вдоль по коридору. Мать ничего не слышит.

Я иду к сыну, наконец-то. Теперь никто его не отберет».

Она прошла под пеленой дыма, клубившегося под сводами потолка, по коридору и дальше вглубь дома, сгибаясь все сильнее. Однако все было странно непривычным. Дверь оказалась не там, где она ее помнила, потом коридор свернул не налево, а направо.

«Айвис. Должно быть, ты раздел меня в карете. Было так жарко. Я сомлела. Твои руки касались тела, но я не помню. Как жаль».

Она споткнулась на ступенях, ободрав лодыжку, а потом и колено. Дым проносился мимо, устремляясь вверх. Она услышала сверху крик, потом пронзительный вой. «Орфанталь?»

Сендалат бежала наверх.

Каладан Бруд ступил в главный зал. Почти все пространство пред ним занимала объятая пламенем фигура, ее огромный живот тяжело лежал на плитах пола. Разрастаясь, брюхо отодвинуло обеденный стол к стене и просто раздавило почти все стулья. Над брюхом виднелся женский торс, также большой, но диспропорциональный относительно нижней части — тяжелые груди, круглые плечи и складки ожиревшей шеи под овалом лица. Глаза казались черными углями в огне, они уставились на каменщика.

— Я почуяла тебя, брат.

— Олар Этиль, ты захватила их?

Она кивнула. Лицо было довольным. — Да. Безопасность.

— Ты отпустишь их на исходе ночи?

— Ты просишь?

— Да.

— Тогда отпущу, Бруд. Ради тебя. Но как ты сам? Неуязвим для обычного огня?

— На время, — ответил он. — Довольно. Твои дочери прячутся.

— Ты сильно их ранил.

— А если закончу дело?

Олар Этиль засмеялась: — Драконус не сможет ненавидеть тебя сильней прежнего.

— А ты?

Женщина пожала плечами. — Я здесь, не так ли? Защищаю двоих смертных.

— От своих дочерей? Или от пожара, тобою же рьяно напущенного?

— И так и эдак. — Она повела пухлой рукой, раздался рокот. — Ты строишь прочно. Слишком хороший дом, мне не нравится.

— Итак, ты мстишь ему за разлуку. Это, Олар Этиль, выглядит жалко.

— Берегись обожженной женщины.

— Тогда зачем ты сберегла Айвиса и мальчишку?

Женщина вдруг замолчала, глаза стали щелками. Всмотрелась в Каладана Бруда. — Не мной избран этот путь.

— Финнест в башне?

Она не спеша кивнула. — Хочешь знать больше?

— Мое ли это дело?

— Нет, думаю нет, братец. Я мало что сделала. Использовала слабый разум, слишком хрупкий для этого или иного мира. Нет. Это между нами с Драконусом.

— Не знал, что вы расстались в такой страсти.

— Не так. Но потом его слуги предали меня. Я была снисходительна. Принесла дар. Приняла измученную душу и дала ей покой. За это благое дело его спутница доставила мне ужасную боль. — Олар помедлила и снова повела рукой. — Посмотри на себя, Каладан. Видишь, как искажен даже твой дар Драконусу? Все, что стоят с ним рядом, рано или поздно страдают.

Каладан Бруд чуть склонил голову. — Ты прокляла его.

— Он проклял сам себя! — Крик сопровождался вспышкой пламени, холл стал походить на преисподнюю. Она захохотала. — Лучше уходи, братец!

— А твои дочери?

— Я уведу их — неужели не достаточно? Оставим их участь отцу — он не заслужил лучшей доли!

Кивнув, Каладан Бруд вошел в пламя, направившись к входной двери. Огонь пытался сожрать его, лишь отскакивая в стороны. Впрочем, это потребовало от Великого Каменщика напрячь силы. С каждым шагом пол прогибался под стопами.

Языки пламени необычно изгибались, обтекая угол. Зависть замедлила шаги. Все тело ее болело. «Не мои. Но тоже настоящие. Иной вид волшебства. Я чувствую его как встречную волну — смердит моей сущностью, но гораздо сильнее». Она увидела: пламя извивается, формируя лицо бесконечно изменчивое, словно любое выражение — лишь маска, под коей ярится неотразимый жар. «Истины. Вот что скрывает кожа» .

Женское лицо улыбалось и говорило. «Ох, поглядите на себя. Мерзкие девки — вы отдали мне Обиду, но не живое дитя, которое я могла бы защитить. Нет, дитя нерешенное. Зависшее меж жизнью и смертью силой отцовских чар. Да, он лишь искал для вас защиты, отлично зная ваш характер». Улыбка стала шире. «Как всегда, хотел он лишь блага. Какой отец не страшится пережить детей? Но потом ты сломала ей шею».

— Не я! Злоба!

«В сердце две камеры, дочь, и ты была названа в ответ сестре-близняшке. То есть вы были одним, но вас разделили в напрасной надежде ослабить. Но бедная Обида, вышедшая позже — что оставалось ей? Лишена места, лишена дома… какое имя можно было придумать такому ребенку?»

— Это была случайность, мама! Случайность!

Пламя подлетело ближе, лицо раздулось, занимая весь коридор. «Я взяла твою сестру Злобу. Каладан жестоко ее ранил. Мог убить, не отошли я его прочь. Он мог бы убить вас обеих, тем самым предоставив свободу рукам отца. Сколько бы погибло? Слишком много, дитя. Вы не стоите их жизней».

Зависть упала на колени. — Помоги, мама. Я была плохой.

«Ты от моей крови», отозвалась Олар Этиль. «Уже поэтому я избавлю вас от гнева Финнеста. Но ох, как вы со Злобой отравили его! Она увидит Драконуса. Тем хуже. Ибо вещь внутри скорлупы мало похожа на твоего отца. Но… то, что случится после роковой встречи, разрушит мир».

— Спаси нас! Мы будем хорошими… увидишь!

Тяжелое лицо чуть покачнулось. «Хорошими? Ну, скажу лишь, что у вас будет много времени, чтобы обдумать обещания. А пока что, дочь, позволь сотворить для вас с сестрой весьма неудобную могилу».

Зависть завизжала, когда пол провалился под ногами, а сверху обрушилась масса обломков камня и дерева, ибо дом начал мучительно разваливаться.

«Она хоронит нас заживо! Мать, ты сука!»

Сендалат ударилась о стену, когда вся башня зашаталась. Струи пара мешались с потоками леденящего холода, вода лилась по ступеням. Вренек ждал ее — почти рядом. Она мысленно видела его. Чуть слышно застонав, заложница продолжила путь наверх.

«Помню башню. Помню дверь. Она мне не нравилась.

Мы ходили наверх следить за битвой. Так много жизней потеряно, души вылетели, излились, вознося в воздух вопли страдания — как они клубились вокруг нас!

Орфанталь… нет, Вренек — нет — не знаю… Не могу думать!»

Она помедлила — и рванулась вверх, словно ее толкал кулак в спину. Вокруг слышались отзвуки злорадного смеха.

«Никогда не была сильной. Мать мне говорила. Не церемонясь. Все мои ошибки. Гелден, наши игры. Дитя, что получилось — я не знала, что так бывает. Если бы мне рассказали, я не стала бы… Но было слишком поздно, и матери пришлось улаживать вещи, как всегда.

Вся эта ложь, все выдумки. Сказала, что я не могу быть матерью. Не с Орфанталем. Нельзя любить ошибку. Нельзя растить ее, следя, как она выходит из-под контроля. Всякое дитя — заложник. Дитя нужно отослать, пока лицо не выцветет в памяти. Вот единственная свобода, что мне осталась, сказала мать».

Она оказалась на площадке перед разбитой дверью черного дерева. Вода лилась из дыры. Камни мерцали, словно в зеве печи, и видно было: вода совершенно черна. «Дорсан Рил. Дар владыки Матери Тьме, путь перемен. Драконус превратил ее в жидкую ночь, в черноту межзвездную.

Видите, как она течет!

Орфанталь. Я иду. Не надо бояться, больше не надо.

Я не хотела сжигать конюшни, но я была зла. На мать. Так зла! Но ох, как визжали лошади!»

Она снова их слышит, будто пламя доносит глас торжества, поднимает среди искр и дыма. Видит юного Вренека, такого маленького, всего в копоти и ожогах, волосы крошатся, глаза полны слез — он вырывается из рук Джинии, словно хочет бежать в конюшни, спасать лошадей.

Потом Орфанталь стоит в стороне, в ночной рубашке, и смотрит на Вренека, прижав кулачок ко рту.

«Тихо, Вренек. Слишком поздно для них. Слишком поздно для всех».

А мать разворачивается и сверкает глазами на конюшего мальчика. «Твоя вина, гаденыш! Слушай их крики, дитя! Ты убил их!» И она идет, поднимая трость. Удары сыплются градом на голову Вренека, на руки и плечи Джинии, и все, что может Сендалат — стоять недвижно, замерзнув, беспомощная, слыша шлепки трости по костям и плоти, глядя на Орфанталя. Тот не понимал ничего.

«Шш, сынок. Крики лишь в голове. С ними покончено. Остался лишь рев жадного пламени».

Она подошла к двери. Запор был открыт, он упал с деревянной доски и дверь легко распахнулась.

— Лорд Драконус! Я знала, что вы вернетесь! Это Азатенай пустил огонь на конюшни — не слышите крики лошадей? О, прошу, остановите это — остановите все сейчас!..

Он потянулся к ней и поднял — она и не знала, что он так высок, словно великан. Но заложники всегда юны. Юность и делает их драгоценными, так говорил лорд Аномандер, смеясь и подбрасывая ее в воздух — и она вопила от восторга в безопасности крепких рук.

Но сейчас она висела в воздухе посреди каменных стен, изборожденных глубокими рубцами, словно тут поработал когтистый зверь. Шрамы виднелись и на досках пола, балки потолка казались изжеванными.

Сендалат ощутила, будто кулак проник в чрево и начал расти. Спина выгнулась, она задыхалась — одежды лопнули, будто она потолстела, кожа натянулась. «Гелден! Смотри, что мы натворили! Я не знала! Мама уже в ярости! Она говорит, что в меня заползла змея — змея внутри, и она растет!»

Жидкость полилась между ног. Она видела Драконуса, нависшего сверху, лицо исказилось каким-то безнадежным разочарованием. Ощутила, как рука тянется и касается, и вытаскивает ребенка.

Проследила, как он поднимает существо и тут же поняла: оно мертво, скользкая красная кукла с повисшими руками. Зарычав, он отбросил ребенка.

Новый кулак угнездился в животе и начал расти.

Еще одно мертвое дитя. С ревом ярости Драконус отбросил и его.

Она потеряла счет. Мертвец за мертвецом. Рассудок заледенел от потрясения, глаза не могли закрыться или моргнуть, дыхание застыло — она следила, как сцена повторяется вновь и вновь. Не было ни боли, ничего, кроме чувства разбухания и ужасного выкидыша. И снова жуткий рев.

Пока что-то не изменилось.

Детский крик, кулачки размахивают, ноги брыкаются.

«Мама, я не хотела. Клянусь. Не хотела».

Драконус поднес ее ближе и сунул дитя в руки.

Она поглядела Драконусу в глаза и поняла: это не глаза мужчины. Они были черными и бездонными, как воды Дорсан Рил. Когда существо открыло рот, словно пытаясь заговорить, хлынула черная вода. Лицо исказилось отчаянием. Отпустив ее — Сендалат чуть не упала на деревянный пол — оно отшатнулось в некоем ужасе.

Внезапная мощь наполнила Сендалат, и голос не был ее собственным. — Дитя, Драконус, взяло от тебя все лучшее. Дитя сделано чистым. Вся любовь, что ты копил, столь жадно улавливал и столь неохотно дарил — она обитает отныне в ребенке, отданном матери слишком изломанной, чтобы любить в ответ.

Ох, Драконус, как ты отнесешься ко мне теперь? Полюбишь ли?

Скажи Матери Тьме, когда увидитесь. Она не первая и не последняя, но ни одну твою страсть, ни одну твою нужду не утолят ее руки. Я ранила тебя, Драконус. Будет ли она довольна тем, что от тебя осталось? Сомневаюсь.

Мой огонь жив, но одинок. Да поцелуешь и ты холодные губы. Да будешь ты жаждать недостижимого, не найдя тепла в этом и любом ином мире.

Твои солдаты сожгли меня! Повредили мне ненавистью! Плоды беспечных игр, Драконус, ныне возвращаются к тебе! Приди к Финнесту, погляди, что я содеяла!

Сендалат ощутила бегство наполнявшей ее сущности. Крошечная девочка на руках, еще сочащаяся родовой жидкостью, хваталась за блузу, желая того, что скрывала одежда.

Отвращение заставило ее содрогнуться, но инстинкт звал уступить требованию младенца. Она нашарила пуговицу, распахнула блузу и позволила девочке сосать.

Драконус исчез — когда, она не помнила. Невероятно, но утреннее солнце уже пробивалось сквозь закопченные стекла. Она ощущала кислую вонь дыма и копоти.

Пока дитя жадно сосало грудь, она — шатаясь, страдая от боли — пошла к окну и раскрыла ставни.

Дымящиеся руины дома окружили башню, всюду лежали груды камней. Пламя коснулось казарм, но сумело обглодать лишь один угол; за внешней стеной поднималась дюжина колонн белого дыма — единственным движением морозного утра.

Она слышала глубокое сопение девочки, губы еще дергали сосок. Дитя сразу стало тяжелее, крупнее. Кожа была ониксовой, черные волосы длинными и тонкими. Глаза — широкие и странно вытянутые, сияющие — они смотрели мимо Сендалат, кажется, в пустоту неба. Круглое личико чем-то напомнило Сендалат мать.

«Ты получишь необходимое, но не более того».

Она повернулась и пошла к лестнице.

Айвис сгорбился под одеялом, сев как можно ближе к костру, но его сотрясала дрожь.

Он мало что помнил. Стоит на пороге главного зала, потом… пробуждение за стенами, ладони изодраны, поцарапаны, усеяны занозами.

Ялад рассказал, что он вышел из бурного пламени с Вренеком на руках. Но даже одежда его не пострадала, невредим был и мальчик. Настоящее чудо. Однако в лагере царили ужас и горе: выяснилось, что пропала леди Сендалат. Ялад разодрал себе лицо, когда осознал тяжесть гибели заложницы — ведь на него возложили ответственность за ее безопасность.

Буря ушла ночью, даже легкий ветерок не шевелил леденящий воздух. Прислуга и дом-клинки лорда Драконуса стали бездомными.

Айвис хмуро смотрел на дрожащее пламя костра, словно какая-то часть души ожидала различить… нечто в ярких пляшущих язычках. «Владыка Аномандер, кто я такой, чтобы… Вы бросили вызов Азатенаю, сочтя себя обиженным. Видите цену, милорд? Дом в развалинах, заложница потеряна в огне. Дочери? Ну, полагаю, с ними тоже покончено.

Боюсь, гордыня уничтожит нас всех».

Если осмелиться, можно оторвать взор от пламени и найти лорда Аномандера рядом с Каладаном Брудом. Гости, носители невообразимых даров. Говорят, Великий Каменщик стоял, созерцая гибель построенного им здания, а потом разговаривал с надвратным камнем, на коем высечены загадочные письмена, и бормотал сам себе, что благое пожелание обернулось горькой истиной.

Что бы это значило, Айвис не мог понять.

Если же посмотреть в иную сторону — увидишь фигурку у соседнего костра, юного Вренека — глаза закрыты изнутри, снаружи выглядя остекленевшими. По выходе из горящего здания он спокойно лежал на руках Айвиса, но расслышав ржание лошадей, задергался как в горячке, извиваясь и лягаясь, так что пришлось его отпустить.

Но Ялад успел поймать мальца, когда Вренек рванулся назад в пламя, крича, что нужно спасать коней — хотя животных уже вывели через задние ворота.

«Да… Зима получила свою порцию безумных. Тут мы все согласны, верно?»

Он не сразу отреагировал на крики тревоги и удивления, быстро сменившиеся потрясенным молчанием; но в конце концов рассудок уловил эти подробности. Он поднял голову.

Толпа во главе с Яладом побежала через поле, только чтобы застыть на полпути. На той стороне неуверенно вылезала из канавы леди Сендалат. Вначале Айвис решил, что она надела алую юбку — хотя прежде у нее такой не видел. Потом понял, что кровавое пятно расползлось по ткани, и гуще всего оно между ног. Увидел, как она прижимает к нагой груди что-то маленькое.

Счел было это куклой, но заметил крепко сжатый кулачок.

Ялад и остальные попятились, лорд Аномандер и Каладан Бруд прошли мимо, но тоже застыли в нескольких шагах; Айвис встал, видя, что Сендалат идет прямо к нему. Но тут кто-то заслонил ее.

— Миледи, — произнес лекарь Прок, склонив голову. — Боюсь, мне нужно вас осмотреть. Вас обоих.

Она застыла перед хирургом. — Если угодно.

Он подошел ближе. — Можно увидеть ребенка, миледи?

— Девочка.

— Сказал бы… ей четыре или пять недель, но откуда…

— Она моя, — оборвала его Сендалат, и тон был до странности равнодушным. — Та, что выжила. Ее зовут Корлат.

— Миледи…

— Она полна любви, — продолжала Сендалат, — но не моей. — Тут же она оторвала дитя от груди и протянула Проку.

И лекарь запнулся, оглядываясь на Айвиса. Лицо вытянулось, полное уныния и тоски. Никто не шевелился и не говорил, все смотрели на Сендалат — а она держала дитя на вытянутых руках.

Невысокая фигурка протиснулась мимо Айвиса и обогнула лекаря. — Можно подержать, миледи? — спросил Вренек и, не дожидаясь ответа, взял ребенка, укрывая голое тельце полой плаща. — У Орфанталя есть сестренка, — объявил он, — и большая! — Сунул ей палец, который дитя внезапно схватило.

Улыбаясь, Вренек обернулся к Айвису. — Мастер, а она сильная.

Измученный и впавший в отчаяние Айвис понял, что едва видит их сквозь пелену горя.

Капитан Халлид Беханн отлично помнил время детского ужаса, когда свора диких собак, выгнанная из леса волками, забежала в деревню. Твари не ведали страха. Трое поселян — женщины и старик, оказавшиеся вне домов — были повалены и порваны в клочья; когда же дюжина взрослых мужчин похватала оружие и выбежала убивать зверей, те ускользнули в холмы. Была устроена охота. Но, хотя отлично вооруженный отряд прочесал опасные ущелья, овраги и лощины, три дня трудов ушли напрасно.

Через неделю от двух детишек, игравших во дворе, остались лишь клочья рваной, окровавленной одежды.

Деревня была новой, земли вокруг вспахали лишь недавно. Заросли вдоль излучины реки оставались обширными, их вполне можно было назвать дикими лесами. Отец Халлида наутро после гибели детей отправился верхом на север. Той ночью Халлид, оставшийся с вечно всего боящейся клушей-матерью, дрожал от ужаса, непроизвольно заражаясь настроением родительницы. Воспоминания о ночи запеклись на душе неистребимым клеймом.

Отец вернулся через день, и не один. Рядом с ним трусил дикарь в мехах, лицо покрыто рубцами-татуировками, волосы спутаны. От чужака гадко воняло. Он жрал сырое мясо и спал днем, лежа в куче отбросов у задней двери дома. Едва солнце закатилось, дикарь встал. Халлид помнил, как он прыжками пропал в сумерках.

Вернулся чужак через три дня, и принес вязку вываренных черепов. Оказывается, в своре было двадцать четыре пса. В качестве платы дикарь принял флягу сидра и выпил, сидя в пыли двора. Напиток сделал его сердитым, он выл, едва кто-то подходил близко. Новость разошлась, поселяне приходили смотреть на черепа и Джелека, их собравшего — но вскоре фляга опустела и охотник уснул.

Наутро Халлин не нашел его, хотя пирамида черепов осталась. Отец Халлида выругался, поняв, что Джелек прихватил пустую флягу.

С того дня псы — быстрые и опасные — стали основным страхом Халлида Беханна, в ночных кошмарах он часто видел оскаленные клыки, читая в глазах что-то безжалостное, неукротимое.

Разведчик сжался перед ним, дрожащий, закутанный в меховую шубу. Солдат Легиона, доведенный до самого жалкого состояния.

— Мы шли по следу. Окружали. Потом все изменилось — ночь ожила. Стрелы, сир, нас поражали стрелами, словно диких зверей! Отрицатели. В моем взводе было пятеро. Уцелел я один. Там были целые сотни, капитан, они шли стаями, мерзкие вонючие лесовики — а мы-то думали, что перебили всех!

Уставший, недовольный Халлид махнул рукой, веля солдату уйти. Двое дозорных подбежали и вытолкали его из шатра. Нет ничего менее вдохновляющего, нежели вид впавшего в ужас солдата. «Ты сбежал, глупец, бросив товарищей. Сбежал, когда должен был твердо стоять, сражаться». Но теперь он хотя бы знает, что ждет их за стеной леса к западу. Исход погони за Шаренас — не случайность. Кажется, они еще не покончили с отрицателями.

«Стрелы. Путь трусов. Ну, это никого не удивит.

Плетеные щиты. Но где мы найдем лозу, чтобы их сделать?»

— Лейтенант Эск!

Полог шатра отдернулся, высокая жилистая женщина вошла, лязгнув доспехами. — Сир?

— Вы командовали вчера южным флангом? Подходили близко к Манелету?

— Да, сир.

— Какой флаг развевался на ветру?

— Ни лорда, ни леди в крепости нет, сир.

— Уверены?

— Да, сир.

Халлид Беханн поднялся, крякнув от стрельнувшей в поясницу боли. Никогда он не любит верховой езды. — Разгар зимы. Интересно, что выгнало господ из покоев?

У лейтенанта не нашлось соображений.

— Соберите двадцать лучших бойцов для некоего ночного задания. Мы захватим крепость скрытно, если получится.

— Сир?

— Нужно пополнить припасы, лейтенант. Воображаете, кастелян расщедрится перед врагами?

— Никак нет, сир.

Он заметил колебания и сказал: — Идите же.

— Пока что, сир, мы не проливали кровь в открытую…

— Лорд Андарист вам возразил бы.

— Но ведь формальных обвинений не предъявлено, сир?

— Что, у вас иные предложения?

Она кивнула: — Сир, мы узнали от уцелевших разведчиков, что отрицатели ныне организованы. Значит, кто-то этим занимается. Трудно вообразить, будто лесные дикари способны на это сами по себе. Кажется, монастыри трясов объявили о нейтралитете, но они той же веры, сир.

— Дальше. Я заинтригован.

— Монастыри Яннис и Йедан, сир. Если скрытность поможет войти в крепость Манелле, то почему и не в монастыри? В смысле припасов там будет лучше, сир, к тому же мы эффективно уберем трясов с поля, не придется полагаться на сомнительные клятвы в нейтралитете. Да можно ли верить доброй воле, сир, во время гражданской розни?!

— Нападение, оправданное обвинениями, будто их агенты сбили лесных жителей в войско?

— Я же говорю, сир. Кто-то организует лесовиков. Кому еще это было бы нужно? Еще важнее, кто иной мог бы обладать должным влиянием?

— Жрецы-воины трясов замечательны, лейтенант. Это будет похуже Хранителей.

— Скрытность, сир, как вы сказали. Ночная атака, открыть ворота. Если мы застанем их врасплох.

Халлид думал. Здесь есть преимущества. Что за славный переворот! У Хунна Раала не будет выбора, кроме как назвать Беханна вторым после себя. Уничтожение трясов — это тактически здраво. Эск права: было бы глупо доверять официальным заверениям в нейтралитете.

«Сможем разграбить храмы, вывезти запасы и оружие. Вырвать сердце нелепого культа. Но важнее всего — прикончить старую линию королевской крови, избежав всяких осложнений в будущем. Нет претендентов на трон, если Шекканто и Скеленал мертвы».

— Сообщите товарищам-офицерам, Эск: мы едем на юго-восток, к Яннису.

— Да, сир.

— О, а сколько разведчиков вернулось?

— Пока одиннадцать, сир.

— Казнить всех за трусость и оставление товарищей. Трусость есть гниль, не потерплю, чтобы она проникала в мои ряды.

— Ясно, сир.

Многие годы Халлид верил, будто одинокий Джелек лично вырезал множество псов… но однажды отец случайно упомянул, что дикарь попросту отравил зверей через мясо. Уму Халлида этот урок прежде казался примером ужасающего мастерства и физической силы, а потом стал доказательством достоинств холодного расчета. «И за все дураку заплатили одной флягой сидра. Даже хитрые могут быть тупыми. На его месте я потребовал бы десять коней или еще больше.

«Бывают ли большие глупцы, сынок?» спросил тогда папаша. «Яд. Я мог бы отравить и его пойло».

«Почему же не отравил?»

«Зачем? К тому же фляга опоганена».

Халлид натягивал доспехи. «Поганая фляга. Да. Когда я вернусь, Хунн Раал, увижу твою деланную улыбку, ощущая лицемерное похлопывание по плечу и слыша поздравления. Да ты, гляди, споткнешься от досады!

Но не бойся. Когда мы закончим и бок о бок въедем в Цитадель, тряся коллекцией черепов… я разделю с тобой выпивку. Мне тебя не перепить, так что возьму себе один бокал подогретого вина, а ты забирай всю флягу.

Мы поднимем тосты за хитрость и померимся умом».

Он помедлил, вспомнив, как пьяный дурак пытался ублажить Тат Лорат, потея и неуклюже возясь. Да, с ней он уже наверняка успел лишится мужества.

«Сделаем его шутом, а когда покончим… да, накинемся на самого Урусандера. Старик, ты получил всю славу, но дни твои давно прошли. Отец Свет — лишь титул, и клянусь, его сможет носить любой.

Ах, друзья, впереди нас ждут дни приключений».

Натянув плащи из неотбеленной шерсти, мастер оружия Гелас Сторко и сержант Тряпичка скрытно залегли на гребне, в чрезполосице языков серого снега, голого гранита и сухой травы. Сержант прижала к глазу зрительную трубу. Она, вроде бы полученная от Джагутов, была собственностью Великого Дома Манелет более двух веков. Тряпичка, главная в отряде разведчиков и следопытов, объяснила принцип работы трубки из бронзы и полированного дерева, однако рассказы о зеркалах и линзах мало что дали Геласу.

И что же? Она позволяет видеть дальше, чем голым глазом — всё, что нужно. Мастер оружия пошевелился, потому что холод земли проходил сквозь одежду. — Ну?

— Готова поклясться, их три сотни, — ответила Тряпичка, и дыхание стало белым паром на ветру. — И они торопливо отходят.

— Итак, их интересовал не лес и, что важнее, не мы.

— Кажется так, сир. Весь вопрос — куда же? Их кто-то ухватил за хвост?

Гелас фыркнул. — Расскажи еще раз, что болтал тот дурень.

Три ночи назад, до появления роты капитана Баханна, полумертвый лазутчик Легиона подошел к крепостным воротам. Он был ранен, в лихорадке. Тряпичка нашла в спине разведчика обломки двух стрел. Она умела лечить и провозилась с ним всю ночь, вырезав кремневые острия, но было потеряно слишком много крови, а оставшаяся загнила. Разведчик умер на рассвете.

Тряпичка опустила свое устройство и легла на бок, лицом к нему. — Тысячи в лесах охотятся за легионерами, загоняют и сыплют стрелами.

— Но солдаты Раала прочесали лес, убивая всех. Мы видели пожары, вдыхали треклятый дым. Бездна подлая, слышали те крики.

— Я тут подумала, сир.

Мужчина поморщился:- Вечно ты думаешь, Тряпичка. Потому я тебя держу при себе.

— Да, сир. Что ж, Легион вторгся в леса на смене сезонов. Отрицатели имеют странное обыкновение разделять деятельность. Женщины собирают урожай, оставаясь у стоянок, следя за детьми и стариками.

— Что же делают мужчины? Сидят и чешут задницы?

— Я и говорю — странно, сир. Когда не чешут задницы, уходят на охоту в поисках мигрирующих стад.

— Куда мигирирующих? Каких-таких стад?

— Такова традиция. Лично я считаю, сир, что это стало поводом уйти от жен и развлечься вдалеке.

— То есть мужики находят радость в спанье на голой земле, готовке наскоро, короче, уподобляются кабанам?

— Ну, сир, они же невежественные дикари.

— Думаешь, Легион упустил охотников, а теперь они вернулись и нашли жен и детей убитыми.

— Если так, сир, лес стал царством ярости.

— И Баханн с подпаленным хвостом спешит в Нерет Сорр.

Она покачала головой: — Не думаю, сир. Скорее они сочли, что война окончена, но тут же поняли: все лишь начинается. Но кто руководит лесными дикарями?

— Никто сир, ведь они дикари.

— А их вера?

Гелас скривился: — Ах, — и ткнул в ее сторону пальцем: — Видишь, я умнее, чем тебе кажется. Баханн готовится напасть на монастыри.

— Я так же подумала, сир.

Его глаза сузились. Такая невинная и красивая. — В чем я хорош, сержант?

— Сир?

— Опиши мои таланты, как их видишь.

— Да, сир. Вы наводите ужас на дом-клинков, но вы справедливы и не заводите любимчиков. Так что вас ненавидят, но дисциплинированно, и когда вы отдаете приказ, мы слушаемся. И почему бы нет? Вы будете во главе любой грязной работенки, потому что вы злее всех нас, вы сердитесь все время…

— Хорошо, можешь заткнуться.

— Слушаюсь, сир.

— Раз ты это знаешь, сержант, то можешь и не пытаться меня умасливать. Да, я всё замечаю. Но теперь перед нами новая проблема, верно?

— Госпожи нет и вам выпало решить, сир, предупредить монастыри или нет.

Гелас кивнул и завозился. — Снег растаял подо мной, проклятие.

— Это не снег, сир. Там голый камень.

— А, это всё объясняет. О чем я? Да. Решения.

— Легион Урусандера нам враг, сир. Беханн сбежал из-под крыла Хунна Раала всего с тремя сотнями солдат. Если предупредить монастыри Яннис и Йедан, сколько бойцов они соберут? Пять сотен? Шесть? Они хорошо дерутся?

— Они злобные кабаны, Тряпичка. Да, я не хотел бы с ними сцепиться.

— Именно. Не есть ли тактическая польза, сир, истребить сотни Беханна и заставить монастыри отказаться от нейтралитета и поддержать нас? Великие потери для Раала, великие выгоды для знати и Матери Тьмы.

Он всмотрелся в нее. — Ты говоришь очевидные вещи, так?

— Сир?

Сержант указал на трубу в ее руке. — Расскажи еще раз, как она работает.

— Там зеркало и три тщательно прилаженные линзы…

— Заткнись, Тряпичка.

— Слушаюсь, сир.

Он скользнул за гребень, встал и стряхнул снег с бедер. — Назад в крепость. Нужно послать гонца.

— Предупредить монастыри, сир? — Она осталась лежать на постели желтой травы, не замерзшая, хотя щеки разгорелись; ясные глаза напомнили ему о многих десятках лет, протекших с той поры, когда на него с интересом смотрели девушки столь же юные и прекрасные.

— Надеюсь, ты понимаешь, — буркнул он, — что ненависть тут взаимная.

— Конечно, сир.

— Но, сказав так, я ступаю на острие ножа, рискуя всеми вами.

— Взаимно, сир.

Он хмыкнул. Что ж, сойдет.

После ночи ледяного ливня откосы крепости Ванут блестели, лед дробил свет зари, посылая искры и вспышки. Однако вода уже начала стекать по каменным бокам прочных башен. Казалось, прочные стены тают.

Пришла весть о трех всадниках на дороге, скачущих, похоже, в Харкенас. Леди Дегалла, уже облаченная в доспехи, встала во главе колонны, рядом с леди Манелле. Подозвала сержанта стражи. — Знамя у них есть, Майвик?

Юный дом-клинок покачал головой.

Манелле сказала: — Это не мои, Дегалла. Если бы Гелас решил послать гонца, то одного, не трех. И это была бы Тряпичка.

Муж Манелле, который вместе с супругом Дегаллы готовился выехать вслед за женщинами, резко засмеялся. — Странное имя, миледи.

— Она пришла с ним. Из рода хранителей, думаю, но той поры, когда они еще не носили такое прозвище. Первое открытие Витра не сразу дало повод проявить их одержимость, Юрег. Так или иначе, Тряпичка приносит срочные вести.

Манелле всегда искала случая блеснуть познаниями, хотя иногда они оказывались невразумительными. Увы, другой ее привычкой было пускаться в рассуждения, быстро забывая первоначальную тему. Дегалла почти всегда терпеливо переносила подсознательное желание Манелле быть центром всеобщего внимания — как будто внешности недостаточно — но сейчас обрадовалась, что муж попросту кивнул и улыбнулся, придержав острый язык, умевший стрелять терпким ядом.

Дегалле кашлянула. Уважение к гостям считается большой добродетелью. — Раз мы определили, что всадники не везут новости из Манелета, вероятно, пора понять, кто же там, на дороге. Юрег, едем со мной. Леди Манелле, попрошу вас оставаться под охраной моих дом-клинков, ведь безопасность гостей для нас важнее всех забот.

Сказав так, она понудила коня, Юрег поскакал следом. Они выехали через ворота и начали спускаться по извитой дорожке.

Зимой движение, как и всегда, оказалось весьма скудным: кроме неожиданной гостьи — капитана Шаренас, что побывала здесь месяц назад, дозорные башни с первых снегов не замечали гонцов в Харкенас или из оного. Иногда встречались отпечатки следов — это беженцы пересекали дорогу, ища сомнительного убежища в северных лесах. Впрочем, пути отрицателей леди Дегаллу интересовали мало.

Всадники внизу то ли услышали, то ли увидели движение на крутой дороге к замку, и натянули удила, поджидая хозяев.

— Две ночи, — бросил Юрег, — и я уже подумываю сбежать к Урусандеру и поцеловать ему меч.

— О, она не так плоха. Излишняя ученость всегда влечет риск стать невыносимой.

— Доспех знаний защищает ее от самых острых насмешек, — кисло согласился Юрег.

— Да, ты сможешь сокрушить ее, лишь показав превосходство познаний. Или превосходство здравого смысла. Однако, слишком легко порвав в клочья ее теории, рискуешь приобрести врага на всю жизнь. Будь осторожнее, супруг.

Они сдерживали скакунов, потому что скользкие камни делали склон опасным. — У Хедега Младшего улыбка, как у контуженного, — заметил Юрег. — Готов спорить, она описала ему свойства каждой позиции соития, находя смак не в акте, но в потоке слов, в коих тонет всякая спонтанность. В глазах мужа я вижу тупое отчаяние побежденного, жертвы объяснений.

— Тебе жаль лишь Хедега?

— Он пробуждается к жизни, когда ее нет, но приходится приложить старания. Я еще не решил, стоит ли результат труда.

— Что ж, мы будем в их компании еще несколько дней, раз приняли приглашение Хиш Туллы.

Дорога на миг выровнялась и повела на последний поворот. Они уже могла рассмотреть троих всадников во всех подробностях.

— Ага, — пробормотала Дегалла.

Муж промолчал.

Выше у ворот крепости леди Манелле и ее супруг Хедег удерживали лошадей на расстоянии от клинков Дома Ванут, чтобы беседовать приватно.

Гости внизу едва продвигались по скользкой дороге.

— Клянусь, — сказала Манелле, — еще один обмен лукавыми взглядами с их стороны, и я опущусь до убийства, нарушит это закон гостеприимства или нет. Хуже того, опущусь до пыток. Из чистого злорадства.

Муж потянул себя за аккуратную седеющую бородку. — Осторожнее, любимая. Такое проклятие не искупишь кровью и годами. Неужели ты действительно готова обречь семью на вечное осуждение?

— Искушение сильно. Страсть к наслаждению легко заставляет забыть о последствиях.

— Тогда подумай о ее брате. Лорд Ванут будет рад кровной мести.

— Проклятая семья, — буркнула Манелле.

Муж сочувственно закивал. — Кто те ездоки, как думаешь? Посланцы Урусандера?

— Сомневаюсь. Таковые несли бы знамя, дерзко и настороженно, как подобает наглецам, оказавшимся в неустойчивой позиции. — Она метнула взгляд и с удовольствием заметила понимающую улыбку супруга. Игра словами была отнюдь не случайной. Осторожная дерзость и смелая уязвимость — можно ли лучше описать эмиссаров Легиона, приходящих к аристократам с дерзкими предложениями мира и уклончивыми угрозами? — Может, — задумалась она, — это выжившие хранители, — но тут же покачала головой. — Не могу измерить глубину глупости Илгаста Ренда.

— Если ему донесли новость о резне в доме Андариста, Манелле… неужели нельзя извинить этого неистовства?

— Пусть бы лупил кулаками по дереву. Нельзя расточать тысячи жизней ради тщетного жеста. Из-за него все мы кажемся безрассудными рабами низких желаний. Забудь Урусандера — это не его игра. Хунн Раал умен.

— Когда трезв.

— Любая его ошибка предназначена лишь отводить глаза, милый.

— Могла бы взять нас в поездку книзу, — сказал Хедег. — Это намеренный ход.

Манелле пожала плечами: — Мы могли бы поступить так же у врат Манелета.

— Чтобы показать раздражение, да. Но почему она злится на нас? Мы как всегда вежливы, хотя Дегалла высмеивает твои великие познания, а Юрег неуклюже пытается выведать мои секреты, но лишь бессвязно болтает.

— Спокойнее, муж. Мы терпением докажем, что лучше их.

Хедег промолчал. Не в первый раз она заканчивала разговор, постепенно сменив позиции. При всем блестящем уме она охотно уступает напору презрения. Не пришло еще время кровных свар. «Но терпение, как она и советует. Едва низкородные негодяи будут рассеяны, леди Дегалла, моя жена предстанет пред тобой с обнаженным клинком, припомнит все обиды».

— Никогда особенно не любила Хиш Туллу.

«Конечно. Красивее даже тебя, искуснее с любым видом оружия, кое ты потрудишься вспомнить. Разумеется, любимая, ты ее ненавидишь». Жена его поистине блестяща, но блеск гения не способен подавить бурление низких эмоций. Эрудиция предлагает иллюзию объективности, подобающей ученой даме, но истинный ее лик — лик испорченного ребенка.

«Ах женушка, если бы ты догадалась, насколько я снисхожу к тебе в любви…»

Дегалла подняла руку в приветствии. — Посланники трясов, — заговорила она, игнорируя присутствие хранительницы. — Едете в Харкенас? Искать ли нам в этом важный смысл?

Ведун — ей помнилось, что зовут его Реш, хотя она не была уверена — пожал плечами в ответ. — Леди Дегалла, Юрег Тал. Я заметил в свите два знамени. У вас в гостях леди Манелле и Хедег Младший. Любопытно, что же заставило знатных господ выехать в такое дурное время года.

Юрег отозвался: — Ведун Реш, вы нашли выжившую из Хранителей. Однако трясы не славятся щедростью и особенно сочувствием. Она пленница?

Третий спрятал лицо под капюшоном из черной волчьей шкуры, плащ скрывал фигуру, но что-то в его позе позволило Дегалле заподозрить, кто именно старается остаться неузнанным. Она слышала о происшествии у дверей Палаты Ночи. Улыбнувшись закутанному, она сказала: — Мне передали, будто лорд Аномандер явил выдержку у порога святилища Матери Тьмы. Но известно также, что он не пребывает в Цитадели, оставив дела на Сильхаса Руина.

Реш склонил косматую голову. — О чем это вы, миледи?

— Как? Разумеется, о защите Матери Тьмы. Не думаю, что вход окажется открытым. Не для вас.

Слова ее не вызвали реакции мужчины под капюшоном. Возможно, она была неправа… Впрочем, она тут же развеяла сомнения. Да, это наверняка Кепло Дрим ссутулился, прячась в тени.

— Мы разделим путь, миледи? — поинтересовался Реш.

— На некоторое время.

Муж откашлялся. — Ходят слухи — есть знаки, что отрицатели остаются в лесах. Они разъярены.

— Если и так, мы ничего не слышали, — отвечал ведун. — Зачем нам бояться собственной паствы?

— Паствы? — Юрег нахмурился. — Как вы ответили летом на их мольбы?

— Мы предложили все, на что были способны.

— Убежище для детей, да, чтобы упрочить ваше будущее. Но, похоже, мало кому удалось дожить до прихода к монастырским вратам.

— Эти вопросы тревожат знать, Юрег? Если так, почему?

— Нейтралитет ничего вам не даст, — ответил муж Дегаллы. — Вами правят дряхлая старуха и старик еще дряхлее. Пассивность и боязнь перемен портят любое их мгновение, и неуверенность явно заразила всех остальных. Если лорду Урусандеру суждено выиграть войну, неужели ты думаешь, ведун, что он оставит вас в покое? Или, точнее, Хунн Раал оставит вас в покое? А новая жрица Света? Вашей вере нет места в любом раскладе.

Хранительница фыркнула. — Жалкие слова. Вам ничего не скрыть. Леди Дегалла и Манелле меряются удалью мужей, количеством слуг и охраны. Очевидно, одна позвала другую на встречу — весьма запоздало, но таковы уж последствия скрытности. Я тоже была бы в затруднении. Что до нас… ведун Реш желает изучить природу Терондая. Волшебство сочится ныне по Куральд Галайну — это следствие дара Драконуса? Или Азатенаи Т'рисс? Не разумно ли оценить источники магии, прежде чем ухватиться за нее?

После долгого молчания Дегалла покачала головой: — Исследование узора на полу требует присутствия ассасина? Нет, хранительница. Но я буду верить в вашу невинность — сочтем, что спутники обманывают вас.

Тут Кепло Дрим наконец поднял голову и откинул капюшон. Улыбнулся Дегалле. — Я могу их слышать.

— Простите?

— Хедега и Манелле. Они говорят тихо, но стоят под аркой ворот, посылая сносное эхо. Я слышу каждое их слово.

Дегалла обернулась и уставилась на далеких гостей, на длинную извилистую дорогу. — Невозможно!

— Что они говорят? — спросил Юрег.

Странные глаза Кепло смотрели на Дегаллу. — Наслаждаются пренебрежением к вам, миледи. Хуже того, от Хедега исходит некий запах, намек на грядущее насилие, и жертвой будете вы. Словно облизывание губ или внезапная судорога удовольствия по коже лица, или темнеющие, словно пруд, глаза. Наслаждение предвкушением — для них это чувственный пир. Они давно делят ложе, буйствуя в мстительной похоти, и угли не погаснут никогда.

Юрег метнул Дегалле быстрый взгляд. — Манелле мнит себя превосходной фехтовальщицей.

— Не бойтесь, — продолжал Кепло. — Ум помогает ей одерживать победы, верно, но в деле со скрещенными мечами ее ждет неудача. Не нужен острый разум, дабы двигать рукой мастера оружия, тут требуется поддаться инстинктам и вере. Манелле не умеет отдавать контроль, однажды ее это убьет.

— Тихо, ассасин, — рявкнула Дегалла, но смотрела она на Кепло холодно и оценивающе. В нем есть что-то зловещее, что-то дикое и едва сдерживаемое… — Вы делаете предположения вне всяких разумных пределов.

— Вероятно. — Он послал ей хищную ухмылку.

Реш пошевелился. — Миледи?

— Ведун?

— Есть основания полагать, что лорд Урусандер не станет дожидаться конца зимы. Уже сейчас он готовит поход.

Похоже, предположения еще не окончились. — Вы открываете это нам… ради чего?

— У вас мало времени, миледи. Если лорд Аномандер покинул Цитадель, это небрежение обязанностями. Было бы мудрым избрать нового полководца. — Он замолчал и повел рукой. — Говоря честно, глядя со стороны… действительно ли Аномендер заинтересован в вашем деле? Я склонен думать, сей муж разъярен и одержим местью за брата.

— Вы вольны давать советы, ведун. Кого же предложите?

— Ну, того, кому больше всего терять и кто будет сражаться тверже всех.

Юрег тут же сплюнул. Дегалла уставилась на Реша в изумлении.

— Но все же, — проговорил Реш, — Драконус не особенно любим среди знати, верно? Несмотря на славу умелого командира и мастерство на полях брани. Несмотря на рвение, кое он готов будет проявить ради сохранения привычного порядка. Несмотря на неподкупный характер. Увы, бедняга свершил преступление: полюбил богиню и любим ею…

— Если так, она заключила бы брак!

— О? И это вас ублажило бы?

Дегалла молчала.

Голос Юрега стал хриплым. — Надеюсь, вы поспешите по своим делам. Смотрите на раскрашенный пол, ведун.

Равнодушно приняв дозволение, троица пустилась в путь и вскоре пропала за поворотом дороги.

— Он дразнил тебя…

— Знаю, что он делал!

— В этом ассасине…

— Забудь о нем.

— Жена?

— Та женщина, хранительница.

— Что с ней?

— Может, то была игра света, но на миг мне показалось: она носит златой венец. Корону.

— Я ничего подобного не видел.

Дегалла помолчала, потом качнула головой — Конечно. Ты прав.

— И все же… — пробормотал Юрег. — Не могу не удивляться…

— Чему, муженек?

— Если Кепло подлинно мог расслышать Манелле и Хедега с такого расстояния… не следует ли заключить, что он слышал и нас?

Она уставилась на мужа.

— Зачем ты говорил о Драконусе? — поинтересовалась Финарра Стоун, едва они отъехали подальше от господ.

Реш пожал плечами. — Они меня раздражали.

— И ты запустил змею в их опрятную постель. Тебе нравится быть мелочным?

Кепло удивил их, снова заговорив. — Прежде, хранительница, я был мужем, не ведающим сомнений. Пока не взглянул в глаза отца Скеленала, не увидел истину, которой не мог выдержать. Наш бог был убит, но до его смерти — десяти и десятки лет служб и обрядов — старик был чудовищем, забравшимся в наши ряды. Мы знали и ничего не делали. В его глазах, хранительница, я узрел отражение нас всех и не был польщен.

— Я не заметила ничего чудовищного. Но куда мне? Ваш храм умеет хранить тайны.

— Тайны, верно. Удивительно, знаешь ли, как быстро привычка к секретности пожирает честь, достоинство, верность и даже любовь. Берегись любого сообщества, что наслаждается тайнами — будь уверена, им не важны твои интересы, они не станут церемониться с невинными или, как они скажут, с профанами. Полный тайн разум шарахается от любой тени, ибо населил свой мир подозрениями.

— Ты описываешь ядовитую яму, Кепло, и я не хотела бы обитать в ней.

— Это сообщество создает мир, коему требуются тайные убийцы. Сообщество может говорить и действовать ради правосудия, но не верит в него. Единственная его вера — в эффективность и даруемую ей иллюзию контроля.

— В вашем мире, — сказала Финарра, — надежда бесплодна.

— Вовсе нет, хранительница. Плод выдерживается до зрелости и отдается непосвященным, и глупцы свободно шатаются по улицам, засыпая в переулках. Надежда — вино, забвение — награда. Мы льем их в ваши рты с момента рождения до мига благой смерти.

— Предлагаешь покончить с тайнами, Кепло Дрим?

— Мои глаза проницают любую тень. Уши слышат шелест чужих ног. У меня есть когти, чтобы вырывать скрытое, раскапывать сокровища. Но вообрази мой горький дар и его жуткие обещания. Гласность. Откровенность. Изнанка вывернута, лжецы вытащены на свет, подлые твари уже не могут лелеять секреты.

Ведун Реш громко засмеялся. — Он это любит, Финарра Стоун. Сулить… что-то катастрофическое.

Женщина вздохнула. — Я видела такие посулы тысячу раз… в глазах крепостного кота.

Повисла пауза. Реш снова засмеялся.

Морщась, Кепло поспешил натянуть капюшон, спрятав лицо.

Была девочка, вечно звенящая смехом, и хотя Лаханис носила ее имя, она мало что помнила о странном — и странно хрупком — создании, счастливо жившем среди Пограничных Мечей. Это воспоминание пребывало на летних лугах или бегало в тени огромных деревьев, и жуки жужжали в лучах солнца, а теплый ветер шелестел в листве. Ее преследовали мальчишки, но она же была быстрее всех и еще умнее. Юная, невозможно юная, она целилась в их желания и легко умела высмеивать за смущение, за тревожную потребность в чем-то большем. Откровения взрослых тайн, вероятно, испугали ее не хуже остальных… впрочем, этого она не могла вспомнить. Любое обращение к прошлому давало образ хохочущей девочки в середине сети, помыкающей всеми и не понимающей ничего.

Та девочка с переливами смеха принадлежала к миру иллюзий, еще не ставшему опасным, запутанным и предательским. Времена года сражались за обладание памятью, но каждый раз лето побеждало, наполняя мир прошлого душистым ароматом бриза и упрямых цветов, вестников короткой и яркой славы весны.

Смех потерян; Лаханис представляет его детской игрушкой, брошенной наземь и забытой среди клочков пожелтелой травы, что торчат среди заносов снега, будто поломанные корзины. Лето давно умерло, предсмертные стоны пропали в холодных ветрах, похороны стали новым сезоном. Осень хорошо потрудилась, заметая всё падающим пеплом листьев. А дитя, знающее лишь смех и лето, жительница того чудного многоцветного мира… да, ее косточки лежат где-то под блестящей кожей и мертвыми мышцами льда и снега.

Новое дитя принадлежит зиме, находит голос в скрипе ножей по камню, оживляется мимолетным теплом пролитой крови и вспоротых животов, когда последние вздохи вылетают белыми струйками, страх и боль пятнают чистоту снега.

Ей нет дела до Глифа и его резонов воевать. Ей плевать на горькое горе охотников, на отчаяние — они осознали, что никаким числом убийств не заполнят сосущую пустоту душ. Для Лаханис довольно, что можно убивать; и хорошо, что летний зеленый лес обратился в охотничьи угодья зимы, что она свободна от сетей прошлого.

При всем при этом, даже избегая жреца с покореженным лицом, она ощущала его внимание — словно нити ползут поработить ее. Лаханис было неуютно. Много есть способов охоты, и один из них именуется слежкой, рожденной из чрезмерного сосредоточения или одержимости. У него лицо мальчишки, переросшего детское смущение: тайна манит и соблазняет, игры кончились и все будет по-настоящему! Даже летняя хохотушка Лаханис понимала, что таких мальчишек лучше сторониться.

Она не считала, что жрец вожделеет ее. В его слежке было что-то изломанное, слишком слабое и нерасчетливое. Какая-то часть Нарада не могла оторваться от нее, то и дело Лаханис ловила его косые взоры.

Он поднялся в разгар ночи, когда воздух захолодел и обжигал легкие; вышел за поляну и встал среди почернелых скелетов — деревьев. Лаханис тоже выскользнула из-под шкуры, не забыв ножи.

Жрецам не место на войне. Они имеют привычку напоминать убийцам, что их образ жизни — преступление, извращение, что лишь безумцы готов строить мир на крови, на ярости. Пусть святоши благословляют, пусть клянутся правотой «нашего дела» в очах бога, их клятвы ломаются под ударами войны. Когда блещет нож, все лица одинаковы, любая смерть — лишь комок оборванных жил. Жилы свиваются в веревки, веревки в цепи. Каждая жертва — преступление, каждое преступление — шаг прочь от бога.

Скользя мимо сонных тел (охотники ежатся под мехами, тяжко дышат, видя мрачные сны, ноги и руки дергаются, повернутые вверх лица подобны лику смерти), она неслышно следовала за мужчиной, в нескольких шагах. Ножи были наготове.

И он заговорил. — Не так давно, Лаханис, кое-кто срезал с меня маску. — Он чуть повернулся, чтобы видеть ее краем глаза. — Он воспользовался кулаками. Что им двигало вот интересно. Я долго размышлял. Ночи и ночи.

Она молчала, тщетно стараясь скрыть ножи.

Он же продолжил: — Я издевался над ребенком, потому что тот был из знатных. Смеялся над его наивностью, зловеще обещал какие-то ужасы. Орфанталь, так его звали. Он не заслуживал такого. И когда я зашел слишком далеко, тот, кому поручили хранить мальчишку, избил меня до потери сознания.

Она продолжала молчать, удивляясь таким признаниям. Лица убитых ею кажутся комом бессмысленных черт, пестрой поверхностью. Одна лишь маска для нее важна, та, о которой он осмеливается говорить. Откуда он узнал, что у нее на уме?

Нарад продолжал: — Неужели не достаточно было бы одного тычка? Пусть бы даже пнул в лицо. Он был ветераном войн. Все знал о вспышках насилия, о том, как тонка нить цивилизации, как легко сорваться ему и ему подобным. Несколько моих неосторожных слов, пятилетний мальчик — и нить лопнула.

Она не могла шевельнуться, уже не желая заканчивать задуманное — не здесь, под кривыми сучьями и россыпью звезд. Слова Нарада проникли внутрь, словно землетрясение разрывало душу. И она сказала, не успев подумать: — Именно потому, Йедан Нарад.

Он склонил голову в сумраке. — Что ты имеешь в виду?

— Пятилетний ребенок.

— Да, знаю, я был жесток…

— Для этого и созданы дети, — прервала она, вдруг ощутив слабость, словно заболела. — Мальчик был в летнем сезоне. Даже не замечал тайн. Он был живым, Йедан Нарад, простым как пес.

— Я ни разу не тронул его рукой.

— Да. А он был слишком юн и не понимал слов. Но тот ветеран понимал, верно?

Повисло молчание. Наконец Нарад сипло вздохнул. — Дети еще живут в нас, Лаханис? Просто выжидают, наконец обретя мудрость и сумев понять старые раны? Пока какой-нибудь старый дурак не разбудит их — и тогда мальчишка заполняет мужчину, коим стал, и одного тычка не достаточно, вовсе не достаточно.

«Мальчик внутри. Девочка внутри, ее смех и ее лето».

Лаханис думала, что девочка мертва, она бесчисленные разы бросала ее в мусорную корзину и оставляла позади. «Девочка заполняет женщину, в которую выросла.

Я видела, как убивают мать, тетушек, братьев и кузин. Там, в конце лета. Но смешливая девочка носит нынче ножи, жилы ее напряжены, она снова бежит по иному лесу, горелому и безлистному».

— Вряд ли я дал ему утешение, — сказал Нарад.

«Ты вполне можешь ошибаться».

Наконец он обернулся к ней лицом — и заметил ножи в руках. Брови взлетели, он поднял глаза и мягко улыбнулся: — Я как раз хотел тебе кое-что рассказать.

— Давай, говори.

— Легион не станет прощать сделанное нами. Они придут за нами и будет битва.

— Лишь одна?

— Если нам не повезет.

— А если нам… ну, повезет?

— Да, в том все дело, наверное. При удаче мы посадим одно кровавое дерево и увидим с него целый лес.

Образ этот ей понравился. — Новый дом Отрицателей.

— Неужели? Ты была бы рада жить в таком?

Она пожала плечами, скрывая вспышку неудовольствия. Что за убогая перспектива! — Столько битв, чтобы закончить войну. Не так ли бывает, Йедан Нарад?

Он отвел глаза. — Я надеюсь снова повстречать Орфанталя и предложить извинения.

— Он даже не вспомнит обиды.

— Нет?

— Нет. Если он что-то помнит, Йедан Нарад, то кулаки и сапоги ветерана и как ты упал без сознания. Это он помнит.

— Ах, так… какое невезение…

— Пес дрожит от резких слов, но убегает от пинка. Лишь одно из двух может сделать пса злобным.

— Он ударил меня, не мальчишку, — зарычал Нарад, словно была разница.

Она повернулась и спрятала оружие, сделала шаг и замерла, оглянувшись. — Не смотри на меня больше.

— Лаханис?

— Тебе меня не спасти. Нечего спасать. Нечего благословлять.

Он молчал, когда она уходила.

Вернувшись к остывшим мехам, она свернулась и постаралась побороть судороги холода.

Священникам не место на войне… но она начала понимать, почему они присутствуют в любом военном лагере. «Благословлять надо не в день битвы, но в беспокойную ночь после битвы».

Свадебный наряд сгнил, но запах насилия оставался свежим; он овеял Нарада, едва явилась она.

Она встала рядом, почти касаясь рукой. — Кто-то сегодня носит корону.

— Какую корону?

— А другой должен отвернуться и пропасть. Нужно разбавить королевскую кровь, принц.

Он потряс головой. Смутные заявления были сами по себе тревожны, но настойчивое повторение незаслуженных и нежеланных титулов приводило его в ярость. Нарад смотрел уже не на лес. Между двух морганий мир успел преобразиться. Перед ним на мерцающих волнах серебристого моря качался остов дракона — то приближался к берегу, то снова сдавался на волю суетливых волн. След крови и мяса пьяной линией тянулся от чешуйчатого тела на пляж, туда, где стоял Нарад, и оканчивался восклицательным знаком меча. Сам он тяжело дышал, маслянистый пот застывал на красно-полосатой коже.

— Ее звали Леталь Менас.

— Кого?

— Драконицу, мой принц. Она была объята горем и гневом. Тропа привела ее сюда, в наши владения. Или скорее, сквозь них. Когда Тиамата в последний раз сливалась, когда начался пожар и все, что они мнили своим, стало единым, Сюзерен забрал жизнь мужа Летали. Гибель Габальта Галанаса, принц, предшествовала всему.

Он ощутил, как задвигалась челюсть, сжимая зубы. Вернулась привычная боль в шее. — Всему? Ничто ничему не предшествовало, королева. Брешь. Случайность. Возможность…

Смех был мягким, но коротким. — Йедан. У тебя дар к краткости, линиям прямым и четким, как та, что делит море и берег. Габальт Галанас был носителем нужной крови. Нужной целям Сюзерена. Тьма царила безраздельно, пока не потекла кровь. Сородичи должны были знать: никогда не доверяйте Азатенаям.

— Я ощутил возвращение убийцы…

— Не ты, принц.

— Не я?

— И все же твой дух задрожал от его возвращения, после того как сестра встала на колени, говоря твоему трупу слова, кои он не мог слышать.

— Но не я.

— Не ты. Еще нет.

Он провел грязной рукой по глазам, стараясь отмести представшую сцену. — Горе и гнев, говоришь? Кажется, я обречен вставать на пути подобных чувств.

— Даже у Тиаматы была слабость. Полчище можно разорвать, убив всего одного. Но как угадать, которого? Каждое слияние изменяет порок. Спроси себя: как Драконус угадал его?

Он фыркнул: — Это просто. Тьма безраздельна. Он знал своих. Не разбей смерть Галанаса слияние, он погиб бы под яростью Тиаматы, и ничего не случилось бы.

Она вздохнула. — Можно ли винить Драконуса?

Пожав плечами, оправившийся от страдания Нарад стряхнул драконью кровь с клинка.

— Осторожнее, — предостерегла она. — Как бы частица крови не нашла путь в тебя. Не хочу увидеть в тебе чужую ярость, чужое горе и не твои воспоминания.

— Не бойся, — пробормотал он. — Во мне не осталось места.

Белесая рука легла на плечо, тембр голоса изменился. — Брат мой, столь много я должна сказать тебе. Ах, если бы могла. Поклонение меня сердит. Понимаю очень хорошо, хотя и снисходительно, это странное извращение: пленить меня на холсте. Но не надо услаждать тщеславие…

— Моя королева, я не тот брат.

— Не тот? Так скажи, прошу, где Крил? Он так жаждал моих глубин, а во мне их просто не было! Его любовь была драгоценной мантией, наброшенной на мелководье моей личности, но как ужасно он заблуждался, как осквернял свою веру!

Нарад обернулся и в первый раз увидел ясно юную женщину в подвенечном уборе, не королеву, не великую жрицу, желанную многим, но мало чем благословленную. Лицо сбросило маску горя, маску шока, последнюю маску улетающей жизни. Глаза ее смотрели из места, ведомого лишь мертвецам, но чувство потери и смущения сумело преодолеть даже эту пропасть. Нарад протянул руку, погладил ее хладную щеку. — Я был любовником мужчин. Но в последние дни… я никому не рассказал о терзавших меня видениях. Как я ступал из одного времени в другое, и единственным постоянством была линия берега — о, и кровь.

— Значит, — промолвила она, — оба мы потеряны?

— Да. Пока не окончится пьеса. Лишь тогда наш дух обретет покой.

— Сколь долго? — воскликнула она. — Сколь долго должны мы ждать конца страданий?

Нарад взвесил в руке меч. — Видишь — буря возвращается. Не очень долго, склонен я считать. Совсем недолго, моя королева. — Еще не закончив речь, он уже знал: это ложь. Но придется держаться фальшивой уверенности — ради нее.

Она спросила: — Нарад, кто убил Драконуса? Кто сковал его в мече, в собственном творении? Я не понимаю.

Он помедлил и не обернулся. — Да. Именно. Это странно, — признал он. — Кто убил Драконуса? Тот же, кто его освободил. Лорд Аномандер, Первенец Тьмы.

— Еще один, — зашипела она, — которого не готов был рисовать брат. Скажи, принц, откуда ты всё знаешь?

Силуэты скучивались за пеленой, яростной стеной. — Ответ есть, но лишенный смысла. — Он колебался. Оглянулся на нее. — Говоришь, корону кто-то носит?

Она кивнул, выцветая и пропадая.

— Кто? Когда я ее повстречаю?

Она исчезла.

Он встал лицом к морю, взгляд скользнул по остову убитой им драконицы. «Леталь Менас. Чувствую твою кровь в теле, жар всего, что ты знала и ощущала. Однако в сравнении с чувством вины ты — просто шепоток. И все же… откуда ты узнала то, что знала?

На вашем языке, Элайнта, менас — имя для Тени. Имя, которое ты так старалась дать узкому пляжу, Эмурланну. Твой голос доносится из наполовину зримого, из места ни здесь ни там, и в сумерках — словно наспех начертанных взмахом сухой рваной кисти — я вижу трон…»

Еще взмах ресниц — и перед ним лес, угрюмый даже в зимней белизне и черноте. Восток окрасился белесой зарей. Он дрожал, суставы окоченели, он не чувствовал ног в набитых соломой сапогах. Послышались шаги; он обернулся и увидел Глифа.

— Йедан Нарад, ты задержался в Дозоре. Видения обессилили тебя. Идем, костер разожжен.

Он смотрел на отрицателя. — Вас использовали.

Глиф неловко пожал плечами. — Мы сделали мщение богом.

— Простой ответ, но сомнительный.

— Так кто, Йедан Нарад?

— Кто-то, ищущий убежища. Против того, что будет. И он потратит наши жизни, Глиф, чтобы защитить свою тайну.

Впервые Глиф показался ему неуверенным. Взгляд скользнул прочь и вернулся. — Ты обещал нас лорду Аномандеру.

— Нет. Он тоже неведающий игрок.

Вздох Глифа поплыл в морозном воздухе. Вдох и выдох. — Я лучше буду верен богу мщения.

Нарад кивнул. — Легко кормить, но невозможно ублажить. Вижу поклонников без числа, веру слишком упрямую, чтобы умереть, слишком глупую для мудрости. Но если я — верховный жрец, берегись! Моя жажда мести не ищет чужих лиц. Только мое.

— Ибо остальные мертвы.

— Остальные будут мертвы. Да.

— Йедан Нарад, в то день я найду тебя.

— И сделаешь что должно?

— Да.

— Отлично, — бросил Нарад. — Рад слышать.

— Позавтракаешь с нами, Йедан Нарад?

Поглядев на костер за спиной Глифа, он заметил, что даже завернутая в шкуру Лаханис ищет местечко потеплее. — Да, — сказал он. — Спасибо.

Сержант Тряпичка преодолела половину пути к монастырю Яннис, когда конь поскользнулся на льду, скрытом под тонкой пленой снега, и упал, хрустя костями и визжа от боли. Пытаясь соскользнуть с седла, Тряпичка неловко плюхнулась среди усеивавших склон валунов, сломав плечо и ключицу.

Травма, казалось, позволила холоду заползти в тело; она сидела на склоне, тяжело дыша от боли и следя, как животное бьется на скользкой тропе. Снег запятнали грязь, конский кал и капли крови. Ноздри скакуна раздувались, глаза выпучились. Она могла бы вонзить ему клинок в горло, подавляя печаль мыслями о милосердии. Но даже пошевелиться оказалось трудно.

«Полпути. Кто так жестоко со мной поигрался?» Ни шанса вовремя добраться до трясов, ни шанса предупредить о близком нападении. У нее нет даже уверенности, что возможно вернуться в Манелет.

Дорога вела ее вдоль низких холмов на восток. Сейчас она сидела спиной к зубчатой возвышенности, ровная долина казалась чуть белее неба. Близилась новая буря.

Хрип коня разбудил ее от дремы — она чуть не заснула, не упала в нечто бесформенное и странно теплое. Тряпичка поморгала, рассматривая животное. Оно уже не сражалось за жизнь, а лежало, тяжело дыша, к пару выдохов примешивалась алая пена. «Легкое. Пробито легкое».

Вытащив меч, она поползла к тракту. Используя оружие как опору, втыкая в плотный лед, сумела встать.

— Наслаждаешься его страданиями?

Тряпичка развернулась, поднимая меч, но снова задохнулась от боли.

Стоявшая пред ней женщина была белокожей и златовласой. Худой, почти тощей, словно тело навек застыло во времени быстрого девического роста. Одетая в платье из льна и сапоги, похоже, связанные из травы, она стояла, не замечая холода.

Чужачка была безоружной, так что сержант обернулась в сторону коня. Приготовила меч, глядя на бьющуюся яремную жилу. Но рука коснулась здорового плеча, женский голос донесся на теплом, ласкающем щеку дыхании: — Это был просто вопрос. Теперь я вижу: ты готова была избавить его от мучений.

— Я ранена, — сказала Тряпичка. — Не смогу ударить сильно, так что нужна точность.

— Да. Вижу. Можно помочь?

— Я не отдам тебе клинок.

— Нет, что ты. — Рука женщины соскользнула, она прошла вперед, став между Тряпичкой и умирающим конем. Села на корточки и положила ладонь на шею животного. На миг показалось, что зверь утратил цвет, даже гнедая шкура выглядела серой — но иллюзия тут же развеялась. И, видела Тряпичка, конь уже не дышит, глаза закрылись.

— Как ты это сделала?

Чужачка выпрямилась. — Я многое узнала о милосердии, — улыбнулась она, — от подруги-хранительницы. Мой поступок тебе по душе?