Маниакальная ненависть к русскому народу позволила Ленину проводить над ним всевозможные, эксперименты и, не стесняясь, называть русских дураками, которым нельзя поручать серьезную работу, так как они годятся только пилить и таскать дрова, быть на побегушках у еврейской нации, избранной Богом. Истинно русский человек, в сущности, подлец и насильник, шовинистическая русская шваль, ˗ вещал вождь без зазрения совести, которую он отрицал, как таковую.

Эти строки принадлежат ему, не Мордыхаю ˗ Марксу, не Энгельсу, не Сталину, а ему Ленину, вождю не состоявшейся мировой революции. Вот он, наш кумир. Уже до того, как он сделал нас рабами, он уже видел в нас своих рабов. Вся драма в том, что русский народ сделал из этого анти человека нечто такое, что равняется божеству. Он до сих пор не повержен, не осужден. Как злой рок он смотрит на нас с высоты памятников не только в столице, но и по всей стране. До сих пор Красная площадь ˗ лицо России, хранит его скверный труп и является еврейским кладбищем. Что это, умопомрачение или меч рабства висит над нашими головами? Ответить на этот вопрос сможет ответить только история, будущее.

Теперь, спустя сто лет после Октябрьского переворота в 1917 году, когда мы знаем многое из того, что нам не положено было знать, о вожде пролетариата, наш долг приоткрыть завесу, за которой тщательно скрывался истинный образ маленького, человечка с характерным прищуром глаз и бородкой, чуть приподнятой кверху.

Ленин ˗ чистокровный еврей, рожденный Марией Срулевной Бланк, Ульяновой по мужу, некая национальная помесь еврея с калмыком. Это тщательно скрывали большевики на протяжении многих лет от своего народа, от истории, хотя это особого значения не имеет, ибо любой еврей такой же человек, возможно несколько умнее, хитрее, быстрее и успешнее находит свое место под солнцем, чем представитель другой нации, в том числе русской.

Вполне возможно, что помесь национальной принадлежности сказалась на его непростом характере. Черты этого характера мы попытаемся раскрыть, а пока скажем лишь о том, что он презирал своих соратников и ненавидел простых рабочих и крестьян, за интересы которых, якобы боролся. Иначе как объяснить повальные расстрелы и разорение крестьян и тех рабочих, кто осмелился думать не так, как думал он, Ильич, и его самый близкий по духу Лейба Бронштейн? А Бронштейн, только что, в спешном порядке, приехавший из США с полными карманами долларов и программой полностью уничтожить русских бесхвостых обезьян, называемых почему-то людьми, даже не скрывал своей беспрецедентной наглости.

На совести Ленина (а была ли у него совесть?), по последним данным, шестнадцать миллионов погибших в течение семи неполных лет его кровавого правления. Ленин обещал землю крестьянам и тут же отобрал ее, как только захватил власть. Крепостное право, отмененное ненавистным царем в 1861 году, вернулось с признаками рабства и просуществовало до 1974 годам, когда повсеместно стали выдаваться паспорта крестьянам.

Средства массовой информации не жалели сил для околпачивания масс. Они сделали из мухи слона, и советский народ стал поклоняться идолу. Кроме того, везде: в казарме, в цеху, в колхозе, в тюрьме, на гвоздике висел его портрет; малышам вешали на шею красный галстук и образок величиной с пуговицу крепили на блузку с изображением их отца и учителя. Любой малыш в возрасте пяти лет уже знал, что Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить.

Когда ребята подрастали, они, как правило, становились комсомольцами, мечтали вступить в партию, поскольку партия открывала дверь к благополучию для своих членов и их семей.

Стремление вступить в партию любого гражданина советской страны было настолько популярным и желаемым, что незадолго до краха коммунистической империи, уже требовали взятку, прежде чем открыть дверь в коммунистический рай. Членство в партии давало огромные привилегии. Особенно это касалось интеллигенции. Вы могли получить диплом любого вуза страны, но без маленькой красной книжечки с изображением Ильича, ваш диплом мало что значил. Всю жизнь вы могли оставаться рядовым инженером на заводе, всю жизнь могли проработать рядовым учителем, если у вас не было партийного билета. В партию уже шли те, у кого каким-то образом что-то было в загашнике, в кармане, в мешочке, спрятанным под ванной. Получить билет члена КПСС, так называемый второй диплом, уже было не так-то просто. Приходилось раскошеливаться. С натяжкой это можно назвать торговлей партийными билетами.

Надо признать, что КПСС проявляла заботу о своих членах, защищала их, не давала в обиду. Одно было плохо. Если тебя по каким-то причинам исключили из партии, ты автоматически становился инвалидом первой группы без сохранения содержания.

КПСС, как и ее создатель, держались на плаву лжи и фальсификации. Они пытались вычеркнуть из истории все то положительное, что было до 17 года, до переворота, и начать историю великой страны со страны Советов.

Советский народ жил во лжи, даже не подозревая об этом. Общество, в котором не было ни одного человека думающего иначе, чем думал вождь, в котором не было ни одной газеты вне партии, откуда никого не выпускали за границу и не впускали иностранцев, общество за колючей проволокой, − разве оно могло знать правду? Но как во всяком обществе, откуда-то появлялись умники, претендующие на правду; их тут же, отлавливали, объявляли врагами народа, судили «народным» судом и отправляли по ленинским местам на десять, а то и на 25 лет.

Теперь, когда мы многое узнали о Ленине, мы не имеем права молчать.

Соратники Ленина, участвующие в государственном перевороте, а затем начавшие гражданскую братоубийственную войну, были сомнительные личности той же национальности, которых Ленин тщательно подбирал. Грузин Иосиф Джугашвили стал полноправным членом маленькой еврейской синагоги лишь после того, как ограбил банки в Тифлисе и доставил Ленину 340 тысяч золотых рублей ˗ огромную по тем временам сумму. Правда, это были не те евреи, которых мы знали и знаем. Это были отщепенцы, они продали свою веру, свои фамилии, свою родословную за 30 сребреников, бесстыдно присвоили себе русские имена ради выгоды и ради власти. Их присвоенными фамилиями назывались русские города такие как: Ленинград, Свердловск, Киров, Куйбышев и другие.

Кучка негодяев с темным прошлым, прилипшая к Ленину, несла с собой философию уничтожения русского народа, так называемых «бесхвостых обезьян» по выражению Бронштейна-Троцкого, и заселения на свободной территории евреев, была известна Ленину и поначалу привлекала его.

Ленин тщательно скрывал свою национальную принадлежность. После смерти вождя, его сестры стали копаться в родословной знаменитого брата, но Сталин, узнав об этом, строго приказал: молчать.

Список ленинской когорты, правившей страной после Октябрьского переворота слишком длинный, и приводить его здесь пока не стоит.

Во время работы над этой книгой возникло много вопросов. На них автору не удалось найти четких ответов. Историки как бы раскололись на два лагеря: одни продолжают утверждать, что переворот это благо для России, что следует вернуться обратно, так как все было бесплатно, и за всех думала партия, другие же по крохам собирают правду. Правда нам нужна как воздух. Достаточно одного примера.

В капиталистической стране Дании, где никогда даже не пахло коммунизмом, пенсионер получает 2800 долларов в месяц. А мы такие счастливые с Лениным в груди всегда жили бедно, все одинаково, а чтоб купить какую-то убогую с виду тряпку, экономили на том же питании.

Поскольку нам не удается найти ответ на многие вопросы, остается их только перечислить.

Почему Ленин был таким жестоким, мстительным человеком, ведь он родился и воспитывался в благополучной семье? Почему он требовал у матери отдавать последние гроши со своей пенсии на содержание партии в то время, когда кавказец Иосиф Джугашвили (Сталин) так щедро пополнил партийную кассу?

За что он так ненавидел Россию и называл русских дураками? Почему он утверждал, что русскому дураку нельзя поручить никакую серьезную работу, кроме как таскать мешки с цементом, грузить навоз, колоть дрова и доставлять посылки из одной организации в другую?

Почему он, так трусливо прячась за занавес глубокой тайны, категорически потребовал расстрелять царскую семью, среди которой была прислуга, больной царевич Алексей и царские безгрешные, несовершеннолетние дочери? Почему и ради чего он расстрелял десятки тысяч священнослужителей, разграбил монастыри и церкви? За что изгнал интеллигенцию − мозг нации? И таким вопросам нет конца. И еще один вопрос. Без него никак не обойтись.

Тут зададим этот вопрос самим себе, русским Иванам. Как так получилось, что узурпатор так просто захватил власть, и так быстро согнул в три погибели великую нацию, нацию Толстого, Достоевского, Чайковского, Королева, Менделеева, Пушкина, Лермонтова? Почему мы так быстро превратились в духовных рабов, и в среде этих рабов Ленин стал Богом? Ленин, внутри которого сидел дьявол, временно победил Бога, потеснил, а точнее вытеснил его из сердца россиян и занял его почетное место.

Почему его труп до сих пор оскверняет Красную площадь — сердце России? Почему наше руководство не может перезахоронить его останки?

Однако все же кое-какие просветления стали проглядывать сквозь занавес тайны, лжи и извращения фактов. Оказывается, мать Володи руководила воспитательным процессом своих детей и направляла его в нужное русло. Возможно, это она привила детям маниакальную ненависть к России и русскому народу, это из ее уст Володя услышал и запомнил, что Россия варварская страна, что это навоз истории, что Россия враг всего прогрессивного, она населена обезьянами, которых почему-то называют людьми, что нет никого бездарней и лицемерней, чем русский мужик.

Это хорошо усвоил и брат Володи, Александр. Позже, когда его приговорили к смертной казни за покушение на царя и тут же предложили написать прошение о помиловании, он отказался с презрением, полагая, что русский царь просто «бесхвостая обезьяна», как ему внушила его мать Мария Срульевна Бланк в замужестве Ульянова.

И Володя с достоинством отомстил за брата: он с удовольствием расстрелял четырех несовершеннолетних царевен и больного царевича Алексея, приказал всех раздеть, изъять ценности, а обнаженные тела убитых облить кислотой и забросить в глубокую шаху. Когда ему доложили, что все исполнено, он радовался, как мать своему первенцу. Другие его кровавые художества можно объяснить заболеванием мозга.

У матери Ленина был отец Сруль Бланк, сбежавший от своего отца Мойши Ицковича Бланка. Дедушка Володи отрекся от иудейской веры и в результате крещения получил имя Александр. Отец Сруля, Мойша Бланк жил в западной части Украины, в Новоград-Волынске, где в то время проживали еще 86 еврейских семей, занимался торговлей, со всеми ссорился и постоянно судился с евреями. Мойша был отменным мошенником, за что привлекался к судебной ответственности. Откупившись от тюремной камеры, стал воровать сено у своих соседей. Занимался также и доносительством. Он был жестоким, сварливым и необыкновенно подлым евреем. Дрался с сыновьями и устраивал всякие козни в семье.

В архивах остались сведения о том, что в 1816 году он обратился в Волынский суд с требованием взять старшего сына Абеля под стражу за полученные от сына побои. Но Абель не пострадал, так как отец был уличён во лжи.

Характер у Мойши был, не приведи, Господь! Несдержанность, жестокость, свирепость, грубость, мстительность, непримиримость, − что может быть худшее?

Бланк был уличен в поджоге 23 домов евреев в Староконстантинове 29 сентября 1808 года. Чтобы отвести от себя подозрения, он немного подпалил и свой дом. Как видим, правнуку было, что передать.

Духовные рабы, которые возносили его имя до небес, вырвали эти сведения в одном из архивов, но все дело в том, что, ни в одной стране нет, и не может быть единственного архива.

В генеалогическом древе Ленина есть и частичка других кровей: отец матери Сруль-Александр был дважды женат. В первом браке на немке в десятом колене, от которой и родилась Мария Александровна (Срульевна), мать Ленина. Что касается отца Ильича, то он чистокровный калмык. Дед Ленина по отцовской линии женился на собственной дочери и имел от нее детей. Как видим, у Ленина нет ни частички русской крови.

И все же ни отец, ни мать Ленина не заслуживают осуждения. Они заслужили звания дворян и прожили свою жизнь как порядочные люди. А мать Володи, Мария Александровна, оставшись вдовой, до конца жизни содержала сына, революционера-террориста на свою пенсию. Она внушала сыну отвращение к русскому мужику, руководствуясь сугубо национальной принадлежностью: она была чистокровная еврейка.

Когда Володя подрос, то он увлекся учением немецких евреев Мордыхая Леви (Маркса) и Энгельса. И Маркс, и Энгельс были отъявленными русофобами и всю свою жизнь считали Россию варварской страной. Энгельс советовал запустить в дикую страну идеологию марксизма, очевидно полагая, что русские дураки примут ее на «ура». К сожалению, так оно и вышло.

Маркс утверждал, что славяне — это раковая опухоль Европы. Маркс (Мордыхай Леви), а затем и еврей Ленин воспитывались на параграфах древних еврейских Талмудах, которые просто леденят душу. Перечень этих параграфов будет приведен во второй части книги.

Возможно, усвоив эту философию в детстве, Ленин придерживался ее всю свою жизнь, хоть и не выпячивал ее открыто, это была его глубокая тайна, спрятанная, как бы на всякий случай, на самом дне его изуродованной самой природой души. Только к русским он открыто выражал свою ненависть, считая их вторым сортом, «Иванушками-дурачками», годными только к тяжелой физической работе.

Ему очень нравилась фраза Энгельса о том, что в темную варварскую страну Россию хорошо бы запустить какую-нибудь идеологию. А далее шли слова о том, что насилие и диктатура — прекрасная вещь, если они применяются, когда следует и против кого следует. Ведь революция есть акт, в котором часть населения навязывает свою волю другой части посредством ружей, штыков и пушек, то есть средств чрезвычайно авторитетных. И если победившая партия не хочет потерять плоды своих усилий, она должна удерживать свое господство посредством того страха, который внушает реакционерам ее оружие.

Уже в 1905 году ему удалось спровоцировать выход рабочих к царской резиденции. Он требовал, настаивал и путем обмана и подстрекательства добился столкновения с вооруженными стражами порядка и, конечно же, кровопролития. Замысел рабочих был совсем иной, они планировали мирный исход демонстрации.

Чтобы избежать повторений в дальнейшем повествовании, начнем сначала, хотя это начало определить сложно, поскольку никто не собирается пошагово освещать «мудрые» шаги кровожадного узурпатора и мастера расстрельных дел, как это делали светила науки… даже без «среднего образования» в советские времена.

Можно смело утверждать: Ленин как человек, никогда не был счастлив! Мстительность и злобность, переросшая в ненависть к себе подобным, мешала ему чувствовать себя нормальным человеком и получать радость от жизни как таковой.

Политическая борьба долго не приносила результатов. Талмуды, которые он строчил не всегда сам, но и со своим ближайшим сподвижником Апфельбаумом (Зиновьев), никто не читал и не покупал, кроме людей из ближайшего окружения.

И власти, едва ощутимо пощипывающие его за политические призывы захватить власть вооруженным путем, заставляли его усомниться в правильности избранного пути. Эти и другие причины вынудили будущего дутого гения покинуть Россию, которую он ненавидел всеми фибрами своей души.

Царь Николай Второй сослал его в Сибирь и там в ссылке Ленин получал довольно солидное денежное вознаграждение, что позволило ему жить на широкую ногу. Он купил лошадь для прогулок, сочинял свои безжизненные талмуды, пока еще самостоятельно, без Гершона Апфельбаума, с коим еще не был знаком, читал революционную литературу (Добролюбова и Чернышевского, звавшего Русь к топору), вел обширную переписку с друзьями-революционерами. Сюда же к нему приехала почитательница его идей Наденька Фишберг (Крупская), серая мышка, с немного выпученными глазами, у которой, по всей видимости, туго было с женихами, да и будущий вождь мирового пролетариата, как утверждают злые языки, уже был женат до знакомства с Наденькой; здесь же они сыграли довольно приличную свадьбу. (Если бы только знал всемогущий тогда русский царь, как отблагодарит его молодой якобинец, когда захватит власть?)

Но Ильич не проявил страсти к молодой супруге как к женщине, она была слишком покладистой, слишком преданной, холодной в постели, на все готовой, на все реагирующей с едва заметным восторгом и расстегивающей воротник, когда Ильич начинал щурить глаз.

Он быстро увидел в ней преданную служанку и понял, что можно побаловаться клубничкой на стороне, а позже, когда появилась Инесса, он и вовсе поставил супругу в известность, что в будущем они будут жить втроем.

Когда появилась Инесса Арманд, уже родившая к тому времени пятерых детей от другого (других) мужчин, супруга Надя впала в прострацию, но будучи неглупой женщиной, к тому же руководствуясь марксистским учением о многожёнстве, решила смириться. Она осталась в семье в качестве не то няньки, не то домашней прислуги.

В будущем об этом периоде жизни революционного якобинца будут написаны сотни, тысячи диссертаций и великие марксисты станут, извращая истину, профессорами и докторами наук. Правда, никто из них имени Инессы даже не упоминал в своих псевдонаучных трудах.

Жизнь Наденьки и Ильича подавалась как пример для подражания для молодоженов советской страны. Верность Ленина как семьянина так старательно муссировалась, что поневоле, правда гораздо позже, возникла поговорка: «Трех спальная кровать — Ленин с нами».

Во время медового месяца Ленин еще не страдал от пикантной болезни, и его не покидала надежда на потомство наряду с надеждой дорваться до власти и сделать Россию плацдармом для победы мировой революции. Но надежды на потомство не оправдались: то ли Наденька оказалась бесплодной, то ли будущего гения природа лишила радости отцовства.

Как муж Ленин довольно быстро разочаровался в Наденьке и углубился в дебри марксизма.

«Ладно, — сказал себе будущий вождь «мирового» пролетариата, — постель это не главное для политического деятеля такого масштаба. С постелью мы еще разберемся. Среди революционных масс найдется молодая революционерка, с коей душа и тело познают земную радость в минуты краткого отдыха от политической теории мировой революции. А посему надо ехать за границу. Надо потребовать у этих русских дебилов как можно больше денег в партийную кассу».

Сказано — сделано. Будущий гений очутился в Швейцарии вместе с Наденькой. Сюда стали приезжать кавказские плечистые ребята, а точнее бандиты, грабившие банки с кожаными сумками, набитыми золотыми рублями, и Ленин с семьей смог зажить на широкую ногу. Здесь им были написаны многочисленные политические талмуды совместно с Апфельбаумом, в которых освещались свары между оппонентами и даже политическими единомышленниками. Злые языки говорят, что Апфельбаум окончательно вытеснил Наденьку из революционного сердца Ильича и что они оба гораздо позже стали гомосексуалистами, вплоть до появления Инессы Арманд. В это трудно поверить, но и разувериться невозможно. Это маловероятно, поскольку редко какой гомосексуалист возвращается к женщине как таковой.

— Гершон, а Гершон! Ты, почему так долго спишь после секса? Надо же садиться за роман «Что делать?» Я не могу больше, у меня голова пухнет от этой книги. У тебя тридцать страниц, а я едва накрапал три. Всего три, ты понимаешь это, Гершон? Ты революционер или так себе шавка, что крутится возле меня за кусок мяса во время варки супа.

— Володя, еще один сеанс с той, бритоголовой, и я приступаю. Знаешь, после секса как голова работает, ужас. Даже то, что мы украли это название у Чернышевского, нисколько меня не смущает, — сказал Гершон Апфельбаум. — И не должно смущать. Революционерам все дозволено. Даже однополые контакты. Давай поженимся, а?

Ленин расхохотался, а потом нахмурился.

Ленин по утверждению политических оппонентов был на удивление сварливым и мстительным человеком, он всегда таил обиду на всех и на каждого в отдельности. Много причин было для этого. Он считал себя умнее любого смертного, а следовательно полагал, что все ему завидуют и что˗то такое прячут нехорошее на дне своей загадочной души. Каждого человека он считал порядочной дрянью, а благородство, совесть, честь отвергал, как буржуазные субстанции.

Как-то один из его сподвижников, то ли Бронштейн, то ли Кацнельсон сказал ему:

— Володя, что это ты все корпишь над бумагами, а если не ты, то Апфельбаум…

— Что Апфельбаум, что Апфельбаум? Он только смотрит то, что я написал, ну иногда ставит запятые, правда, Гершон? Ну, скажи им, они темные люди, они ничего не понимают в колбасных обрезках. Они дураки, подлецы. С такими ми…овую…еволюцию никогда не осществишь.

Апфельбаум моргнул и углубился в бумаги. Он не выдавал тайны, он дорожил дружбой с Лениным, и готов был лизать ему пятки, а не то, что сочинять ему всякие талмуды с еврейской хитростью, чтоб никогда никто ничего в них не мог разобраться.

Сам Апфельбаум (Зиновьев) был импульсивным человеком, метался из стороны в сторону, много раз изменял Ленину, ссорился с ним, предавал его и вновь к нему возвращался. Его собратья по крови такие как, Баилих Мандельштам (Луначарский) впоследствии давали ему положительную характеристику, приписывали статус выдающегося оратора, но наиболее правдиво характеризовала вождя его любовница. «Личность Зиновьева особого уважения не вызывала, люди из ближайшего окружения его не любили. Он был честолюбив, хитёр, с людьми груб и неотёсан…. Это был легкомысленный женолюб, он был уверен, что неотразим. К подчинённым был излишне требователен, с начальством — подхалим». Ленин Зиновьеву покровительствовал, но после его смерти, когда Сталин стал пробиваться к власти семимильными шагами, карьера Зиновьева стала рушиться. Мы о нем еще вспомним.

А пока он трудился над пустым политическим, довольно склочным трактатом под названием «Что делать?», он шепнул Ленину на ухо:

— Отдохни, Володя, я потружусь. У меня сейчас бродят такие мысли в голове, в которых и самому трудно разобраться, и поэтому я их туда и запихаю. Почему Гегеля так высоко ценят? Да потому что никто не понимает, о чем он писал, к чему призывал. А коль так, то остается одно: назвать его гением. И ты по этой части идешь. Какой роман не возьми, ничего не понятно, а тем более пролетариату, да пролетариат тебя веками будет считать гением, Володя.

− Полностью согласен, но, Герша Аронович, давай работать! трудись ˗ упорно и добросовестно, кляча. Сегодня двадцать страниц должен накропать, не меньше. Ну и рожа у тебя, Гершон!

— А ты? Посмотри в зеркало и убедишься, что ты похож на пугало огородное, — сказал один из соратников Ленина. — Нельзя так. Пойдем, развлечемся с молодухами. Я знаю специальный дом, где за мизерное вознаграждение можно пообщаться с симпатичной куколкой, при этом она предстанет перед тобой, в чем мать родила, лишь бы ты был доволен. Они, эти пухленькие хохотушки с розовыми личиками, необычайно ласковы, знают толк в пикантном деле, не то, что твоя Надя, так похожая на старуху, у которой только что отвалились рога изобилия, с ленивой походкой и холодным философским взглядом. По тебе видно, что ты в семье несчастлив.

— Я категорически возражаю! — громко произнес Гершон Апфельбаум и угрожающе посмотрел на Володю.

— Молчи, Герша. Все познается в сравнении. А это не противоречит учению Маркса-Энгельса? — произнес Володя и расхохотался.

— Наоборот. Ты отдохнешь душой и телом, да и мозг придет в движение, а там, глядишь, новый политический труд родится. Вон уж лысый стал, голова похожа на дамское колено. Пора в люди выходить, вождем становиться.

— Именем мировой революции — идем на завоевание проституток!

В бордели было много красоток, представительниц разных национальностей, выбирай любую. Ленин долго оценивал каждую и остановился на той, которая внешне не напоминала ему супругу Надю, поскольку Надя в постели была слишком флегматичной, она не знала как вести себя с гением в изгнании, хотя это изгнание было как будто добровольным.

Она, бедняжка, не извлекла никаких уроков, будучи замужем до Ленина, не думала, что она как женщина вызывает у него не только равнодушие, но и отвращение. И если он не разводился с ней, то только потому, что она была хорошей кухаркой, его политическим соратником и секретарем. Кстати, говорят, Ленин тоже уже был женат прежде, но это было великой тайной на протяжении всей истории КПСС. Могло быть и такое, но это никак не могло повлиять на развитие марксизма.

Группа марксистов во главе с Лениным отправилась в дом терпимости, где их приняли с распростертыми объятиями. Кацнельсон, будущий Свердлов, чьим именем будет назван один из городов на Урале, протирая очки, и вытирая сопли белым, немного коричневым платком, сказал настоятельнице борделя, широкоплечей даме высокого роста с некрасивым шрамом на левой щеке:

— Перед вами вождь мировой революции, а не х… собачий. Предоставьте ему самую сексуальную, самую красивую девушку высокого роста не старше восемнадцати лет. Знайте: мужчины низкого роста любят дам высокого роста, а дамы высокого роста никогда не в обиде на мужчин низкого роста. И еще. Старики, такие как мы, любим молоденьких, глупеньких, но в постели незаменимых. Если кто-то из них прочитал «Капитал» Маркса, платим двойную цену.

— О…. о! Ес! — произнесла дама, обнажая металлические зубы и намекая на то, что не мешает позолотить ручку.

Кацнельсон извлек увесистый мешочек и бросил двадцать золотых рублей настоятельницы. Все равно это были деньги из партийной кассы, а партийная касса пополнялась ежедневно русскими меценатами, да и сами партийцы не дремали. Они совершали набеги на банки, на кассы, грабили и даже убивали, если выхода другого не было, но деньги приносили и сдавали в кассу исправно.

Вскоре вошли три блондинки под метр восемьдесят в шелковых халатиках, застегнутых на одну пуговицу.

— Кто есть тут Волод Уланов-Бланк? — спросила одна, расстёгивая пуговицу. — Я смотрел «Капитал» и борода Маркс-Мордыхай, фи, борода, как мой бабушка овечья задница.

Но Ленин уже потерял ориентацию, наплевал на бороду Мордыхая и сунул свою лысину в грудь проститутки, воскликнув:

— Да здгаствует миовая…еволюция!

Блондинка схватила его за брючный ремень и поволокла в комнату наслаждений.

Вождю так понравилась блондинка, что он назначил ей солидное пособие, снял для нее квартиру, и почти каждый день после напряженного труда отправлялся к Джулии в раскрытые объятия.

Надежда Константиновна сразу заметила перемену в муже и даже осмелилась как-то за обедом спросить:

— Володя, что с тобой случилось? тебя не узнать. Ты все время улыбаешься, хохочешь, будущие поколения назовут это гомерическим смехом, но теперь, пока этого еще не произошло, я требую конкретного ответа на конкретный вопрос: где ты шляешься по ночам?

— Наденька, ты «Капитал» Маркса-Мордыхая законспектировала?

— На третий странице застряла, а что?

— А то, что если ты будешь копаться в личной жизни вождя мировой революции, то ты станешь контрреволюционеркой. Ты поняла?

— Поняла, — склонила голову Наденька.

— Тогда иди, конспектируй и учи назубок, а то стала портить мне аппетит.

Наденька ушла в свою комнату, схватила «Капитал» Маркса, поплакала над ним и открыла том на третий странице. О чем там шла речь, она никак не могла понять, а вот то, что она теряет мужа как такового, прекрасно поняла и решила, что лучше не вмешиваться. Тем более что Володя не так давно провозгласил: при коммунизме брак распадется, женщины станут общественным достоянием, кто захочет насладиться телом противоположного пола, надо записаться в артель безбрачия и наслаждайся вволю.

Володя воспрянул духом и приступил к самому главному своему труду, в котором и сам толком не мог разобраться и потому не мог ничего толкового сказать потомкам под одиозным названием «Марксизм и эмпириокритицизм».

Вообще, судьба трудов Ленина прямо скажем незавидная: они читались только теми людьми, кто писал диссертации и то не до конца по той простой причине, что эти так называемые произведения — это гибрид прочитанных Лениным марксистских и немарксистских талмудов, представленных в виде конспектов. Нет более скучных философских опусов, чем ленинские «гениальные» то бишь, бестолковые опусы. Хотя в них, в этих опусах есть что-то дьявольское, способствующее поклонению автору, позволяющее назвать его гением мысли. А ведь в них и мысли-то нет. Тем не менее, в советский период, каждая буква, каждая запятая считалась мудрой. Сотни тысяч студентов во всех вузах коммунистической империи корпели над этими талмудами и если что-то заучивали, то становились несказанно самодовольными.

Но оставим скучные, безжизненные, великие произведения в покое, пусть те, у кого мозги все еще отравлены марксистскими бредовыми идеями, наслаждаются ими. Покопаемся в нравственном облике гения трудящихся масс.

Проститутка Джулия вскоре наскучила вождю мирового пролетариата, и он все чаще стал захаживать в бордель, наслаждался новенькими. Здесь его начали приучать к коллективному сексу. И небезуспешно. Спустя два месяца вождь стал лучшим жеребцом борделя и даже пытался проводить агитацию среди проституток, но был встречен хохотом. Он возмутился, спешно ретировался, и стал думать, что пить воду из общего стакана, хоть и не годится, но чертовски хорошо. Поделившись с соратниками своей гениальной марксистской мыслью о стакане, он высказал еще одну мысль. Неплохо было бы для поддержки эмоционального состояния, улучшения работы сердца, головного мозга и поддержания морального духа, раскрепоститься, да так, чтобы выйти на улицу и заголить юбку любой понравившейся молодухе и главное, она не должна возражать, ибо это архи важно.

˗ Как только пролетариат возьмет власть в свои руки, надо дать им полную свободу. Пусть раздеваются, ходят по улицам Петрограда голые. Поскольку буржуазия подлежит полной ликвидации, нам нужно увеличить население.

Соратники его, конечно же, поддержали. В этом клане, в этой крохотной еврейской синагоге не было и не могло быть инакомыслия.

Ни одному советскому ученому с «мировым» именем даже присниться не могло, что проститутка Джулия сделала Ленина сексуальным маньяком. Свою практику он начал теоретически обосновывать задолго до Октябрьского переворота.

— Раскрепощение духа чувственности, энергии, направленной не на псевдо-семейные ценности, поможет выплеснуть этот сгусток на дело победы социализма, — доказывал он своим соратникам в обычной манере, поворачивая лысеющий котелок то в одну, то в другую сторону и сверля диким взглядом своих собеседников и последователей.

˗ «Несомненно, сексуальное угнетение» — есть главное средство порабощения человека. Пока существует такое угнетение, не может быть и речи о настоящей свободе. Семья, как буржуазный институт, полностью себя изжила. Надо подробнее говорить об этом рабочим, — высказывался Бронштейн (Троцкий), самый верный и самый популярный головорез большевистского анклава.

— И не только семья. Все запреты, касающиеся сексуальности, должны быть сняты…. Нам есть чему поучиться у суфражисток: даже запрет на однополую любовь должен быть снят.

Разработки большевиков в сфере секса принесли свои плоды: с победой революции в 1917 году можно было смело, а главное — быстро, внедрять теорию на практике. «Так держать, товарищи!» ˗ поощрял распутников Ильич.

Многие положения большевиков в сфере «сексуального законодательства» даже сегодня выглядят очень либерально. Так вскоре после знаменитых декретов «О мире» и «О земле» выходят декреты Ленина (19 декабря 1917 года) «Об отмене брака» и «Об отмене наказания за гомосексуализм» (последний — в составе декрета «О гражданском браке, о детях и о внесении в акты гражданского состояния»). В частности, оба декрета предоставляли женщине «полное моральное, а равно и сексуальное самоопределение», давали «право женщине на свободный выбор имени, места жительства». По этим декретам «сексуальный союз» (второе название — «брачный союз») можно было, как легко заключить, так и легко расторгнуть по инициативе не только мужчины, или совместной инициативе, но и по требованию женщины.

В 1919 году директор Института социальной гигиены одноногий еврейчик Баткис с удовлетворением констатировал: «Брак и его расторжение стали исключительно частным делом…. С удовлетворением также можно видеть, что количество сексуальных перверсий (извращений), будь то изнасилование, сексуальное надругательство и т. п., вследствие раскрепощения нравов сильно сократилось». Именно в это время появилась и теория о любви как «о стакане воды».

Наряду с революционными датами, в СССР с размахом отмечались и другие праздники. Так в 1918 году праздновалась годовщина декрета «Об отмене брака» шествием лесбиянок в обнаженном виде.

Троцкий в своих воспоминаниях утверждает, что на это известие Ленин радостно отреагировал: «Так держать, товарищи! Да з…дгаствуют лесбиянки». На этом же шествии несли плакаты «Долой стыд» и «Мужчины, обнажайтесь и вы!»

Этот призыв окончательно вошел в широкий обиход в июне 1919 года, когда несколько сот представителей обоего пола прошлись по центру Петрограда обнажёнными. Многие представительницы слабого пола, заключив мужские шланги в ладошки, требовали направить их, куда следует, тут же на виду у восторженной толпы.

Изменение отношений между полами в это время носило всеобъемлющий характер. Например, при разрыве отношений в семье с детьми, выплата алиментов производилась лишь на протяжении шести месяцев и только при условии, если один из партнеров был безработным или нетрудоспособным.

Законодательство в отношении полов в послереволюционные годы постоянно развивалось, обновлялось, дополнялось. Так Александра Коллонтай, одна из разработчиков «Кодекса о браке», писала: «Чем дольше длится сексуальный кризис, тем более хронический характер он принимает». И далее добавляет: «Сексуальный просвет в школах должен начинаться с 12–13 лет. В противном случае мы все больше будем сталкиваться с такими эксцессами как, например, ранняя беременность. Не редкость, когда этот возраст (деторождения) сегодня составляет 14 лет». В России начался резкий всплеск деторождения вне семьи и брака. Дети должны были лишиться своих отцов, всех отцов им заменял один человек — Ленин. Такой уклад общества был тщательно спланирован вождём. Под громкими заявлениями, одурманивающими малограмотного русского Ивана, Ленин подразумевал духовное рабство. Таких людей можно лишить совести и чести, отнять у них веру в Бога, но этого Бога тут же, необходимо заменить вождем мировой революции. Здесь он добился колоссальных успехов: даже сто лет спустя русские люди под смешок и вращение пальцем у виска цивилизованных народов западного мира, идут на поклон к мумии, чтобы поклониться тому, кто награждал их дедов пулей в затылок.

Это можно назвать тяжелым словом — зомбированием народа.

Директивы «о свободной любви и социальной гигиене» спускались в различные регионы России из Москвы «на усмотрение трудящихся» на местах. То есть, в губерниях власти должны были сами решать, какую сексуальную политику им вести. Часто их решение было весьма интересны….

Например, в Рязанской губернии власти в 1918 году издали декрет «О национализации женщин», а в Тамбовской в 1919 году — «О распределении женщин». В Вологде же претворяли в жизнь такие положения:

Постепенно половое коммунарство получило распространение по всем крупным городам страны. Доходило даже до того, что, к примеру, в коммуне Государственной библиотеки в Москве коммунарам предоставлялись не только одинаковые пальто и обувь, но и… трусы, кальсоны и другое нижнее белье. Похоже, что гомосексуализм в России не привился.

Но вернемся к проститутке Джулии и Ленину, потому что у нас нет сведений о том, был ли Ленин гомосексуалистом. Возможно, они с Бронштейном и занимались грешным делом, но позже, когда он познакомился с Инессой Арманд, матерью пятерых детей, необходимость посещать публичный дом или заниматься однополой любовью, само собой отпала. Инесса понравилась Ленину и стала его второй гражданской женой.

Однако не прошло и месяца совместной жизни, как Инесса почувствовала что-то недоброе и вынуждена была обратиться за медицинской помощью. Врачи тщательно осмотрели больную и с ехидной улыбкой констатировали: у вас обнаружен сифилис, но он еще не в запущенной форме. Надо немедленно приступить к лечению.

Со слезами на глазах она вернулась домой и не застав законную супругу в кабинете Ильича, — спросила:

— Володя, где ты подцепил сифилис? До встречи с тобой я была здорова, а теперь у меня обнаружили эту страшную болезнь. Это что, все гении сифилитики? Надежда Константиновна проверялась у врачей?

— Мы с Наденькой давно не спим в одной кровати. Она состоит при мне как партийный товарищ, − расхохотался Ленин. Он наградил Инессу змеиной улыбкой, потом отыскал Надю за изучением «Капитала» Мордыхая (Маркса), произнес:

— Товарищ Надя, оставь нас одних для выяснения некоторых вопросов, способствующих распространению идей марксизма. Потрудись над изучением «Капитала» нашего отца Мордыхая-Маркса… на свежем воздухе. Ветра нет, дождя нет, скамейка в саду свободна, она тебя ждет.

Надя, опустив голову, покорно удалилась. Вождь расхохотался, затем обнял Инессу и с революционным пафосом начал разъяснять методы борьбы с сифилисом, которые приравнивались к методам борьбы с капитализмом.

— Мне наплевать на твой капитализм и даже на твой «мордыхайский» марксизм: ты заразил меня неизлечимой болезнью. В «Капитале» Мордыхая-Маркса ничего не сказано о сифилисе, и как с ним бороться, — заявила Инесса Арманд.

— Наденька, пардонюсь, Инессочка моя дорогая, как только произойдет мировая революция, мы возьмемся за сифилис. Мне один врач, я дал ему тысячу золотых рублей в качестве взятки, сказал, что чем чаще мы будем грешить в постели, тем сифилис будет отступать все дальше и дальше. И это верно. После встречи с тобой я чувствую себя гораздо лучше. Поэтому бросим возлагать надежду на буржуазных врачей, а будем чаще встречаться на ложе любви, жарче отдаваться друг другу и таким образом, возможно, еще задолго до начала мировой революции, вылечимся естественным путем.

Ленин говорил патетически и убедительно. Инессе ничего не оставалось, как согласиться с мнением возлюбленного, который горячо доказывал истинность своего взгляда на данную проблему, и она покорно, подражая Наде, произнесла:

— Пусть будет по-твоему, гений зла. Пойдем в твою спальню.

— В нашу спальню, спальню пролетариата, — поправил Ленин и расхохотался. − Как только мы победим этих гусских дураков, я издам декрет о свободной любви, пусть по нашим городам расхаживает молодежь в обнаженном виде: он будет держать свою партнершу за грудь, а она его за сучок и оба будут балдеть, − вот что даст этим дуракам наша революция, моя революция.

И он снова расхохотался, хотя Инесса еще не обнажилась.

Этот дикий хохот, названный соратниками и последователями Ленина гомерическим смехом, леденил душу Инессе, и потому она всегда была покорной и молчаливой со своим избранником.

Однажды оба соратника, зараженные пролетарской болезнью, отправились в горы, прихватив с собой Надю в качестве носильщика и поварихи. Она несла огромный самовар и увесистую сумку с продуктами.

Позже выдающиеся ученые советской страны будут исследовать каждую тропинку, где ступала нога вождя, его подруги Инессы Арманд и носильщика Надежды Константиновны. Будут написаны сотни диссертаций на эту тему, и «тупоголовые» доктора лженаук станут околпачивать молодежь, обучающуюся в вузах страны: это же сам Ленин, гений всего человечества, прогуливался по горам Швейцарии.

Советское правительство вышло с предложением финансировать установки памятников на каждой тропинке, где ступала нога гения.

Вы понимаете, дорогие товарищи? швейцарские горы стали совсем другими и зелень там другая. Это марксистская зелень. Там особый запах, особый аромат, мне посчастливилось бывать в тех местах, когда я собирал материал для написания диссертации, заявлял тот или иной будущий тупорылый профессор. Там даже листочки люцерны пахнут марксизмом.

А студентам положено было слушать, раскрыв рты, и даже аплодировать.

В том, что Октябрьский переворот удался не только заслуга Ленина, но и в первую очередь Германии, которая так щедро финансировала русских якобинцев в основном еврейской национальности. По иронии судьбы именно наследники Ленина разгромили Германию и разделили ее на две части, если верить утверждению марксистов, то и победу над Гитлером одержала КПСС, а не русский народ. Просматривается и вина русской интеллигенции, которая звала Русь к топору, устраивала террор по всей стране во имя одного: смены власти царей на демократическую власть. Именно интеллигенция пробуждала у нищих и обездоленных чувство равенства, свободы, братства и процветания. Интеллигенция как бы подготовила Россию к перевороту, а потом поплатилась за это жизнью. Если брат Ленина Александр и еще несколько террористов были повешены царем, то гений русского народа Ленин расстрелял и сгноил в концлагерях миллионы ни в чем неповинных людей. Как говорится: за что боролись, на то и напоролись.

Во время прогулок в обществе Инессы Арманд вождь проявлял нетерпение, ему хотелось не только обнять и поцеловать Инессу, но что-то внутреннее толкало его изведать клубнички и, не теряя времени, отправлял супругу Наденьку подальше. Она безропотно отправлялась исследовать, куда ведет эта тропинка или узнать, какие сорта ягод растут в предгорье той или иной вершины. По истечению какого-то времени партийный товарищ, выполнив партийное поручение, возвращалась с отчетом о проделанной работе. А в это время Ленин, овладев Инессой, кричал: да здгаствует миовая гэволюция!

Надежда Константиновна окончательно поняла, что в их семье появилась еще одна женщина, новая гражданская жена Володи.

Инесса однажды в минуты отдыха после телесных утех, спросила вождя пролетариата:

— Кто ты, какая у тебя национальность? Ты так похож на азиатского еврея: широкоскулый, кривоногий, точнее коротконогий, глаза в момент волнения немного навыкате, красные, всегда злой и агрессивный, даже в постели проявляется эта животная агрессивность. Расскажи о себе. Если, конечно, можешь.

— Я представитель всех наций, в моих жилах течет частичка русской крови, больше еврейской, немецкой, калмыцкой, татарской. Как видишь, я интернационалист. Значительная часть еврейской крови сделала меня гением. У меня мать еврейка и немного немка. Отец — калмык. Евреи умный народ, им следует поручать ответственную, интеллигентную работу, а русским дуракам работу, связанную с киркой и лопатой, пусть трудятся в поте лица.

— Вот почему тебя окружают одни евреи. Ты с ними собираешься делать мировую революцию?

— Ты угадала. Хотя я планирую ввести в ЦК одного грузина, кажется, Джугашвили. Недавно он ограбил банк в Тифлисе и переслал три тысячи золотых на содержание членов нашего ЦК. Он практически купил эту должность. Обещал еще пополнить партийную кассу.

— Аморально это как-то, — вздохнула Инесса.

— Морально все то, что служит делу мировой революции, — запальчиво произнес вождь. — Я пол-России вырежу во имя победы социалистической революции. Мировой революции. А Россия, гусский народ, как утверждает Бронштейн, всего лишь навоз истории. На нем мы будем делать опыт.

— Ты не любишь Россию?

— Я ее ненавижу. А, вообще, что такое мораль? Ты знаешь, что такое мораль? Мораль — это буржуазная субстанция и она должна быть ликвидирована. Как только трудящиеся массы свергнут царизм в России, с моралью будет покончено раз и навсегда.

— Что ж! может ты и прав.

— Гений всегда прав, заруби себе это на носу, моя прелесть.

— Мне надо отправиться во Францию, там у меня дети. Месяца через два я вернусь.

— Тогда я сяду за работу «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов». Договорись об издании моего гениального труда во Франции.

— Нужны деньги.

— Хоть миллион. Трудящиеся массы активно поддерживают своих лидеров. Джугашвили еще должен принести мешок с деньгами. Уже получены сведения. Надо грабить помещиков и капиталистов и помогать трудящимся массам. А мы, как известно, представители трудящихся масс.

− А если твой Душегубошвили не привезет денег, что тогда?

− Я напишу матери, она поделится своей пенсией, у нее хорошая пенсия. Если она доживет, я введу ее в состав ЦК партии за финансирование мировой революции.

− Ты не сын, а гаденыш.

Революционерка Инесса не успела насладиться беседой со своим гениальным картавым любовником, который уже наградил ее пикантной болезнью, она еще не знала, что он, этот любовник, отправит ее на юг и там отравит за несколько лет до своей смерти.

Инесса первая увидела на тропинке толпу мужчин и женщин с большими тюками на плечах, со складными стульями и раздвижным столиком.

— Мистер Лунин, твой заказ выполнен, — сказал тот мужчина, что шествовал впереди с сумкой, набитой бутылками с шампанским и коньяком. — Ви должен две тысячи франк. Расчет прошу теперь.

— Мой партийный товарищ Надя рассчитается с вами, вот она уже идет, ни одного грибочка не нашла, дура, идет с пустыми руками. Эй, товарищ Надя, отсчитай этим дебилам две тысячи франков и прими участие в подготовке обеда в горах Швейцарии. Здесь просто сказочно, не так ли Инесса? Что такое сифилис по сравнению с этой природой? Ерунда. Сейчас пообедаем плотно как пролетарии, выпьем как русские дураки и приступим к лечению. Я чувствую способность еще на пять сеансов.

Инесса нахмурила брови, кисло улыбнулась и сказала:

— Похвально, что ты такой гигант. Ты не только великий революционер, но и незаменимый любовник. Жаль, что ты заразился от этих проклятых проституток. А что касается лечения в постели, то не здесь же. Дождемся ночи и…революционерка Инесса в твоем распоряжении.

В это время уже резали барана на шашлык. Надежда Константиновна крутилась возле своего мужа, желая ему напомнить, что все же она законная супруга и у столика должны быть не два кресла, а три — для вождя, супруги и любовницы. Это было написано в ее подслеповатых глазах. Ленину не понравилось поведение супруги. Он сощурил глаза и приказал:

— Това…ищ Надя, отправляйся в революционный штаб. По моим подсчетам там меня ждут два революционера — Джугашвили и Тер-Петросян. Уже прошло больше недели после экспроприации тбилисских банков. Това…ищи должны доставить тюки с трёмястами тысячами золотых рублей. У нас катаст…офически не хватает денег. Триста тысяч рублей золотом это несколько миллионов франков.

Инесса слушала, раскрыв рот. Она лишний раз убедилась в том, что ее избранник великий, мудрый человек. А то, что он сифилитик, это слишком ничтожный изъян по сравнению с его данными всенародного вождя.

— Володя, я поражаюсь твоей мудрости. Несколько миллионов франков получить так просто, это можешь только ты. Я, правда, не понимаю, где твои партийные товарищи смогли достать такие суммы. Они что, ограбили банки?

— Нет, они отобрали награбленное у народа по моему личному указанию. Эй, товарищ Надя, пригласи моих единомышленников Камо и Сталина после того, как примешь у них мешки с золотыми рублями. Мы их угостим.

Сказав это, Ленин поднял ногу, громко стрельнул в сторону своего партийного товарища и громко расхохотался.

— Он есть свинья, — произнес кто-то из прислуги.

— Это канонада по империализму, това…ищи. Поставьте столик поодаль, чтоб дым не шел на нас и чтоб мы могли поговорить с товарищем Арманд о революции во Франции.

Приказание вождя было выполнено. Володя усадил Инессу напротив, уставился на нее своими глазами-буравчиками, она вздрогнула и опустила голову.

— Ну, какие будут вопросы товарищ Инесса?

— У меня много вопросов к тебе, Володя. Выделишь ли ты хоть полмиллиона на поддержку французским революционерам, к которым и я имею честь принадлежать. У меня все же пятеро детей, да и сама я не шибко одета.

— Без проблем, — сказал Ленин. — Только не полмиллиона, а гораздо больше. Я об этом думал и раньше. Мне еще мать должна выслать значительную сумму. До десятого перевод будет здесь.

— Мать? ты продолжаешь грабить собственную мать ради своих целей и…на походы в бордель? Если твои соратники грабят русскую казну и привозят тебе мешки с золотом, ты мог бы помогать матери сам, да еще как. Нет, я, пожалуй, откажусь от твоей помощи.

Ленин встретил последние слова хохотом, поскольку родная мать для этого маленького плюгавенького человека, была для него не больше партийного товарища. И он грабил ее до 1916 года, то есть до самой ее смерти. Он стал символом безнравственности на ее могиле.

— Наивная ты, товарищ Инесса. Моя мать тоже служит делу миовой…еволюции, поэтому она добровольно отдает мне последние гроши, хорошо зная, что я лидер мировой революции. Кроме того, нам значительная помощь поступает от русского магната, русского дурака Саввы Морозова. Но, к сожалению, Морозов покончил с собой еще в 1905 году, боясь нашей экспроприации. И правильно сделал. У Морозова остались наследники. Его племянник Шмидт тоже покончил с собой по нашему совету, а там остались девчонки-наследницы. Наши товарищи Андрианис и Таратута посланы мной в Россию. Они женятся на молоденьких курочках и таким образом все богатства их отца Шмидта перейдут в фонд партии. А фондом партии заведую я, вождь мировой революции. Так что принимай меня таким, какой я есть, я весь перед тобой, как на ладони.

— Какую сумму ты ожидаешь получить, став наследником имущества Шмидта?

— Около десяти миллионов франков, — с гордостью произнес вождь. — Но это далеко не все. Еще товарищ Горький нам помогает. У него значительные гонорары за публикуемые произведения; он со мной делится.

— А ты много получаешь за свои гениальные труды?

— Их пока никто не покупает. Видишь ли, гении распознаются не сразу, но когда я освобожу этих русских дураков от царизма, мои произведения будут издаваться миллионными тиражами. Пусть читают, изучают каждую буковку, учатся, как надо жить. Пятьдесят, сто, двести томов моих произведений наберется к этому времени. Они вытеснят с прилавков магазинов всяких там Достоевских, Гумилёвых, Тургеневых и даже Толстого.

— Так ты же писал, что Толстой это зеркало русской революции, — удивилась Инесса.

— Мало ли о чем я писал. Я, конечно, Толстого запрещать не буду, но все произведения Толстого не стоят ни одной странички моего труда «Что делать?». Я полагаю, что народ сам как бы отвернется от Толстого в сторону моих гениальных произведений. А Достоевскому места нет в русской литературе. Это буржуазный писатель.

— Но в Европе он очень популярен.

— Наплевать. Европа, как и Россия, станет социалистической. Мы освободим Европу.

— Я тоже мечтаю об этом. Но на сегодняшний день я вижу: ты богатый революционер. Смотри, как бы ни превратился в капиталиста.

— Но и это еще не все. У меня есть на примете некий Ермасов из Сызрани, я к нему обращусь со слезливым письмом о помощи партии. Напишу ему о том, что единственная партия, которая может принести счастье русскому народу, терпит бедствие: нет средств не только на издание газет «Искра» и «Правда», но и на тарелку супа вождю мирового пролетариата — га…га…га! И он поможет. Я их потом, когда совершится революция и мы придем к власти, всех перестреляю без суда и следствия — всех, всех: попов, капиталистов, предпринимателей, помещиков и его, подлеца, тоже. Виселицы будут стоять на площадях, чтобы эти русские дураки видели и почитали нас, большевиков.

— Володя, хватит, я не могу больше. Ты якобинец, это нехорошо, — сказала Инесса и опрокинула бокал с шампанским. — Давай о чем-нибудь другом.

— О чем, товарищ Инесса? — спросил Ленин, потягивая дорогой французский коньяк.

— Меня мучает этот проклятый сифилис. Ты наградил меня этой болячкой и давай думай, как от него проклятого избавиться.

Инесса смотрела на него беспомощными глазами и когда маленькие струйки слез потекли по щекам, не вытирала их шикарным платком, что лежал на столе вместо салфетки.

— Ты, товарищ Инесса, не обладаешь достаточным революционным мужеством, поддаешься слабости, а должна быть счастлива, что даже такой проклятой буржуазной болезнью как сифилис, наградил тебя не кто-нибудь, не какой-нибудь буржуа, а гений, вождь мировой революции Ленин. Империалисты специально подослали мне женщину с этой болезнью, они пытаются отомстить мне за то, что я их разоблачаю, что поднимаю против них массы, но у них ничего не получилось. А почему не получилось? да потому, что я — стойкий революционер. И как только я приду к власти, я ликвидирую эту болезнь, а всех, кто болен этой болезнью, повешу, расстреляю. Это будет вердикт революционного суда. Вот вам, империалисты проклятые, кукиш вам, а не победа над гением, гения нельзя победить. Даже время над ним не властно.

Инесса, как всякая милая и слабая женщина, замерла с бокалом в руках, ее обуял страх, смешанный с любовью к этому человеку, бокал выпал из рук и разбился вдребезги.

— Что с тобой, Инесса? тебе плохо? Сейчас я тебе прочитаю главу из моего произведения «Что делать?» и тебе станет легче. Революционный дух…, он взбадривает, он ведет к победе, а победа — это вопли, свист пуль, потоки крови, рев толпы, а толпа…, это… стадо баранов. Какой кайф, трудно себе представить! Только ты не думай, что я украл у Чернышевского название своей работы. Он, этот роман, так себе. Русь к топору, а больше ничего там нет. Я совсем недавно прочитал его опус, так через одну страницу. Дошел до топора и бросил. Чернышевский слюнтяй. Нам не топор нужен, а оружие большого калибра. Я заглавие прочитал однажды и подумал: а почему бы мне не написать политический роман «Что делать?» Хочешь, прочту? Там есть выдающиеся места, куда там Льву Толстому или Чернышевскому? Это архи важно, присядь, послушай! Ну, я прошу тебя, а моя просьба все равно, что приказание из уст вождя мировой революции.

— Н-нет! Я испугалась, прости за минутную слабость. Только ответь мне: я тоже попаду под этот список больных, подлежащих повешению или расстрелу?

— Какому расстрелу, ты что, Инесса?! Иногда расстрел заменяют повешением, особенно, когда не хватает пуль и ружей. Давай сделаем так. Прочтешь мой труд «Что делать?» и потом поезжай в Париж, обратись к профессорам, пусть тебя подлечат. Этот сифилис как ты его называешь, мне подослали царские жандармы. Я повешу этого царя! нет, я его живым запихну в бочку с кислотой.

— Да пробовала я, одну страницу твоего труда прочитала, но, прости, там такая галиматья, такой корявый слог, кто может это прочесть до конца?

− Ну, там отдельные места…знаешь, они принадлежат не мне. Это Гершон Апфельбаум подстроил. Он после восьмого бокала пива принялся строчить. Дело в том, что этот выдающийся труд мы пишем с ним вдвоем, сообща, так сказать. И это архи важно. Знаешь, мы всегда сваримся с ним, у гениальных людей гениальные свары, а Гершон — мастер этих свар. Я даже скалкой его по хребту луплю и это, оказывается, ему нравится: он то плачет, то визжит от радости. И он в мой гениальный труд старается, как можно больше внедрить эти свары. Ты можешь миновать их. Кстати, Гершон хочет стать Зиновьевым, русским человеком, а это значит: он должен порвать с иудеями. Он готов предать свою веру, свое имя…за тридцать сребреников и все это ради мировой революции. Так что ты, после прочтения хотя бы первой части моего гениального труда поезжай во Францию. А пока успокойся, будь мужественна как любая подруга великого человека.

− Откуда я возьму средства на лечение, Володя?

— Я тебе дам десять тысяч франков, — расщедрился Ленин. — А хочешь и пятьдесят. Ты имеешь право на помощь…, ты способствуешь хорошей бодрости вождя мировой революции. У тебя же не у кого взять, а я беру у матери, она мне высылает часть своей пенсии, и это будет продолжаться до тех пор, пока она не отдаст Богу душу.

— Этого хватит на один прием.

Ленин почесал затылок. Мысль у него работала четко и всегда верно. Есть два варианта помощи Инессе: либо он напишет матери — высылай, матушка, на мировую революцию всю свою пенсию, либо товарищ по партии и его законная жена Надя поторопится получить наследство после умерших родителей. Но, когда они умрут? поспособствовать бы. Может, Кобу послать, пусть их умертвит, вернее, положит в кровать и накроет мешками с солью, чтоб не замерзли, мировая революция не может ждать.

Инесса хотела что-то сказать, но он поднял палец кверху, что означало: молчи Инесса, и опустил руку только тогда, когда услышал громкую музыку и удары в барабан, которые он принял за выстрелы.

− Это покушение! − испугался Ленин. Он побледнел и бросился напяливать кастрюлю на голову, а потом подобно испуганному коту, сиганул в открытое окно и был таков.

Инесса невольно расхохоталась, она его раньше таким не видела и, тем не менее, выбежала на улицу, пустилась вдогонку.

Кавалькада людей южной национальности заставила ее остановиться. Сосо Джугашвили действительно постреливал с пистолета в воздух, а другие сопровождали это аплодисментами и танцами.

Из-за поворота показалась толпа — скрипачи, стройные девушки и два могучих кавказца, отбивающих не то чечетку, не то неизвестный грузинский танец с припевом — асса, асса!

Сосо поднял руку.

− Ми на Лэнын, на гостя, на важный гостя.

Инесса не растерялась.

− Володя только что ушел за грибами, я его сейчас найду. Вы подождите нас в саду, садитесь в кресла, там графины с минеральной водой, с пивом, всякие закуски. Икра красная, икра черная, угорь холодного опчения. Мы как чувствовали, что придут гости. Впрочем, у нас каждый день кто-нибудь гостит. Один Гершон чего стоит, − произнесла она его имя полушёпотом и убежала.

Узенькая дорожка, посыпанная красным песком, вела под горку к могучим елям, где побывали недавно санитары с пилами.

− Володя! вождь мировой революции, где ты? не будь таким осторожным, как это по-русски, а, трусливым. Это к тебе гости с Кавказа. Делегацию возглавляет Джугашвили, такой крепыш невысокого роста, рябой.

Но никто не откликался. Вдруг она увидела на небольшой поляне кучу еловых веток, они как — бы все время шевелились. Это Ленин чихал, лежа на сырой земле. Она подошла ближе.

− Гений мировой революции, вставай! Это я, Инесса. К тебе гости. Они ждут у дома.

− А ты не в сговоре с ними? признавайся, лучше будет. Массы тебе не простят.

Вождь вылупился и, полу согнувшись, трусливо опустил голову, и пошел вместе с подругой в гору, опираясь на ее руку.

Ленин, как только увидел гостей, захлопал в ладоши.

— Это Джугашвили, будущий Сталин и Тер-Петросян, два великих революционера на Юге России и моя правая рука по экспроприации — еврей Красин.

Как только кавказцы вошли в дом и грохнули мешки с золотыми рублями на пол, Ленин, словно не обращая внимания на это богатство, разразился гомерическим хохотом, присущим только ему, вождю мировой революции, произнес:

− Товарищ Сталин и товарищ Камо, будьте знакомы, Инесса Арманд — лучшая революционерка Франции. Она приехала к будущему вождю мировой революции Ленину, чтобы передать, что французский народ присоединятся к рабочему классу России, и вместе с ним будет стоять на баррикадах до победного конца.

— Это я буду отныне Сталин? Мнэ разрешайт носит такой звучный кличка? Мне, кавказский бандит, быт отныне Сталин? Ти слышал, Пердосян-Мудосян, Камо? Асса, асса, — снова пустился в пляс молодой Джугашвили, переименованный Лениным в Сталина.

— А мой носит званий Камо. Очэн мудро такой имя. Сталин — Камо, Сталин — Камо. Камо — Ленин, Камо — Сталин — друза, братва, как это сказат лучше на русский?

— Я планировал совершить революцию в Европе, а не среди этих гусских дугаков, но придется изменить тактику. Това…ищ Б…онштейн утверждает, что гусские это навоз исто…ии. Это а…хи важно. Но тактика, тактика, она меняется, черт бы ее подрал. Придется вернуться к этим гусским ду…акам. Если мы совершим революцию в России, то все вы, мои соратники, будете носить гусские имена. Все ЦК состоит из евреев: Кацнельсон, Бронштейн, Цедербаум, Розенфельд и прочая сволочь. Сколько вы экспроприировали? Это архи важно. Мировая эволюция (Ленин не выговаривал букву р) т…ебует много денег. А сейчас такое в…эмя, очень напряженно с деньками. Па…тийная касса пуста. Сколько там у тебя, Джуга?

— Ми на триста тысяч на золотой рубл, — доложил Джугашвили.

— Тогда и ты, грузин, будешь членом ЦК, ленинского ЦК, то есть моего ЦК, и ты, армяшка, тоже не будешь обижен советской властью, − сказал Ленин, сопровождая историческую фразу гомерическим хохотом.

— Ай да Джуга, ай да Тэр, ай да Камо и мировой революций! — стал кружиться Камо.

Музыка опять загремела на мотив кавказской мелодии, Джуга вытащил свой маленький пистолет, хотел пальнуть, но в последнюю минуту передумал и положил оружие в карман. Три великих человека взялись за руки, потом положили руки на плечи друг другу, образовали круг, пустились в кавказский танец. Поскольку Ленин среди них был наиболее низкого роста, два дюжих кавказских бандита приподняли его, предоставив возможность лететь, не касаясь ногами пола.

Поодаль стояла подслеповатая Надежда Константиновна и активно хлопала в ладоши. К ней присоединилась и французская революционерка, личная подруга Ильича, потеснившая Апфельбаума (Зиновьева) к его великому огорчению, Инесса Арманд.

Инесса Арманд была гораздо моложе и привлекательнее Нади, которую начали портить признаки базедовой болезни. Кроме того, у Нади рано начался климакс. Он проходил очень тяжело, и Надя потеряла всякий интерес к мужчинам, в том числе и к мужу. Он ее больше не интересовал как мужчина, а потому исчезла ревность. Муж стал для нее только как партийный товарищ. А как мужчина он превратился для нее в шкаф. Вот почему Надя не испытывала особой ненависти к Инессе, и смотрела сквозь пальцы на то, что соперница заменила ее в постели. Это спасло ее от заражения сифилисом. В этом плане она не так пострадала, как соперница Инесса. И возможно, поэтому прожила дольше, и даже своего нестандартного мужа пережила. Вот что ей дала ее скромность и ее положение домашней кухарки! Гораздо позже Надю очень редко показывали на публике и не вывешивали ее портретов: она, бедняжка, выглядела как чучело огородное и в этом плане достойна сострадания.

Два кавказца, два профессиональных бандита привезли много грузинских вин и всевозможных деликатесов, да всяких других съестных припасов, а здесь в Цюрихе наняли музыкантов, поваров, девиц легкого поведения, а точнее, проституток для украшения предстоящего сабантуя.

Но самый главный подарок, это почти 300 тысяч золотых рублей, полученных бандитами в результате ограбления банков в Тифлисе. Джугашвили принес все деньги, хорошо зная, что таким же путем он экспроприирует еще значительную сумму, когда вернется в Россию. Это был, по сути, первый аванс покупки должности будущего Генерального секретаря коммунистической партии. Джугашвили, хоть и не имел никакого образования, был смышленым бандитом, который в будущем, когда захватил власть, превратился в самого жестокого отца русского народа, как именуют его русские рабы.

− Идэм на дэвочка, − предложил Джугашвили.

Ленин сразу загорелся, но как быть с Инессой? Простит ли она ему этот маленький грешок?

А пока всех позвали уже к накрытому столу. Ленин сел в центре. Вождю не полагалось сидеть с краю стола. После длинных и пустых фраз о мировой революции, Ленин смилостивился над посапывающими гостями и чтоб разрядить обстановку, спросил:

— Товарищ Камо, товарищ Сталин, расскажите, как проходила экспроприация банков в Тифлисе?

Так как у Сталина всегда были проблемы с русским языком, даже когда он правил великой страной, не мог выговорить правильно ни одного слова по-русски, то схему бандитского ограбления банков, рассказал Камо.

— Этот выдающийся событий произошел в полдень 26 июня в Тифлисе на Эриванской площадь. Как толко три экипаж с мешками, полный золота, что следовал в банк, вышли на площадь, Джуга в офицерской форма, скомандовал: вперед! Целый группа десять человэк «эксплуататоров»…

— Экспроприаторов, — поправил Ленин.

— Так вот целый группа экспро…, не выговорить мне этот мудрый слово, ленинский слово, выскочил как из-под земля, начал палить, кидать бомба. Три человэк пали замертво, что сопровождал экипаж, остальной корчились в ранах, истекая кровью. Кровь текла на площадь. Все тюки с денга оказались в наш фаэтон. Ми освободили площадь за три-четыре минута. Площадь был пустой.

Ленин первый захлопал в ладоши. Кровь, что лилась на площади, привела его в восторг.

— Вам, одному и другому по десять тысяч золотых рублей выделяет революция на личные нужды, остальные тысячи в кассу ЦК на дело мировой революции. Товарищ Надя…

— Спрашивай у товарища Красина, он у тебя кассир, — сказала Надя. — Мешки с золотом у него будут находиться в надежном месте.

— Товарищ Красин, выдай этим бандитам, вернее, экспроприаторам по десятке.

— Так они уже взяли, — произнес Красин дрожащим голосом, — но не по десятке, а по двадцатке. Двадцать тысяч взял каждый.

— На мэлкий расход, — с трудом произнес Джуга.

— Товарищ Красин! выдай Инессе Арманд, известной французской революционерке, двадцать тысяч золотых рублей для организации революционной ячейки во Франции. Сделай это сейчас же, товарищ Инесса спешит. Пиши нам, Инесса. Остальное в кассу.

Инесса обрадовалась и тут же поднялась с кресла. Думала ли она о том, что после ее ухода, ее дружок, наградивший ее такой щекотливой болезнью, снова бросится к ногам проститутки, когда та будет в обнаженном виде и начнет своеобразный способ самолечения, никто не знает. Советские историки, написавшие тысячи книг о том, как Ленин чихал, куда поворачивался, по каким улицам ходил, какие слова произносил, как сидел на ступеньках зала одного из форумов, обошли этот вопрос. Да и Инессу обошли. А потом он был выставлен в мавзолее как гордость великой нации; имя Инессы вовсе исчезло со страниц газет и журналов.

Как же, Ленин был святой и если бы кто высказал крамольную мысль о том, что он жил с женой и любовницей, что путался с проститутками и умер от сифилиса, его бы разорвали в клочья как провокатора и как заклятого врага русского народа.

Как только Инесса ушла в сопровождении Красина, Ленин, щуря глаз, обратился к Сталину.

— Товарищ Сталин! Партия награждает тебя еще одной партийной кличкой — Коба. Ты будешь не только Сталин, но еще и Коба. Итак, товарищ Коба, приведи мне черноволосую, черноглазую, чернобровую…, как ее?

— Аза. Он есть цыганка, кровь — кипяток, товарис Лэнын.

— А как с ней пообщаться? здесь так много народу.

— На лес, на горка, на тропинка. Ми на Кавказ берем дэвочка, тянем на лэс, на тропка, на куст и труса долой и танец на живот, а там ниже живот.

— Коба, будешь сторожить! А вдруг буржуи подкрадутся.

— Будэт, Лэнын, будэт сторожит.

Ленин удалился с Азой, но та потребовала, чтобы он предстал перед ней, в чем мать родила. Она привыкла сначала довести мужчину до изнеможения в ожидании главного контакта. Эти методы в то время были чрезвычайно редкими и стоили очень дорого. Она об этом сказала Кобе и потребовала за один сеанс пять тысяч франков. Коба не поскупился ради вождя мировой революции.

Ленин, не подчинявшийся никому никогда в жизни, на этот раз решил уступить и то ради мировой революции, уж больно она ему нравилась…

— Nein! Bei dir die Syphilis, — произнесла Аза, увидев признаки пикантной болезни, и плюнула на прибор гениального человека. Аза бросилась бежать, а Ленин, облачившись в костюм, заорал:

— Коба! поймай и задуши ее во имя мировой революции. Я сделаю тебя членом Центрального Комитета, только задуши, а потом повесь ее на дереве. Пусть знает, как оскорблять вождей.

Коба погнался за Азой. Несколько кавказских прыжков и бедная Аза оказалась в его руках. Могучими руками Коба схватил ее за шею и стал давить. Она не могла ничем защититься и решилась воспользоваться своим единственным оружием, − схватила его за брючный ремень и потянула на себя. Но Коба не поддался искушению. Аза была задушена, а потом повешена за два километра от того места, где безнравственные бандиты, для которых нет ничего святого в этом мире, кроме неограниченной власти, веселились и матерились.

Надя не пила, но крепко поела, и ее потянуло ко сну. На рассвете, когда стал беспокоить мочевой пузырь, она проснулась и увидела жуткую картину: великие люди лежали с открытыми ртами, дико храпели и выглядели, как изможденные псы после охоты на волков. Среди двух кавказцев оказался и Красин, а Володи нигде не было видно. Ее плохо видевшие глаза без очков значительно расширились, и тогда она увидела своего великого мужа, лежавшего под столом на боку с открытым ртом и козлиной бородкой.

Ладно, подумала Надя, пойду, освобожусь от лишней жидкости, а потом разбужу его родного. Хорошо, что нашелся.

Пожалуй, это был единственный случай, когда вождь находился в непотребном виде, а рядом не было охраны. Ни Коба, ни Камо не выполнили своего революционного долга, за что Камо поплатился потом жизнью. В 1922 году он ехал на велосипеде по той же Ереванской площади, где энное количество лет назад провел блестящую операцию по ограблению банка и был раздавлен грузовой машиной, в которой сидели работники НКВД. Слишком много он знал о ранних годах товарища Сталина, а это тревожило Джугашвили, чьи успехи на фоне неизлечимой болезни Ленина набирали оборот. И спустя всего два года Сталин сел в золотое кресло вождя, став гением всего человечества, как утверждали русские рабы.

В марксистской историографии утверждается, что семья Ленина вплоть до Октябрьского переворота жила на деньги его матери и на наследство Надежды Константиновны, но это, мягко говоря, беспардонная ложь, поскольку все эти средства были всего лишь крохи в семейном бюджете вождя мировой революции. Основные же средства поступали от революционеров, занимающихся грабежом, воровством и даже сутенерством по заданию будущего вождя мировой революции. Эти средства были огромны, они позволяли Ленину вести ничем не ограниченный образ жизни, издавать газеты, содержать офисы, проводить съезды, нанимать террористов и самое главное — издавать свои туманные, а точнее жалкие с точки зрения научной мысли, стиля, художественного воображения, талмуды, которые не пользовались спросом ни при жизни, ни после смерти автора. Это некий исторический балласт, который, однако же, туманил мозги даже просвещенной русской интеллигенции. Как же! наконец, появилось что˗то такое, над чем стоит задуматься. Много слов о равенстве, братстве, о нищих, которые тоже должны стать богатыми. А то, что ничего непонятно, не беда. Будет понятно потом, думал каждый русский человек, корчивший из себя защитника обездоленных.

В этом есть некий секрет живучести марксистского балласта: если читатель не понимает текста, значит, в нем заложено что-то таинственное, некая философская мудрость, до которой просто так не докопаться. А простой слог, простые слова, ясность мысли, выраженная в тексте, иногда теряет привлекательность уже после первого прочтения. Прочитал, все понял, а больше возвращаться просто нет смысла.

Зная, что среди русских меценатов модно помогать не только бедным, но и революционерам, Ленин лично стал обращаться с просьбой о помощи, заверяя их в том, что его партия борется за справедливость, за равные права граждан, за процветание страны, за то, чтобы Россия стала самой передовой, самой могущественной державой в Европе.

При помощи бесстыдной лжи, свойственной вождю всех трудящихся, ссылки на тяжелое материальное положение, нехватку средств на издание газет и журналов, ему удавалось получать значительные дополнительные средства, которые он при помощи преданного родственника по крови польского еврея Ганецкого (Фюрстенберга), сосредоточил в своих руках.

Если бы только знали русские меценаты…, но они и в кошмарном сне ничего подобного не могли себе представить, что этот приземистый, все время щуривший то один то другой глаз, человечек даст команду пускать им пулю в затылок, в знак благодарности, как только захватит власть. Только за то, что они были меценатами, они наверняка бы не выбрасывали миллионы золотых рублей на поддержку террориста, немецкого шпиона Ленина, который так легко покорит Россию и внедрит коммунистическое рабство.

После трёхсот тысяч золотых рублей, доставленных ему двумя кавказскими бандитами Кобой и Камо, у Ленина скопилось так много денег, что он и его клан могли бы прожить безбедно пятьсот лет. Денежный, материальный вопрос отошел на второй план, был предан забвению, и не представлял для него больше существенного интереса. А вот родную мать он продолжал доить, обирать до самой ее смерти, и в этом проявилась его безграничная аморальность и дьявольская двуликость.

Польский еврей Якуб Фюрстенберг (Ганецкий) был его верным служакой в денежных партийных махинациях. Ганецкого когда-то исключили из 6 класса, потом вроде бы он окончил гимназию и даже учился в университете, но главную специальность террориста-смертника он получил на улицах под руководством Ленина. После смерти Ленина Ганецкий прожил еще 12 лет и был расстрелян Сталиным, как враг народа. Поделом ему. Его было, за что расстрелять. И духовный сын Ленина Иосиф Сталин выполнил эту миссию. В этом его немалая заслуга перед русскими рабами.

Инесса уехала во Францию и застряла там. Они с Ильичем обменивались редкими письмами в этот период. Партийный товарищ Надя его совершенно не интересовала. Проститутки ему смертельно надоели.

Обнаружилось еще одно обстоятельство, отпугивающее вождя от клубнички. Посещение врачей, их предписание, чем и как ему лечиться от пикантной болезни, не давали результатов. И вождь решил поставить на клубничке крест. Временно. До победы мировой революции.

Партийные склоки, трудные беседы с Цедербаумом (Мартовым) в крохотном ресторанчике, скупые донесения из России и других стран о том, что народные массы находятся в состоянии покоя, не радовали вождя. Он стал плохо засыпать и жаловался единоверцам, что дело, которому они служат, обречено на гибель.

Но по своей дьявольской натуре он жаждал крови, массовых экзекуций, видел своих врагов за колючей проволокой, слышал крики «ура» на каждом перекрестке, любовался своим портретом на каждом здании. Города и улицы должны носить его имя, памятники, бюсты, скульптурные панно с рабами, среди которых он их благодетель.

В будущем так оно и вышло: его духовные рабы, русские профессора и академики, а за ними и народные массы, постоянно несли цветы к его памятникам, причем на голодный желудок. А пока народные массы находятся в состоянии покоя. Что это за жизнь такая? Гений не востребован, доколе это безобразие будет продолжаться?

Будущий вождь меньшевиков Цедербаум (Мартов) убеждал его в необходимости смягчить позиции в плане захвата власти силой оружия, отказаться от предательства национальных интересов, особенно от лозунга: коммунисты за поражение России в войне с Германией. От насилия в отношении инакомыслящих, от грабежей и убийств, от идиотского плана захвата имущества мецената Шмидта путем женитьбы специально подобранного революционера на одной из дочерей Шмидта. Ленин категорически все отверг.

Если говорить простым языком, то Ленин и Мартов — это люди разных нравственных направлений. Мартов — нравственная личность. Ленин — безнравственный человек. Ленин — это убийца. Мартов — демократ европейского плана. Оба чистокровные евреи, но какие разные! Ради захвата власти Ленин мог пойти на любые преступления, он мог бы отрубить голову своему другу Апфельбауму (Зиновьеву) и отдать ее пролетариату, а точнее своим рабам в качестве доказательства преданности революции, плавающей в реках крови. Захватив власть, Ленин все откладывал встречу Мартова с Дзержинским в каком-нибудь подвале для того, чтобы всадить пулю в затылок. Для чего? а для того, чтоб над ним, живым, бывшим своим другом, подольше поиздеваться и получить удовольствие. Мартов долго болел туберкулезом. Ленин отправил его в Германию умирать на чужбине, не возиться же с заклятым врагом здесь, в России, когда он умрет: хоронить надо, да еще и самому сопровождать тело и, возможно, выступить с прощальной речью. Друзья все-таки были и все знали об этом.

Цедербаум-Мартов, этот мудрый и добрый еврей, воевавший не за портфель, а действительно за то, чтобы народ России влился в западную европейскую цивилизацию, а не азиатскую, ленинскую, действительно отдал Богу душу на германской земле. С победой тебя, кровавый узурпатор, предшественник Адольфа Гитлера.

Лживая большевистская пропаганда после смерти вождя, неустанно твердила о скромности, доброте, нравственной чистоте своего кумира. Он был настолько добр, настолько велик, настолько мудр, что даже там, где ступала его нога или упала капля слюны во время насморка, ставились мемориальные доски, а чаще памятники.

Лени знал восемнадцать иностранных языков! Ни Наполеон, ни римлянин Юлий Цезарь, ни русский полководец Кутузов и в пятки не годились кривоногому узурпатору Ленину! Если бы кто осмелился поведать эпизод, когда Ленин свыше десяти лет проживший за границей, не мог объясниться с продавщицей на французском языке в магазине при покупке хлеба, был бы повешен или расстрелян в период советской власти.

Ленин был отцом всех детей и всех обездоленных. Никому и во сне не могло присниться, что боженька, по приказу которого были повешены и расстреляны, замучены в концлагерях миллионы безвинных взрослых, а дети остались сиротами, и есть тот самый мудрый и великодушный Ильич. Большевики стерилизовали нацию. Им это удалось, благодаря своему учителю.

Но вернемся к вождю. Он запаниковал, затосковал и уже готов был смириться со своей участью. Мировой революции не получится, его как вождя ждет участь жалкого эмигранта. Благо, денег полные мешки, можно есть, пить, баловаться клубничкой, вот только подлечиться надо. Если не удастся, можно вызвать Инессу из Парижа, она еще молодая, горячая и, вообще, теперь они оба — два сапога пара. И полечиться с ней в постели. Он достал платок из кармана, хотел промокнуть слезу, но глаза были сухие. Гении не плачут, подумал он. В это время крупная муха села ему на лоб и крепко укусила. Он пришлепнул ее ладонью и задремал. В это время, как кот, неслышными шагами вошел Якуб Фюрстенберг (Ганецкий).

— Что хмурый такой и сонный, как муха? — спросил Ганецкий и положил горячую ладонь на холодный лоб вождя мировой революции.

— Да вот ничего не выходит, а точнее выходит то, что ничего не выходит. Революция идет на спад, мы никому не нужны и вскоре станем жалкими эмигрантами, вот что выходит. Ты газету принес, что там?

— Кое-что, кое-что, прочитай. Наш брат по крови Гельфанд Израиль по кличке Парвус написал кое-что.

— Этот Парвус, этот Гельфанд, он хочет подмочить мой авторитет в партии, я давно это заметил. Я этого не допущу. Как бы его убрать с дороги, Фюрстенберг, подскажи. Повесить, расстрелять? Это мог бы сделать Коба-Сталин, вызови его, Якуб. Ну что ты смотришь на меня, как баран на новые ворота? вызови его и все тут. Дай ему десять тысяч и дело с концом. А если мало, то дай двадцать. Денег у тебя…около миллиона.

— Зачем убирать? подружись лучше с ним. Ты этого Апфельбаума куда подевал? Он же писал произведения, подписывая их твоим именем.

— Зиновьева что ли? Он мне надоел. Отправил его в Париж, пусть проветрится. Все, Ганецкий, уходи. Устал я. Подремлю, потом прочитаю эту газетку. Что там думает этот твой Парвус.

− Ты Парвуса не трогай, он сделает для тебя то, что ни один еврей в мире не сделает: он предоставит тебе власть на блюдечке с голубой каемочкой.

− Пошел вон, Ганецкий. Ты тоже мне уже надоел. Все вы мне надоели, и все надоело. Вождь мировой революции гневается.

Едва Ганецкй (Фюрстенберг) плавно закрыл за собой дверь, Ленин раскрыл газету и замер от неожиданности…, там светился план будущего Октябрьского переворота 17 года. Мудрый этот Парвус, черт возьми. Но Ленин в этом проекте значился только как второстепенная личность. Это его задело. Но то, что было в этом плане, пригодилось Ленину очень кстати. Он стал переделывать этот план на свой лад.

«Пролетариат не может нанести классового удара своему правительству, не может протянуть руку своему брату-пролетарию «чужой», воюющей «с нами» страны, не совершая «государственной измены», не содействуя поражению, не помогая распаду «своей» империалистической «великой» державы», — доказывал он с пеной у рта довольно путано. Это было как раз то, что потом Парвус донес в Германский генеральный штаб. И там согласились на сотрудничество с изменником своей страны России Лениным, Парвус запросил пятьдесят миллионов золотых марок. Кайзер Германии Вильгельм утвердил этот проект. Правда, Германии пришлось увеличить эту сумму до ста миллионов золотых марок, когда всем стало ясно, что Ленин слов на ветер не бросает, что Россия как великая страна терпит поражения не только на фронтах, но она разваливается изнутри при помощи коммунистов-террористов, что германские золотые марки работают.

Государственная измена для Ленина была несуществующим понятием. Ради победы революции и захвата власти он был готов на всё. Он с великой радостью заключил договор с германской разведкой и стал с ней сотрудничать. Он стал немецким шпионом и начал даже получать зарплату. Нет смысла приводить многочисленные документы, до сих пор хранящиеся в архивах, которые свидетельствуют о том, что Ленин был немецким шпионом.

Первая мировая война внесла существенные коррективы в жизнь и дальнейшую судьбу Ленина и его камарильи. Война это — кровь, страдания, победы и поражения. Кому как не ему, безнравственному будущему вождю многострадального народа, это известие о войне — бальзам на душу. И тут родившаяся идея − о поражении России в этой войне, не могла успокоить его буйную натуру. Он даже про Инессу забыл. Его партия выступит с таким заявлением, пусть знают воюющие стороны, что большевистская партия за поражение своей Родины России в этой войне. Когда Россия будет положена на лопатки, можно будет захватить власть и превратить империалистическую войну в гражданскую.

Германские войска имеют успех на русско-германском фронте, затем русские войска теснят немцев. А почему бы не воспользоваться этими переменами в интересах мировой революции? Что, если поставить Россию на колени, разложить ее армию изнутри, свергнуть царя и захватить власть? А немцы, в знак благодарности, выделят средства, ибо кто может помочь осуществить гениальный замысел? Конечно, Германия. Германия должна победить Россию и большевики окажут ей в этом неоценимую услугу.

Ленин не спал две ночи и составил план, (на основе плана Парвуса), которому суждено было осуществиться. Он собственно только ставил лишние запятые, да усиливал предложения повторением одних и тех же слов. Он украл у него этот план, так же как потом украл лозунг эсеров: Мир − народам, земля − крестьянам, фабрики и заводы − рабочим.

В этих условиях встал вопрос: кто должен осуществить план Парвуса − сам Парвус или он, Ленин? На кого сделать ставку? На Парвуса? нет! где этот Парвус? Где Ганецкий, подать Парвуса и Ганецкого! Надо договориться. Ставка должна быть поставлена на него, на Ленина!

Ганецкий прибежал, а Парвуса днем с огнем не отыскать.

— Загордился, каналья. Судить его революционным судом, как ту проститутку, которая осмелилась оскорбить вождя мировой революции, то есть меня.

— Владимир Ильич, — дрожащим голосом произнес Ганецкий, видя, как увеличиваются желваки, как разглаживаются морщины на лице Ленина и выходят глаза из орбит. — Парвус собирает деньги с театров, которые ставят пьесу Горького «На дне» в Германии. Горький дал такое распоряжение, он хочет помочь мировой революции. Двадцать процентов получает автор пьесы, двадцать Парвус, а остальные он приносит в партийную кассу, я вам уже говорил об этом. А вы хотели его за это повесить…, в знак благодарности, так сказать.

− Ты не понимаешь шуток, Ганецкий! Мы с Горьким отдыхали на Капри и спорили, спорили. Он требовал, чтобы партия называла Маркса его настоящим именем Мордыхай, а я возражал. Маркс — это почти мир, а Мордыхай — паршивый еврей, ты понимаешь это, Ганецкий? Все мы евреи, но евреи умный народ, не то, что русские дураки. А посему любой еврей может носить фамилию, какую хочет. Вот ты, Фюрстенберг, польский еврей, а носишь фамилию Ганецкий, чисто польскую. Ты вроде поляк, а внутри еврей. И я еврей к сожалению, русский еврей Ленин. Мать советовала Ленибург, Ленинштейн, но я не согласился. А Пешкову я говорил: Максим, ты вовсе не Горький, а Пешков, почему так?

− Это от горькой жизни. Жизнь у меня была горькая, вот я и стал Горький, − выдал мне Максим. Ну, да черт с ним. Я смотрел его книгу «В русской Бастилии во время революции». Так себе, дрянь. Я хотел его пожурить за то, что он ни одной моей книги не прочитал, а потом раздумал. Горький, он туповат, ничего не поймет, ни одной моей гениальной мысли. Яша, расскажи о Парвусе, кто он, откуда, где и когда родился. Я хочу дать ему деликатное поручение. Когда ты его выследишь, притащи за шиворот этого пса, у нас должна состояться встреча тет-а-тет, я сразу определю, чем он дышит. А теперь слушаю тебя. Рассказывай, да поподробнее. Не изменник ли он, не прохвост ли? Хотя, пусть будет и прохвост, лишь бы не изменник.

И Яша стал рассказывать:

Александр Лазаревич Гельфанд, он же Парвус, он же Александр Москович родился на три года раньше вождя мировой революции Ленина в местечке Березино Минской области в еврейской семье. Уехал в Одессу, потом в Германию, где окончил университет и стал доктором философии, выражал идеи германской социал-демократии. Знаком с Плехановым, Каутским, Аксельродом и другими революционерами. Каутский сделал его журналистом, затем он стал редактировать немецкие газеты, что выходят в Дрездене. В революции 1905 года в России принимал непосредственное участие вместе с Троцким-Бронштейном. Был схвачен, посажен в тюрьму, а потом отправлен в Сибирь на поселение. Оба бежали. В Германии он разбогател, занимаясь не только журналистской деятельностью, но и бизнесом. Стал влиятельным человеком в высших кругах Германии.

— Вот-вот, это мне и нужно, это нам нужно, это нужно мировой революции. Это нужно вождю мировой революции. Срочно поезжай в Германию и извлеки его, на поводок его и сюда. Живым или мертвым. Свяжи его, если будет упираться. Это архи важно, Яша.

Яков Станиславович Форстенберг (он же Ганецкий, он же Борель, Гендричек, Францишек, Келлер, Куба) срочно отправился в Германию и как настоящий ленинец, быстро нашел Парвуса в компании молоденьких девушек, обнаженных до пояса.

— Послушай, Саша Парвус, тебя требует Ленин, — сказал министр финансов Ленина.

— Сам Ленин? Этот негодяй? Придется ехать. Только где его отыскать, Яша?

— Поехали вместе, — предложил Ганецкий.

— Едем, только давай перекусим, побалуемся клубничкой и в путь. Кто знает, вернусь ли я сюда еще раз. Должно быть, Ленин собирается послать меня в Россию. У русских успехи на фронтах. Надо это изменить. Русские должны проиграть эту войну.

— Кажется, так думает и Ленин, — сказал Ганецкий. — Поэтому тебе нечего бояться. Что у тебя пальцы так дрожат? Ленин тоже хочет поражения России в войне с Германией, он…, он немецкий шпион…. он связан с разведкой, с генеральным штабом, он у них на жаловании.

— Да ты понимаешь, глаза у него…, я не выдерживаю его взгляда, — произнес Парвус.

— А мне всё равно. Я с ним ручкаюсь и даже сижу за одним столом. Он обычно объедается, а потом начинает постреливать и называет это канонадой по империализму.

— Но ты всякий раз тащишь ему мешки с банкнотами, а я что…крохи отстегиваю этим бандитам. Только не продай меня.

— Если еврей продаст еврея, то он уже не еврей, — сказал Ганецкий и похлопал Парвуса по плечу.

Два дня спустя Парвус сидел в захудалом ресторанчике вместе с Лениным и внимательно слушал его наставления. Они выбрали маленькое помещение, которое обычно использовалось для клубнички, поэтому могли говорить смело, не опасаясь, что их кто-то услышит.

— Товарищ Парвус, я считаюсь русским человеком, но в моих жилах течет еврейская кровь, а всякий русский умник всегда еврей или человек с примесью еврейской крови, каким являюсь я. Я это уже говорил Горькому, когда гостил у него на Капри. А ты — чистокровный еврей. Значит, мы должны договориться. Задача номер один — поражение России в войне с Германией. Задача номер два — внедрить наших агентов в русскую армию с целью агитации братания солдат с солдатами немецкого командования. Задача номер три — организовать поездку нашего ЦК во главе со мной в Россию для захвата власти. Это согласовано со штабом, прости с ЦК.

− Не ври. Это согласовано с немецкой разведкой и немецким генеральным штабом и в этом моя роль очень велика. Это же моя идея и ты у меня, ее украл. Я же…это же мой план…и я не последний человек в этой затее.

Ленин похлопал Парвуса по плечу, ласково улыбнулся и запричитал:

— Подожди, Парвус, ты не имеешь права думать так, как думает гений мировой революции. Поэтому слушай дальше. На все это нужны деньги, огромные деньги. Твоя задача: убедить германское руководство, что я и моя партия, партия большевиков, поможет германской армии победить русских. Пусть заключают со мной тайный союз. Но как-то так…, сам понимаешь. Я не хочу светиться в этом вопросе. И повторная встреча между нами не может состояться. Я великий конспиратор и не могу стать иным. А что касается тебя, Парвус, то… как только мы, то есть я, вождь мировой революции, захватим власть, тебе место среди нас революционеров найдется, самое шикарное, самое почетное. Клянусь матерью, которая снабжает нас деньгами.

— Я верю тебе Уланов, − произнес Парвус, вздыхая.

− Я не Уланов, я − Ленин. И мне все верят. Вождю мировой революции нельзя не верить.

− Только как же мы будем общаться?

— Через Ганецкого и то тайно. Ни одна сволочь не должна знать, о чем идет речь. Указания будешь тоже получать через Ганецкого. Когда победим, ты станешь моей правой рукой в ЦК. Понял?

— Так точно, Владимир Ильич.

— А теперь иди на все четыре стороны и забудь, с кем ты встречался. Даже сучка, с которой ты станешь любезничать в постели, не должна знать о нашей встрече.

Парвус поднялся. Ленин даже руки ему не подал. Обиделся ли Парвус? Нисколько. Его больше интересовал процесс переговоров с немцами и кипящий котел революции, в которой захлебнется Россия, а он вместе с Лениным, этим жутким человеком будет играть не последнюю роль в создании новой общественной формации — коммунизма, где не будет браков, собственности, духовности. Революция поразит и другие государства и тогда будет создано одно великое государство на подобии Древнего Рима. А почему бы нет?

Зиновье, то бишь, Апфельбаум вернулся из Парижа раньше времени, и едва опорожнив кружку зеленого едва подслащенного чая, отравился к Ленину. Уж больно соскучился, да и мысли роились в голове, связанные с написанием очередного талмуда, который тут же присвоит себе Ильич. Он уже набросил на себя робу, но вспомнил, что у Ильича всегда не заточенные карандаши, вернулся и достал из ящика письменного стола целую охапку, сунул во внутренний карман и выскочил на улицу.

— Шалом, Ильич, — произнес он по дороге.

— Гм, босяки, партия босяков. Вот молодцы-то, — долдонил Ленин, находясь в Швейцарии в конце 1905 года, — уже что-то удалось, но не совсем, потому что поп Гапон вмешался, — долой попов!

— Поп Гапон вышел по твоему заданию, — сказал Апфельбаум.

— Что, что? Как ты смеешь возражать, Апфельбаум? Вон! пошел вон, жид проклятый.

— Сам ты жид…калмыцкий, — сказал Гоша в сердцах, но тут же пал на колени и стал целовать ладони вождя.

Ленин пригладил его пейсы, и это означало, что Гершон прощен.

— Ты мне Янкеля вызови с Урала. Кацнельсона мне и срочно. Он там чудеса творит, руководствуясь моими инструкциями. Я не просто так тут сижу. От босяков я дошел до настоящей партии, партии террористов, — стал хвастаться Ленин. — Мы кардинально разошлись с польским евреем Махаевским, который открыто поощрял террор, а я, пока тайно. Конспирация и еще раз конспирация. Что это означает? А это означает, что если наш человек, член нашей партии, террорист в подполье, то он ничего не должен знать. Ему дают задание бросить бомбу в министра, он должен ее бросить и спрятаться, как мышка в норку. Но я думаю усовершенствовать этот вопрос. Ты слушай, а не закрывай глаза, Зиновьев — Апфельбаум. Что, у сучки был, всю ночь не спал, так? Тоже мне революционер.

— О великий, о мудрый…

— Вот, это другое дело. Революция это целая наука. Ты понял, Гершон? Движущей силой и здоровым элементом рабочего движения Махаевский считал воинствующих хулиганов, босяков, люмпенов, вносящих в рабочую среду живую струю «здравого пролетарского смысла. Тут я с ним согласен, а дальше не, дальше мы разошлись. Махаевский…он теперь никто, а я возглавляю партию большевиков.

Апфельбаум смутно догадывался, что будущая революция будет принадлежать босякам и люмпенам, тем, кто сидит в тюрьме за убийство, изнасилование, а ее успех зависел «только от одной его «наглой» требовательности, от одной его «хамской» ненасытности».

— А что такого сделал великий Янкель на Урале, поделись. Он, похоже, опередил меня, если ты с таким восторгом отзываешься о нем, — спросил Гершон и прослезился.

— Потом, потом, подожди, мне твои слезы по фигу. О Янкеле потом. Он там делает чудеса. Мои советы о том, чтоб привлекать к большевистской партии всех без исключения: и кустарей, и пауперов, и нищих, и прислугу, и босяков, и проституток, и бывших зэков Янкель выполняет четко. И есть результаты. Это девиз будущий революции, учти. Все демократические принципы должны быть исключительно подчинены выгодам нашей партии, включая и неприкосновенность личности. Опорой, основой нашей партии остаются, и будут оставаться люмпен-пролетарии, уголовники и босяки. Опираясь на опыт многочисленных российских сионистских сект, мы должны строить структуру партии на жестких диктаторских принципах абсолютного подчинения. Несогласные с этими методами внутри партии подвергаются, шельмованию, клевете и…уничтожению.

Апфельбаум на этот раз совсем потерял спокойствие и чувство меры.

— Ты упрям и жесток, — выдал он, — не переносишь чужих мнений, по поводу чего то ни было, и не только в политике. Ты завистливый до исступления, не можешь допустить, чтобы кто-нибудь, кроме тебя, остался победителем. Жестокое и злое проступает в тебе — как в споре, как в игре в крокет или в шахматы, когда проигрываешь. Проявить независимость, поспорить с тобой о чем угодно или обыграть тебя в крокет — значит раз и навсегда приобрести себе врага в… лице Ленина.

— Га-га-га, это правда. Вот черт: не в бровь, а в глаз. Это черты гения, Гершон, учти. Но…дальше, ты только послушай: в Православии мы видим огромного конкурента в борьбе за души людей. Всякая религиозная идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье с боженькой есть невыразимейшая мерзость… самая опасная мерзость, самая гнусная зараза. Я собираюсь написать труд «О религии и церкви. Еще в 1901 я заявлял: «Принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказываться от террора». Исходя из этих двух принципов, и надо начинать строительство партии большевиков. А, забыл. Церковь…мы ее снесем с лица земли, а попов перевешаем, могилы раскопаем, серебро и золото соберем и отошлем европейскому пролетариату…еврейской национальности.

— У меня голова раскалывается, отпусти меня.

— А Янкель Кацнельсон. Ты не хочешь услышать о нем хороший отзыв?

— Потом, потом.

Ильич еще раз вспомнил по пунктам свое строение партии и успехи Кацнельсона на Урале.

В основе структурной организации партии был заложен смешанный мафиозно-сектантский принцип.

Ленин создал несколько уровней проникновения в тайны организации. Полную информацию получал только тот, кто находился на верху пирамиды, то есть он — Ленин.

Он согласовывал свои действия с боевым центром.

Уровнем ниже находились тайное оперативное руководство и инструкторы боевой организации. Еще ниже — исполнители различных актов террора, которые получали задания от представителей более высокого уровня и следовали их точным инструкциям.

Внизу организации была «массовка» — это рядовые члены; они привлекались к терактам, но ничего не знали откуда поступала команда, кто ее давал.

Самой боевой и жестокой стала Уральская организация партии в Екатеринбурге, которой руководил «серый кардинал» революции Янкель Кацнельсон — (Яков Свердлов). Он, в свою очередь, подчинялся «Боевому центру» при ЦК партии.

Кацнельсон создал уникальную структуру организации, позволившую партии практически безбоязненно совершать террористические акты, погромы, бандитские налеты и грабежи.

При каждом комитете РСДРП Я.Свердлов создавал 3 дружины. Одна была легальная и известная всем, в нее входили руководство и рабочие. Остальные две были тайными. Каждой дружине присваивался номер — ?1,?2 и?3.

Основной боевой единицей были вторые дружины, состоящие в свою очередь из «десятков», отрядов, в которые входили молодые люди из деклассированных элементов. Каждый «десяток» имел свое специальное назначение: отряд разведчиков (разведка и слежка), отряд минеров (закладывание мин), отряд бомбистов (бомбометание), отряд стрелков (стрельба из огнестрельного оружия). Также во второй дружине был отряд мальчиков-разведчиков и распространителей листовок и партийной литературы. Материальное обеспечение отрядам обеспечивали многочисленные мастерские бомб, поджоги, химические лаборатории и слесарные мастерские. Боевики второй дружины также работали в подпольных типографиях, подделывали печати и изготавливали документы, фотографии.

Каждым отрядом руководил десятник. Отряды в свою очередь разбивались на «пятки» со своими руководителями. Каждый член «пятка» знал только своего непосредственного руководителя, который в свою очередь — только своего десятского.

Вторых дружины занимались погромами и политическими убийствами представителей власти, любых неугодных партии лиц. Кинуть бомбу в квартиру, где за столом в семейном кругу сидел неугодный человек, было в порядке вещей. Некоторые боевики специализировались на убийствах полицейских и их агентов, некоторых убивали на службе и даже в их домах и квартирах. Существовал популярный способ теракта: делались фиктивные доносы и убивали пришедших на обыск полицейских. Во время таких террористических актов гибло немало родственников и близких, а также случайных людей.

Грабежи обеспечивали партию необходимыми средствами. Грабили банки, кассы, конторы, транспорты с деньгами. Каждая экспроприация проходила с многочисленными жертвами. Каждая акция отличалась тщательной проработкой деталей — собирали сведения, распределяли обязанности, чертили планы, изготавливали ключи, оружие, бомбы, продумывали пути отхода, делали хронометраж. В дружине существовала круговая порука и «повязка кровью». Каждый боевик должен был осуществить минимум один теракт, уметь управлять лошадью, каретой, паровозом, автомобилем, хорошо знать анатомию человека и в совершенстве владеть всеми видами холодного и огнестрельного оружия, и взрывных устройств. Для получения необходимых навыков устраивались постоянные тренировки и спарринги.

Членами уральских вторых дружин были многие будущие убийцы царской семьи, такие как П.З. Ермаков. Вторые дружины не брезговали дружбой и сотрудничеством с откровенными бандитами. На Урале существовали так называемые «лесные братья», банда, возглавляемая лично Кацнельсоном. «Лесные братья» вместе с большевиками совершали убийства, ограбления, «эксы», рекэт, но часть денег оставляли себе, а не передавали в партийную кассу. Связь между Сверловым, а также координацию совместных действий осуществляла жена руководителя большевиков Минея Губельмана.

Над вторыми дружинами стояли легальные первые дружины, члены которых обладали высшей степенью посвящения в тайны организации. Первые дружины состояли из двух частей — выборной и кооптированной. В них руководитель мог внести любого человека по своему усмотрению. В выборную часть входили по одному члену из каждого отряда второй дружины и командующий всей боевой организацией, «тысяцкий», избиравшийся представителями 1-й и 2-й дружин совместно. Также туда входил постоянный представитель партийного комитета.

Кооптированная часть первой дружины состояла из различных боевых специалистов — инструкторов, руководителей мастерских по изготовлению бомб и оружия, завхоза, казначея и секретаря. Выборная часть формировала совет боевой организации, выносящего решения, кооптированная — ее штаб, который разрабатывал устав организации, инструкции, стратегию и тактику боевых акций, а также руководил обучением бойцов и вооружением.

В третью дружину входили агитаторы, массовики, члены партийных комитетов и новые члены партии. В третьих дружинах проходило боевое обучение под руководством членов второй дружины. Каждые инструктор должен был обучить и подготовить «пяток» из третьей дружины. Наиболее подготовленные члены третьей дружины после проверки терактом переходили во вторые дружины. Подготовивший их инструктор «отвечал головой» за своих подопечных.

Благодаря такой структуре достигалась максимальная конспирация, которая включала максимальную ответственность, вплоть до смерти, за каждое порученное дело и каждого обученного террориста.

Абсолютным руководителем с диктаторскими полномочиями всех террористических большевистских организаций был В. Ленин, который лично следил за проведением многих операций, и терактов.

Позднее, когда за уголовные преступления стали арестовывать членов большевистской партии не только внутри России, но и за рубежом, Ленин озаботился имиджем своей партии. Перед каждой акцией исполнители писали заявления о выходе из партии, а после успешного завершения — обратно о приеме. Этот трюк позволял сохранять «лицо» РСДРП и позволял ей выглядеть солидной политической партией.

В начале XX века в России большевиками проводился ярко выраженный политический террор против госслужащих, представителей власти, силовых органов, общественных и религиозных деятелей, купцов и предпринимателей, патриотических союзов и организаций, профессиональных союзов.

Только за один только год с октября 1905 года было убито и ранено 3611 государственных чиновников. К концу 1907 года число чиновников, погибших и искалеченных боевиками, превысило 4500 человек. К этому нужно добавить 2180 убитых и 2530 раненых частных лиц. С января 1908 по май 1910 года отмечено 19957 терактов и экспроприаций, в результате которых погибли 732 должностных лица и 3051 гражданин, а 1022 чиновника и 2828 частных лиц получили ранения. Всего за 1901-11 г. этот период террористами было убито и ранено около 4,5 тыс. государственных служащих различного уровня. «Попутно» было лишено жизни 2180 и ранено 2530 частных лиц. В общей сложности в 1901-11 годах, жертвами террористических актов стали около 17 тыс. человек.

Однако, как это ни странно, Российская Империя имела одно из самых либеральных в мире уголовных законодательств. Число смертных казней, как абсолютное, так и относительное и в динамике, было самым низким в мире.

Методы и навыки боевой террористической деятельности большевики в полной мере проявили после своего прихода к власти, развязав массовый террор против своего народа, применяя против него химическое оружие, массовые расстрелы и пытки, реквизицию всего имущества, создавая искусственный голод и атмосферу ужаса и нереальности происходящего. Многие из боевиков вторых дружин стали чекистами, руководителями лагерей, прославились своими зверствами и нечеловеческой жестокостью. Справедливости ради надо сказать, что немногие из них пережили 1937 год, что вызывает понятную злобу и ненависть к Иосифу Сталину у современных российских либералов, многие из которых являются их прямыми потомками.

Вначале переговоры с немцами шли трудно и медленно: не было особого повода для признания какого-то там революционера, в котором, как утверждал Ленин, течет и частичка немецкой крови, признавать серьезным генералом, способным победить великую Россию путем всевозможных лозунгов и бредовой идеи − разложения армии и организации низов для свержения существующего строя. Но германская разведка уже заключила союз с русским смутьяном. Ленин уже числился немецким агентом. А тут еще неугомонный Парвус! Он с пеной у рта доказывал: это возможно, это единственный вариант выиграть войну с Россией. В каждом отделе министерства он оставлял свой убедительный отпечатанный план захвата власти в России. И это повлияло на высший генералитет и на самого кайзера Германии. Но требовалась еще подмога. И такая помощь вскоре наступила. Те силы, которые хотели падения и разложения России, стали убеждать руководство Германии согласиться на предложение предателей своего отечества и даже пропустить их через свою территорию, да еще выделить огромные средства на осуществление переворота в России. Тем более что Ленин и его партия публично благодарили, публично выступив за поражение России, и сами обещают разложить армию своей страны. За океаном была еще одна страна, желающая поражения России. Это США, особенно ее еврейское лобби. Незря Бронштейн (Троцкий) получил американское гражданство и двадцать миллионов долларов в придачу, когда срочно засобирался в Россию. А низы… низы уже спят и видят светлое будущее. Постепенно фигура Ленина как предателя интересов русского народа, страстно желающего поражения своего отечества, теперь благодаря Парвусу, стала по нутру немцам и русскому пролетариату, мечтавшему оказаться на вершине власти. И всякий нищенский люд, влачивший жалкое существование, так называемые низы по выражению Ленина, не дремали.

Вчерашние уголовники и те, кто не нашел места под солнцем, агитаторы, провокаторы и даже часть интеллигенции, которая искренне верила, что с падением царизма наступит рай на земле, составляли основной костяк, на который опирались большевики; они готовы были на все ради мести за свое былое унижение. Постепенно создавалось общественное мнение, в том числе и среди младшего офицерского состава русской армии, как в Германии, так и в России. В Германии это быстро дошло до высших чинов — генералитета и кайзера.

Активизировать свою работу Ленину было легко и просто. Он стал засылать своих шпиков в ряды русской армии, которые усиленно пропагандировали идею о том, что это война в интересах кланов, буржуазии, что это война империалистическая, а не народная, как об этом объявил царь. Немецкие солдаты в таком же положении, надо бросать оружие, идти с поднятыми руками в немецкие блиндажи, обниматься и целоваться с противником, и он ответит тем же. Произойдет братание. Эта идея нравилась простым солдатам, которые неделями мерзли в окопах в перерывах между наступлениями той или иной стороны. Такое братание действительно имело место. Оно было успешным: солдаты давали клятву не стрелять друг в друга, не ходить в штыковые атаки, не слушать своих командиров-капиталистов.

Высшие чины в Германии узнали об этом и оценили деятельность большевиков, которые показали, на что они способны. А тут еще грянула февральская революция. Русский царь отрекся от престола. Россия как будто качнулась в сторону пропасти, но ее армия все еще была очень сильна. Да и сама Германия истощилась войной и была заинтересована в сепаратном мире. А Ленин, когда услышал о Февральской революции, он находился в это время в объятиях проститутки Жужики, вскочил, будто ему шило воткнули в то место, на котором сидел.

˗ Срочно президиум ЦК. Товарищ Надя, оповести всех революционеров, пусть бросают свои дела, пусть поднимают свои задницы, если еще находятся в постели, короче, где бы они не находились, пусть приезжают ко мне в мой штаб.

Володя так волновался, что не выговаривал и некоторые другие буквы, кроме «р», которая ему никогда не была доступной, но товарищ Надя прекрасно понимала его.

После прохладного душа, окутанный в теплый длинный халат красного цвета, цвета крови и революции, он вышел к своим соратникам.

— Товарищи, в России произошла февральская еволюция, нам срочно надо ехать в Россию. Хватит, засиделись. Мы должны быть там. Исторический момент настал. Мы должны свергнуть правительство Керенского и захватить власть с помощью оружия. Я думаю, что власть валяется на улицах, ее просто надо подобрать. Только, чтоб Германия нас пропустила через свою территорию и снабдила деньгами. Что вы скажите, товарищи?

— Нам нужны деньги, много денег, — сказал варшавский бандит Феликс Дзержинский, — много денег, Владимир Ильич. Надо закупить оружие, подготовить хоть несколько тысяч боевиков, отобрав их из пролетарской массы, увеличить количество газет, подготовить виселицы по всему Петербургу, а возможно, и по всей стране для помещиков и капиталистов, а на все это нужны деньги и не малые.

— Концлагеря надо организовать по всей стране, — сказал Ленин, — но это после того, как власть окажется в наших руках. Я предвижу сопротивление буржуазных элементов. Товарищ Ганецкий, сколько денег в партийной кассе?

— Пять миллионов марок, — доложил Ганецкий.

— Мало! — вскричал Ленин. — Товарищ Ганецкий, почему так мало денег в партийной кассе? Где Парвус? Как идут переговоры с немцами? Что вы на это скажите, товарищ Ганецкий. А где Коба? как там Тифлисские банки? Надо их заново подчистить или ограбить… повторно. Мы, революционеры, грабим награбленное.

˗ Владимир Ильич, у нас только свои, только евреи, ни одного русского, а тут грузин в наши ряды лезет. Как же так?

⌐ А так. Русских мы не привлекаем в наши ряды. Русские — дураки. А грузин Коба…, он доказал, что может быть полезным нашей революции. Парвус…хоть и сволочь порядочная, но он нам нужен. Отправляйся к нему, Ганецкий. Надо просить у немцев. Пусть Парвус скажет, что Ленин просит. Надо начинать с разведки. Там есть полковник…я не могу назвать его фамилию. Парвус знает. И пусть вагон выделит… бронированный, пуленепробиваемый, пломбированный. Это архи важно.

Ганецкий (Фюстенберг) растерялся, однако тут же пришел в себя. Он понял, что из всей словесной белиберды вождя, главное все-таки деятельность Парвуса. Только он может достать миллионов двадцать, если постарается.

— Владимир Ильич, я предлагаю сосредоточиться на деятельности нашего замечательно стратега Александра Лазаревича Гельфанда или Парвуса. От него много зависит. Можно даже сказать: от него зависит судьба революции или большевистского переворота.

— Почему, товарищ Ганецкий? Я могу договориться и с Францией, в Италию поеду на Капри, и там договорюсь — вытаращил глаза Ленин.

— Нет, господин Бланк, − изрек Ганецкий фразу и осекся. − Прошу прощения, товарищ Ленин. Только Германия может выделить двадцать миллионов марок на русскую революцию. Только Германия может предоставить нам бронированный вагон, в котором все мы беспрепятственно проедем через ее территорию и очутимся в России, без единой царапины как говорится. Переговоры, по моим сведениям, уже идут, они на стадии…, на средней стадии… Немцы в качестве компенсации требуют сепаратного мира и больших русских территорий по этому сепаратному миру.

— Передай Парвусу, пусть он напечатает в своих газетах, что мы, большевики, против сепаратного мира, а когда будет договариваться с немцами, пусть пообещает, что мы на самом деле подпишем сепаратный мир и пойдем на уступки, даже на территориальные уступки. После прихода к власти в России, разумеется. Да я пол˗России уступлю, лишь бы ми…овая…еволюция победила.

— Но как же отдавать территорию немцам, ведь Россия — это наша страна, что о нас скажут потомки? — чуть слышно произнес Луначарский.

— Наплевать на Россию и русских дураков. Нам нужно изменить мир. После завоевания России мы двинемся в Польшу, Германию, Францию, а там и до Америки доберемся. Трудящиеся массы нас поддержат, в этом нет, и не может быть сомнения. Я начал работать над книгой «Государство и революция», где изложу свои мысли, как нам править огромной страной, страной дураков. Это будет мой самый выдающийся труд. Потерпите, товарищи: начало здесь, а окончание в России. Все, товарищи, за работу. А вы, товарищ Ганецкий, задержитесь.

Все великие революционеры отправились паковать чемоданы, а Ганецкий, как только они остались тет-а-тет с вождем, с радостью как это он делал всякий раз, доложил:

— В нашей партийной кассе не пять, а восемь миллионов, Владимир Ильич. Парвус, этот великий стратег, прислал недавно три миллиона. Мне кажется, вы его недооцениваете. Ну что там Дзержинский по сравнению с Парвусом? Дзержинский может только стрелять, он террорист, а Парвус — неиссякаемый денежный мешок. Это денежный мешок революции. Народные массы со штыками в руках, а эти штыки надо не только национализировать, но и закупить, пока мы еще не у власти, все равно массы нуждаются в пище, ночлеге и прочем. Им не чужда и клубничка, Владимир Ильич, сами знаете. Если мы обеспечим революционеров всем тем, что я только что перечислил, они будут хорошо воевать с мировой буржуазией.

— Хорошо, убедил ты меня, Ганецкий, будущий министр финансов.

— Да мне портфель министра финансов не нужен, Владимир Ильич, мне достаточно должности кассира, вашего кассира, Владимир Ильич. Пока я буду рядом с вами, вам не придется беспокоиться, где взять деньги и я надеюсь, не буду обижен, не так ли?

— Не болтай, Ганецкий. Срочно отправляйся к Парвусу и без реализации наших идей, не возвращайся. Помни: момент настал и этот момент упустить нельзя. Народы не простят нам этого. Промедление смерти подобно.

Ганецкий почесал бородку, потом вскочил, будто под ним загорелось кресло, и выскочил, оставив широкополую шляпу, которая немного скрывала пейсы. Ильич расхохотался, взял широкополую шляпу и выбросил в мусорное ведро.

Парвус не сидел, сложа руки. Он выдвинул еще один привлекательный аргумент перед Германским руководством: большевики во главе с Лениным обязуются расчленить Россию на маленькие отдельные княжества, то есть, республики и тогда эта страна никогда не будет представлять опасность для Германии. С этим доводом согласились не только в генеральном штабе, но и сам кайзер Вильгельм Второй. И Ленину был предоставлен кредит в размере ста миллионов золотых марок с выплатой в два этапа на великую миссию − расчленить Россию на части, деморализовать ее население, разрушить промышленность и сельское хозяйство. Надо, чтобы Россия в течение столетий не представляла никакой опасности для Германии, ни в военном, ни в экономическом отношении. Пятьдесят миллионов марок, полученных авансом − это огромная сумма, она поступала в адрес большевиков до переворота, и после переворота через Ганецкого и его сестру Суменсон, которые находились вблизи российской границы.

Ленину же выделили на дорогу двадцать четыре тысячи и бронированный вагон. В этот вагон поместилось еще около тридцати евреев. Они были необыкновенно счастливы, улыбались. Ленин же с Инессой Арманд, он ее срочно вызвал из Парижа, занимали отдельное купе.

А пока шла подготовка к отправке и только в 15 часов 27 марта 1917 года тридцать два молодца еврейской национальности во главе с Лениным отправились на железнодорожную станцию в Швейцарском городе Цюрихе.

Ленин категорически запретил покупать билеты на немецкие марки, полагая, что они сядут в обычный вагон и могут быть арестованы на территории Германии, как русские, но Парвус заверил в том, что им никаких билетов не нужно. Однако здесь состоялась небольшая манифестация, посыпались возгласы: предатели, немецкие шпионы.

− Скорее, скорее, товарищ Парвус: время − деньги, революция ждать не может, революция нас ждет, пролетариат зовет, я слышу их голоса.

− Вы под опекой Парвуса, − сказал Парвус. − Надеюсь, вы меня не забудете.

− Какую должность ты хотел бы занять, товарищ Парвус? − спросил Ленин, глядя своему спасителю в глаза. − Секретарем? А куда я дену Джугашвили, что грабил банки в Тифлисе ради революции, мировой революции?

− Я удовольствовался бы должностью управляющего российскими банками, − сказал Парвус.

− Будет образовано специальное банковское министерство, и ты получишь портфель министра в революционном правительстве, товарищ Парвус, − сказал Ленин.

Все пассажиры были приятно удивлены, когда их завели в специальный бронированный вагон с узенькими продолговатыми окнами, где им никто и ничто не угрожало. Никаких проверок, никаких посторонних лиц. Ленин с Парвусом и Апфельбаумом тянули пиво и объедались всякими вкусными блюдами, несмотря на то, что простые немцы испытывали трудности в элементарных продуктах питания. Все пассажиры были веселы и довольны, за исключением Инессы Арманд, так как Ленин не посадил ее рядом с собой − Надя, законная супруга Ильича в этот раз заняла ее место.

Вдруг Ленин стукнул себя по лысине и громко произнес:

− Конспирация! Конспирация! Надя, где дамское платье, я должен переодеться в дамское платье. И парик мне нужен, лысину прикрыть, − где все это, черт возьми?

Надя что-то готовила, кажется, все было готово ко времени отъезда, однако она не думала, что так быстро, что сейчас, сию минуту может понадобиться такой конспиративный костюм и заморгала глазами.

− А зачем переодеваться, товарищ Ленин? здесь все свои. Вот когда будем пересекать границу Германии.

− Мы в Стокгольм? Товарищ Парвус, мы в Стокгольм, нас не обманули? Надя иди, тащи дамское платье, я хочу стать дамой.

− Да вот уже скоро, − подтвердил Парвус. − Ладно, можно переодеться. Только Владимир Ильич, как бы это сказать…, вы должны больше походить на старушку. А вот и Надя. Позвольте я займусь вами, надо хоть как-то выглядеть.

− Я не должен выглядеть буржуем, Ганецкий меня не узнает. А мы должны у него получить 60 тысяч крон на…мировую революцию, га…га…га…га!

В десять часов утра 31 марта Ганецкий встречает эмигрантов на вокзале в Стокгольме. Он присматривается ко всем и боится, что это не те люди и только, когда старушка с прищуренными глазами подняла руку и произнесла: да здравствует мировая революция, обрадовался и бросился обнимать Ленина.

− Деньги на бочку, − потребовал Ленин. − Надо заправиться, пивка попить, закупить женскую одежду и всякие там сладости, поскольку в этой дикой стране ничего нет. Прилавки пусты, одна марксистская литература продается.

− Владимир Ильич! вот мешок, тут больше…

− А, моя матушка прислала? она должна за прошлые три месяца, ты напоминал ей об этом, ты писал, что ее сын, вождь мировой революции нуждается, голодает и даже вынужден ходить в женской одежде? Ты писал ей об этом?

− Зачем писать? у нас миллионы на счетах. Немцы щедрый народ. Пусть ваша матушка отдохнет немного, пожалейте ее.

− Гм, ей это может понравиться. А что, если немцы откажутся. Что тогда делать. Ну, ладно, давай мешок. Апфельбаум, где ты? Пойдем, пройдемся по магазинам. Иди, я буду держаться за твою руку, и прижиматься к плечу. Я − революционная старуха. Это архи важно.

Ганецкий оттащил Ленина в сторону и стал шептать ему на ухо:

— Парвус собрался ехать с нами в Россию. Вы, должно быть, не в духе сегодня. Это же Парвус, а не какой-то там Коба. Пятьдесят миллионов получены благодаря Парвусу. Парвус − это вы, а вы это Парвус. Без него мы не получили бы деньги на издание газеты «Правда» и других газет, а также на оплату стрелкам. Кто будет стрелять − тому сто сорок золотых рублей, кто будет кричать «ура» − тому восемьдесят рублей, кто возьмет красный флаг в руки…. Как брать Зимний, Владимир Ильич?

— Возьмем, а дело Революции не должно быть запятнано грязными руками, товарищ Ганецкий, — грубо рявкнул вождь, сплёвывая. — Революция не должна вспоминать Парвуса, она обязана его вычеркнуть из памяти народа. Пойдем в магазин, мне нужно купить пару штанов, мои штаны прохудились в районе мотни. Это Инесса виновата. Э нет, это империалисты виноваты. Ганецкий, ты дрожишь? Приди в себя, черт бы тебя подрал, что ты за революционер? А то отправишься к Парвусу. Что у тебя еще?

— Владимир Ильич, один дельный совет, если позволите.

— Валяй.

— Так как мы скоро окажемся в России, а великий, нужный, сообразительный Парвус останется здесь, то вам нельзя предстать перед пограничниками в настоящем виде: вас сразу узнают и могут арестовать.

— Сколько у тебя паспортов на другие фамилии? — спросил вождь.

— Дело не в паспортах. У меня двадцать паспортов в запасе. И пять на вас, Владимир Ильич. Вы можете значиться Куцоцацом, а вдруг вас узнают? Поэтому я предлагаю ехать в этом платье, чтоб походить на старуху в сгорбленном виде с паспортом на имя Пескодайки, предстать перед русскими пограничниками. Да и перед шведскими тоже. Надо парик с длинными седыми волосами, сменить женскую обувь, не мешало бы выбить один зуб, а то и два и утверждать, что вы — моя прислуга.

— А как же моя бородка? — спросил Ленин.

— Ее придется сбрить, лицо намазать толстым слоем крема, да еще навести морщины на шее и на щеках. Это все надо сделать во имя мировой революции. Революция не может остаться без вождя.

Ленин помолчал, затем зашел в кубрик и сказал:

— Товарищи, мы с Ганецким отправляемся на конспиративную квартиру.

— Мы вас не можем отпустить одних, — завопил Радек.

— В качестве охраны можно послать товарища Зиновьева или Дзержинского.

— Дзержинского, Дзержинского, — поддержали все.

— И я хочу, — расплакалась Инесса Арманд.

Три еврея отправились в салон красоты, изложили свои революционные идеи по поводу внешнего вида вождя, но массажисты и парикмахеры только пожали плечами: дескать, у нас салон красоты и мы никак не можем сделать из порядочного человека урода.

— А это и есть урод, — произнес Ганецкий, показывая на Ленина и доставая пачку с деньгами. — Сделайте его настоящим уродом, но так, чтобы вся Россия ему аплодировала.

Сказан — сделано. Ленин вернулся в кубрик и его никто не узнал.

— Вы что, подменили вождя мировой революции на старуху? Да мы вас тут же повесим. Да это же настоящее чучело. Еще хромает на одну ногу. А воняет как, ужас!

— Това…ищи, работа сделана классно. Ни один царский сатрап меня не узнает. Да здгаствует социалистическая…еволюция!

Дружки вскочили с мест и начали подпрыгивать, а Сокольников, так и не рассекретивший свое еврейское имя, распустил ремень на брюках и стал приставать к революционерке Лилиной. Революционерка схватила его за сучок и потащила в тамбур. Инесса тоже приблизилась к Ленину, но ее остановили.

— Да это же однополая любовь, это лесбиянство, нельзя допускать таких брачных связей, — не выдержала товарищ Надя.

— Товарищ Надя, не беспокойтесь. До свержения царизма пролетарские массы…, короче, пусть сношаются. Пойдем, Инесса. У нас с тобой отдельный номер.

Вождя и его подружку сопровождали друзья громом аплодисментов.

Ленин вместе с группой эмигрантов, что прятались, как мышки в норках, сели на поезд в Стокгольме и через Финляндию, поздно вечером 3 апреля прибыли в Петроград.

У вождя был пикантный вид. Задолго до прибытия в столицу России, он не снимал с себя женскую одежду. Инесса хохотала над ним, но, понимая, что ее любовник необычный человек, мирилась с его причудами, хотя они и шокировали ее трусостью вождя мирового пролетариата. Она все боялась, что его соратники сговорятся и изменят ему и выкинут на ходу где-нибудь в районе пустынной местности. Она все присматривалась к соратникам, не крутит ли кто пальцем у виска? В этом случае могут решить: зачем нам нужен, такой трус? Но Ленин переживал по этому поводу меньше всего: два, или три мешка с деньгами были в его руках, договор с Германией, пусть на одной страничке, был в его кармане. Только по его распоряжению, только по его просьбе, немцы будут посылать своих солдат, переодетых в пролетарские кожанки, а то и в офицерскую форму русской армии для организации переворота в Петрограде. Без его, без вождя, никто из соратников ничего не стоит. На самом деле, оно так и было.

− Не переживай, − сказал он Инессе. − Даже если я останусь совершенно голым, и меня будут переносить, завернутого в простыню с места на место, я все равно останусь вождем. Все карты будущего переворота в моих руках, как мышонок в тисках.

Инесса вздрогнула и закивала головой в знак того, что она согласна и больше не задавала вопросов. Она боялась не только задавать очередной вопрос, но и услышать на него ответ, ведь ответ всегда приводил ее в дрожь, словно ее возлюбленный, отвечая, игрался с небольшой игрушкой, начиненной взрывчаткой, и из которой могла вылететь птичка и переломать кости всем революционерам, включая и вождя мировой революции.

Лучше заняться чем ни будь другим, например, развернуть выдающийся труд вождя под названием «Что делать» и сделать вид, что ты увлеченно читаешь.

Едва поезд сделал остановку у Финляндского вокзала, как два дюжих латыши зашли в вагон, взяли вождя на руки в женском одеянии, как петуха с обрезанными крыльями, вынесли из вагона и поставили на ноги у Финского вокзала. Ленин что-то бормотал себе под нос, как выяснилось вскорости, готовился к исторической речи.

Пока из гнилых досок сооружали трибуну, он гундосил себе что-то под нос, потом убежал за угол, омочил его струей и еще трижды произвел канонаду.

Трибуны, как таковой не получилось, ему предложили стать на чуть подгнившие доски, во многих местах подпертые колышками, загнанными в землю кувадлами. На этих досках стояли две пустые бочки вверх дном. На бочки положили еще две доски − вот и трибуна.

Но коротышку пришлось поднимать. Став опять же на доски и положив конспект снова же на доски, взгромождённые на бочки, вытянул руку в небо и стал произносить свою первую в России сумбурную речь.

− Да зд…гаствует социалистическая…еволюция!!!

Извозчики и гуляющие подумали, что какая-то сумасбродная баба смешит собравшихся людей. Никто и подумать не мог, что там, на этом самом месте, будет поставлен памятник, что этот памятник перекочует во все учебники для школ и высших учебных заведений, что воображаемый памятник будет доведен до ума скульпторами и художниками и растиражирован в сотнях миллионов экземпляров. Этот высосанный из пальца памятник породит целые отделы культуры и исторических нововведений, из него вылупятся тысячи экскурсоводов и все школьники великой страны начнут стекаться в Ленинград, чтобы полюбоваться чудовищем на площади лжи.

Сумбурная речь маленького человечка с поднятой вверх рукой, будет трактоваться как призыв к мировой революции, о которой не думал даже Батый.

Ленин выразил благодарность рабочим, солдатам и матросам за их «смелые шаги», якобы положившие «начало социальной революции в международном масштабе». А закончил свою речь под стрекательным лозунгом: «Да здг…авствует социалистическая…еволюция!».

Этот лозунг был по существу провокационным, он не имел никакого влияния на обстановку в Петрограде.

Лживая коммунистическая пропаганда разнесла миф о том, что, дескать, весь народ Перограда обрадовался возвращению вождя в Россию, как супруга возвращению блудного мужа с восемью маленькими сыновьями, четыре из которых на руках, а четыре держатся за юбку и просят: хоцу кусать. А вождь, еще не состоявшийся мировой революции, но которая обязательно состоится, в чем не может быть никакого сомнения, Ленин получал миллионы писем от трудящихся из разных уголков. Говорят, что это такая же правда, как то, что вошь кашляет.

Уже на следующий день Ленин развернул бурную деятельность в столице, он везде выступает с «Апрельскими тезисами», которые никто не принимает и не поддерживает. На этот час большевики не пользовались авторитетом в обществе.

Надо признать, что не все соратники были согласны с Лениным по многим вопросам и по «Апрельским тезисам» в частности. Они еще не были узурпированы Лениным, они еще не знали своего будущего вождя.

В прессе появились статьи с обвинением в адрес вождя большевиков Ленина в шпионаже, в пользу Германии и предлагали начать расследование. Как так, за какие заслуги Германия выделила ему и его банде бронированный вагон и разрешила проезд через свою территорию, находясь в состоянии войны с Россией?

Ленин даже растерялся, как всякий трус, а вождь был необыкновенно труслив, но на этот раз решил не сдаваться, не говорить правду кому бы то ни было. И вообще по его глубокому убеждению, правда ˗ это буржуазное понятие, а его партия, партия Ленина отвергает любой постулат буржуазии. Он помногу раз выступал на всяких партийных ячейках, убеждая в своей преданности делу революции.

Он строчил статьи и призывал пролетариат к свержению Временного правительства. Но ему не верили, его покидали. Тогда он решился на очередную хитрость. Путем уговора и подкупа, благо немецких денег в партийной кассе было полно. Ему удались собрать около четырех десятков человек, и они согласились провести, так называемую, Петербургскую общегородскую партийную конференцию. Несколько человек никак не могли угомониться, все поднимали руку и спрашивали:

− Господин Улянов-Бланк, что это за общегородская конференция в составе сорока человек, объясните нам.

− Товарищи, не беспокойтесь. Пятьсот тысяч за дверью. Им тут не поместиться. Поэтому я говорю громко, так чтоб все слышали и вас призываю к этому же. Итак, капитализм − враг народа, социализм и коммунизм − светоч всего человечества. Власть надо отобрать у капиталистов и передать в руки Советов рабочих и солдатских депутатов. Учредительного собрания не допустить, оно враждебно социалистической революции. Конец, товарищи.

− Кому конец?

− Буржуазии, не нам, конечно. Конференция закончена. Да здгаствует…

− Да будя брехать…

В прессе, которую издавали коммунисты на немецкие деньги эта конференция, равно как и выступление вождя на «броневике» в женской одежде превозносилось до небес.

В непростой ситуации оказался Ленин в Петрограде. Широкая общественность была враждебно настроена против него за антигосударственную деятельность. В его адрес был направлен шквал критики. Вот что писала газета «Речь» 5 апреля: «Гражданин Ленин и товарищи, торопившиеся в Россию, должны были раньше, чем выбрать путь через Германию, спросить себя, почему германское правительство с такой готовностью спешит оказать им эту беспримерную услугу, почему оно сочло возможным провезти по своей территории граждан вражеской страны, направляющихся в эту страну? Ответ, кажется, ясен. Германское правительство надеется, что скорейшее прибытие гражданина Ленина и его товарищей будет полезно германским интересам, оно верит в германофильство вождя большевиков. И одной возможности такого ответа было, по нашему мнению, совершенно достаточно, чтобы политический деятель, направляющийся в Россию во имя блага народа, не воспользовался этой любезностью. Думаем, что русскому политическому деятелю, каких бы взглядов он ни держался, путь к сердцу и совести народных масс в России не идет через Германию».

Это явный намек на шпионскую деятельность Ленина, но пока что всего лишь намек. Разведка в России в то время не была столь мобильной, как скажем сейчас, когда пишутся эти строки.

Но Ленин появлялся со своими выступлениями на каждом форуме в трудное время, когда в столице России беспрерывно шли собрания, принимались всякие заявления, резолюции, часто противоречащие одна другой.

Со свертком под мышкой Ленин прибежал в одно учреждение, где проходил съезд крестьянских депутатов, но ему преградили путь.

− Кто вы? уже поздно. Надо приходить вовремя, − сказал охранник.

− Я вождь ми. овой…еволюции, − не растерялся Ленин. — Вон мой мандат! У меня много мандатов…на шестидесяти языках. Пропусти, получишь на пиво.

− Пошел подальше, вождь. У нас теперь каждый второй бандит − вождь. Провокатор, небось. Чичас придут жандармы, свяжут тебя и поведут в участок.

− Не надо, прошу вас. Вот сто марок… на сигареты, на кофе, на девочеки на две бутылки пива. Кто у вас там так громко произносит речь? Это что за съезд? Там члены партии?

− Это съезд крестьянских депутатов, балда. Давай двести марок: сто мне, сто ему и проходи. Только не постреливай, навонял тут.

− Очень хорошо, очень хорошо. Я тоже буду выступать… по поводу кулаков. Надо отобрать у них землю.

− Ты что − дурак? А нас кто будет кормить, ты знаешь? Э, ничего ты не знаешь…. Проходи быстрее пока я держу опущенными глаза и не вижу тебя, хорек плешивый.

Такое пролетарское обращение не смутило Ленина. Он попытался проскочить, но его остановил окрик охранника.

− А, обещанное где? Ну-кась, стой.

− Замешкался, замешкался. Меня трибуна зовет. Вот вам, ребята, еще пятьсот марок, честное слово замешкался. И это архи плохо, товарищ.

− А, товарищ? Гм, не понять, то ли баба, то ли мужик. Давай пятьсот и проходи, товарищ, га˗га˗га!

Ленин проскочил в заполненный зал и тут же направился к президиуму.

− Я вождь мировой революции Ленин. Не удивляйтесь, товарищи. Я выступаю вторым.

− Ну, если ты вождь − садись, − сказал председательствующий. — А, по поводу выступления, посмотрим. Сиди пока, не рыпайся.

Едва первый выступающий Володин закончил свою речь, Ленин тут же, не дожидаясь объявления о предоставлении слова следующему оратору, захватил трибуну и начал нести всякую чушь.

− Товарищи! Революция, а где революция там контрреволюция: земля крестьянам в цветочных горшках, мир народам после победы коммунизма во всем мире, фабрики и заводы рабочим, после их смерти, а пока что они имеют право там работать и что ими руководят не капиталисты, а революционные массы с ружьями наперевес. Что не так ˗ пиф˗паф, или в каталажку и прямо в Сибирь. Там, знаете, очень хорошо: я сам сибиряк. Я кончил. Будут ли вопросы?

− Как понять: земля в цветочных горшках?

− Очень просто. Крестьяне же разводят цветы. Где они разводят? в горшках. А что в горшках? Земля. Каждый крестьянин имеет право на землю в цветочных горшках. Крестьян в России много, миллионы. Представляете, сколько тонн земли они израсходуют для того, чтоб наполнить горшки и посадить цветы. Понятно, товарищи? Далее. Я предлагаю грабить кулаков, отбирать у них землю, имущество. Кулаки − ваши враги.

− Ты что, рехнулся, лысый черт. Кто народ будет кормить? И что это за философия Иуды: земля − крестьянам в цветочных горшках? Братцы, гоните этого прихвостня, не пускайте больше на собрания, и не давайте ему слова.

− Ха, я сам взял слово. Я представитель пролетариата, я его вождь. Я вождь мировой революции, а вы заражены философией кулачества как класса. А земля все равно принадлежит крестьянам, они на ней будут трудиться в поте лица… все вместе, в коллективных хозяйствах, там будут получать пайки. Каждому крестьянину паек в зависимости от того, как он будет трудиться, сколько норм будет выдавать на гора. Долой кулаков, долой капиталистов.

В Ленина полетели яйца. Откуда взялись эти яйца, никто не знает. Ильич потом в кругу своих единомышленников хвастался, что это из уважения к вождю рабочих и крестьян.

− Э, крестьяне, как и пролетариат всего лишь навоз истории, − сказал Бронштейн-Троцкий. − Их надо уничтожить, выбросить этот навоз, пусть удобряют землю. А Россию надо заселить евреями. А потом, постепенно уничтожить поляков, немцев, французов и снова заселить евреями.

− Нас не хватит, − расхохотался Ленин.

− Распорядимся. Пусть еврейские девушки ходят раздеты, бросаются на шею евреям из Европы и Америки и больше рожают. Мы разрешим снять с себя одежду, пусть расхаживают по улицам и площадям и хватают мальчиков. А почему бы нет, Владимир Ильич?

− Я тоже над этим думал, но гусских будем уничтожать постепенно. Мы этих дураков вооружим и двинем сначала на поляков, потом на немцев. При их помощи завоюем Европу, а потом посмотрим. Ты, Бронштейн, не торопись, а потом как говорят украинские дураки: не лезь вперед батьки в пекло.

− Ты, коротышка, не задирай нос. Я не меньше сделал для пролетариата, чем ты и мой авторитет в партии огромный, −не сдержался Бронштейн.

− Именем мировой революции молчать, − выкатил глаза Ленин. − Дзержинский! подать сюда Дзержинского. Контрреволюция на носу. Ты, Бронштейн, − контрреволюционер, − громче обычного закричал Ленин.

− Ну ладно. Евреи ссорятся — все равно что мирятся, − примирительно произнес Бронштейн и схватился за брючный ремень.

− Мне секс не нужен, у меня Инесса есть и то я не знаю, куда ее девать. Но ты не думай, я не против однополых браков. Пролетариат должен быть свободен в выборе формы секса.

Бронштейн застегнул брючный ремень и обнял своего друга Ильича обслюнявил его губы.

− Ты знаешь, я тебя безумно люблю и потому жду взаимного ответа, взаимной любви в чисто политическом плане. Вот, допустим, мы победим, мы эту дикую страну заселим евреями, но евреи тоже нуждаются в руководстве. Я тебе уступаю первенство, руководи ими, но ты не вечный, ты можешь помереть в любое время, на тебя может быть покушение, тебя могут застрелить, задушить, повесить, и тебя нет. А мир останется без вождя, − как так? Это невозможно, это недопустимо, это аморально. Чтобы избежать этой всемирной катастрофы, нужен наследник. И этим наследником может быть только Троцкий-Моцкий. А ты не готовишь меня в приемники, ты все мимо. Ты даже на Кацнельсона поглядываешь, Апфельбаума, а на меня нет. Ноль внимания великому человеку, каким являюсь я, Троцкий.

− Это мое дело на кого мне поглядывать. Апфельбаум, например, пишет за меня мои великие произведения, своего рода инструкции для всего человечества. Кацнельсон мне пятки лижет, а ты что? Одними фразами отделываешься. И то у меня крадешь.

− Володя, Бланк, дорогой! с тебя пример беру. Лозунг: мир − народам, фабрики и заводы − рабочим, земля − крестьянам, ты тоже украл у эсеров и во всех статьях приписываешь себе. Так что — баш на баш.

Где-то за месяц до июльских событий, когда большевики во главе с Лениным собирались взять реванш и проводили агитацию везде, где только могли, даже в бане с проститутками, в Россию неожиданно приехал Парвус. Это был тот самый Парвус, который соединил Ленина с Германской разведкой, а впоследствии уговорил руководство страны послать шпиона Ленина в Россию для совершения государственного переворота, снабдив его солидной суммой денег.

Парвус единственный человек, который мог казать, что Ленин немецкий шпион. Было, конечно, много и других документов, которые свидетельствовали о его причастности, но как всякий шпион, Ленин надеялся на то, что его расписки в договоре о сотрудничестве, в получение денег и даже наличие немецкого паспорта никогда не будут преданы огласке, потому что это государственная тайна. А вот Парвус − живой свидетель. Бланк сразу заволновался, забеспокоился и даже думал напялить на себя женское платье в случае появления незваного гостя, но Парвус не лыком шит, пришел в самое неподходящее время. Без согласования, без предварительной договоренности, почти без ведома того, к кому он держал путь в надежде что его встретят с хлебом-солью. Едва утреннюю мглу прорезал первый солнечный луч, отражаясь на лысине вождя через не зашторенное окно, как раздался тройной стук в оконную раму. Стекла задребезжали, но выдержали.− Именем мировой революции подождите, − сказал Ленин, вскакивая с кровати в длинной женской сорочке почти до пят и прикрывая простыней обнаженное тело Инессы Арманд.− Пусти! − твердо произнес едва знакомый человек, сжав кулаки.− Парвус, ты? какими судьбами и в такое время. Ты знаешь, я тут с куколкой немного побалуюсь. Она так соскучилась по мужской ласке, всю ночь спать не давала до самих петухов. Посиди на скамейке под деревом. Ты не голоден? Там рядом водонапорная колонка, качни два-три раза, глотни холодной водички разика два. Но не больше. С меня за воду берут деньги. Часиков в двенадцать я к тебе выйду, выслушаю тебя. Поговорим о мировой революции, хотя все вопросы уже согласованы или определены. Ты нигде там не значишься, зачем было срываться в такой далекий путь при неблагоприятной обстановке, Парвус- Кочегарвус? Или ты денег привез? Если привез, то сейчас выйду. Вот у меня тут мешки пустые, а их нужно наполнить…для нужд мировой революции.

− Я… я пришел просить…

− Просить? ты у революции собираешься просить? Это революция у всех просит, пока не победит. А когда победит, она начнет вырезать тех, кому больше должна. Тех, в первую очередь. Усек?

Инесса слушала разговор своего слабеющего любовника с каким-то неизвестным человеком, и когда он вернулся к ней, спросила:

− Кто это был? так рано. Что-то случилось?

− Да этот паршивый жид Парвус решил поймать меня за шкирку. И подкараулил. Всю ночь, должно быть, не спал, каналья. Деньги ему, видите ли, нужны. Лидер мировой революции никому ничего не должен. Я ему ни гроша не дам. Не дам и все тут. Совесть не позволит, ах ошибся, совесть — это буржуазное понятие, пролетариат отвергает любую совесть. А Парвуса я должен спровадить. Он, видите ли, претендует на должность в новом правительстве, а может и на мое кресло замахивается…

− Ну не горячись. Во-первых, он не жид, а еврей и ты тоже еврей.

− Я? я…немец, в крайнем случае, гусский, черт подери.

− Но мать же у тебя чистокровная еврейка.

− Мать? я с матерью ничего не имею. Она высылает деньги на мировую революцию и хватит. А во-вторых…

− А то, что он выклянчил у Германии для тебя и твоей революции свыше пятидесяти миллионов марок. При мне он отдал тебе пять, из которых два миллиона ты мне вручил для поездки во Францию. Как так можно? У меня есть десять миллионов марок, я подарю ему. Ты…ты просто негодяй. И как это я с тобой связалась?

− Ну, не сердись. Инессочка, моя дорогая, не зли меня, − я ведь, и удушить могу…во имя мировой революции, − сказал Ленин и расхохотался. − Я…я выполню все твои требования. Только я не хочу его видеть в России. Он опасный человек, он может стать моим конкурентом, ты понимаешь это, Инесса? Ты как-нибудь посоветуй ему, пусть убирается в свою Германию. Там мы с ним встретимся. Как только мы завоюем эту дикую страну, а потом Польшу, а за Польшей Германию. Пролетариат и Германию освободит от ига капиталистов. Вот тогда я его разыщу. А пока он мне только мешает. И, кроме того, он свидетель.

− Свидетель чего?

− Это тайна, матушка, тайна за семью печатями, я не могу ее выдать… даже тебе.

Инесса встала, быстро оделась и не стала будить Надежду, законную жену Ленина, в обязанности которой входило не только уборка, стирка и бесконечная покупка продуктов, но и приготовление пищи, − она сама стала у плиты. А когда надо было выйти на улицу вынести ведро с помоями, она позвала Парвуса в дом.

− Вы не серчайте на Володю, − сказала она как можно мягче, − он все время нервничает. Его идеи пока никто не одобряет, его выступления чаще встречают хохотом и даже яйцами его закидывают. Но, тем не менее, Володя активно готовится к захвату власти в начале июля месяца. У меня десять миллионов накоплений, я вам их отдам, а вы возвращайтесь в Германию. Я вижу: вы не найдете общего языка с ним. Как всякий гений, он очень сложный, очень трудный человек. Я его терплю из последних сил.

− Ваш Володя, конечно же, уникальный человек. Если бы не моя помощь, его бы сейчас не было в Петрограде. Деньги, которые я выхлопотал у самого Кайзера Германии, дали ему возможность переехать в Россию через всю страну. Но я вижу, он здесь может проиграть: он делает одну ошибку за другой. Это недопустимо.

− Парвус, ты о себе позаботься, − сказал Ленин, неожиданно появившийся на кухне в длинном красном халате с красными глазами и задранной кверху бородкой, подслушав разговор. −Ленин, то есть я, сам знает, как ему поступать и с такими холуями, как ты, ему не о чем говорить.

− Владимир Ильич, ну зачем так горячиться? Я не навязываюсь, я с предложением, кстати, весьма важным для тебя и революции в целом.

− А у меня встречное предложение, голубчик Парвус, − заложив руку за отворот халата и все ближе приближаясь к лицу гостя, и все наглее сверля его глазами-буравчиками, − вещал Ленин. − Сейчас я и Инесса, мой товарищ по партии, переводчик моих гениальных трудов на французский язык, жалуем тебе десять миллионов с процентами, и ты смазываешь пятки салом и катишься колбасой в свою Германию и впредь там остаешься до особого распоряжения. Ты понял, Парвус? Повтори: понял или нет? я жду пять минут. Эти пять минут для тебя больше пяти лет, нет, пятидесяти лет. Ну, говори, падло.

Ленин вдруг взял кухонный нож и приставил к горлу Парвуса.

− Считаю до трех. Ррраз! Д…

− Блат, мат, что тут дэлат гость, − неожиданно вошел Джугашвили, поправляя ремень на шинели.

− Это мой сторож, я ему немного задолжал. Просто забыл рассчитаться вовремя, теперь он требует долг с процентами, каналья. Я как порядочный человек должен буду согласиться. Инесса, иди, доставай свой кошелек, кажись, ты хотела выручить меня, а то я вчера после конференции, где я двадцать раз выступал, подвергся ограблению. Все, что у меня было, все деньги, принадлежащие партии, у меня похитили. Хорошо, еще жив остался. Инесса, ну чего ты сидишь, как клочка на яйцах?

− Ти, кто ти есть? ти дэнга привез на революций?

− Я − Парвус, спонсор революции. Все деньги, что у меня были, я отдал на борьбу за права трудящихся и еще у кайзера Германии для вас выхлопотал, сколько мог. А теперь…я банкрот. У вас мешки с деньгами, помогите спонсору.

− Ми тебя повесить, − холодно произнес Джугашвили. − А может отрезат голова, − как ти посоветуешь, Илыч?

Он уже собирался схватить за шиворот бедного Парвуса, но тут вошла Инесса с инкрустированной шкатулкой и произнесла:

− Вот, Парвус, мы тебя выручаем. Здесь десять миллионов марок.

Парвус схватил коробку и спешно направился к выходу. Ленин вскочил, как ужаленный, попытался догнать его, чтоб ударить ногой в седалище спонсора, но не успел.

− Эх, каналья, не успел, − произнес он и расхохотался.

− Плохо есть наш дэло, − сказал Джугашвили — Сталин. −Я слышать такой лозунг. Этот лозунг сказат одын рабочий на собраний Нарвский застава: Лэнын надо повесить.

Ленин побледнел, у него стали трястись руки, и даже колени. Струйка слюны соединила его рот с коленкой, он, молча, схватился за голову и готов был зарыдать, но Сталин его выручил.

− Ест и хороший новост. Ми получит еще 260 тысяч помощь от Германия. На этот дэнга можно издат 41 наименований газет на разный язык. Через этот газет запустит агитация под лозунг: Долой Временное правительство! Ти как думаешь, Илыч?

− А еще, еще какие вести, добрые вести, ты их не скрывай от меня, Коба! Я великий теоретик, любое свободное время использую для написания статей. Эти статьи должны попадать в массы. Массы их изучают и действуют согласно моим указаниям. Но Коба, я не могу разорваться на десять частей. Члены моего ЦК разбрелись, кто куда, и толку от них пока никакого. Видать, они берут пример с меня и тоже хотят, чтоб им докладывали. В результате я остаюсь без информации. Я над этим давно и постоянно думал и решил самому внедриться в массы. Отсюда и призыв рабочего, что Ленина надо повесить. Я по тридцать раз выступаю на собрании, а потом тороплюсь на другое. Я лишен нормального питания. Бывает, на ходу ем жареный пирожок. А пирожки-то жарятся не на сливочном масле, а чаще на солярке. Инесса мне не помогает, она только в постели хороша, а я усталый, бывает, не гожусь для постели. − Ну, хочешь, я тоже пойду в массы…вдвоем с Надеждой Константиновной.

− С этой слепой? Да от нее народ разбежится. Ты лучше с Инессой вдвоем. У тебя плохо с русским, а она будет переводить твои мысли.

− Илыч, не надо. У меня молодой девка, тоже зовут Надя, я у них жит на квартира, а мой Надя, этот молодэнкий дэвочка, как толко свет погас, тут же бежит на мой кроват под одеяло. А мнэ что дэлат, я нэ можэт устоять, я кавказский мужик. А твой Инсса…дла Лэнын, но не для Сталин. Инесса вздрогнула и наполнилась не то ненавистью, не то злостью, поднялась и ушла к себе в комнату. Ни Ленин, ни Сталин этого не заметили, у них продолжался трудный, но важный разговор.

− Коба, а еще что, еще новости у тебя, давай выкладывай, не молчи, молчание смерти подобно.

− У Временный правительство не все так хорошо. На фронтах, благодаря нашему СиКа, который проводит агитацию по разложению духа царской армии, начались сплошные поражения. Кое-где зафиксированы перебои со снабжением города продуктами питания…

− Смерти зафиксированы? надо чтоб пролетариат умирал голодной смертью, мы это будем использовать, это нам на руку. Коба, увидишь где, сообщай, а ежели этого не увидишь, задуши какую-нибудь бабу ночью, а мы напишем: с голоду померла. Ты меня понял, Коба?

− Моя это будэт исползоват.

И Бронштейн, то есть Троцкий, тебе поможет. Он, вообще, тут собрался всех гусских дураков уничтожить и заселить Россию евреями. Но я пока на это не могу согласиться. Гусские дураки должны стать у нас подопытными кроликами. На них мы будем испытывать все методы революционной борьбы, все формы борьбы с попами, интеллигенцией, крестьянством и непослушным рабочим классом, если такой обнаружится.

− Моя думат, что русский народ − хороший народ, он должен построить коммунизм и жить в этот коммунизм. Это будэт пример для остальных наций. Ти не поддавайся на жид.

Сталин впервые смотрел на своего божка-жида Ленина недобрыми глазами, но Ленин тоже стал сверлить его дьявольским взглядом и Коба дрогнул.

− Ты, Коба, отправляйся в массы, собери все, что можешь и завтра мне доложи. Я жду тебя в восемь утра.

Действительно деятельный Коба обнаружил, что Петроград плохо снабжается продовольствием и товарами первой необходимости, а также нехватку сырья на промышленных предприятиях, нехватку топлива. В связи с этим произошли массовые увольнения рабочих по всему Петрограду.

Массы стали присматриваться к большевистским лозунгам, обещавшим рай на земле. Ленин словно преобразился. Из состояния уныния он быстро превратился в неугомонного борца за счастье каждого человека.

Тут и его правая рука Ганецкий (Фюрстернберг) преподнес ему королевский подарок. Это был план по захвату власти, разработанный германскими спецслужбами при большой поддержке немецких банкиров и выделения огромной суммы денег, предназначенной лично для сотрудника Ленина как немецкого шпиона.

Немецкий план предусматривал не только денежную помощь в размере пятидесяти миллионов марок, но и, что очень важно, помощь живой силой. Около трехсот тысяч штыков, которые побратаются с революционными отрядами, примут участие в революции. Это могут быть солдаты регулярной армии, это могут быть добровольцы, в основном евреи, это могут быть люди, выпущенные из тюрем.

Ленин обрадовался двум последним категориям, но он тут же подумал, что и в русских тюрьмах томятся преступники разных категорий. После захвата власти, надо открыть тюрьмы и выпустить на свободу всех. Их можно вооружить и направить, куда следует.

Кроме того, Ленин давно заметил слабость своего земляка Керенского, его нерешительность, его пустозвонство и нисколько не сомневался, что в первом же бою власть Керенского канет в вечность, а он без труда займет его кресло.

К концу июня Ленину доложили: солдаты частей Петроградского военного гарнизона подкуплены и готовы взять оружие в руки, чтоб свергнуть временное правительство.− Инесса, ты остаешься в Петрограде, а я беру сестру Марию и мы уезжаем в Финляндию на хутор Нейвола. Это 25 километров отсюда. 29−30 июня военный гарнизон выйдет на улицы с оружием в руках, захватит арсенал, железнодорожные вокзалы, банки, мосты, почту, телеграф, военные штабы и арестует Временное правительство. После этого я вернусь в Петроград как победитель. Ты будешь встречать меня на площади. Кресло правителя России будет завоевано, га…га…га!

Бонч-Бруевич встречал своего батьку на даче с распростертыми объятиями.

— Два-три дня, − сказал Ленин, обнимая еврея Бонч-Бруевича и весело улыбаясь, − и мы снова вернемся в Петроград как победители, как Цезарь, который пришел-увидел-победил. Власть будет в наших руках, я займу царское кресло, а тебя сделаю…, кем же тебя сделать? Короче, подумаем потом.

Интересно то, что большевики во главе с Лениным обвинили правительство в беспорядках на улицах города. Дескать, это правительственные войска затеяли беспорядки, это они грабят магазины и стреляют в воздух. Философия эдакого невинного Иудушки, вынужденного защищаться, это и был главный козырь Ленина.

Утром 3 июля на улицах Петрограда появились вооруженные солдаты 1-го пулеметного полка. Солдаты несли оружие, а всякий революционный сброд — плакаты, призывающие к свержению временного правительства. Так как восставшие пьяные солдаты и матросы не встречали никакого сопротивления, то они ограничивались только пальбой в воздух и уличными шествиями. А примкнувшие к ним коммунисты бросились грабить магазины, бить стекла и безобразничать, как обычно это делается во время любой революции.

Того же дня, 3 июля вечером, к Ленину приезжает коммунист Смирнов с докладом о том, что в Петрограде все идет, как по маслу. Ленин засобирался в путь. Он не мог допустить, чтобы кто-то другой присвоил себе победу.

− Друзья! пакуйте чемоданы и со мной в Петроград. Я каждому подарю должность, я вас приму в свою команду и вы по моему приказу приступите к делу. Нам надо устроить резню. Помещиков и капиталистов надо вырезать всех до единого. Нам нужна жилая площадь для пролетарских семей, для солдат Петрограда, которые вышли на улицу. Кто мыслит иначе? Никто? Это хорошо. Не люблю инакомыслия. Вождь для того и существует, чтобы мыслить, а массы для того, чтоб исполнять.

Бонч-Бруевич хотел остаться на даче и сослался на живот, якобы, у него разболелся желудок и его не покидают признаки поноса. А Смирнов тут же схватил четыре чемодана Ленина и они на лошади отправились в путь.

Под звуки выстрелов в воздух и криков «ура» он заскочил в квартиру, запыхавшись, и закричал:

− Инесса, мы победили! Поздравляй вождя мировой революции!

Он тут же спрятался за занавеску, вызвал Надю и приказал одеть себя в женскую одежду. Когда все было готово, он подсел к Наде, достал зеркало и пришел в восторг.

− Надя, а оказывается, мы так похожи друг на друга, как две капли воды. Инесса, посмотри на нас в зеркало: два революционера, вернее две бабки-революционерки, ну кто нас может арестовать, скажи? Да мы как пошлем подальше любого сатрапа, так он только глазами заморгает. Надя, завтра идем с тобой на площадь. Меня там ждет коронация.

Утром следующего дня 4 июля 1917 года Ленин увидел стотысячную толпу на улицах. Солдаты были накачены не только спиртным, которого было вдоволь в результате ограбления магазинов, но и наркотиками. Как и вчера, они палили в воздух и кричали «Долой»!

− Все, наша взяла, − сказал Ленин и выпустил руку Нади. − Я отправляюсь на площадь, на коронацию. Хочешь, следуй за мной, только соблюдай дистанцию. Теперь я не просто Володя Ульянов, теперь я − вождь мирового пролетариата.

Он почти бежал, Надя значительно отстала от своего знаменитого мужа, но вдруг послышалась более мощная стрельба. Люди стали крутить головами, пьяные солдаты и матросы начали падать, как снопы.

Оказалось, что временное правительство решило дать по зубам зарвавшимся путчистам. Началась кровавая бойня между войсками, вызванными с фронта и путчистами, спровоцированными и подкупленными революционерами на немецкие деньги. Несмотря на то, что на площади вышло около ста тысяч смутьянов, их участь была решена в результате мощной атаки регулярной армии.

Среди повстанцев были и представители немецкого рабочего класса, и целая когорта провокаторов еврейской национальности, вызванная со всех концов Европы. Но их было слишком мало. Ленин в эти трудные минуты понял свою стратегическую ошибку: немецкий план он просмотрел и одобрил, а вот заявку на помощь в живой силе не подал вовремя.

Большевистская авантюра потерпела сокрушительное поражение.

Нахлобучив парик на лысину сильнее, чтобы ветер не унес, Ленин помчался в сторону причала. Ему казалось, что он похож на женщину, но его везде принимали за сумасшедшего. Оказалось, что на причале делать нечего, вдобавок по причалу сновали подозрительные личности. Вождь повернул в сторону дома. Едва добравшись к дому, где он снимал квартиру, он спустился в подвал и велел его не беспокоить. На следующий день только Апфельбаум и Бронштейн были допущены к обгадившемуся вождю, рискнувшему посмотреть начало переворота 3–4 июля.

− Что с нами будет, что будет? нас расстреляют? − спрашивал Ленин своих ближайших соратников. − Если не расстреляют, то повесят. Как быть, друг Апфельбаум? Напиши что-нибудь и освети как нам поступать дальше.

− Как поступать дальше? сидеть в тюрьме. Я тебя уговаривал повременить, но ты, когда речь идет о захвате власти, сходишь с ума, ты за себя не отвечаешь.

− Да, издан правительственный приказ об аресте Ленина и Апфельбаума, то есть, Зиновьева, — подтвердил Бронштейн.

− Я против ареста, я не хочу, чтоб меня арестовали. Как это вождя мировой революции кто-то может арестовать? Гершон, вот тебе тысяча рублей, сходи, купи мне новое женское платье и какой-нибудь женский головной убор. Я переоденусь и уйду в подполье. Я люблю подполье. Мне в подполье хорошо работается. Ты, Гершон, и про себя не забудь.

− Я думаю так, − сказал Гершон, − я оденусь в обычный пролетарский костюм, пойду в уборную и свалюсь там, чтоб обваляться. От меня все станут шарахаться, в том числе и полицейские. Когда вернусь, постучу в подвальное окно и стану на четвереньки, ты выйдешь, сядешь на меня, как на осла, и мы помчимся…куда-нибудь.

− Согласен, − сказал Ленин,− только это должен решить ЦК. А может ЦК вынесет постановление, чтоб я сдался властям, был судим, а затем повешен. Но сегодня, после обеда я должен выступить в доме Кшесинской, моей сестры по крови. Я призову рабочих, солдат и моряков к стойкости, выдержке и, конечно же, к спокойствию. Мы окончательно не побеждены. А потом, Гершон, уедем в Сестрорецк в подполье и начнем строчить научные труды о мировой революции.

− А где вы будете печатать свои великие труды, если все наши газеты закрыли? − спросил Бронштейн. − Мне придется изменить свое мнение о том, что русские это лишь навоз истории. Оказывается, эти ослы не так просты, как мы думаем, не так ли, Владимир Ильич?

− Посмотрим, посмотрим. Первую задачу, которую поставил перед нами Энгельс, мы уже выполнили. А он, как вы помните, советовал нам запустить этим дуракам какую-нибудь идеологию. Вот мы и запустили. Это выдающаяся победа. А победив окончательно, мы скрутим их в бараний рог.

− И уничтожим. Эту землю надо заселить евреями. Это будет великое еврейское государство, непобедимое государство.

− Гершон, ты что думаешь по этому поводу? − спросил Ленин.

− Если мы победим, если нас не победят, то почему бы и нет? Сколько евреев сейчас в Петрограде, три миллиона?

− Да нет, пятьсот тысяч. Из них триста тысяч из разных стран.

− А банкиры есть? − спросил Ленин.

− Думаю: есть, − ответил Бронштейн.

− Надо их того… пусть помогают революции. Опыт показал, что подкуп, спаивание солдат, наркотики − хорошее дело.

− Неугомонный ты, Ильич.

− Гершон, ты точно такой же и Бронштейн точно такой же. Еврей на еврея, как две капли воды, похож.

− Шалом!

− Шалом! − впервые произнес это слово Ленин.

Ленин ждал ареста и расправы, пытался связаться с Керенским, но вскоре понял, что Керенский не примет никаких решительных шагов против изменников Родины. Однако верхушка была схвачена и посажена в каталажку. В Крестах и других Петроградских тюрьмах содержались Троцкий, Коллонтай, Каменев, Луначарский, Раскольников и другие активные евреи, перекрестившиеся в гусских.

Срочные планы куда-то подальше смыться самому и сделать так, словно не было этого 3–4 июля, не были осуществлены, поскольку против Ленина и остальных большевиков была запущена разоблачительная кампания, если не сказать — заслуженная травля, в результате которой авторитет революционеров якобинцев оказался на нуле. И самое главное. Было документально доказано, что Ленин настоящий немецкий шпион. Он и его банда получили огромные суммы от германского генерального штаба и были заброшены в Россию для насильственного переворота, а, следовательно, вождь большевиков, подлежит немедленному аресту и суду.

Мужественный борец за счастье человечества дрожал, как осиновый и каждый час требовал новое женское платье, в которое он добросовестно облачался. Каждый шорох в квартире, где он проживал, приводил его в дрожь, он почти не выходил из туалета.

— Послушай, вождь народный, что от тебя так несет мочой, у тебя недержание? — задал ему вопрос ближайший его друг Лейба Бронштейн. — Может посетить тебе врача?

— Лейба, дорогой мой соратник…еволюццция в опасности. Меня действительно могут поймать и предать суду. А в Сибири холодно, братец ты мой. Неси еще платье…с косичками, длинное, чтоб немного по земле волочилось. И надо бы какой-то мешочек. Ничего с собой не может поделать вождь мировой революции. 400 человек убитых, возможно трупы еще не убраны. Их осматривают, составляют протоколы и всех пришьют мне. Что делать?

— Давай тебе задвину в рыло, три зуба потеряешь, зато перестанешь дрожать, — расхохотался Бронштейн.

— Лейба, в каждой шутке есть доля правды, это моя поговорка, поройся в моих произведениях и убедишься в том, что я не лгу. Придумай что-нибудь другое…

— Явись с повинной…

— Ты меня убиваешь, Лейба. За что, спрашивается? Я же тебя приблизил к себе, а за мной царское кресло, — ты так хочешь отблагодарить своего вождя?

— Ладно, шутки в сторону. Но не забывай, я тебе 20 миллионов долларов из Америки привез, а переворот не удался, ˗ куда ты деньги девал, скажи?!

˗ Они у меня в мешке под кроватью, забирай их обратно и верни американским евреям.

Поздно ночью, с 5 на 6 июля, повязав лысину женским платком, он прибежал к Марии Сулимовой, долго стучал уже немного окровавленным кулачком в дверь, и когда Маша в плохо повязаном халате, открыла дверь, запричитал:

˗ Вождь мировой революции в опасности, он стоит перед тобой, как старик перед изображением и умоляет тебя: пусти на ночлег. История не забудет тебя.

˗ А что так дрожишь, вождь народный? и штаны описал, и обосрался, несет от тебя на километр. Позолоти ручку, тады пущу.

˗ Мллион получишь… после того, как большевики возьмут власть.

Сулимова поверила, она еще не знала, какой это лжец.

˗ Проходи. Только на кухню, там рядом туалет, приляг на топчан, он покрыт дерматином, описаешь, протру утром, так и быть.

Но вождь в эту ночь не заснул. Едва рассвело, не оставив за ночлег ни одной копейки, он под предлогом подышать свежим воздухом, как нашкодивший мальчишка, побежал на другую квартиру ˗ квартиру рабочего Каюрова, где провел несколько часов. Пол в небольшой комнате он истоптал короткими пробежками, топтанием на месте, подпрыгивая и деже приседая и оборвал занавеску на окне, все время заглядывая, не идет ли кто за ним.

Дрожа от страха и все время, посещая нужник, уже во второй половине дня 6 июля драпанул на квартиру к Феофановой на углу Лесного проспекта. Здесь он провел короткое совещание со своими преданными единомышленниками: Кацнельсоном, Апфельбаумом, Оржоникидзе и Сталиным. Речь его была невразумительна, язык заплетался, губы дрожали.

− Товарищ Лэнын, ти есть мужык и нэ стоит так дрожат, ми нэ позволит тебя арестоват.

− А как, а как же вы это сделаете? Вождь ми…овой…еволюции не может быть арестован. Что я скажу пролетариату, когда меня повесят? что, Коба, дорогой? Ты мой преемник. Только ты знаешь, что мне делать. Заседание Политбюро закончено. Давайте бежать отсюда.

˗ Надо дождатся ночь, ˗ посоветовал Сталин.

Поздно ноч ми тебя отнести на руках к депутату Полетаеву, а на рассвет ти идет со мной к Аллиуевым на Рождественку. А пока давай вожд сбреем тебе усы и борода. Ти что пустил в штаны? какой вонь! Кацнельсон, сними свои штаны и отдай Лэныну, а сам походишь в трусах. Нелза ходить обгаженный.

Кацнельсону не пришлось снимать штаны. Надежда Аллилуева достала штаны из шкафа. Вождя отмыли в ванной, но все равно он выглядел маленьким, ничтожным и все время клацал зубами. Многие не могут поверить в то, что Ленин был не только осторожным, но и чрезвычайно трусливым. Он словно чувствовал вину за собой перед всеми и перед каждым человеком.

Ночью 9 июля Ленина сопровождают в женской одежде на Приморский вокзал, а дальше вместе с Емельяновым они добираются до деревни Разлив. Ах, этот Разлив! сколько научных трудов, сколько диссертаций будет написано об этом Разливе, где великий вождь работал на благо всего человечества! Каждый чих вождя описан, обсосан, обсосан, как конфета ребенком. Только никто не упоминал женскую одежду и два ведра, в одно из которых вождь мочился, а в другое облегчался, поскольку боялся выйти из шалаша…по причине своей невероятной осторожности. Хотя это было совершенно напрасно. Никто его не трогал, никто не гонялся за ним, о нем словно забыли. Керенский был в раздумье, а когда Керенский, земляк Ленина, находился в раздумье, он не мог принять никакого окончательного, даже пустякового решения. «Большивики никогда уже не смогут подняться, думал он, что я получу, если арестую главного бунтаря, немецкого шпиона Ленина, моего земляка, которому судьба уготовала…? А ничего не получу, только немцы могут обозлиться, — зачем злить такого противника? К тому же есть достоверные сведения из уст Бронштейна, что американское еврейское лобби, крайне заинтересовано в ослаблении России, а потому через того же Бронштейна, передали Ленину 20 миллионов долларов для завоевания власти. Трудись, Ильич на благо своих трудящихся. А, завтра приму окончательное решение».

У Керенского у самого были проблемы: он не туда повернул руль, он перессорился с теми людьми, с которыми нужно было дружить, на которых можно опираться. Короче, Керенский это еще одна трагическая ошибка в истории России.

А Ленин провалялся в шалаше под мощной охраной с месяц, а потом, не снимая женской одежды, удрал в Финляндию − бросил главный пастух свое стадо в растерянности, дабы спасти свою шкуру от преследования и возможного ареста. Есть мнения, неподтвержденные правда, что он вернулся в Германию и там прощупывал настроение рабочих и возможность их организации на борьбу, но немцы поймали, пригрозили и выдворили его из страны, намекнув, что надо отрабатывать денежки, как это полагается любому шпиону.

Вернувшись в Россию, он начинает строчить свои никому непонятные опусы и, не стесняясь, лжет налево и направо. В русской прессе приводились убедительные данные о его связи с Ганецким, Парвусом с целью пополнения партийной кассы на содержание революции. Он тут же стал отписываться от них, дескать, моя хата с краю, я их не знаю.

«Прокурор играет на том, — пишет Ленин в статье «Ответ», — что Парвус связан с Ганецким, а Ганецкий связан с Лениным! Но это прямо мошеннический прием, ибо все знают, что у Ганецкого были денежные дела с Парвусом, а у нас с Ганецким никаких».

Соратники тоже читали эти строки и только улыбались: они учились лгать. Да и как не учиться, если Ленин это теоретически обосновывал, доказывая, что, правда — это буржуазное понятие и пролетариату можно и даже нужно лгать. Самым старательным и молчаливым учеником был Иосиф Джугашвили. Ему это пригодилось в будущем. Он совершенствовал марксизм как лженауку.

Ленину вдруг показалось, что после путча 3–4 июля Россия крепчает, а с этим никак невозможно смириться и принял решение усилить работу агитаторов в армии под лозунгом братания с солдатами противника. Он понимал, что надо приложить все усилия, чтобы ослабить Россию, и только в этих условиях возможна вторая попытка государственного переворота. А в Германию он послал несколько писем, требуя прислать всякий сброд для участия в новой попытке захвата власти. Он потребовал пятьсот солдат, около пяти тысяч уголовников и около трех тысяч бойцов еврейской национальности.

И эта дьявольская затея удалась. Это братание имело место. Российская армия стала нести потери, а Россия ослабевать. А это была ниточка, за которой потянулись и другие беды. Ленин обнаглел. Он стал открыто призывать к государственному перевороту. Активизировались и его соратники. Немцы, вложившие огромные суммы в дело Ленина, тоже не дремали. Немецкая разведка теперь работала на своего шпиона на всю мощь.

А Керенский расчистил путь большевикам к захвату власти, чего добивался Ленин. Он предугадал развитие этих событий и не прогадал. Не спал ночами, строчил, строчил, возрождал газеты. Немцы финансировали эти газеты, они щедро оплачивали большевистских агитаторов, особенно в армии, ведь разложить русскую армию изнутри, была для них первостепенной задачей.

Ленин был на гране срыва, иногда рвал на себе волосы, но повисеть на крюке хотя бы какое˗то время, ни разу не подумал. Чувство, что он нужен, что без него никак все время выручало его.

Выборы в Городскую думу приободрили его, это была первая ласточка, пролетевшая над его лысиной без взмаха крыльев; выборы показали, что большевики укрепили свои позиции, хоть и значительно пока что уступили эсерам.

˗ Вперед! ˗произнес Ленин и стал напирать; агитационная работа удвоилась, утроилась. К концу августа 17 года все большевистское руководство было освобождено из тюрем. Это была вторая победа. Партия Ленина получила карт-бланш на завоевание власти. Теперь Ленин не торопился, надо было выждать момент и этот момент медленно, но уверенно двигался навстречу узурпаторам власти. И немцы почти еженедельно посылали огромные суммы на подкуп, на приобретение оружия и другие цели.

Выпустив 140 тысяч политзаключенных из тюрем, Керенский подписал себе политический смертный приговор.

Теперь и Ленин смог вернулся в Петроград и свободно проживал на Сердобольской улице. И его никто не трогал. Конечно, это было распоряжение Керенского.

Должно быть, Керенский осознал свою ошибку, но уже было поздно. Он принял змею за ягненка.

Корнилов был отстранен от должности Главкома, и теперь путь к захвату власти большевикам был открыт. Ленин помнил, что 3−4 июля, провоцируя мятеж, слишком поторопился и позорно проиграл. Теперь он выжидал, присматривался, понимая, что время работает на него и на его партию. Его собственные фальшивые лозунги и те, которые он украл у эсеров (мир — народам, фабрики и заводы — рабочим, земля — крестьянам), работали на малограмотных пролетариев как нельзя лучше. А немцы и пролетарии из других стран только подливали масла в огонь. Ленин ждал последнего аргумента ˗ приезда евреев со всей Европы, которые станут во главе восставших масс. Известно, что евреи стреляют из˗за угла, Ленин знал об этом и это не смутило его, ему нужны были верные люди в качестве командующих, начальников штабов, будущего ВЧК не только в Петрограде, но и по всей стране. И как только эта команда прибыла в Петроград, можно было приступить к захвату власти.

Ленин не был бы Лениным, если бы маниакальное стремление стать во главе государства, не делало его столь мобильным, уверенным в своей правоте и эта уверенность позволяла использовать все средства для достижения цели.

Прошло несколько дней с того момента, когда он решил не торопиться с захватом власти, присмотреться, ожидая подходящего момента, и вот уже на четвертую ночь, задремав в кресле, он вдруг вскакивает и кричит: да здгаствует ми…овая…еволюция! Ему снова приснились штыки, массы людей с той и с другой стороны. Штыки входят в животы, люди падают, как снопы, а воины в кожаных тужурках шагают по трупам, под трупами реки крови и его, вождя мирового пролетариата, несут привязанного к высокому шесту, и он произносит этот коммунистический лозунг о революции.

«Гм, тут что-то есть, − стал размышлять он, − так просто ничего не бывает. Это мог бы подтвердить и Мордыхай-Маркс, если был бы жив. Это диалектика, это марксизм. Власть это такая штука, такая золотая рыбка: ускользнет в любое время. Она, эта власть, все время ждет, кто ее завоюет и когда ее завоюет, а почему бы мне, гению всех народов, не попытаться поймать эту рыбку. Тем более что это архи важно, Временное правительство может заключить мир с Германией и тогда нам конец, мне конец, гению конец. Вот что. Мы, правда, считаемся союзниками временного правительства, поскольку мы вместе выступили против Корнилова и добились его отставки, но наплевать: сегодня мы − союзники, а завтра − враги».

Надо написать письмо в ЦК, оно будет называться «Большевики должны взять власть!»

Он тут же бросился к столу, но перо подсохло, и оно только царапало бумагу. Да что за черт, дьявол, где ты? помоги, брат! Тут же прибежала Надя в ночной сорочке с чернильным пузырьком, заранее открыв пробку, как этого требовал муж. Но бедная подслеповатая Надя споткнулась о табуретку, выронила пузырек, окрасив чернилами небольшую часть ковра на полу.

− Ничего, Надя, возьмем власть в свои руки, купим новый ковер. А чернила остались хоть немного? нет? Да ты что? ты − контрреволюционерка, ты специально подстроила эту кумедь. Марш к соседям! Если чернил не будет, будешь судима революционным судом.

Он корпел над статьей «Большевики должны взять власть» сорок минут. Как всегда, она казалась сумбурной, неожиданной, как гром среди ясного неба, ознакомившись с ней, члены ЦК переполошились. С какой это стати надо брать оружие в руки и проливать кровь? Все взбунтовались. Никто не хотел умирать. Жить и так хорошо. Немцы щедро платят и платят исправно. Можно бордель посетить, можно в ресторане икорки отведать и поболтать с каким-нибудь пролетарием о революции. А тут надо идти в бой. Кому это нужно? Статья «Большевики должны взять власть» была прочитана и отвергнута. Всеми соратниками.

Ленин возмутился и накарябал еще один опус «Марксизм и восстание».

Он пытался подвести научную базу. У людей с ученым именем эта статья вызывала только смех, поскольку Ленин был таким же ученым, как и скрипачом. Не стоит приводить текст этого научного опуса, поскольку, читая его, можно заснуть уже на первой странице. Члены ЦК ее тоже отвергли: они хорошо прижились у Временного правительства и, возможно, поняли: Ленин рвется к власти не зря. Он хочет сесть в царское кресло и руководить Россией единолично, но занять это кресло он намеревается ценой их жизни, пойти в бой на их спинах, а сам, как любой еврей, будет прятаться за углом и руководить оттуда. Все знали его невыносимый характер.

Но Ленин не сдавался. Он вызвал Кацнельсона члена ЦК партии и, не подав ему руки, усадил в кресло и сказал:

− Вот тебе обе мои статьи, учи наизусть. Не выпущу, пока не сдашь экзамен.

− Да я, да они, да мы… ничего такого. В общем, давай попробую.

− Вы все отступники, меньшевики, эсеры и прочая еврейская шваль. Зря я на вас делал ставку.

− Но ты же, Володя − наш, куда тебе деваться. Ты ненавидишь русских, как и мы все.

− Тогда учи только одну статью «Марксизм и восстание».

− Да я в этой статье ничего не понимаю. Ты, либо наглотался чаю, либо накурился, либо Инесса тебя не пустила под одеяло. Что ты там набаламутил, ты хоть сам понимаешь смысл этой белиберды, − все более наглел Кацнельсон, будущий Свердлов, чьим именем будет назван Екатеринбург.

− Видишь ли, Янкель, я по природе философ. И политик, и философ, и предсказатель, а вы, мои котята, этого не понимаете и позволяете себе, черт знает что. Как только я стану верховным правителем России, я вас зажму, да так, что вы начнете прикусывать языки. Вот ты, к примеру. Чего ты упираешься, почему ты не говоришь «б», после того как я произношу «а»? Чего тебе не хватает, а?

− Б…б…б…б…б! сдаюсь, сдаюсь, − произнес Кацнельсон, поднимая обе руки вверх.

− Хорошо, Янкель, зачет ты сдал. Пойди, расскажи всем членам ЦК, ленинского ЦК, что каждый член будет учить мои статьи наизусть и сдавать экзамен. Внуши им: Керенский слабый премьер и разобраться в такой сложной обстановке ему не под силу. Февральская революция, отречение царя, война с Германией и многочисленные внутренние черви, подтачивающие организм страны изнутри, требуют решительных мер не только для успокоения общества, но и для обеспечения народа всем необходимым.

— Вы так много наговорили, я все запомнить не могу, — сказал Янкель и едва не расплакался.

— Дорогой вспомнишь, иди, иди, иди, Янкель, время дорого.

В столице России Петрограде не прекращались собрания, заседания, форумы, съезды, шествия с флагами, с лозунгами «долой». Общество как бы погрузилось в сплошную говорильню, потеряв интерес к ежегодным закромам, сбору урожая, выпуска продукции. Все хотели свободы, еще не зная, что такое свобода, что делать с этой свободой, как ею распорядиться и к чему она приведет.

В этом прекрасно разбирался Ленин. Ему важно было, чтобы этот хаос продолжался как можно дольше, чтобы он густел, становился неуправляемым, тогда он со своими боевиками, евреями всей Европы, поднимет красные знамена и пустит русскому мужику-буяну кровь, и сделает его рабом.

− Что мы делаем? − кричал он со страниц большевистских газет. − Только резолюции принимаем. Систематической работы большевики не ведут, чтобы подготовить свои военные силы для захвата власти. Сама обстановка делает политический вопрос вопросом военным. Со стороны пролетариата это преступление. По-моему, надо агитировать среди партии за серьезное отношение к вооруженному восстанию — для этого переписать на машинке сие письмо и доставить его питерцам и москвичам…. Кажется единственное, что мы можем вполне иметь в своих руках, и что играет серьезную военную роль, это финские войска и Балтийский флот. Я думаю, Вам надо воспользоваться своим высоким положением, свалить с себя на помощников и секретарей всю мелкую, рутинную работу, не терять времени на «резолюции», а все внимание отдать военной подготовке финских войск и флота для предстоящего свержения Керенского. Создать тайный комитет из надежнейших военных, обсудить с ними всесторонне, собрать (и проверить самому) точнейшие сведения о составе и расположении войск под Питером и в Питере, о перевозе финских войск в Питер, о движении флота и т. д….. Мы ни в коем случае не можем позволить увода войск из Финляндии. Лучше идти на все, на восстание, на взятие власти, — для передачи ее Съезду Советов… надо сейчас же пустить в обращение такой лозунг: Власть должна немедленно перейти в руки Петроградского Совета, который передаст ее Съезду Советов…. Зачем терпеть еще три недели войны и «корниловских подготовлений» Керенского?

Сумбурно, скучно и страшно.

Разгром большевистской авантюры 3–4 июля явился неоспоримым поражением для ленинских соратников, но не для Ленина. Если его соратники из ближайшего окружения, входившие в состав членов Политбюро, желали передышки, то Ильич работал, не покладая рук, днями и ночами. Его мозг работал как часы и довольствовался лишь короткими передышками, когда в его руках была кошка Надя, которую он пощипывал за соски, и она верещала от боли.

Получив определенный опыт шпионской деятельности против России в пользу Германии, он и сейчас, после поражения большевиков в июльской авантюре, не терял духа, был терпелив, стал присматриваться ко всему, что происходило в стране, делал выводы, но ни с кем ими не делился. Он практически стал закрытым человеком даже для членов Политбюро. Если кому-то, что-то доверял, то это были всего три человека — Дзержинский, Бронштейн и Кацнельсон.

— Надо немедленно связаться с русской разведкой, перетянуть ее на нашу сторону…

— Как же? Это не наши люди, — возражал Кацнельсон-Свердлов. — Как мы можем это сделать?

— А деньги для чего? Кто откажется от немецких марок, скажи мне Янкель. Далее. Запустить коммунистов-агитаторов во все части русской армии, находящиеся в Петрограде и в те, кто будет пытаться войти в город для наведения порядка. Надо использовать все- собрания, совещания, подкуп и даже провокации. Остальные вопросы я беру на себя. Похоже, что главком Корнилов не по душе Керенскому, моему земляку. Я должен их перессорить. Это архи важно. От этого зависит наша судьба. Я должен убедить земляка в том, что Корнилов враг русского народа и должен быть снят с поста Главнокомандующего. За эту услугу я и моя партия обеспечит Керенскому спокойную старость в одной из богатейших стран, скажем в США.

— Каким образом? — удивился Кацнельсон.

— Янкель, ты разве не знаешь, что в Америке есть мощное еврейское лобби, а это наши люди. Мы одной крови с ними. К нам постоянно прибывают американские евреи, чтоб помочь осуществиться революции. Наш Лейба Бронштейн ˗ гражданин Америки, у него американский паспорт и 20 миллионов долларов в кармане. На революцию. Они уже в партийной кассе, Янкель. Это…это и есть замысел американского лобби, они помогают нам, людям избранным богом, скрутить этих бесхвостых обезьян в бараний рог.

— О великий, о мудрый! — воскликнул Янкель и поцеловал Ильича в колено.

— Все, на этом кончим, а то я и так наговорил много лишнего, — стал сокрушаться Ленин.

В приемной Ленина сидели три бородатых толстопузых еврея. Два из них все время вытирали белоснежным платком слюну, что текла из нижний отвисший губы. Когда платок становился полностью мокрый, они выбрасывали в урну и доставали новый из специальной сумки, похожий на кисет.

Как только будущие великие сыны русского народа вышли от Ленина, американские гости, надвинув кипы на лоб, ввалились в кабинет.

— Шалом, дорогие гости, — произнес Ленин, приподнимаясь и протягивая короткую сухую руку.

— Какой ты маленький, — произнес Брондомендобрундис Хаим, самый толстый еврей, садясь на табуретку по причине невозможности плюхнуться в кресло. — И ты руководитель этой дикой страны. Вырес всех на чертова мать и приеззай в Америка, мы тебя назнацим управляюсцим банка.

— Хелоу, мелоу, Хаим, — сказал второй гость по имени Дыркос Клитор. — Мы присли по делу, а ты, мудило, несес цус.

— Да, да, правильно. Давайте назовем это совещание заседанием Политбюро, а я приступлю к инструкции. Вам позволено кивать головами в знак согласия, все запоминать и ничего не записывать. Итак, первое. Вы должны, вы обязаны, убедить американское руководство выслать тайную гарантию Керенскому такого содержания: в случае прихода к власти большевиков, вам господин Керенский, будет предоставлено политическое убежище сроком на сто тридцать лет с полным содержанием за государственный счет. Получите три автомобиля Форд, трехэтажный особняк, прислугу и сто миллионов долларов в государственном банке.

— Это цересцур зырно, — возмутился Хаим, приподнимая кепку, чтобы убрать зуд на макушке, начинающий лысеть и блестеть на солнце.

— Не переживайте. Россия богатая страна. Как только мы придем к власти, я вышлю вам сто пудов золота и еще многое другое…на содержание американского пролетариата.

— Мы не нуздаемся, просцай, карлик.

Каких-то семь дней спустя Керенский получил депешу, тут же ее распечатал и пришел в неописуемый восторг от содержания: ему гарантировалась райская жизнь за океаном. Никаких тебе политических дрязг, никакого риска остаться политическим трупом, а то узником на всю оставшуюся жизнь. Вот только когда это должно произойти? В депеше ничего об этом не сказано. Как же? пришлют четверку лошадей, автомобиль Форд или аэроплан, сколько человек можно с собой взять, во что одеться. А, Ленин всегда одевал в таком случае женскую одежду, можно и самому это сделать.

В это время вошел генерал Инкогнито и доложил:

— Корнилов стягивает войска к столице. Это переворот. Ваши действия, товарищ Ульянов, простите, товарищ Керенский.

— Указ, приказ, распоряжение — немедленно!

— О чем?

— Снять, освободить от руководства вооруженными силами России, объявить предателем и…и посадить в тюрягу, как сказал бы Владимир Ильич, мой земляк.

Такой Указ председателя временного правительства был опубликован во всех газетах, разослан во все воинские части.

Началась неразбериха, даже паника. Командиры дивизий, полков растерялись. Кто-то увидел в этом для себя выгоду, кто-то счел это предательством и только Корнилов, пока сохранял спокойствие и везде объявлял, что он не подчиняется этому Указу.

Великий русский полководец, гордость России из всяких затруднений всегда выходил победителем. И в этот раз он надеялся на судьбу-невезуху, ведь казачьи дивизии по его распоряжению, двигались к Петрограду со всех сторон. Еще две-три сутки, и они уже на месте, будут ждать его приказа защищать город.

Он еще не знал, что в столице находится маленький лысый человечек, который не спит ночами и думает, как бы одурманить казачьи дивизии, заставить их отказаться от наступления на Петроград. Коммунисты-агитаторы не только работали с казаками в вагонах, но и устраивали хаос на станциях и вокзалах: пути оказывались заняты, поезда с солдатами загонялись в тупики и там стояли сутками, казаки в вагонах находились без воды и пищи…пока не начали покидать поезда и отправляться, кто куда мог.

В этом и состояла трагическая ошибка не только Корнилова, но и России. Если бы генерал Корнилов не совершил этой ошибки, вполне вероятно, что Россия не стала бы тем островком, который окружен животными на двух ногах, со всех сторон и которые не перестают гавкать по поводу и без повода. Любой здравомыслящий человек согласится с тем, что Ленин отбросил Россию в царство тьмы на столетия вперед.

Ленин, узнав об этом, пришел в восторг. Теперь он знал, что дорога к золотому креслу очищена и застелена коврами. Теперь можно было намекнуть и самому Керенскому, что благополучный для него, Керенского, конец близок и ему следует сделать последние распоряжения, дабы не лилась лишняя кровь.

И Керенский, предатель Керенский, сделал, исполнил указание вождя большевиков полностью. Он сменил охрану Зимнего дворца, поставив юных девушек охранять покои, сам сменил мужской костюм на женское платье и благополучно отправился в эмиграцию.

Гораздо позже, в начале апреля 1918, уже будучи в московском Кремле, Ленин получил депешу от большевиков, занявших Гначбау, в которой описывалось, как они обошлись с телом убитого ими генерала Корнилова. Ленин прочитывал ее около десяти раз, и каждый раз подпрыгивал от необыкновенной радости.

В документе Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, говорилось:

Во все времена день сменяется ночью, лето осенью, осень зимой, зима весной и только род человеческий не повторяется, а только усовершенствуется, деградирует, морально разлагается, вмешивается в законы природы, не задумываясь, к чему это может привести следующему поколение…второму, третьему, десятому. Человек необыкновенно сложное животное на двух ногах, его аппарат настолько совершенен, что наука не может воспроизвести ничего, чтобы могло заменить его, несмотря на совершенные роботы. Он необыкновенно умен и удивительно глуп, бесконечно добр и невыразимо жесток.

Возможно, это сознавал и вождь мировой революции Ленин, потому что он слишком верил в свое могущество, в свой замысел опрокинуть весь мир вверх дном. А для этого ему ничего не стоило, если бы такая ситуация возникла, пожертвовать Россией, ради достижения замысла совершить революцию в мировом масштабе. Но так как он был человек сварливый, грубый, не терпел других мнений, то у него невольно возникал конфликт со своими единомышленниками. Ленин требовал немедленно захватить власть, а члены большевистского ЦК не соглашались. Обиженный он возвращался с революционных форумов, и едва попив чаю, хватался за перо, просиживал до утра и отсылал свои сумбурные сочинения в редакции теперь уже своих коммунистических газет.

В них он доказывал: если не сейчас, то никогда, промедление преступно, пока власть лежит на улицах ее надо подобрать. Это в интересах рабочих и крестьян, они получат землю, а рабочие − фабрики и заводы в свое полное распоряжение.

В те, не столь далекие времена, основным средством информации и общения были газеты, журналы, книги. Крестьяне и пролетарии книг не читали, а вот газеты, где публиковались даже анекдоты, шли на «ура». Две трети содержания любой ленинской статьи, как правило, никто не понимал, она была сумбурной, непонятной и невероятно скучной, написанной каким-то деревянным языком. А вот слова: земля − крестьянам, фабрики и заводы − рабочим, были понятны каждому, даже ребенку, если он научился читать. Пусть Ленин и украл этот громкий лозунг у эсеров, но он работал лучше ленинского корявого языка. Оказалось, что печатный бред ленинских статей стал приносить пользу, давать урожай: низы стали возвращаться в партию. Партия пополнилась. Это коснулось и военных: в войсках появились военные комиссары, что-то вроде будущих парткомов. Это радовало писателя Ленина и делало его в собственных глазах великаном мысли.

Которую ночь Ленин просиживал за написанием своих статей. Инесса тоже дурно стала засыпать и однажды не выдержала. Она поднялась в ночной рубашке, подкралась со спины своего немного увядшего любовника и погладила по лысине. Ленин узнал ее по запаху французских духов и молча, наклонил голову, зажав ее ладонь наклоном головы к плечу.

− Сколько можно? почему ты себя не бережешь, ведь ты принадлежишь народу, а посему не имеешь права так безалаберно к себе относиться. Идем, я тебя обниму, приголублю, и ты сразу заснешь, как маленький ребенок. Ты же знаешь, что контакт с любимой женщиной приносит пользу, особенно политическому деятелю, он успокаивает нервы, а ты сделался нервным, я даже стала пугаться тебя.

Польщенный таким упреком, Ленин сухо произнес:

− Садись рядом, вон кушетка, садись, садись, не стой, в ногах правды нет. А что касается…погладить, давай отложим… до мировой революции. Как только это свершится, будем баловаться…двое суток.

Инесса открыла все еще привлекательный рот, но Ленин не дал ей произнести, ни одного слова.

− Видишь ли…, только не перебивать: у тебя бытовые темы, а у меня всемирные. Так вот, эти придурки члены ЦК, моего ЦК стали игнорировать мои приказы или указы. Им, видите ли, и без революции, без захвата власти комфортно. Побывали в Крестах, в царских тюрьмах, после событий 3–4 июля и теперь дрожат, как зайцы, когда лиса приближается к клетке. Надо сказать, что после небольшой по времени отсидки, кое у кого животы появились. Нет, в моих тюрьмах, в тюрьмах пролетариата этого не будет. В моих тюрьмах зэки станут трудиться от темна до темна с киркой и лопатой в руках, и питаться раз в сутки баландой из свеклы и мерзлого картофеля. Керенский их слабо кормил. Ну вот, значит, выйдя на свободу, они сели на германский паек и почувствовали себя едва ли не капиталистами. Немцы нас просто забросали деньгами, ну и мне пришлось подпустить их к кормушке, а куда деваться: члены ЦК, моего ЦК. Я их прошу, нет, я им предлагаю, а точнее приказываю голосовать за резолюцию о немедленном восстании и захвате власти, а они кочевряжатся. Коба хитро щурит левый глаз и думает, что мне нужна эта власть. Да не мне она нужна, а пролетариату, крестьянству и рабочему классу. Я их потом приведу в порядок, заставлю постричь бороды, подтянуть ремни, сдать землю в колхозы, а себе оставить в цветочных горшках, а рабочих трудиться, трудиться и еще раз трудиться, поскольку предприятия будут принадлежать всем рабочим, но никому конкретно. Вот что делать с членами ЦК, ленинского ЦК? Может объявить их предателями?

− А с кем же ты останешься, Володя − Вольдемар?

− Вся надежда на тебя и на Надежду. Я еще могу связаться с немецкой разведкой и попросить. Пусть мне вышлют пятьсот тысяч солдат, я их тут переодену в гражданскую форму, выдам им оружие, и начнем, наконец, восстание. Надя будет комиссаром по печати, а ты будешь моим замом.

− Не говори чушь, Вольдемар. Лучше продолжай дискуссии со своими соратниками. У меня такое чувство, что они за тебя боятся, они тебя берегут. Ты − теоретик, ты − оратор, без тебя они никто и ничто.

− Ты так думаешь? это не провокация, а то я проверю, и тогда и тебе достанется. Революционный суд и тебе отрубят голову.

Инесса ласково посмотрела на своего якобинца и рассмеялась. Она привыкла к его чудачествам и даже к угрозам подобного рода и уже не придавала им значения.

− Вот у меня статья, моя статья, знаменитая статья, плод научной мысли, нечета Канту, послушай, я тебе прочитаю. Называется «Марксизм и восстание». Вот, пожалуйста, тут все указано: надо брать власть в свои руки и баста. Приготовилась? вот слушай, только внимательно и мотай на ус.

Прошло десять минут, и Ленин обратил внимание, что его подруга посапывает, и к тому же не свалилась на пол. Почему? она, что и во сне внимательно слушала? Надо прочитать статью до конца.

Мы не будем приводить выдержки из этой статьи, там все бедно, сумбурно, непонятно и все вертится вокруг слова «восстание», надо восстать, брать власть в руки и ему, Ленину, садиться в золотое кресло.

В советский период эта статья трактовалась как образец научной мысли, и люди свято верили в эту невероятную белиберду. Это говорит лишь об одном: человеческий мозг похож на половую тряпку, она мягкая, впитывает всю грязь, потом ее можно отмыть, отжать и снова окунуть в грязь, были бы условия.

Генерал Корнилов был смещен со всех постов, но его последователи, те, кто переживал за судьбу страны, остались и не только остались, но и не давали покоя Керенскому, которого следовало взять за шкирку. Это вождя беспокоило и на фоне этого беспокойства, снова вырастал большевистский ком с ножом за пазухой. Ленин все чаще выступал за свержение Керенского, а он теперь уже, будучи между двух огней, совершенно потерял голову. Народ от него отвернулся, армия обозлилась. Дошло до того, что пришлось образовать женский батальон для охраны Зимнего Дворца. Воистину власть стала выставлять себя никем и ни от кого не защищенной.

Ленин уловил это и нетерпеливо ждал удобного момента. Теперь ему осталось убедить членов ЦК, делегатов съездов, конференций, которые проходили один за другим, становились все агрессивнее и наглее, чему вождь не мог нарадоваться.

Кацнельсон, будущий Свердлов после обещания назвать его именем один из городов на Урале, вяло, но систематически стал уговаривать коллег внять советам Ленина назначить дату восстания и захвата власти как можно быстрее.

− Это клубочек, − сказал себе Ленин, узнав от Кацнельсона, что он стал агитировать. − Стоит один раз потянуть за нитку, и он начнет разматываться.

29 сентября Ленин пишет статью «Кризис назрел»:

Как ни старался Ленин переубедить членов Политбюро в необходимости немедленного захвата власти, ничего не получалось. В то время еще не было коммунистической диктатуры, Ленин как бы вместе со своими соратниками подбирался к царскому креслу, и у него не было и не могло быть рычагов насилия как средства воздействия на своих соратников.

Он стал подумывать о том, что его статьи не приносят ожидаемых результатов, и заволновался.

В субботу 14 октября, поздно вечером, когда Ленин рвал и метал и не пустил к себе Инессу, в окошко постучали трижды, как было условлено. Ленин тут же бросился открывать и даже стукнул лбом о верхний косяк двери: Фюрстенберг!

− Пришел все-таки. Согнулся весь, что, чемодан такой тяжелый? много там? Это солдатский сундук, я вижу для конспирации, так сказать. Молодцы немцы не подводят. Это нам на революцию. Но я намерен не кормить своих бездельников. Эти деньги пойдут на закупку оружия и на подкуп колеблющихся середняков.

Дорожный солдатский сундук, был набит новенькими десятирублевыми купюрами до самого верха. На дне лежали шведские кроны.

− Ну, все Ганецкий, можешь идти. Чаем угостить не могу, чай только что кончился, Инесса ушла ночевать к подруге. Извини уж. У тебя очень усталый вид. Возьми десятку из пачки, только не больше: пролетариат пострадает.

Ганецкий вытащил еще пять пачек, покрутил у носа вождя, расхохотался, повернулся к двери.

− Ну и жадина же ты, Вольдемар. Бывай.

Володя волочил сундук по полу, старался его поднять и унести в потайную комнату Феофановой, но не мог поднять.

− Ты что так пыхтишь? − спросила Инесса, выходя из своей комнаты. − Давай подсоблю.

− Не надо, здесь пули для мировой революции. Они… секретные и…и…и могут взорваться. Нам придется хозяйке дом заново строить. Ты иди, иди, ложись, я как-нибудь сам справлюсь.

Поняв, что одному не справиться, он нашел правильное революционное решение: открыл крышку ящика.

− До 12 ночи пересчитаю, − сказал он себе и стал вытаскивать пачки, складывая вокруг себя на полу. Пересчитав, он склонил лысину на банкноты, радостно вздохнул, но тут же вскочил и громко произнес:

− Психология капиталиста стукнула мне в голову, пора с этим кончать. И отец мой был не то капиталист, не то кулак и сам не знаю, кем он был. Где Мордыхая-Маркс? Положу его под подушку, крепко засну, а уже завтра в моей умной голове будет полный марксистский порядок.

Том Маркса-Мордыхая был тут же найден, Ленин трижды стукнул им себя по лысине и подпрыгнул на радостях: капитализм выпрыгнул из башки, как птичка из клетки.

− Эй, Надюха! срочно одевайся! сбегай к соседу Эйно Яхья, этому финскому еврею и тащи его сюда. Это архи важно: одна нога здесь, другая − там! Живо! кому сказано?

− Так уже половина ночи, все евреи почивают в это время.

− Стучи кулаком в дверь, Скажи: вождь мировой революции требует. Дело архи важное.

Надя замотала голову в большой шерстяной платок, надела ботфорты мужа, а юбку забыла. Пройдя квартал, у самого перекрестка стояли два мужика сомнительной наружности, всматриваясь в движущееся чучело.

− Бежим, Сеня! Это ведьма. Вон у нее коса за плечами, срубит нас, аки траву.

Надя улыбнулась, осмелела, прибавила шагу, стала вспоминать первый куплет партийного гимна «Вставай проклятьем заклейменный», уже открыла рот, как тут высветился номер дома, в котором жил великий Яхья.

Он вышел на площадку дома, широко раскрыл руки, не успев застегнуть халат. Надя заметила болтающийся отросток и сплюнула.

− Что так поздно, Надежда Константиновна, ну заходите, гостьей будете, самовар еще кипит. Я не сплю, как видите. У нас была договоренность с Ильичом, не стопроцентная, правда. Он должен получить посылку, а эту посылку мне надо забрать. Раздать завтра же нашим солдатам, нашим революционным полкам.

− Я…я по этому самому поводу, у него дома сундук, огромный такой и тяжелый, он пытается таскать его туда-сюда, пыхтит, пот с него текет, рубашка вся мокрая, не отстирать. Я увидела, ахнула и побежала. Срочно одевайтесь. Если не утащите, я помогу.

−Да я, практически готов, мне только тапки надо сменить.

− Не надо, какие там тапки, − сказала Надя в ужасе, − революция ждать не может, идем!

Они тут же покинули Певческий переулок, где жил Эйно Яхья.

Пять минут спустя они уже были на квартире Ленина. − Архи возмутительно! Архи возмутительно, − повторял Ильич одну и ту же фразу.

− Что случилось, Эйхуя, Эйхуя? − спросил Эйно, назвав самую секретную кличку Ленина.

− Да вот только что с заседания Центрального комитета, сегодня 10 октября, а переворот должен был состояться уже 7−го. Они просто ослы. Проморгать власть! Да ее возьмут другие, корниловцы, например. И вот, Эйно, тут сундук с деньгами. Рабочие Москвы собрали по рублику, по два, обменяли в банке на упакованные десятки и прислали…поездом на содержание пролетарской армии. Забери этот сундук и как только рассветет, раздай пролетариату в погонах. А мне еще принесут.

− Но Эйхуя, дорогой, время такое, сам знаешь: я чичас выйду с этим сундуком, а меня в переулке поймают наши пролетарии и захотят посмотреть, что я несу в три погибели. Я…я не могу так. Давай подежурим оба, а как только рассветет, вдвоем и потащим этот дорогой сундук.

− Нет и еще раз нет. Я подниму Инессу, с нами пойдет и Надя, возьмем тележку, сделаем муляж больного ребенка и вчетвером потащим к тебе на квартиру, − сказал Ленин и захлопал в ладоши.

Тут же выскочили обе женщины, встали каждая у своего порога, выкатив глаза, и ждали команды.

− Срочно и это архи важно найти куклу, обмотать ее трижды — четырежды, так чтоб получился вид ребенка. Мы его погрузим на тележку и увезем к Эйно на квартиру. В этом ящике находятся ценные документы будущего переворота, согласованного с членами ЦК.

Обе дамы знали, что Ленин лукавит, а точнее врет, но на этот раз вранье было принято всерьез. Ведь такого еще не было. Среди ночи, когда все спят, тащить какой-то сундук в другой переулок, да еще вчетвером, такого просто не было раньше.

Пока женщины мастерили бутафорию, два еврея пытались поднять сундук с деньгами, и никак у них не получалось.

− Эйхуя, ты сачкуешь, подходи ближе и держись за угол, − укорял Эйно Ленина.

− В моей башке мировая революция бурлит и этого достаточно. Ты хватай за три угла, а я только за один, Это архи важно, − огрызался Ленин.

− Ты представь, что ты мужик, сибирский крестьянин, и у тебя сундук полный золота.

− Гы, да точно, что ты раньше не сказал, − произнес Ленин, схватив сундук, и без труда взвалил его на плечи, сделав при этом два выстрела из заднего отверстия. − Именем мировой революции, идем! Бабы, следуйте за нами. Никакой тележки не нужно. Ваша задача − наблюдать. Если капиталисты-империалисты попадутся, подавайте сигнал. Можно чихнуть, кашлянуть и сделать негромкий выстрел из задницы. Эйно, идем! Мы смело в бой пойдем в борьбе за это…, − пытался запеть Ленин, но как только очутился на улице, тут же замолчал и стал прислушиваться. Инесса в ночной рубашке чихнула, Ленин немедленно отреагировал: он тут же сбросил сундук, снял пиджак и накрыл его.

− Это я от прохлады, что так испугался. Взваливай на плечи и тащи. Тоже мне вождь.

− Эйно, возьми ты, а я буду держаться за ремень, чтоб не сбежал.

− Не волнуйся, Ильич! только вчера получил получку в партийной кассе…90 тысяч золотых рублей. Члены нашей партии пока живут не бедно…на немецкие деньги. Они просто молодцы, исправно платят.

Какая-то ночная птица пролетела да прямо над лысиной Ильича.

− Это генерал Корнилов, − заревел вождь и тут же содрал кофту с Нади, чтоб замотать голову.

− Янкель, дорогой! как я рад! И мировая революция тебе рада. Ты разработал уникальные методы конспирации на Урале. Все работают в одном направлении, преследуют одну и ту же цель и никто не знает, кто чем занимается. Это архи секретно, архи важно. Эти методы и останутся политике нашей партии до конца света. Мы постареем, мы уйдем, а методы останутся. Ты выдающийся марксист-ленинец, Янкель! — Ленин растопырил руки и заключил Кацнельсона, будущего Свердлова, в объятия, трижды чмокнул его в бородку и прижал к груди. Два еврея были приблизительно одного роста, одного нрава, но разных возможностей: Ленин был рожден командовать, а Кацнельсон б˗ исполнять волю старшего, правда одного˗единственного. И этим единственным был его друг Ленин. − Ты − настоящий друг. И не только друг, но и выдающийся марксист. После изучения моей статьи «Марксизм и восстание», ты блестяще сдал экзамен, а после сдачи экзамена, дело сдвинулось с места. Ты стал меня поддерживать, а меня поддерживать, это все равно, что себя поддерживать, Янкель, мой дорогой еврей, памятник тебе будет в Свердловске и город будет носить твое новое имя ˗ Свердловск все пять тысяч лет, Янкель. Вождь мировой революции, то бишь я, собирается дать еще одно поручение, оно более важное, более своевременное, чем то, которое я давал тебе месяц тому назад. Это архи важное поручение, сука буду, он всех ублюдков схватит за шиворот и на сковородку…поджарить жирные зады и отдать пролетарским псам.

− Великий и мудрый Бланк! два еврея − это сила, неодолимая сила, а нас, кажется 25 особей, назначенных самим богом.

− 25? обижаешь, Янкель. В Петрограде 250 тысяч евреев, и я. А я ˗ это сто миллионов евреев и все мы готовы сражаться за дело мировой революции, отдать свои жизни, если партия потребует и лично я, поскольку я и партия ˗ это одно и то же. Конечно, есть среди них и такие, кто просто зарабатывает деньги, а так как у нас денег куры не клюют, то нам это позволяет содержать их всех довольно прилично. Но…Янкель, учитывая твои дипломатические способности, а ты очень, очень хороший дипломат, твое умение приспосабливаться, разоблачать, выстраивать нужную тебе линию, делать из врага друга на определенный период, то партия тебе поручает очень деликатное дело. Никто не справится с таким поручением, а ты справишься, ты дипломат новой ленинской эпохи.

− Не томи душу, Вольдемар, жид, которому нет цены со времен создания Торы. Раскрывай секрет поручения, а то я могу потерять интерес к жизни в коммунистическом раю, то бишь, к твоему поручению.

− Потерять интерес к поручению партии? Янкель, я тебя не узнаю. Повтори еще раз, что ты сказал, и наши дороги разойдутся навсегда, как два мамонта, сука буду. Но прежде скажи, сколько ты получаешь в партийной кассе? вот вчера, сколько ты получил золотых рублей, е….твою мать?

−Триста тысяч, − ответил Кацнельсон. − До апреля получал по 4500, а потом ты, Вольдемар, разрешил, сколько совесть позволит. А так как ты совесть ниспроверг, то…, сам понимаешь…

− А знаешь ли ты, что поручик в царской армии получал всего 55 рублей, а городовой всего 40 в месяц. Откуда у нас такие возможности, ты не задумывался?

− Партийные взносы, всякие мухляжи, типа женитьбы членов нашей партии на богатых невестах, грабежи или экспроприация как ты это называешь, − пробовал отбояриться Кацнельсон, завтрашний Свердлов, замечательный сын русского народа, чьим именем будет назван Екатеринбург.

− Янкель, ты неграмотный. Это все копейки. Нас Германия подпитывает, и… только никому ни слова, американское еврейское лобби, об этом знают только два человека ˗ я и Бронштейн. У нас денег ˗ куры не клюют, мы не знаем, куда их девать. Кстати, вопрос, который мы затронули, имеет отношение к поручению партии, которое я хочу тебе поручить. Члены ЦК зажрались, они не хотят ничем рисковать. А зачем? да на одну получку в Питере можно особняк купить. Кто обычно берет оружие в руки? беднота, вот кто. Капиталист, ни при каких условиях не возьмет ружье в руки. Наши члены ЦК обуржуазились. Я должен лишить вас всех особых привилегий.

− Володя, ну давай же выкладывай, что ты хочешь, какое задание поручает мне партия, и я сдаюсь. Янкель всегда добросовестно выполнял задания партии и ее вождя, − произнес Кацнельсон и чуть не заплакал, давая понять, что он уже измучен, что Ленин слишком строг к нему и что, в конце концов, еврей с евреем так не поступает.

− Вот это, чего я от тебя ждал, Янкель. Теперь можно простить тебе все грехи против партии. Ты понимаешь, в чем дело? мне как вождю нужна поддержка: мои цыплята зажрались, они не хотят воевать, они отказываются брать власть в свои руки. И мне остается один единственный выход − обмануть их где-то, в чем-то, они потом благодарить меня будут за этот обман. И ты будешь свидетелем этого, так называемого, обмана в интересах мировой революции.

Ленин понял, что берет своего собеседника в клещи, и стал расхаживать по комнате, заложив руку за жилетку, изредка посматривая на уже исказившееся лицо Кацнельсона − Свердлова.

− Мировая революция требует жертв, Янкель, я это все время говорю, и меня отказываются понимать мои соратники, те, кого я породил, вскормил, взрастил, вложил в них свою душу, свою идею, свое сердце и направил их мозг в нужное русло. Ты это понимаешь, Янкель, будущий Свердлов?

Ленин приблизился к своей жертве вплотную, наклонился к уху и громко повторил:

− Ты понимаешь это или нет, Янкель?

− П…пп…пониммм…а…ю, отчего же не понять, − произнес Янкель и протянул дрожащие руки, пытаясь обнять своего друга, но друг топнул ногой, да так, что Янкель задрожал еще больше и опустился на одно колено, словжив руки у подбородка и болтаясь, как любой еврей во время чтения молитвы. − Н…н…не мучай меня, говори, что надо и я готов…хоть на смерть. Мы смело в бой пойдем…

Теперь Ленин понял, что Янкель готов.

Он вытащил сундучок с деньгами, золотыми рублями, высыпал на крышку стола.

− Бери, все бери и тащи, как хочешь и куда хочешь, но за любую мою резолюция в ЦК должно быть большинство.

− А как я это сделаю, научи, вождь народов? — задал естественный вопрос Янкель.

− Подкуп, подлог, фальсификация, подделка документов, − все пригодится. Бронштейна отсылай куда-нибудь перед заседанием пленума, Сталину подсунь тысяч сто, он за сто тысяч родину продаст, Фюстенберг тоже всех продаст. И, вообще, занимайся подкупом, организуй у себя бригаду. Придется подкупать и военных, надо будет закупать тысячи литров водки, не будем брезговать и наркотиками ради достижения благородной цели.

− Согласен. Я только боюсь, и мои коллеги боятся, что Керенский может вызвать войска с фронта и раздавить нас как 4 июля.

− Не беспокойся и другим передай: у меня договоренности с германским штабом, с разведкой. Только вчера у меня были представители германской разведки. Мы получим дополнительно десять тысяч штыков из Германии, пять тысяч человек выпустят из тюрем и три тысячи евреев для помощи в руководстве восстанием. И еще деньги подбросят. Пролетариат всего мира нам будет помогать, Янкель. На этот раз мы подготовились, как следует. Ты не думай. Перед тобой стратег мирового класса и… миллион золотых рублей. Денег не жалеть. С немцами мы потом рассчитаемся. Территорией. Россия большая страна, зачем нам столько земли. Зачем нам эти белые обезьяны, разбросанные на огромной территории? Они будут просто не управляемые. Впрочем, об этом потом. Вчерашние посланцы намекали на подарок. Пол России хотят за услугу. Отдам я им. Даже больше. Россия большая, дикая страна, пусть приобщается к культуре.

Нагрузив две хозяйственные сумки банкнотами, Янкель собрался в путь.

− Подожди, Янкель. Надо тебе приклеить более длинные усы, бородку, накинуть на плечи крестьянский доломан. Надо сделать так, чтоб ты походил невесть на кого, на бабу или на старого алкаша с авоськами, набитыми гнилой картошкой.

− О, забыл, − сказал Янкель. − Члены ЦК настаивают, чтоб ты окончательно перебрался в Питер. Опасности больше никакой нет. У Керенского так много теперь врагов, что он не знает, кто у него главный враг.

− Надо снять квартиру, пролетарскую, какой-нибудь особняк, чтоб было не меньше 12 комнат…для конспирации. Ты понял Янкель. Сделай это в первую очередь. Уже через два дня Пленум. Я должен победить, помни, Янкель.

Янкель блестяще справился со своими обязанностями. На первом же пленуме результаты голосования были подтасованы с небольшим перевесом, чтоб не вызвать подозрения членов ЦК, идея Ленина о том, что надо формировать свои войска и готовиться к штурму прошла успешно.

Ленин пока не указывал дату этого штурма, но ясно было, что брать оружие в руки и рисковать всем, в том числе и собственной жизнью придется. А в мягких постелях томились молоденькие жены будущих гениев русского народа, − как тут идти на смертный бой? Сталин баловался молоденькой супругой, в два раза моложе его: зачэм воеват, сначала баловатса, а потом воеват, − твердил он своим коллегам.

Члены ЦК не очень радовались, что Ленин окончательно поселился в Пере и теперь все они у него под бдительным оком, а это око и смотрит далеко и видит все. Он теперь не давал им покоя, дезорганизовывал их работу, кричал на них матом и постепенно…склонял на свою сторону.

Он потащил всех в Мариинский дворец, где незаурядный оратор Керенский произносил свою последнюю речь в качестве премьера на русской земле. Керенский говорил долго и бестолково. Он даже не знал, что сто лет спустя его духовный внук, президент Украины Янукович, такой же пустой и слабый духом, повторит его судьбу, столкнувшись с хитрыми, коварными евреями, которых поддержало то же американское еврейское лобби, что и еврея Ленина.

Ленин сидел в кепке задом наперед, поднимал левую ногу, постреливал, и поглаживал длинные приклеенные усы рыжего цвета притом все время горбился. И Ленин, и его соратники за немецкие марки достали мандаты и свободно прошли в зал послушать выступление Керенского.

− Я пришел, − сказал Керенский, − чтобы призвать вас к бдительности для охраны завоеваний свободы многих поколений, многими жертвами, кровью и жизнью завоеванных свободным русским народом…. В настоящее время элементы русского общества, те группы и партии, которые осмелились поднять руку на свободную волю русского народа, угрожая одновременно с этим раскрыть фронт Германии, подлежат немедленно решительной и окончательной ликвидации… Я требую, чтобы сегодня же Временное правительство получило от вас ответ, может ли оно исполнить свой долг с уверенностью в поддержке этого высокого собрания.

Окончив свою сумбурную речь, Керенский ждал аплодисментов, но их не было: каждый министр смотрел на него и про себя думал: а я лучше тебя…

˗ Именем мировой революции, пошли отселева, ˗ призвал Ленин, плотнее нахлобучив кепку на лысину.

Вечером 25 октября в Смольном собрался съезд Советов. Большевиков было так много, все кресла ими заняты, а некоторые делегаты сидели, где попало, кто на ступеньках, кто на полу, а кто и под столом президиума. Все прибыли вовремя, за исключением Ленина: он опаздывал, задерживался, он вот-вот подойдет. Не могет такого быть, чтобы он не явился на такой ответственный форум. Кроме того, он должен назвать дату захвата власти, он должен был определить дату захвата власти, распределить обязанности, ˗ думал каждый гопник с партийным билетом в кармане, маузером на боку и пулеметом в башке.

Были еще и такие делегаты, кто собирался поспорить, выставить свои аргументы. Никто, конечно, не собирался отрицать восстание, захват власти, дураков на этом форуме не было и не могло быть, а вот дату, когда начать выступление, учитывая разгром 4 июля, собирались многие оспаривать, назначать другие даты на ноябрь, декабрь, но ни в коем случае не раньше. По крайней мере, трибуну можно атаковать, она придет в негодное состояние и Ленин дрогнет. Он упрямый как козел, никогда никого не слушает, с чужим мнением не считается. Прямо капиталист какой-то.

Но Ленин опаздывал нарочно, а потом и вовсе раздумал являться.

˗Наплевать на этих дураков, ˗ сказал он Бронштейну. ˗ Как только прогремят выстрелы Авроры, ты меня накрой своим телом, мало ли что.

˗ Да я на тебя сяду, а то и насиловать начну, коль ты в женской одежде. Ты мне уже надоел, если честно. Не то баба, не то мужик. Я бы трахнул тебя в задницу, но ты обосранный, вождь народный.

˗ Мы в подвале, да? А подвал надежный, запасных входов и выходов нет, никто сюда не может ворваться? ˗ не унимался Ленин, дрожа, как осиновый лист.

Делегаты ждали его шесть и более часов. Все были злы, ситуация могла выйти из-под контроля, но ее разрядил депутат Дан. Около 12 ночи он объявил съезд открытым, путано объясняя, почему, по какой причине нет вождя мировой революции и сам не зная того, что этот съезд Ленина больше не интересовал. Он был поглощен предстоящим в эту ночь захватом Зимнего дворца, банков, телеграфа, почт и тех тюрем, которых не удалось освободить во второй половине октября.

Ленин, в это время, когда Дан произносил эти слова и разводил руками, ублажая делегатов съезда Советов, метался в маленькой комнате в подвале Смольного, как лев, запертый в клетку. Ему нужна была информация о Зимним дворце. Ее должен был предоставить Троцкий, а Троцкий, вдруг, как в воду канул. Только Троцкий мог сообщить важную новость, только Троцкий знал, что делать дальше. Он ждал условного сигнала. И сигнал поступил от…Троцкого. И Кацнельсон появился, не запылился. Владимир Ильич ругался матом, кричал, он готов был всех расстрелять. Он шлепал себя ладонями, открывал карманы в поисках пистолета, шлепал себя по лысины, лысина отдавала звон и больше ничего.

− Почему до сих пор дворец не взят, почему нет стрельбы?! Матросы перепили, орудия на Авроре не работают, взятие Зимнего срывается. Это предательство. Всем вам придется ответить, Бронштейну в первую очередь и тебе, Янкель, тоже. Предатели! Кобу надо расстрелять, он агент международного империализма.

− Владимир Ильич…

− Что, Владимир Ильич! Ты, Янкель, молчи, я тебе слово не давал. Мне нужен Бронштейн. А вот он, появился, не запылился. Почему Зимний все еще не взят, Лейба?!!!

− Время не подошло, Владимир Ильич, − спокойно ответил Троцкий только что вбежавший в подвал.

− Наплевать на время. Я сам − время, ты понимаешь это, Лейба…а…а?

− Матросы обещали дать залп в два часа ночи. Они сейчас заняты опустошением последней бутыли водки первака, не тревожься, Володя.

− Расстрелять матросов всех до одного,− кричал Ленин и у него впервые пошла пена изо рта.

− Успокойся, брат, − спокойно произнес Бронштейн.

И вдруг раздался, прогремел первый залп крейсера «Аврора». Пьяные моряки, допив последнюю бутылку, пальнули на десять минут позже. Ленин затрясся весь, обнял Лейбу и попытался засунуть лысину под пиджак.

− Я боюсь, Лейба! накрой меня своим телом, Лейба. Во имя мировой революции. Сейчас пальнут по нам.

− Ложись на спину, − приказал Бронштейн.

Ленин тут же прилег.

− Э, штаны мокрые, − произнес Лейба и поморщился. — А, вонь-то какая! Ты, что еще и обгадился, вождь мировой революции? Янкель, ищи ванную. Вождя надо искупать и белье новое, и костюм не мешало бы.

Янкель исчез, как в воду канул. Ленин поджал ноги к подбородку….

− Ложись на меня, Лейба, умоляю. На любые уступки согласен. Москва будет переименована в город Троцкий.

− Да? тогда другое дело. У меня такая просьба. Сейчас выпустят уголовников, разреши мне порезать бесхвостых обезьян, богатых, разумеется. Надо проверить как моя теория насчет русской пустыни, применима ли она на практике? Я разрешу уголовным элементам, их тоже следует отнести к пролетариату, убивать и грабить. Тем более, что нам нужно жилье. Ч то это наши братья из Германии и других стран Европы ночуют где попало, в том числе и на скамейках вокзалов? Нам и квартиры надо освобождать. Даже не все члены Политбюро хорошо устроены с жильем. И пролетариат надо заселять, не сидеть же нам в пустом городе. А буржуазия нам не нужна, сам знаешь.

− Режь всех капиталистов вместе с женами, детьми, стариками, родственниками. Пусть никого не оставляют в живых, зачем нам балласт истории. Кошек, собак, всякую декоративную птицу. Город должен быть чист. Пустующие дома надо заселить пролетариатом и всякими там гопниками. Надо начинать новую жизнь. Ты только не дави так, у меня ребра трещат.

− Спасибо, − сказал Бронштейн. ˗ Устроим Варфоломеевскую ночь в Петрограде

− Спасибо, это буржуазное слово, надо что-то новое, − предложил Ильич и стал тужиться, чтобы еще раз стрельнуть, теперь уже по приговоренным к смерти жителям Петрограда.

Тут явился Янкель, почесывая бородку с мыслью, что должно быть, завелись вши.

− А вот и ванная, − произнес Бронштейн и потащил вождя за руку.

Воды горячей не оказалось, но Бронштейн и Кацнельсон сняли по одной портянке, разодрали пополам каждую и стали натирать сгорбленного вождя до тех пор, пока ему не показалось жарко.

Отмыв чучело, они отнесли его на руках в комнату, уложили на диван и накрыли тоненьким одеяльцем.

Кацнельсон отправился к Феофановой, она все собрала и быстро вернулась. В ее сумке был новый костюм, две рубашки, галстук, солдатские ботфорты и одно женское платье…

− Не обгадьтесь больше, вождь народов, − сказала она и стала выкладывать содержимое из сумки.

Ленин переоделся и для храбрости повторил излюбленный лозунг:

— Да зд…гаствует социалистическая…еволюция!

˗ Янкель, сторожи Ленина, а я пройдусь по улицам Петрограда, уголовники, выпущенные на свободу, меня уже ждут, ˗ сказал Бронштейн, хватаясь за ручку двери.

˗ Что с Зимним, его уже взяли? ˗ не унимался Ильич.

После холостого выстрела в сторону Зимнего, который охранялся девушками (сбежавшими) и юнкерами, Антонов˗Овсеенко с одиннадцатью вооруженными солдатами, проникли во Дворец фактически через черный ход, долго блуждали по не освещенным помещениям и случайно оказались у Гранатовой палаты, где заседали министры Временного правительства. По существу это были старики, у них все время дрожали, тряслись пальцы, и присохли языки к небу; стоило войти в палату вооруженным людям, как они тут же подняли руки кверху. Их выпроводили, и отправили в Петропавловскую крепость к невероятной радости. Все ждали пули в грудь, а тут такая милость от тех, кто еще вчера находился у них в услужении.

˗ Знацца, они, эти старики, от коих уже пахнет мочой, поступают в твое распоряжение, Мозуркинс, гляди˗кось, шоб не разбежались у ризни стороны, ˗ сказал Антонов˗ Овсеенко на русско˗украинском языке. А дальше, будущие слуги народа бросились резать патреты штыками и набивать карманы и даже рюкзаки золотыми украшениями.

Вот собственно и весь штурм Зимнего дворца. Охрана Зимнего не оказала ни малейшего сопротивления.

Лживая коммунистическая пропаганда раздула этот пузырь, который лопнул только после развала и роспуска КПСС. В молодости я привык к тому, что «штурм Зимнего» это величайшее событие в мировой истории. А оказывается, штурма-то никакого не было. Был захват, выживших из ума стариков, министров правительства Керенского. А сам Керенский спокойно покинул утопающую в крови Россию и уехал в США.

Пьяные солдаты и матросы бросились в палаты, где лежали раненые с забинтованными лицами. С них срывали бинты, чтобы удостовериться, что это раненые солдаты русской армии, воевавшие на Германском фронте.

Потом были открыты двери со стороны Невы и тут-то толпы гопников и прочего пролетариата ринулись грабить Дворец. Но грабить-то особенно было нечего.

Так называемая победа Октября состояла в том, что были арестованы несколько министров Временного правительства, а на Втором съезде советов заявлено о низложении Временного правительства.

Совершенно неоправданно Ленин неоднократно обгадился и раз десять омочил штаны со страху.

Автору кажется, что эта версия наиболее правдоподобная, поскольку есть много других, в частности версия о девушках, которых бандиты насиловали и докалывали штыками, а народные массы вытащили все золото из Дворца.

Штыками были исколоты портреты царей, они остались изрезанными, как доказательство.

Правительством Ленина Зимний быстро был взят под охрану и потому не так пострадал, как рисуют некоторые исследователи.

А пока Ленин, лежа на полу под Янкелем Кацнельсоном, произносил одни и те же слова −…эволюция, эволюция, да з…дгаствует социалистическая эволюция. Голова кружится, Янкель.

— От положения жалкого эмигранта до царского трона, — слишком невероятный переход. Голова кружится от успехов, Ильич, — шептал ему на ухо Кацнельсон.

˗ Где Лейба?

˗ Он ушел проводить Варфоломеевскую ночь в Петрограде. Заодно и Зимний проверит. По моим расчетам он уже должен пасть, этот Зимний. Лейба только что приходил, сопел тут, а потом снова убежал, ты разве забыл? Теперь на посту номер 1 нахожусь я, Свердлов.

Янкель стал на колени, помассировал лысину вождя и стал его утешать.

— Успокойся, а то произойдет разрыв сердца. Тогда прощай, прости трон Николая Второго. Вспомни Инессу, она сейчас тоже не спит, хочет, чтоб ты ее обнял и хоть несколько раз…. Сексуальная сука, стольких детей родила, но все равно гуляла со всеми подряд, за что ее муж прогнал. А потом ты, эх Володя, она все соки из тебя вытянет.

−…эволюция…эволюция, − произносил Ленин, − размазывая слезы по калмыцкому лицу.

Бронштейн прислал гонца, который доложил о том, что Зимний взят, Временное правительство арестовано и препровождено в Петропавловскую крепость.

Ленин выслушал, потребовал, чтоб посыльный несколько раз повторил, а потом запел «Вставай проклятьем заклеймённый…»

— Ладно, вождь, давай поднимайся, народные массы уже восстали, и ты должен им показаться. Только не в женской одежде.

− Только в женской, только в женской. Они узнают меня по голосу.

− Эх ты, хорек трусливый, а еще вождь. Будешь прятаться за мою спину. Пора нам в Петроградский совет народных депутатов, Владимир Ильич, — продолжал Янкель. Это было бальзамом на душу Ильича, которого не покидала дрожь. — Я выступлю с докладом и сообщу, что временное правительство низложено, Октябрьская революция победила. А хочешь − сам сделай такой доклад.

— Това…ищ Свердлов, пусть это сделает Бронштей, он все же второй человек в социалистическом государстве. И ты второй тоже. Ты больше, чем второй. А в Петроградском совете я спрячусь где-нибудь в углу, и буду наблюдать, как ведут себя делегаты. Женский платок у меня наготове. Если известие об Октябрьском перевороте будет воспринято массой одобрительно, я выползу из конспиративного места, и вы мне предоставите слово.

— Вам нужен костюм, Владимир Ильич. Нельзя же появиться на трибуне в женском одеянии?

— Этого не будет, товарищ Свердлов. Мировой революции все равно, в каком одеянии предстанет вождь перед пролетарскими массами.

В полдень состоялось экстренное заседание Петроградского совета, на котором выступил Троцкий.

— От имени Военно-революционного комитета объявляю, что Временное правительство низложено. Отдельные министры подвергнуты аресту, женский батальон деморализован, расстрелян и повешен. В нашем зале присутствует вождь мировой революции Ленин, который в силу целого ряда условий не мог до сего времени появиться. В целях конспирации он в женском одеянии.

— Да здравствует возвратившийся к нам Ленин, — заревела толпа. Аплодисментам не было конца. Все, кто еще был никем, ничем, воры, грабители и прочий нищий люд, пролетариат, желали увидеть того, кто сделает их всем, даст возможность грабить и убивать богатых.

Вождь осмелел и вылупился в женском одеянии, замотанный платком, только глаза светились.

— Снимите это дерьмо с себя, мы хотим видеть настоящего вождя! — ревела толпа, то поднимаясь, то садясь на место.

Обнажилась лысая голова, а потом Троцкий подошел, сдернул с вождя дерюгу, оставив его в майке и трусах.

— Станьте на трибуну, толпа не увидит ваше достоинство, а так останьтесь в майке, как матрос, это ведь матросская тельняшка, — шепнул Троцкий вождю на ухо.

Тут подскочила Инесса Арманд с накрашенными губами. Она принесла вождю отглаженный костюм, рубашку и галстук. Вождь тут же преобразился. Он походил на промотавшегося профессора, исполнявшего роль слуги у богатого барина: его выручала бородка. Зал притих и готов был взорваться возгласами неодобрения, но Ленин поднял руку кверху и повторил излюбленный лозунг:

— Да здг…вствует социалистическая…еволюция. У….а, това…ищи!

Несколько матросов поднялись на сцену, схватили вождя и начали подбрасывать до потолка.

— Я уже наверху, я уже наверху…блаженства, да здравствует социалистическая революция, — выкрикивал Ленин, но его никто не слышал.

Эсеры и меньшевики покинули зал. Эта демонстрация означала одно: мы уступаем вам власть добровольно, вешайте, расстреливайте нас, пейте нашу кровь, потомки воздадут вам должное, а мы…мы демократы, интеллигенты, которых ты, Володя, называешь говном, добровольно уходим со сцены.

После захвата Зимнего дворца большевиками, который сопровождался беспорядочной пальбой, экспроприацией ценностей и последующий кровавой резни в центре Петрограда, Ленин выступил с сумбурной речью на втором съезде Советов. И выступление Троцкого и Ленина прерывалось бурными овациями. Гопники рвались к трибуне, чтоб схватить Ленина и подбрасывать как мяч в воздух, но уже была выставлена охрана, и лысина вождя, подобно мячу, не взлетала на воздух.

Несмотря на эйфорию, Ленин выглядел усталым и решил отправиться в свою резиденцию не то на носилках, не то на бронированной машине и попросил свою охрану дать ему отдохнуть, хотя бы несколько дней.

После двух часов отдыха, хотя это был не отдых, а сплошные радостные вопли и даже слезы, что цель достигнута, что империя пала, охрана доложила, что во дворе все члены ЦК стоят в очереди в ожидании приема.

˗ Пусть заходят, куда их денешь, ˗ махнул рукой вождь, доставая уже мокрый платок, чтоб вытереть мокрые глаза еще раз.

Кабинет мгновенно наполнился соратниками. Каждый заходил и тут же становился на колени.

˗ О великий, о мудрый!

˗ Гений всех народов!

˗ Лубимец всего Кавказа, ˗ произнес Джугашвили, отныне Сталин.

Бронштейн стал рядом с Лениным, дабы разделить почести, все старался обнять Ленина, набрасывая ему руку на плечи, но Ленин все отодвигался, давая понять подчиненным, что завоеванная слава принадлежит ему одному, но тут Бронштейн поцеловал его в бородку и произнес какое-то слово на идиш, после которого Ленин успокоился. Остальные соратникиХорошо зная, что Бронштейн, отныне Троцкий второй человек в государстве и охотно аплодировали им обоим.

˗ Слава Троцкому, второму вождю победивший Октябрьской революции, который…, который сегодня, после двух ночи организовал Варфоломеевскую ночь в Петрограде, освободив тысячу пятьсот квартир для пролетариата, ˗ выкрикнул Кацнельсон так громко, сколько было сил.

Он был немного обижен, что не стоял рядом с Лениным, так как Троцкий. А ведь можно было и получилось бы хорошо: Троцкий слева от вождя, а он, отныне Свердлов, справа. Получился бы всемирный триумвират. Но время ушло, сам проморгал, надо было вовремя стать справа.

Но его призыв был поддержан соратниками, следовательно, Ленин и Троцкий ˗ два сапога ˗ пара, был закреплен на вечные коммунистические времена.

И только Коба, отныне уже Сталин дергал усами по очереди, то левым, то правым, и ни разу не улыбнулся. Но бить в ладоши пришлось: идти против всех пока не решался. Что-то ему подсказывало: надо ждать, проявлять терпение. Придет время, и он в единственном числе сосредоточит в себе миллионы. Достаточно будет поднять мизинец, и волна одобрения прокатится по всей огромной стране, как солнечные лучи. Второй человек отправится в иные миры, а следом за ним, вернее, задолго до него, будут оправлены все великие сыны под бурные аплодисменты советского народа.

˗ А теперь, по древней традиции, ˗ сказал Бронштейн, ˗ надо 12 раз подбросить нашего пророка к потолку.

Ленина схватили, как мячик и стали посылать к потолку, да так высоко, что лысина гремела о потолок. На девятом броске Ленин пустил струю на головы своих, теперь уже не соратников, а рабов и каждый раб считал это омовением еврейского древнего бога, сочинившего Тору.

˗ Именем мировой революции приказываю: хватит!

Ленина опустили в мягкое позолоченное кресло. Каждый член Политбюро понимал, что для него начинается новая жизнь.

˗ Товарищи! что нам теперь делать? мы победили! Вы понимаете ˗ мы победили! Э, ни черта вы не понимаете. Буржуазия низложена, теперь ее надо чик˗чик. Дорогу пролетариату, гопникам дорогу. Дзержинский, ты возглавишь ВЧК. Какие будут предложения?

Сталин, что сидел в самом дальнем углу и был незаметным, громко произнес:

˗ Моя думат так: тьепер нычего не надо дэлат, толко праздноват. Три дня. Можно вино, можно дэвочка, патаму шьто в такой состояний можно наломат дров. Пройдет три дня, ми всэ войдет в норма и на трезвый голова можно рэшат государственный дэла.

˗ Варфоломеевская ночь прошла успешно. Это очень важно, ˗ сказал Бронштейн.

˗ Ее надо продолжить, ˗ сказал Ленин и выкатил глаза. А когда он выкатывал глаза, все его соратники немедленно освобождали кабинет. Это был условный знак.

Троцкий брякнул невпопад, это возбудило Ильича и привело в неадекватное состояние.

Он сомневался в своих дальнейших шагах после захвата власти, а теперь эти сомнения подтвердились с новой силой. На Варфоломеевскую ночь всей страны он пока не решался, но теперь, когда Лейба подтвердил его мысль, сомнения улетучились. А новые планы заглядывали в лоно всемирной Варфоломеевской ночи…

После успешной отправки всех буржуев на тот свет… только в этом случае революция возможна во всемирном масштабе, а дальше все дальнейшие шаги высвечивались как его бородка в зеркале. Имущий класс должен быть полностью истреблен. Буржуи не захотят разоружаться, они могут только притаиться и ждать. Ждать удобного момента и, если этот момент наступит, возьмутся за оружие, чтоб нещадно сражаться за свои былые идеалы, привилегии и командные островки, откуда можно командовать неимущими, а точнее угнетать пролетариат.

Эта великая идея перекочевала от Троцкого и внедрилась в ум великого человека, мучила его, не давала покоя, и он впервые набрался мужества и ни с кем ею не делился. Даже с Троцким.

Но бдительное око Бронштейна, его идея уничтожить всех русских и заселить пустыню евреями, сделала его сверх бдительным, чуть ли не магом, способным предсказывать будущее.

˗ Ильич, дорогой, что с тобой происходит? что прячется за твоим самодовольством и прищуром, поделись, будь добрый, ˗ спросил Лейба Володю в следующее воскресение после захвата власти.

Ленин уставился на второго человека в государстве и стал сверлить его взглядом. Но Бронштейн, в ответ на эту загадочную милость тоже стал сверлить друга, не моргая глазами. Так продолжалось минут десять.

˗ Ладно, ˗ сказал Ленин, сдаюсь. ˗ Только учти…

˗ Все понял, никому ни слова, ˗ ответил друг.

˗ Варфоломеевскую ночь, которую ты затеял в Петрограде, надо распространить на всю Россию, на весь мир, иначе революция захлебнется в крови…в нашей крови. Но как это сделать, пока до конца не ясно.

˗ Я тоже об этом думал, Володя…Бланк, дорогой. Оказывается, мы одинаково мыслим. А как это сделать, у меня уже составлен план…После успешного проведения Варфоломеевской ночи в нашем городе, которую мы продолжим, я лишился покоя. Что дальше делать в масштабе страны? Какие первые шаги? Возможно, это продразверстка ˗ раз, ликвидация попов, монастырей, церквей, изъятие ценностей, высылка интеллигенции, привлечении комсостава царской армии, при отказе расстреливать и так без конца. Революция не знает жалости. Когда останется один пролетариат, мы им не оставим ни кусочка земли, но заставим работать на всех и каждого.

˗ Сопротивляющихся надо травить газом и расстреливать из пулеметов и пушек. А пролетариат превратить в рабов. Могущество Римской империи построено на рабском труде. Рабы могут многое, но им нужен вождь. Таким вождем буду я.

˗ Пролетариату нужен хлеб. Я сегодня черную икру ел без хлеба. Давай срочно…Гражданскую войну и невероятный напор на кулаков, интеллигенцию и прочую буржуазию.

Это был очень важный диалог двух титанов мысли, породивший реки крови.

Настала мертвая тишина: Троцкий ждал, что скажет, теперь уже признанный гений.

Но вождь молчал. Это значило, что он сомневается. Лучше переключиться, предложить клубничку.

˗ Клубничку? ˗ проснулся вождь. А ты, Бронштейн, прав! Так и надо поступить и никак иначе. Мы тоже люди, мы тоже человеки и нам свойственно делать ошибки. Только…меня увольте, мне ничего не надо, ни Инессы, ни девочки, ни вина, ни песен, ни поцелуев, ни объятий. Я устал. Я закроюсь в этом кабинете на три дня. А вы пьянствуйте, снимите с себя всю одежду и голые с автоматом наперевес расхаживайте по Петрограду, ловите буржуазных красоток, насилуйте их и тут же штык в живот. Или сидите в своих кабинетах и войте от счастья, как это буду делать я. Я вам все разрешаю, дорогие мои, непослушные мои.

˗ Непослушных больше не будет, ˗ заверил Бронштейн.

Ленин пребывал в эйфории еще положенных три дня. Он и Инессу облагородил, но всего один раз, правда, поскольку силы стали его подводить после столь упорного, длительного и большого напряжения. Инесса простила, хорошо понимая, что Ильич не железный.

Бронштейн даже звал его в дом терпимости, но он отказался, поскольку победа для него — это архи важно. Тогда подключился Зиновьев.

− Ну, ради мировой революции последний раз. У меня графская дочь, непочатая. Мне ее доставили только вчера. Я ее спросил: хочешь жить? Она дрожащим голосом отвечает: хочу, а кто не хочет.

− Тогда, − говорю ей, − ты должна переспать с вождем мировой революции Лениным.

− С этим жидом? нет, лучше умереть. Я достаю браунинг, щелкаю затвором и начинаю целиться ей в грудь. Раз!.. Два!..

− Подождите, я подумаю: я одна в семье как же я оставлю мать? О, нет! А у вас вино есть?

− Найдем, отвечаю ей.

− Полбутылки мне хватит, − соглашается она. − Так что, Володя, решайся. Это сметана, это…это мед. Это тебе подарок от ЦК.

− Ну, если от ЦК, куда деваться. Я с этим ЦК измучился. Мне нужно вернуть долги…Германии, отказаться от должности шпиона в пользу Германии, теперь уже я как бы и сам правитель, а члены ЦК молчат. Давай, веди дочь капиталиста. Как ее зовут?

− Руфь!

− Так это же еврейское имя. Ну, тогда другое дело.

Руфь вошла с опущенной головой и стала у стола, за которым работал Ленин.

− Чего стоишь, раздевайся. Вождь мировой революции облагородит тебя.

Девушка ушла за занавеску и, молча, стала снимать одежду, оставаясь в нижнем белье.

Вождь вдруг загорелся, повалил на кушетку и обнажил ее полностью, но его мужское достоинство не выдержало пытки ожидания и сработало прежде времени.

− Все, − сказал вождь, − вставай. Любовная симфония закончена. Посиди, пока не придет за тобой человек.

Вскоре появился Апфельбаум.

− Ну как? куда ее девать?

− В расход! − Ленин показал бумажку, на которой было написано это ужасное слово. − Дзержинский в подвале ждет ее, − добавил он полушепотом.

Ленин, захватив власть безошибочно определил, что делать дальше и в этом ему помог Бронштейн. Получив команду грабить и убивать, гопники, всевозможные алкаши, выпущенные на свободу уголовники, приглашенные со всей Европы евреи и прочий пролетариат в бешеном темпе бросились на имущих. Возможно, в душе каждого гопника дремала веками копившаяся ненависть за былые унижения, а ненависть подкреплялась завистью, — вот почему они с такой яростью набросились на имущих, на своих вчерашних начальников, работодателей, на своих помещиков и капиталистов.

Ленин не мог нарадоваться на босяков, и хотя эта идея принадлежала Бронштейну, он тут же присвоил ее себе.

Что творилось в городе Петра, сразу же после захвата власти большевиками, покрыто глубокой тайной, хотя отдельные слабые отрывки воспоминаний, чудом оставшихся в живых в этой мясорубке, и опираясь на творческое воображение, которое невозможно высосать из пальца, автор этой книги попытается нарисовать приблизительную картину трагедии.

Некая Валя коренная жительница Санкт-Петербурга, чудом пережившая и выжившая Октябрьский переворот, однажды рассказала корреспонденту жуткую историю, свидетелем которой была. Когда Лейба Бронштейн вышел из подвала и очутился на улице, его уже поджидали два немца, три поляка и шесть петербуржцев еврейской национальности.

− Шалом, друзья! − произнес Лейба, поднимая руку вверх. Сруль, Хамкис и Мудакис, подойдите ближе. Возьмите с собой часть гвардейцев и отправляйтесь в тюрьмы, освободите всех заключенных и выдайте им оружие. Поставьте перед ними задачу…очистить город от буржуазной нечестии. Правительство Керенского пало, власть в руках пролетариата. Пусть входят в любой дом, в любую квартиру и вырезают всех жильцов, начиная от детей и кончая стариками. Все деньги, документы, все золото, серебро, украшения разрешено оставить у себя. Затем отправьтесь к гопникам, это наши люди. Все дворники, все, кто находился в услужении у господ − наши люди. За Зимним дворцом пять тысяч иностранцев, в основном евреи, с ними провести точно такую же инструкцию. Нам нужны реки крови. Мы с Ильичом называем русских не людьми, а бесхвостыми обезьянами, которых почему-то называют людьми. Они должны быть уничтожены. Учтите это Сруль, Хамкис, Мудакис.

− А нам можно поучаствовать в этой благородной акции? − одновременно спросили три еврея, которые уже сейчас рвались в последний бой с безоружными мирными жителями Петрограда.

− Сколько угодно. Чем больше капиталистов и прочего люда вы уничтожите, и…вышвырните их трупы на улицу, в канаву, в Неву, тем лучше и гопникам это передайте и людям, которых вы освободите из тюрем, и иностранцам. Квартиры должны остаться чистыми, в них не должно оставаться трупов.

Уже два часа спустя огромная армия убийц, свыше десяти тысяч начала работать в жилых кварталах города. Вопли и крики практически никто не слышал, все происходило в квартирах при закрытых дверях. Головорезы вламывались, не задавали никому никаких вопросов, просто стреляли, закалывали штыками и грабили, а потом выбрасывали трупы…в канавы, в мусорные баки, в Неву. Иногда щадили молодых девочек. Они их насиловали, потом закалывали штыками и вытаскивали на улицу.

Среди красноармейцев, профессиональных на то время, выделялись гопники. Они с не меньшей яростью делали свое черное дело, таскали не только драгоценности убиенных, но и их одежду к себе в общежитие, ругались между собой площадной бранью и даже дрались. Их общежитие походило на осиное гнездо, потревоженное прохожим, когда осы летают с невероятной скоростью в гнездо и обратно и могут ужалить хоть слона. Свои двери в общаге они не успевали закрывать: им мешали живые в нетронутых пока квартирах и они спешили, сломя голову. У них тоже было оружие, но не у всех. Те, кому не досталось, вооружались ножами, топорами и даже вилами.

Гопники — это жители общаги. Так их стали называть позже по пролетарски, когда общежитие стало называться «Городское общежитие пролетариата», сокращенно «ГОП». Это особая нищая каста любого большого города. Гораздо позже, в период расцвета социалистической демократии, слово «гопники» не употреблялось, оно было изменено на рабочие общежития. Общежития были женские, сугубо мужские и смешанные. Тогда, правда, никто не говорил, что это пожизненный пролетариат, проживающий в помещениях так похожих на казармы, где процветало пьянство, разврат, воровство, драки, отсутствие перспективы иметь семью. Ну как же Ленину было не опираться на этот класс?! Эти люди, лишенные элементарных удобств, не говоря уже о благах, с особой ненавистью смотрели на зажиточных горожан и, получив разрешение, с яростью мстили за свои былые унижения. И то, что какую-нибудь княгиню они никогда в жизни не видели и не знали, не имело значения. Их целью были богатые дома, грабеж, уничтожение, благо вождь всех угнетенных благословил. В отличие от красноармейцев и бандитов еврейской национальности из зарубежных стран, гопники никого не насиловали, они просто всех жильцов безжалостно убивали.

К утру улицы и панели были завалены трупами хорошо одетых людей. Рядом с некоторыми из них валялись их бумажники. На убитых были хорошие часы, перстни, их даже не грабили. Трупов было много, ими был завален весь город и залит лужами крови. Трупный запах распространялся повсюду. Собаки, которых никто не кормил, сбивались в стаи возле этих тел. Чтобы избавиться от убитых, большевики согнали гопников и приказали сбросить эти трупы в Неву и каналы. Трупов было столько, что они плыли по реке ещё какое-то время.

− Когда я вошла в подъезд своего дома и стала подниматься по лестнице, − рассказывает старушка Валентина Ивановна, − я увидела, что во всех квартирах выбиты двери. Двери либо лежали рядом с квартирами, либо болтались на одной петле. Все квартиры были открыты. Дверь в нашей квартире тоже была выбита. Я вошла в квартиру и первое, что я увидела, был труп моего отца. Он вышел с топором, чтобы отбиваться от погромщиков, и был убит ими у самой двери на пороге квартиры. Труп одной из тетушек лежал в кладовке. Тетушка хотела спрятаться, но ее настигли и убили. Труп второй тёти лежал у открытого окна. Она, видимо, пыталась звать на помощь. В детской, рядом с кроватками лежали трупы моих младших братиков, они пытались спрятаться под кроватями, но их оттуда вытащили и убили. Все стекла и окна в квартире были разбиты. Осколки стекла рассыпаны по всей квартире. Повсюду были кровавые мужские следы, и было видно, что убийцы ходили по квартире и что-то в ней искали. Всё, что можно было забрать, они забрали с собой. Оставшиеся вещи они разбили, изломали и испортили. Картины и фотографии были изрезаны штыками. Обивка на диване порезана. Все стены в квартире и даже потолки были забрызганы кровью. Все ящики в столах и шкафах были выдвинуты и вывернуты, вещи были разбросаны по всей квартире. Все шкатулки с драгоценностями взломаны и пусты, семейные альбомы изорваны и истоптаны грязной обувью.

В других квартирах подъезда было то же самое, никто не уцелел. Живых не было. Везде были одни трупы.

Потом через какое-то время, в полупустом Петрограде, городе мертвых, многие ходили обнаженными по улицам, так как был издан декрет о свободной любви. Валентина Ивановна уже была проституткой, и пьяный гопник в кабаке рассказал ей про то, как большевики их согнали в команды и заставили их прочесать весь город. Обыскивали все квартиры, все чердаки и даже подвалы, искали выживших и спрятавшихся людей. Все трупы большевики заставляли переворачивать. И если находили кого-то раненного, но ещё живого, большевики приказывали гопникам убить этих людей. После этого рейда гопники страшно боялись большевиков и разбегались при одном их появлении.

Несколько лет город стоял мёртвым, город почти без людей. Ни одного человеческого лица. На улицах одни страшные рожи бандитов и проституток.

Сразу же после Погрома на Петроград налетели крестьяне с телегами из окрестных деревень: грабить опустевшие дома. Красноармейцы прогоняли крестьян, считая весь Петроград своей добычей. Мёртвый Петроград кинулись грабить все подряд, и между бандами грабителей часто были перестрелки и настоящие бои.

Едва окончились кровавые события с 25 по 29 октября, большевики подняли шумиху о бескровной революции в Петрограде. Это вошло во все учебники школ и вузов, в диссертации тупоголовых, марксистских ученых, представивших Ленина эдаким благородным, заботливым отцом всех детей, всех граждан, которые добровольно отказались от нажитых благ и с великой радостью вошли в коммунистическое рабство. Ложь узурпатора, кровавого маньяка просто беспредельна. О том, как вождь ходил по Петрограду пешком, как граждане пели ему гимны, что он сказал и куда посмотрел, − все это описано до мельчайших подробностей.

Уже после войны Валентина Ивановна пыталась найти в Ленинграде тех, кто знал бы о Погроме, кто выжил. Найти никого не удалось. В Ленинграде уже давно жили приезжие и о Погроме они даже ничего не слышали. Она прожила в Ленинграде всю жизнь и ни одного раза, ни один приезжий даже не поинтересовался, а что тут было до его приезда? Она была первой, кто задавала такой вопрос…

Ильич после того, как настрочил кипу всяких записок с грифом архи секретно, стал звать Инессу, но Инесса не отзывалась. Он поднялся, почесал бородку и бросился по комнатам, все комнаты были открыты, но только в одной, на широкой кровати храпела Надя, задрав сорочку выше колен. Он брезгливо отвернулся и поплелся дальше. В некоторых комнатах двери были приоткрыты и, похоже, никто их не закрывал, а на столах, оставались чашки с недопитым чаем.

− Неужели сбежала? − задал он себе архи важный вопрос, на который не мог найти ответа. В одной из комнат сквозь открытое окно потягивало свежим воздухом, но внизу, как и положено, расхаживал часовой, словно измерял расстояние от одной стены к другой. Он присмотрелся, сощурил левый глаз и узрел несколько гопников, которые тащили мертвое тело, чтобы сбросить в Неву. Это было по ту сторону забора. Уже мрак и темень опустилась на землю и даже тянуло холодным сквозняком от Невы. У самого берега, прежде чем сбросить труп в реку, гопники опустили тело на землю и в последний раз обшарили карманы, но так как ничего не нашли, стали снимать изодранный пиджак, чтобы экспроприировать рубашку. Они сделали это профессионально, и не набрасывая пиджака, сбросили труп в реку, а сами ушли.

− Гм, вот капиталисты дурные…, зачем было на свет появляться и нам кулак показывать? вот до чего дожили. За что боролись, на то и напоролись. А где Инесса? А вдруг ее также раздевают и голую бросают в Неву? а ведь рано еще. Еще месяц, два, а потом и она может туда же отправляться. У нее был богатый муж, который внушал ей что-нибудь такое контрреволюционное. Не зря же ни одного ребенка не родила мне. А ведь мы не один год были вместе. Могла бы родить, паршивка, подметка французского капитализма. Я даже делал намеки. Наследника, дескать… коммунистического рая на всей земле.

Он бы еще долго рассуждал, но из-за поворота показалась сгорбленная фигура в черном и открытой головой, так похожей на голову Инессы, что он не сдержался и закричал:

− Инесса, ты?

Но видение не реагировало, оно не поднимало голову, не ускоряло и не замедляло шаг. Вождь подумал, что дама пьяная спешит к себе домой, хотя дома стояли, погруженные во мрак и нигде не мелькало ни огонька, как в подземелье.

Махнув рукой, он стал спускаться вниз по ступенькам, позабыв облачиться в женское платье. На первом этаже он увидел женщину в черном; это была Инесса.

Подойдя ближе, достал носовой платок, чтоб смахнуть ее слезы, но она отстранила его руку.

− Именем мировой революции заходи, Инесса. Нам надо объясниться.

Она покорилась и пошла за ним следом.

− Прошу садиться. Вот тебе ручка, бумага, пиши объяснительную. Где была, с кем встречалась, какие сведения передавала немецкой разведке?

Не вытирая слез, она посмотрела на него в упор.

− Что вы натворили, что вы, глашатаи добра и справедливости, натворили, скажи? Город пуст, город словно вымер, Нева наполнена трупами, а твои кровавые подельники пируют который день. Это пир во время чумы. Ты этого добивался, Володя? ты удовлетворен? Когда моя очередь? Я из интеллигентной семьи, а ты интеллигенцию называешь говном. Ты уже приступил к ее ликвидации. Я…хотела бы получить пулю в затылок от тебя, а не от варшавского бандита Дзержинского. Ты меня отведешь в подвал к нему? Я буду кричать, буду сопротивляться.

− Что ты от меня хочешь, скажи?

− Отпусти меня. Я уеду во Францию.

− Подожди какое-то время. Уедем в Москву и там решим этот вопрос. А насчет города…, ну что делать? тут так: либо ты, либо тебя. Революция безжалостна, она не знает слез. В конце концов, эти твои любимые буржуи, видя революционную обстановку, могли подумать, чем все закончится, и разоружиться перед партией, перед народом и сказать, бери все, забирайте наше богатство, а мы станем рабочим классом и трудовым крестьянством. Так нет же, притаились, на ночлег расположились, а на следующий день могли бы устроить шествие с флагами в руках. А нужно это пролетариату? нет, не нужно. Мы должны сделать так, чтобы дух всяких там графов вытравить из города. Мы его заселим пролетариатом. Я уже приказал всем: молчать, молчать и еще раз молчать. Родители не должны говорить детям, дети ничего не должны знать и ты должна забыть, и все мы должны забыть. Сейчас Москву тоже подчищают. Вот мне доложили, что последнее отродье Романовых во главе с какой-то там красоткой Елизаветой Федоровной, будут сброшены в шахту. По моему распоряжению. Все! конец династии Романовых. Теперь будет династия лениных, троцких, апфельбаумов и остальных евреев, кто добросовестно служил революции. А как ты думала, Инессочка, моя дорогая. Да я и тебя в Кремлевской стене похороню, а сам в мавзолее в десяти шагах от тебя упокоюсь.

− Можно, я пойду?

− Иди, иди, только не споткнись, сломаешь ногу.

Инесса всю ночь ворочалась, все думала, как выйти из положения, в которое она попала и не находила выхода. Она все посматривала на длинную, болтающуюся от ветра занавесь. Вот, спасительница. Если ею замотать шею, закрепить узлом и на крюк, но где этот крюк. За раму и ноги вниз за окно. Третий этаж. Но ведь внизу охрана. А, на люстру. Она вскочила, сорвала занавесь, приступила к операции. Но, послышались шаги, словно кто-то куда-то бежал. Был пятый час утра. Это был он, монстр, который видит сквозь стены.

− Ты…, почему не спишь? И занавесь на полу, и ты на полу, у тебя с головой все в порядке? может вызвать врача. У меня есть врачи. Их целый взвод, в том числе и женские.

− Я… я споткнулась, хваталась рукой за занавесь и сорвала, − стала объяснять Инесса, полагая, что Ильич ничего такого не заподозрил. − И посидеть решила под окном, воздуха больше.

− Все, договорились, а теперь вставай и на кровать. Впрочем, мне придется выставить охрану. Ты слишком далеко заходишь. Ты забываешь кто я, а ты… при мне, вожде мировой революции. Еще не хватало каких-то семейных происшествий! А вдруг ты могла свалиться с окна, а это третий этаж. Эй, Бурбулис, где ты. Вот, становись на пост. Это пост номер два. Окна не должны быть открыты, а только полуоткрыты. Всякие птицы, их так много развелось в городе, их больше чем людей, они летают и сюда могут залететь. Это опасно. Это вирусы, это болезнь, это может быть холера, Бурбулис. Ты хочешь, чтоб я заразился, Бурбулис? Инессе не хватает воздуха, ее тянет к окну, но это не так, ей только так кажется, что нет воздуха. Не разрешай ей вставать, если только по маленькой нужде и то сопроводи ее до туалета и стой за дверью. В туалете ей находиться можно три…пять минут, не более того. Есть ли вопросы, Бурбулис? В таком случае спокойной ночи…, Бурбулис.

Инессе показалось, что Ильич говорил с пеной у рта. Он волновался, но фальшивил, он прекрасно знал, что она сидела под окном не просто так, он разгадал, а может, он сквозь стены все видел. Во всяком случае, теперь можно заснуть.

И Инесса спала до шести вечера следующего дня. А Ильич подремал с полчаса, а потом стал собирать команду. Он вызвал Апфельбаума, Бронштейна и Кацнельсона. Когда они все появились… чуть помятые с опухшими лицами, с небрежно повязанными галстуками и пятнами от пищи на белых рубашках, Ильич уже сидел в женском одеянии и составлял план действий четверки на сегодняшний день. Бронштейн все зевал, а потом поднатужился и громко стрельнул.

− Канонада по империалистам, товарищи, − сказал он. − Вы уже меня извините, обожрался этой ночью в бордели с проститутками.

Он еще раз стрельнул и успокоился.

− Вот что, товарищи, − сказал Ленин, поправляя платок на голове. − Все мы сейчас отправляемся в город. Ты, Лейба, немного перестарался. Ты сделал свое черное дело, так нужное революции, за одну ночь. Ты вырезал всех горожан, а трупы не убрал. Надо было разделить эту важную работу пополам. А то вышел казус. Нева не справляется, она заполнена трупами буржуев. Иностранные газетчики могут нагрянуть, все увидеть и тогда нам не поздоровится. Сейчас мы пойдем в город, чтобы самим убедиться, что творится в городе моего имени, как этого требует Бронштейн.

− Да, на хрен городу носить имя русского царя Петра, пусть носит имя Ленина.

− Давайте немного повременим. Ильич − скромный человек. Кроме того, он берет пример с меня, Кацнельсона-Свердлова… он хотел издать указ о переименовании города Екатеринбурга в город Свердловск, но я отказался.

− Да, так и было. Вот переедем в Москву, тогда и начнем решать эти вопросы, − сказал Ленин и затянул концы женского платка, чтоб не сползал с лысины.

Внизу ждал Ская с взводом охраны.

Бандитская четверка стала путешествовать по улицам мертвого города. Но город оказался не совсем мертв. В храмах, не разрушенных большевиками, звонили колокола, внутри храмов происходили богослужения, монахини молились вдоль берега Невы над трупами убиенных. Гопники крючками на длинных шестах старались вытащить те трупы, которые были одеты и в карманах, которых могли быть деньги, а на шее и одежде украшения.

Ленин, у которого было сто псевдонимов, теперь называл себя Разкорякой и вел себя, как подвыпившая старуха. Гопники, свободно расхаживая по безлюдным улицам, крутили пальцем у виска при встрече с вождем мировой революции. И вождю это нравилось.

− Послушай, Апфельбаум, я тебя назначаю губернатором Петрограда. Наведи порядок. Звона колоколов не должно быть, трупы не должны валяться, Неву надо очистить, товарища Бронштейна наградишь орденом Ленина за санитарную чистку Петрограда. Да, всяких там старух в черном монашеском одеянии и попов тоже убери. Вырежи их, как Троцкий буржуев. Все, по кабинетам, товарищи.

Машина по уничтожению имущего класса, прожевавшего до переворота в столице России, запущенная Троцким и одобренная Лениным, работала денно и нощно без остановки. Несколько месяцев спустя, Петроград, мертвый город, производил жуткое впечатление. Посольства и военные атташе, а также масса журналистов задавались одним и тем же вопросом: что происходит?

Гений русского народа стал задумываться о том, что надо бы вернуться в Москву, ведь Петр первый удрал из Москвы, на это была причина, а он, Ильич, вернется в Москву и на это есть очень много причин. И одна из них главная. Если журналисты раструбят по всему миру, что творится в Петрограде, можно испугать пролетариат всего мира и мировую революцию поминай, как звали. Пока что удается сдерживать этот поток. Буржуазных газет пока нет, а в советских, коммунистических газетах можно написать все что угодно, даже если в мертвом городе не останется ни одного человека, можно дать информацию, что город перенаселен. Ленин вызвал Апфельбаума на беседу.

˗ Послушай, Зиновьев. Тут такое дело. Нам надо удирать в Москву. Пустим пушку о том, что к Петрограду приближаются немцы, надо же как˗то объяснить бегство из Питера. Ты остаешься здесь. Будешь заниматься заселением зияющих пустотой домов. Это должен быть пролетариат. Упаси тебя…

˗ Бог..

˗ Какой там бог, бога нет, есть я ˗ Ленин, поэтому надо говорить: упаси тебя Ленин…, скромный человек. Так вот, упаси тебя Ленин прописать в городе хоть одного буржуазного интеллигента, упаси тебя Ленин, понял, жид паршивый?

˗ Так точно, понял. Только, когда закончится эта прописка, возьми меня в Москву, к себе поближе.

˗ Посмотрим, как справишься с заданием ленинской партии.

И Апфельбаум ˗ Зиновьев начал узаконивать проживание пролетариата — гопников со всех окраин, ярых революционеров-провинциалов, но коренных жителей, кому чудом удалось выжить в страшной мясорубке конца семнадцатого года. Тщательно проверялись документы. Всех, кто до 1916 года проживал в Петрограде, не прописывали, на это было наложено табу.

Это обстоятельство приводило многих в изумление, и каждый хотел получить ответ на простой вопрос: почему, на каком основании? Если человек родился и вырос в этом доме, а в период смуты, спасая свою жизнь, уехал в другую губернию к родственникам, и там переждал бурю, − какие претензии к нему могла предъявить новая власть?

Но ответ можно было услышать один и тот же: буржуям в Петрограде не место. Будут ли еще вопросы? И вопросов не было. Каждый прекрасно понимал, что обстановка изменилась, что «народная» власть стала антинародной властью, и если ты хочешь остаться в живых или не попасть в кутузку, драпай к своей тетке в деревню и научись держать лопату в руках. А если тетки нет, никого нигде нет, к кому можно было хотя бы на время прилипнуть, спастись в трудную минуту — веревку на шею.

В эту дикую акцию трудно поверить, возможно, она была в несколько облегченном виде и относилась больше к имущественному сословию. Документов, подтверждающих геноцид в Петрограде, автору найти не удалось, а вот очевидцы, точнее дети, внуки, правнуки очевидцев, свидетельствуют, что этот геноцид был. Им управлял Апфельбаум (Зиновьев), оставленный Лениным добивать коренных жителей Петрограда, когда сам он со своей еврейской камарильей готовился к отправке в Москву в марте 1918 года, якобы обуреваемый страхом, что Петроград захватят немцы.

Опустошенные и разграбленные дома города Петра зияли чернотой выбитых окон, двери в подъездах всегда были открыты, из пустых квартир доносился запах разлагающихся трупов тех, кого не успели выбросить в Неву.

В учебниках по истории советского периода это не зафиксировано. Варвары хорошо заметали за собой кровавые следы, но, как правило, любое злодеяние остается в памяти тех, кому случайно удалось выжить. И они рассказывали об этом своим детям, а дети своим детям, и так далее по цепочке.

О том, что Варфоломеевские ночи в Петрограде на самом деле были, свидетельствуют все обстоятельства, это не народный вымысел, о чем могли бы доказать современные историки, если бы они избавились от симпатий к великому инквизитору. А пока будем придерживаться той версии, которая в памяти народа.

Людей в полупустынном городе было очень мало. Здания в ночное время не освещались огнями, а днем зияли черные дыры выбитых стекол. Если кто и остался в живых, то боялся выйти на улицу, и оставаться одному было тоже страшно.

Один из свидетелей, некий Иван Васильевич рассказывает, что его деда вызвали знакомые, которые работали в ЧК, и он попал на Гороховую улицу. На Гороховой во дворе он видел кучу мусора. Ее разгребали чекисты, извлекая документы убитых во время погрома. Обычно, вырезав всю семью, погромщики бросались искать ценности, спрятанные в шкафах. Рядом с ценностями лежали и документы несчастных. Их тоже забирали и проверяли, а потом выбрасывали в окна во двор. Но были и такие, кто эти документы прятал в карманы так, на всякий случай.

Дворники, убирая дворы, сгребали паспорта, дипломы, свидетельства, удостоверения в кучу и засыпали мусором.

Гопники и прочий пролетариат, среди которых были и уголовники, поневоле вступившие в конфликт с новой властью, ринулись обшаривать пустующие дома в поисках любых ценностей. Они находили и подбирали найденные документы.

Когда стало ясно, что эти документы некоторые умельцы начали подделывать или просто присваивать, поступила команда проверить все дворы, все пустующие квартиры и найденные документы изъять, оприходовать, составить акт, а потом сжечь.

Поскольку в документах никаких отметок о смерти не было, то все умершие юридически считались живыми. И этим воспользовались гопники и другие представители пролетариата, промышлявшие грабежами даже в период советской власти, когда власть пыталась навести порядок в городе мертвых. Они забирали документы убитых петроградцев, присваивали себе их фамилии и, набив карманы награбленными деньгами, уезжали из страны в качестве великих ученых и представителей культуры. Так можно было скрыться от преследования новой властью за те или иные преступления.

Европа наполнилась псевдо учеными, приехавшими из России.

Но тут начался скандал. Интеллигенция, изгнанная Лениным из страны, хорошо знала не только имена профессоров и ученых, но и была лично знакома с теми или иными известными людьми. А тут на трибуну выходит быдло и пытается донести до слушателя что-то невразумительное. Это вызывало хохот, а потом и протесты, а затем и аресты фальшивых профессоров. На допросах бандиты-профессоры признавались, каким образом в новой России можно стать ученым. Они подтверждали, что воспользовались документами убитых в Варфоломеевскую ночь.

Так вышел международный скандал, на который нельзя было не реагировать. Этот скандал подняли белоэмигранты в Европе. Они разоблачали большевиков, желающих показать, что научная и прочая элита перешла на их сторону. И как только в Петрограде и Москве появились эти красные профессора, то в Европе разразился скандал такой силы, что пришлось принять меры по отношению к этим красным новым элитам. На Западе доказали, что настоящие были убиты во время Погрома Петрограда, а их документами завладели эти оборотни, которые сейчас выступают от имени убитых профессоров, художников и прочих известных людей.

И вот тогда начались «чистки». Работникам ВЧК пришлось наводить порядок. Фальшивых профессоров отлавливали, расстреливали без учета былых заслуг. А былые заслуги были: и гопники, и уголовники помогали большевикам наводить порядок. Это их руками Ленин и его сообщники занимались ликвидацией населения в центре города, чтобы освободить квартиры для новой элиты, чтобы избавиться от тех, кто не мог принять их власть на добровольных началах.

По свидетельствам очевидцев, чудом уцелевших в этой страшной резне, дома в Петрограде тогда стояли пустыми, в них страшно было заглядывать.

Пустых квартир было много: бери себе любую, вселяйся и живи. Многие выбирали большую квартиру и недалеко от работы, чтобы на работу ходить пешком. Некоторые утверждают, что так зарождались коммуналки, но это неверная трактовка. Учение Ленина само собой предполагало проживание в коммунах.

Беднота поселялась семьями для безопасности своего быта. Если в одной квартире проживало 3–4 семьи, они в какой-то мере были гарантированы от вторжения ночных грабителей.

Тогда в Петрограде был разгул бандитизма, и налеты были каждую ночь. Одному в квартире от целой банды не отбиться. А вот когда мужчин в квартире много, то тогда отбиваться от нападений бандитов проще. То есть, появление коммуналок было связано не с уплотнением квартир буржуев, как это нам представляли, а с реалиями жизни после революции. Тогда не было необходимости в уплотнении буржуев, потому что буржуи — это горожане, жители Петрограда. А их почти всех убили во время революции, и центр Петрограда стоял с пустующими домами, которые не кем было заселять.

Были и куда более сложные случаи из жизни тех, кто до переворота не успели уехать за границу, им и во сне не могло присниться, что их ждет, случайно выживших во время погромов. Так произошло и с Софьей Абросимовой, единственной дочерью еще довольно молодых родителей. В их семье была прислуга Маша, очень добрая, работящая, но несколько неряшливая девушка на год старше Софьи.

События 3–4 июля, когда большевики потерпели сокрушительное поражение, их не коснулись. Это вселило надежду и в октябре, когда большевики снова подняли голову, что на их семье эти события не отразятся. И потом никто не ожидал такой жестокой расправы над простыми людьми, кто занимал нейтральную позицию − ни за левых, ни за правых.

Софья подружилась с Машей и даже помогала ей выполнять работу по дому. Они вместе стирали, мыли полы и посуду.

− Вы только не переживайте, − говорила Маша. − Если что случится недоброе, я вас закрою в комнате на чердаке. Туда никто не заберется.

Так и случилось, как предсказала Маша.

В Варфоломеевскую ночь, когда отовсюду стали раздаваться крики и плач, Маша схватила за руку Софью, увела ее на чердак и закрыла там, а запасной ключ оставила ей на всякий случай, если не сможет вернуться и открыть ей дверь.

Пережив этот ужас, Софья оделась в одежду прислуги, накинула платок на голову и стала спускаться на второй этаж, где уже все были мертвы. Ни Маши, ни родителей, только следы крови на постелях, на полу, вывернутые шкафы с разбитой посудой.

В столовой за большим столом сидели гопники и тянули водку.

− Ты кто будешь? − спросил один гопник.

− Я убирала у хозяев, они меня кормили и давали на дорогу, когда я собиралась к матери.

− Буш у нас убирать? Теперь это обчага. Нас тут пять семей. Каждому угодить надоть.

− А где мои хозяева? − спросила Софья, едва сдерживая рыдания.

− В Неве плавают, ответил один гопник. − Чо, жалко, да? Впрочем, пойдем, мы тебя обнимем…

− Я ишшо не вылечилась, наградил меня один ухажер. Дайте лучше, я поменяю посуду: принесу чистую, а эту вымою.

Софья в страхе не знала, что делать дальше, как быть? Желание жить подсказывало ей: надо приспособиться. И она стала жить какой-то двойной жизнью, убирала, а когда менялись хозяева, привыкала к ним. И все это ради жизни. В свободные минуты уходила на берег Невы, смотрела на воду, крестила и шептала: да будет вам эта вода пухом. Вы нашли вечный покой, а я не могу, я должна провести жизнь в страдании, я не могу сама на себя наложить руки. Прошли годы… Она прожила долгую жизнь. Уже резни не было, уже можно было жить на пенсию в своем уголке, который выделила ей советская власть, но тут началась война, вторая мировая…

В скором времени после захвата власти Ленин принимал генерала немецкой разведки Гофмана. Гофман, как и раньше, когда Ильич был его подчиненным, вел себя высокомерно и его глаза не останавливались на убранстве кабинета, в котором сидел Ленин, утопая в мягком кожаном кресле. В новеньком костюме снежной белизны рубашке и галстуке, в белых перчатках генерал Гофман вошел в кабинет бывшего немецкого шпиона, а теперь руководителя государства, с почтением, немного шаркая ногами, держался изо всех сил, чтоб не перейти на строевой шаг. Он сразу занял шикарное кресло, доставленное из Зимнего дворца, и произнес последнюю немецкую кличку Ленина «цуцик» и только потом добавил, зер гут».

Ленин, тоже не лыком шит, только наклонил лысину и пальцем ткнул в галстук генерала, давая понять, что можно начинать беседу.

− Нечем платить, генерал, − тут же, первым заговорил Ленин. − Если только…я могу отдать миллион квадратных километров земли. Забирайте Украину, русский Донбасс, там донецкий угольный бассейн. Что бы еще? право, не знаю, генерал. А, можно и весь юг вместе с Одессой и Крымом. Это предварительные условия для заключения сепаратного мира.

− Германия очень нужна этот сепаратный мир. Ми измотать свое войско, свой техника, пожалюста, цуцик. Франция, Англия на нас давить. Нас всех окружить: Россия с востока, Антанта с запада. Ми еще можем взять деньги, золотые Николаевские, сырые материалы, хлопок, масла, тонна золота, николаевские золотой рубль, вся Украина и половина Россия. Зачем так много Россия земля? пожалюста, цуцик. Надо отработать деньга, полюченный от Германия на революция. Вот последний зарплата за твой труд Цуцик, пятьсот тысяч марок и приказ на твой освобождений согласно твой заявлений в немецкий Генеральный штаб.

− А почему Цуцик, что за Цуцик, − возмутился Ленин.

− Это твой кличка в немецкий генеральный штаб. Ти был мой шпион на фамилия Цуцик.

− А черт, подзабыл.

− Ти, когда получать немецкий марка, всегда подписывался: цуцик, − сказал Гофман.

− Генерал Гофман! это архи секретно. Нельзя повторять это…проклятое слово. А по поводу заключения договора, сепаратного мира, будем думать. Мои соратники категорически возражают, что с ними делать, право не знаю.

−Ти их − чик-чик.

−Гм, а с кем я буду работать? Вон Петроград − пустой город. Гвардейцы перестарались. Я согласен на мир. Только так быстро я не могу это сделать. Мне нужно месяца три, а то и четыре, господин генерал.

− Моя доложить канцлер Вильгельм.

− Через два дня мы повторно соберем Второй всероссийский съезд Советов. Он утвердит мою кандидатуру в качестве председателя этого Совета Народных комиссаров, тогда я буду обладать всей полнотой власти.

− А если твоя не утвердит, что будешь делать?

− У меня есть Дзержинский, Коба, Бронштейн, Апфельбаум, мы этот Совет заткнем за пояс. Главное, что мы победили.

− Да здравствует дружба, Вильгельм Второй и…

− Ленин, вождь мировой революции, − подсказал Ленин.

В тогдашнем обществе сепаратный мир был встречен в штыки. Так 12 ноября 1917 года газета «Народ», выражая свое возмущение действиями советского правительства, писала: «Ленин и Троцкий предлагают Германии сепаратный мир…. Штыком и насилием узурпируя волю народа, Ленин и Троцкий губят народ, вгоняя страну в тупик, из которого долгие годы она не сможет выбраться. Издеваясь над российской демократией, издеваясь над солдатами, рабочими и крестьянами, именем которых они самозванно прикрывают это позорное преступление».

Но Ленин теперь наплевал на мнение народа, над которым он уже занес свой меч. В начале ноября 17 года он от своего имени разослал во все полки, дивизии распоряжение о том, что армиям нужно готовиться к заключению сепаратного мира с Германией.

Тогда был запущен метод подсчета голосов Кацнельсона − подделка или исправление.

Ленин 19 ноября 17 года посылает телеграмму немцам о том, что переговоры о сепаратном мире могут начаться в Брест-Литовске в ближайшие дни − 3 декабря 1917.

Советскую делегацию на переговорах возглавлял Иоффе Хаем.

Немцы считали свои потери с точностью до копейки. Они предъявили российскому правительству тяжелые условия мира. В связи с этим Ленин 23 ноября вновь созывает заседание ЦК партии. Бурное и острое обсуждение вопроса показало, что число противников подписания условий мира с Германией больше в два раза тех, кто соглашался на эти условия. Даже шулерство Кацнельсона не помогло. Как он ни старался исправлять итоги голосования, ничего не выходило.

Но авантюрист Ленин только рассмеялся и в очередной раз воскликнул: Да здгаствует миовая…еволюция. Не растерялся вождь.

В срочном порядке в тот же день в 3 часа ночи 24 февраля созывается заседание ВЦИК. Ленин два часа убеждал полусонных слушателей в том, что подписание договора с Германией − это спасение революции, уже завоеванной, что, следовательно, это архи важно это спасения России.

Делегаты, опустив головы и закрыв глаза посапывали, и часть согласилась пойти на уступки верному другу Вильгельму Второму. Однако это не помешало Ленину и его окружению путем грубого нарушения демократических принципов, подтасовок фактов и фальсификаций документов протащить предложенную им резолюцию о принятии немецких условий мира.

Позже, в полчетвертого ночи, Совет Народных Комиссаров постановил: условия мира, предложенные германским правительством, принять и продолжить работу делегации в Брест-Литовске.

Надо признать, что переговоры шли трудно с обеих сторон. Большевики, захватив власть в огромной стране, не могли отказаться от ее интересов. Особенно острые споры шли вокруг уступок территории в пользу Германии: немцы слишком много требовали. Ленин в это время боялся только одного, как бы его деятельность на посту шпиона не стала известна всему миру и особенно в России. Он принимает решение сменить главного переговорщика Иоффе на Троцкого.

Авантюрист Троцкий тут же начал агитацию среди немецких солдат о вооруженной борьбе за дело мира и социализма. Ленин отнесся к этому положительно и даже выделили Троцкому два миллиона рублей на издание газеты «Факел» и содержание сотрудников газеты. Но немцы быстро сориентировались и закрыли коммунистическую агитку.

В состав советской делегации на переговорах в Брест-Литовске находились и несколько представителей пролетариата. Когда участников делегации посадили за накрытый стол, пролетарии, игнорируя салфетки и столовые приборы, бросились на съестные припасы, используя для этого пальцы с грязными ногтями, а вилками стали чистить зубы. Салфетки же припрятали для чистки сапог. Всех спросили, кто какое вино желает: белое или красное?

− Х…с ним, − сказал матрос Олич и громко икнул при этом.

− Мине, шоб белое вино и тама было 40 градусов не меньше, иначе пошли вы в задницу, − произнес солдат Беляков. Калужский крестьянин Сташков схватил копченого угря и целиком засунул в рот, с трудом проглотил, а потом достал вилку и стал ковыряться в зубах.

− Вкусно, едрёна вошь.

Рабочий Обухов стал креститься, а потом запустил пальцы в большой торт.

− Дык, мы тут все капиталисты-эксплуататоры. Мы смело в бой пойдем…

Троцкий выступал на переговорах как оратор, он молол всякую чепуху не по существу, стучал кулаком по столу и даже произносил: мы вас закопаем.

Ленин требовал немедленно подписать мирный договор на любых условиях, но Троцкий не слушал вождя. Он придумал совершенно дурацкую формулировку: ни войны, ни мира. Уже накануне подписания соглашения он заявил, что новая власть распускает армию, прекращает таким образом войну с Германией, но подписать унизительный договор о мире отказывается.

Практически он сорвал подписание мирного договора с Германией в Брест-Литовске, но вернулся в столицу в качестве победителя, как сам утверждал.

Отказ большевиков от заключения договора давал возможность Германии возобновить военные действия на всех фронтах. Оккупировав Украину, Прибалтику, Польшу, немцы угрожали Петрограду. Теперь подопечный Ленин как бы превратился в потенциального, но слабого противника.

Ленин запаниковал. Он надеялся на мощную царскую армию, которая теперь находилась в его руках, но армия уже была деморализована…самими большевиками. Именно они разложили армию своими недальновидными поступками: братанием с противником, введением должности комиссара, партийными ячейками, возможностью поиздеваться над своими офицерами. Сделать что-либо уже было нельзя.

Ленин бросился к своим соратникам. Чуть ли не на коленях он умолял каждого из них проголосовать на очередном форуме за мир с Германией, каким бы не был он унизительным. Но ничего не выходило.

Тогда он встал и заявил:

− Если вы меня не хотите понять и поддержать, я ухожу в отставку, я слагаю с себя полномочия Председателя Совета народных комиссаров.

Соратники перепугались. Как же без вождя? Многие согласились проголосовать за заключение унизительного договора с Германией. Кацнельсону пришлось поработать, подтасовать и Ленин победил.

24 февраля Ленину с трудом 126 голосами против 85 удалось продвинуть свое решение через ВЦИК.

Бронштейн сложил с себя полномочия представителя на переговорах, и Ленин назначил Чичерина.

3 марта 18 года Брестский мир был заключен.

Возможно, это скучно, но автору придется привести почти все пункты унизительного договора:

Но недолго пользовалась Германия благами мира с Россией. Государства Антанты стали ее нещадно прижимать. Теперь уже германским властям пришлось обращаться за помощью к своему бывшему шпиону Ленину.

27 августа 18 года дополнительный договор был заключен и подписан Лениным. Переговоры и само унизительное подписание происходило в глубокой тайне в Берлине. Этот договор, подписанный Лениным, свидетельствовал о его предыдущих связях с германской разведкой, с финансированием Германией Октябрьского переворота в России.

По финансовому соглашению Россия обязалась выплатить Германии в качестве компенсации ущерба и расходов на содержание российских военнопленных, огромную контрибуцию — 6 млрд. марок (2,75 млрд. рублей) — в том числе 1,5 млрд. золотом (245,5 т чистого золота) и кредитными обязательствами, 1 млрд. поставками товаров. В сентябре 1918 года в Германию было отправлено два «золотых эшелона», в которых находилось 93,5 тонны чистого золота на сумму свыше 120 млн, золотых рублей. До следующей отправки дело не дошло. Почти всё поступившее в Германию российское золото было впоследствии передано во Францию в качестве контрибуции по Версальскому мирному договору.

К концу года германские войска были разгромлены, а Брестский мир странами Антанты дезавуирован. Ленин пожинал плоды славы. Как же! все были против взятия Зимнего, все возражали против заключения Брестского мира, а Ленин, мудрый, предвидевший будущее, настаивал, и все вышло так, как он хотел и все пошло на пользу: Россия была спасена от захвата, власть Советов удержалась.

После захвата власти, перед Лениным встало много проблем, с которыми ему трудно было справиться, поскольку он не имел никакого опыта руководства даже маленьким коллективом, он вообще нигде не работал, он был обычным болтуном, неудачным писакой, оставившим после себя труды, в которых никто не мог разобраться, о чем же там идет речь. А тут государство встало перед ним на колени и требовало решительных действий. Его соратники, привыкшие возражать, не соглашаться и даже голосовать против тех или иных бредовых предложений вождя, зная, что им за это ничего не будет, теперь добровольно сдались, признали: Ленин ˗ это все, как Ленин сказал, так и должно быть. Эта поддержка во всем и его напористый характер, его жестокость выручали его в любом деле, помогая найти выход из безвыходного положения.

Он был склочным, сварливым человеком, не терпящим чужого мнения. По всей вероятности, соратники побаивались и не любили его.

И тем не менее, все выходило как-то так, что он для них стал сварливой наседкой, а они все вокруг него всего лишь цыплята. Никто не мог оспорить его выдающиеся поступки, его энергию, его стремление добиться того, чего он задумал. Именно он вошел в доверие к немецкой разведке и стал шпионом, именно он выхлопотал бронированный вагон и посадил их всех, чтоб перевезти в Россию через территорию воюющий страны с Россией. Именно он, вопреки мнению большинства, проявил хитрость и изворотливость, и даже подлог, чтоб начать штурм Зимнего. Благодаря нему, Германия выделила свыше ста миллионов марок на переворот в Петрограде.

И переворот удался, и неограниченная зарплата была у каждого революционера, в том числе и любого западного убийцы, выпущенного или сбежавшего из тюрьмы. И пейсы не надо было прятать.

Наседка была кусачей, крикливой, непредсказуемой, но без наседки − ни воды, ни пива.

Так получилось и с заключением сепаратного мира с Германией. Захваченная, а точнее подобранная власть большевиками, была спасена. А с инакомыслящими можно было проводить любые эксперименты. Если так продолжится, то наседка под именем Ленин, превратится в божество, пока что для пролетарских масс. Остальные массы подлежат ликвидации как класс. И это уже произошло, слава Богу, то бишь Ленину.

А пока Ленин с пеной у рта доказывал своим соратникам о том, что надо немедленно ввести жесткую дисциплину и рассчитываться с власть имущими при помощи пистолета или веревки. Здесь поддержка была всеобщей.

Это радовало Ленина и вдохновляло его на новые подвиги. Пока Россия отбирала у крестьян продукты для отправки в Германию по сепаратному миру, головорез Дзержинский уже пускал пули в затылок невинным.

Ленин обычно спускался в подвал, когда отстреливали молодых графских дочерей. Обычно после получения пули жертвы вздыхали, наклоняли голову набок, Феликс снимал дорогие украшения с окровавленной шеи, смывал с них свежую кровь и отдавал вождю мирового пролетариата в качестве сувениров. Ленин тихо произносил: да здравствует мировая революция, клал в карман золотые украшения и возвращался в свой рабочий кабинет.

Мало кто поверит в эту слабость вождя, ценности теперь его мало интересовали, ему больше импонировала музыка выстрела, переход жертвы в вечность и то, что он так легко мог завладеть, то есть экспроприировать, ограбить награбленное как он любил выражаться.

Удовлетворенная выполнением обязательств российской стороной, Германия назначила Мирбаха своим послом в России. Мирбах тут же подружился с Лениным и вскоре передал ему три миллиона марок в виде подарка от кайзера. Ленин решил завербовать в Красную армию хорошо обученных и дисциплинированных австро-венгерских и немецких военнопленных. В будущем из венгров вылупится головорез Бела Кун.

Ленин захватил власть, точнее, дорвался до вожделенной власти, о чем так мечтал с юношеского возраста. И это ему удалось легко и просто как поцеловать Инессу. Ни один бандит из его команды не пострадал, так что он, пожалуй, зря переодевался в женское платье, да пребывал какое-то время в подвале в обнимку с Бронштейном, лежа на полу с замотанной головой в день штурма Зимнего дворца. Ничем не оправданная предосторожность оказалась напрасной, но необходимой. Мало кто знает, что Ленин был очень осторожным, если не сказать трусливым, он ни разу не появился на поле сражения, хотя бы в окопе. Он моментально переодевался в женское платье, менял парики, брал в руки костыль и ходил полу согнувшись, лишь бы его никто не узнал…

Ленин первый выступил в роли кабинетного командующего. Это был хороший пример для будущего генералиссимуса Сталина, кабинетного генералиссимуса: коммунистические вожди слишком высоко ценили свою жизнь, чтобы подвергаться малейшему риску.

Большевистский переворот в 17 году прошел легко и просто; большевики легко подняли власть, валявшуюся на улицах. Можно было плясать три дня подряд и выпить море сорокаградусной жидкости, но вождь не стал этого делать и соратникам не разрешил. Он, правда, несколько изменился. Все больше проскальзывал его волчий взгляд на своих соратников, которых он вдруг возненавидел. И подчиненные, члены бюро изменились: все больше гнули головы перед новым мессией, все не увереннее ступали по мягким коврам, направляясь к коротышке по тому или иному вопросу.

К примеру, Апфельбаум (Зиновьев) возомнил себя пророком, эдаким апостолом новой коммунистической формации.

Когда на Политбюро была одобрена установка вождя, что мало взять власть, но ее еще надо удержать, а удержать можно только при помощи пистолета, пулемета и виселицы, и это должно применяться повсеместно, Апфельбаум заметил, что вождь улыбается и, следовательно, с ним можно поговорить по душам, − попросил Ильича остаться для важно разговора.

− Пусть эта свора уматывает, а ты Апфельбаум, докладывай, зачем просишь остаться? Кстати, и это архи важно. Мое Политбюро состоит из одних евреев с неблагозвучными фамилиями, а это ни в какие ворота не лезет. Вы все должны стать гускими. Потом я разрешу каждому из вас назвать один город своим именем. Вот Кацнельсон стал Свердловым. Один из городов на Урале будет носить это имя.

− Руководить государством оказывается куда труднее, чем прогуливаться по курортам Европы, да пописывать мало кому интересные, хоть и мудрые статейки, навеянные заоблачными мыслями в произведениях Мордыхая-Маркса, Энгельса, да баловаться клубничкой с проститутками. Здесь уже не до проституток, Гоша. Даже Инесса для меня на десятом месте.

— Рассказывай, давай, Гоша.

− Знаешь, Володя, я тут вспомнил. У Иисуса Христа было 12 апостолов и только четыре оставили о нем воспоминания. Одним из апостолов хочу быть я, Зиновьев, но не Апфельбаум; вторым пущай будет Бронштейн, третьим — Цедербаум. Еще одного надо подыскать. Надо же тебя увековечить. Пройдет тысяча лет, а тебя будут узнавать по нашим описаниям. Будь ты у нас Христом Богом. А чего? Мои древние земляки Христа распяли, а тебя никто не будет распинать. И город, в котором мы сейчас находимся, должен носить твое имя.

− Идея хорошая, весьма хорошая и это архи важно, но давай немного повременим.

Я начну вести подготовку, надо же этих русских дураков призвать к порядку, потом… мне надо отослать…Инессу, но так, чтобы она больше не вернулась. Насколько я знаю, Христос, вообще, не был женат, а у меня две клуши и обеих я ненавижу, ты понимаешь, Апфельбаум или Зиновьев? Только ты молчи. Это архи важно. Вождь, захвативший власть, сразу же столкнулся с многочисленными трудностями. Он никогда не работал на производстве, не держал молоток в руках, не занимался крестьянским трудом, нигде не служил, никем не руководил и поэтому какой-либо жизненный опыт у него начисто отсутствовал. Руководство страной было таким же туманным, как и произведения его кумира немецкого еврея Мордыхая. Ему досталась скрипка, которую он никогда раньше не держал в руках. Честно говоря, Ленин был совершенно негодный руководитель. Впрочем, его команда тоже.

Но у Ленина было одно неотъемлемое качество — качество палача и головореза, в основе которого лежит жестокость. Если заставить отца с матерью, чтоб лезли на крышу, когда дом горит и, встретив неповиновение, тут же расстрелять их, дорогих и незаменимых, обезумевшие от страха дети, начнут выполнять любой приказ.

Так и Ленин поступил с народом: повесил, изгнал, перестрелял около пятнадцати миллионов человек с учетом политической лжи за свое короткое бесчеловечное кровавое правление. И странно, позже на крови ему стали воздвигать памятники, считая его гением.

— Товарищ Дзержинский, переворот мы сделали, власть в наших руках, а что делать дальше? — спросил Ленин руководителя ВЧК.

Дзержинский пожал плечами. Еще сопротивления не было как такового, голод только начинался, остатки армии занимались мародерством, костер только тлел, но еще не полыхал. Поэтому второй головорез пожал плечами.

— Ну, кто же знает, что делать, черт бы вас всех побрал! — вскипел вождь. − Надо послать несколько революционеров к Плеханову и крепко его напугать. Пусть сделают у него обыск и если найдут пистолет или другое оружие, скажем, бомбу или даже кухонный нож, гораздо большего размера, чем требуется для кухни, пусть пригрозят арестом, нет, расстрелом, нет, повешением. Или пускай повесят его в собственной квартире. Повисит старичок и отдаст Богу, нет, не Богу − черту душу. А если этого не сделать и это архи важно, то я хочу, чтоб этот старик горе-теоретик марксизма убрался из России к чертовой матери. Ко всем чертям собачьим, куда-нибудь подальше… в Польшу, нет, не в Польшу, Польша слишком близко от нас, вернуться может. Тогда пусть в Африку. Мы Африку не скоро освободим. Пусть там сидит. Ишь, дед паршивый, интеллигент вонючий. Вся русская интеллигенция − говно, но это дерьмо надо убрать, а то от него дурной запах. Пролетариат не выносит подобного запаха. Пошли несколько вооруженных людей, а потом доложи, как он себя вел. Если будет кочевряжиться, − расстреляем как собаку…позже. Тоже мне отец марксизма, прибежал в апреле в надежде авось сладкий пирог и ему достанется. Дулю ему в рыло.

— Будет сделано, Владимир Ильич. Только… вы же раньше боготворили его, увлекались его работами.

− Это было давно, да было такое дело. Но…я перерос его. Ученик перерос учителя. Это позволено гениальному ученику, что архи важно. С моей стороны было несколько попыток направить учителя на путь истинный. Но попытка оказалась напрасной. Он, видите ли, за мирный исход революции. А это буржуазная революция, а мы опираемся на нищих, уголовников…это же наши люди, которые вытравят всех богатых из страны, ибо они веками копили ненависть к зажиточным людям. Если бы наша партия, моя партия на них не опиралась, переворот был бы невозможным. Все, что я тебе сказал, архи важно. Ты посмотри, Петроград почти пустой. Кто вырезал буржуазию Петрограда? Бомжи, гопники…при помощи наших гвардейцев, да зарубежные наши единокровные, кто приехал сюда по моей команде. У тебя что-то есть?

— Есть, Владимир Ильич!

— Докладывай!

— В связи с победой нашей революции в Петрограде скопилось много бойцов-красноармейцев, которым негде ночевать. Гостиницы все заполнены. Бойцы ночуют на вокзалах и прячутся по подъездам. Бывают случаи исчезновения. Наши враги сдались, но притаились. Возможно, это они похищают красноармейцев и убивают их. Что делать?

— Почему раньше не сообщил? — вскипел Ленин, выкатив глаза, налитые кровью. — Записывай или запоминай. Если в каком-то квартале исчез красноармеец, квартал окружить, выдворить всех, включая женщин и детей, равно и стариков, сопроводить в пыточные подвалы, у тебя есть пыточные подвалы? Пусть в этих подвалах арестованные ждут три дня. Если в течение трех дней красноармеец не обнаружится, всех расстрелять. Всех до единого, включая стариков и детей. Далее. И это архи важно. Буржуев, что занимают роскошные квартиры, тащить в подвал, обвинить в государственной измене и расстреливать без суда и следствия. Пускать пулю в затылок. Вот и освободится площадь для заселения бездомных красноармейцев. Ты что, Феликс? разве ты не читал мои работы? Всякая революция, всякая власть, победившая в этой революции, выше закона, она стоит над законом. Поэтому сейчас у нас не может быть ни суда, ни следствия, ни прокурорского надзора. Есть одно: стрелять, стрелять и еще раз стрелять…в затылок.

− Я понял, Владимир Ильич. Завтра же пошлю своих ребят, вооруженных до зубов. В ВЧК есть не только уголовники, но и порядочные люди, которых царское правительство засадило за решетку и после того, как мы их освободили, они готовы на все, не пожалеют жизни ради нашей победы. И у меня имеется еще одно очень важное предложение. Нам надо назначить правительство в лице Совета народных комиссаров, а там решить все вопросы коллегиально, — выдавил из себя Дзержинский.

— А я предлагаю распустить царскую армию, а нашу рабоче-крестьянскую, а то и Красную армию заменить вооруженным народом. Это первое. Второе. Всех, кто работает на земле, помещиков и капиталистов арестовать, отправить на поселение в Сибирь, а оставшийся хлеб национализировать и передать трудящимся массам. У каждого станка на заводе поставить контроль. Если станок не выдает продукцию — арестовать и отправить в Сибирь все руководство завода.

Дзержинский, который в отличие от Ленина немного соображал, закусил губу, но кивнул головой в знак согласия.

— Пошли назначать Совет народных комиссаров, — предложил Ленин.

Совет был создан и начал работать. Его возглавил Ленин. Обычно после продолжительной и сумбурной речи выступали члены коллегии председателей. Это были шумные и бестолковые выступления с полемикой тех, кто не был согласен с оратором. Особенно не было порядка на расширенных заседаниях. Ленин слушал, сверлил глазами нарушителя, сощурив один глаз, и кричал:

— Товарищ Авилов, за нарушение дисциплины на собрании Совета народных комиссаров — штраф пятнадцать рублей. Где Фотиева? А… болтает. Сейчас вас удалю, ей-ей удалю, чертова болтунья. Товарищи, не будьте пособниками империализма. Это архи важно, товарищи. Комиссар Луначарский, выйдите вон!

Зал ненадолго затих, потом опять началось. Люди с винтовками демонстративно стали расхаживать по залу, выкрикивать: да здравствует Ленин, а кто-то даже произнес: надо сменить Ленина на посту председателя Совета народных комиссаров.

Ленин взбешен. Он требует революционного суда над отступником.

Заседание продолжалось весь день с кратким перерывом на обед. Ленин к вечеру так устал, задремал, подперев подбородок ладонями рук. Когда прошел шепот, что надо бы сменить его на посту председателя Совнаркома, он вдруг взбодрился, вскочил, поднял руку вверх и произнес:

— Революция может быть в опасности. Товарищ Дзержинский, куда вы смотрите? Очистите зал от меньшевиков, эсеров и всяких там социал-демократов. Революция не потерпит никакого бунта! Наша партия сильна как никогда. Если в феврале нас было 23 тысячи, то сегодня нас уже 350 тысяч.

— Уря-а-а! — заревел зал.

Эсеры и меньшевики были удалены из зала, выведены из правительства, а некоторые, наиболее непослушные, арестованы и преданы суду военного трибунала.

— Кто там играет в карты? Товарищ Дзержинский, за игру в карты — расстрел на месте! Вывести и расстрелять!

С этого времени в зале всегда царила тишина. Если Ленин говорил очень долго и нудно, в зале могло раздаваться только сопение. За то, что человек дремал или даже посапывал на собрании, Ленин не расстреливал.

На следующий день вождь не явился на заседание совнаркома. Зато позвал к себе самых близких соратников — Дзержинскгого, Бронштейна, Джугашвили, Кацнельсона, Луначарского, Рыкова, Дыбенко и Антонова.

— Будем вооружать массы вместо армии? — был первый его вопрос к соратникам.

— Пока мы находимся в состоянии мира с Германией по заключению Брест-Литовского договора этого нельзя делать, Владимир Ильич, — сказал Антонов-Овсеенко.

— Немцы — наши друзья, они нам помогают во всем. Благодаря ним, мы не только совершили переворот, но удерживаем советскую власть, — привел Ленин убедительный довод.

— А если начнется гражданская война? Уже первые признаки дают о себе знать, — сказал комиссар по военным делам Овсеенко.

— Тогда отменить вооружение масс. Создать и вооружить армию. Немедленно, именем революции создать армию!

— Офицеры царской армии не пойдут служить в части Красной армии, если мы ее создадим.

— Пойдут. У меня созрел такой план. Товарищ Дзержинской! вы со своими отрядами приходите в офицерскую семью, подвергаете аресту всех — жену, детей, отца, мать офицера и держите за решеткой до тех пор, пока офицер не дает согласие служить в нашей армии. Если он сопротивляется — расстрелять всех, всю семью. Офицера можно повесить на площади, чтоб все видели и боялись.

— Как мудро Владимир Ильич, я думал приблизительно так же, но после вас, конечно. Моя мысль не могла появиться раньше вашей. Это никак невозможно. Признаться, я думал несколько иначе. Мы приходим в семью царского офицера, не примкнувшего к революции, отсекаем правую руку его супруге и спрашиваем: будешь служить мировой революции? Если он кивает головой в знак согласия, отправляем жену на перевязку, а офицера обращаем в красноармейца.

Ленин смотрел на Дзержинского смеющимися глазами, потрепал его по плечу и произнес:

— Ай да молодец Феликс, железный Феликс, — га…га…га! Но, товарищи, у нас есть еще одно препятствие на пути к достижению нашей цели, — Ленин оглядел всех и каждого и задерживал взгляд до тех пор, пока соратник не опускал глаза. — И кто бы это мог быть, как вы думаете, товарищи.

— Мировой буржуазии, товариш Лэнын, — произнес Сталин на ломаном русском.

— Вот и нет, товарищ Коба. Препятствием на пути к достижению, точнее к пожару мировой революции и окончательному утверждению советской власти в России, этой проклятой стране, является Учредительное собрание. Как мы могли допустить, чтобы всякие русские интеллигенты типа Чернова, а не мы верховодили Учредилкой. Мы интеллигенцию свергли вместе с буржуазией. Должен сказать, что интеллигенция — это говно. Пройдет немного времени, и мы их выселим из страны, чтоб не воняли. Итак, что вы думаете об Учредительном собрании, товарищи?

Все опустили головы. Вдруг Зиновьев поднял руку.

— Това…ищ Зиновьев, валяйте.

— Владимир Ильич! Учредительное собрание — это одна из форм правительства народного доверия. Весь мир смотрит на нас. А чтоб никто не мог обвинить нас в узурпации власти, мы не должны разгонять эту Учредилку. Кроме того, там есть и наши люди, коммунисты. У меня все, позвольте сесть, Владимир Ильич.

— Постойте, товарищ Зиновьев! Никакой параллели советской власти нет и не должно быть. Вся власть досталась нам коммунистам, и мы не намерены делиться этой властью с кем-то еще. Это противоречит нашей революции, учению Маркса-Энгельса-Ленина. Понятно вам, товарищ Зиновьев? Железный Феликс, моя правая рука, где ты?

— Вышел на малый нужда, — ответил Сталин.

— Иди, позови его, Коба! А, вот он идет. Послушай, Феликс, от имени ЦК приказываю: в ближайшие дни организовать разгон Учредительного собрания, а я обосную это теоретически. Я назову брошюру «О роспуске Учредительного собрания». Пусть пролетарские массы, которые уже видят, что представляет собой Учредительное собрание, еще раз убедятся в том, что только пролетариат, который завоевал власть народа, имеет моральное право вести массы к светлому будущему. А это — мы, не так ли, товарищи члены Политбюро?

При слове «Политбюро» все стали шушукаться. Это мудрое слово так понравилось шайке бандитов, что они, не долго думая, вскочили, долго аплодировали, а затем подошли к раскланивающемуся вождю, схватили на руки и стали подбрасывать его к потолку.

А что касается Учредительного собрания, то оно уже через неделю было разогнано. Народ встретил это известие как узурпацию власти кучкой ленинских головорезов, и стал оказывать сопротивление бандитам.

Ленин тут же выступил с выдающейся речью, в которой доказывал, что социалистическая революция немыслима без гражданской войны.

Злой рок возвел Ленина на царский трон. Словно великая Россия была просто наказана Господом Богом как ни одна другая страна мира, несмотря на ее богомольность и послушание.

Однако, если конкретизировать это утверждение, то выходит, что сам народ и прежде всего интеллигенция и даже русские меценаты, создали благоприятную почву для всеобщий собственной гибели. Сюда можно присоединить и последнего русского царя Николая второго, генералитет русской армии и даже то, что Россия всегда была бельмом в глазу западного мира и претендовала на свое место под солнцем. И…волне возможно, вмешательство космических сил, которое повлияло на сознание не отдельных личностей, а всего общества в целом. Все вдруг захотели равенства, братства, равных возможностей, построения рая на земле. И получили этот рай. Но прежде, чем этот рай был построен, их всех тех, кто этого хотел, отправили на тот свет. Это было жестокое вознаграждение за потворство воображаемому раю.

Если считать, что Ленин злодей, то небезынтересно посмотреть, как везло этому злодею, практически со дня его рождения. А захват власти, взлет до небес ˗ это просто уникальное явление в истории человечества.

Вот почему нам интересен каждый шаг этого человека, вот почему мы не можем забыть его кровавое шествие по России и замысел устроить такое же шествие по всему миру. Но это шествие не удалось: за все, за всех расплатилась Россия, и она выжила. В конце концов, гопники и прочий пролетариат это тоже часть России, возможно, ее половина, если не все 80 процентов. Замысел Бронштейна Троцкого полностью уничтожить русских бесхвостых обезьян и заселить российские просторы евреями, приостановил Сталин, а из среды пролетарских масс выросла новая интеллигенция, появилась Новая Россия, судьба которой в руках будущих поколений.

А теперь погрузимся в кровавое болото большевистского переворота, в котором все еще царил хаос. Ленин метался как живая рыба на горячей сковородке между ворохом неожиданно возникающих проблем. Надо было удержать захваченную власть внутри страны, надо было позаботиться о пролетарских массах западной Европы, чтобы подготовить почву для восстания, надо было организовать, точнее, создать красную армию, необходимо было кормить пролетарские массы, которые ничего не умели делать и не хотели делать, кроме как нажимать на курок.

Причем Ленин ошибочно полагал, что роль армии заменят вооруженные массы, дам им только оружие в руки, и они все сделают, как надо, но вскоре пришлось признать собственную ошибку, а это было чрезвычайно трудно, и приступить к созданию собственный Красной армии по настойчивому предложению Троцкого.

И тут Ленин как бы реабилитировался. Он призвал вытаскивать царских офицеров и ставить их командирами гопников, а если кто откажется, немедленно брать в заложники всю семью, включая и маленьких детей и немощных стариков, которые, в случае чего, тоже подлежат расстрелу.

Тут Ленину не позавидуешь: он горел на глазах своих соратников и всего пролетариата и сам сгорал под покровом ночи, когда пытался отдохнуть, часок поспать, дабы восстановить свои силы. Но отдыха не получалось, нервы стали сдавать, ласки Инессы уже не действовали, мало того, Инесса стала раздражать вождя.

Никогда он так не волновался, не переживал, как в эти дни, хорошо сознавая, что на карту поставлено не только его будущее, но будущее его дела, которому он посвятил всю свою нелегкую жизнь эмигранта. Это были ночи, когда он дрожал, как осиновый лист.

Иногда был сплошной триумф, превращение в земное божество, радость от пролитой крови, удовольствие от того, как рабы гибнут за его идею блага всего человечества и никого конкретно. И это уже не радовало его после победы так, как до победы. Похоже, все были счастливы, но не было никого счастливого, особенно его, признанного теперь вождя.

Деморализованная коммунистами русская армия все еще представляла угрозу существованию захваченной Лениным власти. Немцы двигались на восток, не встречая никакого сопротивления. В связи со всеобщем отказом офицеров служить предателям родины, Ленин снова предложил ликвидировать армию, как таковую и на ее месте создать эфемерную защиту социалистического отечества путем вооружения народных масс. Троцкий уступил. Однако вскоре, стало ясно, что это была стратегическая химера военного «стратега», привыкшего стрелять в затылок жертве со связанными за спиной руками.

В беседе с видным марксистом Бухариным Ленин дрожащим голосом поведал о своем опасении относительно угрозы завоеваниям Октября.

— Немцы могут занять столицу Петроград. На фронтах некому оказывать сопротивление нашим друзьям.

— Каким друзьям, Владимир Ильич? — спросил Бухарин, вытаращив глаза.

— Как каким, товарищ Бухарин? немцам. Да, да, немцам. Кто поддержал Октябрьскую революцию материально? немцы. Кто позволил нам издавать свыше сорока газет на двадцати языках? немцы. Кто нас отправил в бронированном вагоне через воюющую страну в кипящий Петроград? опять же немцы. Мы должны не только благодарить их, но и щедро расплатиться с ними. Россия велика, половину можно отдать немцам в качестве благодарности и в качестве компенсации, ведь они потратили сто миллионов марок на нас и нашу революцию. Однако, вся беда в том, товарищ Бухарин, что вчерашние друзья могут сегодня превратиться в наших врагов. Что если они завтра захватят Петроград, а потом и Москву? Нам надо перенести столицу за Урал. А Петроград и Москва пусть остаются немцам. Да, да, пусть остаются немцам. А что делать? Надо сохранить революцию и наш Центральный комитет, который я скоро переименую в Политбюро. — Ленин почесал затылок, потом стукнул себя по лысине. — Ба, возникла идея. Надо пойти на сепаратный мир с немцами и одновременно бежать отсюда в Москву, временно, разумеется. В интересах мировой революции. Где Троцкий? Подать сюда Троцкого, пусть приступает к переговорам. Все, товарищ Бухарин. Вы свободны.

— Так мы же еще не перестреляли всех питерцев, это не годится, — сказал чекист номер два Дзержинский.

— Перестреляем, товарищ Дзержинский. Москву тоже надо подчистить. Вам, товарищ Дзержинский работы всегда хватит, не переживайте. Бухарин, вы же свободны, я вам уже все сказал. Чешите отсюда. Феликс, помоги ему выбраться.

— Но вы не выслушали мое мнение по этому вопросу, Владимир Ильич, — сказал Бухарин, доставая карандаш и блокнот. − Так вот, я считаю, что надо бросить все материальные средства на поддержку пролетариата Германии. Пролетариат должен подняться, сломить хребет Вильгельму и хребет капитализма, и раскрыть нам свои объятия. Вот вам и выход, Владимир Ильич. А потом на Италию, а дальше Япония, кто там еще? А Китай! И китайцев надо освободить!

− Да не все сразу. Мне с Инессой надо разобраться. Мне бы ее…, словом, ищите ей путевку на…Кавказ. А тут еще и буржуазия поднимает голову. Послушайте, что скажет товарищ Дзержинский. Феликс, дорогой, просвети нас темных, мы не очень соображаем в военном деле. Я, Бухарин, Коба, Бонч−Бруевич, Кацнельсон, Бронштейн и прочие — еврейская сволочь. Мы все террористы- революционеры. Путем террора, насильственного захвата власти, оказались на вершине. А дальше что? Буржуи нас кастрируют. Революция в опасности.

− Моя сказат, у мина ест предложений.

− Ты пока молчи, Коба. Это тебе не банк в Тифлисе, который ты удачно ограбил. Это Россия, она у наших ног. И мы должны заставить ее подчиняться нам.

− Топтат сапог, сапог…кованый сапог…давить, пока нэ задавить, − не унимался вчерашний бандит, а ныне государственный деятель Коба, будущий гений всех времен и околпаченных советских народов.

— Правильно товарищ Коба, ваша идея мне нравится. Но я спрашиваю, как освободить пролетариат Германии?

Все втянули головы в плечи. Один Коба хитро улыбался.

— Я думаю так, товарищи, и это архи важно. Надо освободить пролетариат Германии от помещиков-эксплуататоров. Мы к ним махнем через Польшу. Коба, подбери хорошего генерала, который бы возглавил рабоче-крестьянскую непобедимую армию.

В самом конце небольшого зала, примостившись к колонне на поскрипывающем стуле, сидел латыш Андрианис, тот самый латыш, которого Ленин посылал в Россию вместе с Таратутой жениться на молоденьких девушках, наследницах огромного состояния, русского мецената Шмидта. Андрианис ˗ богатый, независимый, но все сгорающий от ненависти к России и преданный делу Ленина, он сидел как король, улыбался в усы и почесывал бородку в ожидании, когда члены Политбюро закончат никчемный спор, как сохранить власть большевиков, подобранную на улицах Петрограда. Андианису теперь не нужна была ни власть, ни деньги, разве что возможность поиздеваться над русскими Иванами, своими заклятыми врагами и врагами его маленькой родины Латвии.

Из так называемого Политбюро один Бухарин был русским. Его-то Андрианис больше всего ненавидел. И было за что. Сотни лет его родина находилась в составе России и хоть Россия практически содержала эту маленькую гордую Латвию, но как всякая маленькая страна, способная содержать армию численностью до ста человек, латышам казалось, что их великую страну просто проглотила Россия и держит ее на голодном пайке вот уже сотни лет. И тут он вспомнил о латышских стрелках. Они-то могут помочь Ленину удержать власть. Не пожалеют жизни, а Ленин, который так ненавидит русского дурака, отпустит его родину на волю. Латвия станет независимой. Эта мысль током ударила в голову, рука автоматически поднялась высоко вверх и даже вскочил при этом. Стул загремел, Ленин вздрогнул, Коба повернул голову и сплюнул в его сторону.

− Товарищ Андрианис, что с вами? революция в опасности, а вы тут гремите стулом, да подозрительно улыбаетесь, будто здесь, у нас, обычные, ничего не значащие посиделки, ˗ в чем дело?

− Я знаю, кто может спасти революцию и нас всех! − воскликнул он, будто находился на трибуне.

− Кто? говорите яснее, четче и не тяните резину. Это архи важно, товарищ Андрианис. Кто спасет революцию и нас всех, выдающихся революционеров? Тот, кто это сделает, войдет в историю всех времен и народов. Ибо спасти революцию, значит спасти себя самого, свою семью, детей, даже от разных отцов, поскольку наш великий народ одобрил позицию партии относительно свободной любви. Или вы не видели обнаженных и даже совокупляющихся на улицах Петрограда не только в ночное, но и в дневное время.

− Латышские стрелки, Владимир Ильич, спасут революцию от нашествия оставшихся эксплуататоров и вооруженных до зубов немцев. Немцы не оккупировали мою родину Латвию и там, после февральской революции, воинская дисциплина сошла на нет. И когда согласно приказу о введении в армии института политических комиссаров, то латышские стрелки нацепили на свои гимнастерки красные банты и перестали подчиняться офицерам. Как на дрожжах стали расти коммунистические ячейки. Если в марте среди стрелков было всего 80 коммунистов, то к июню их стало 1800. Вы, Владимир Ильич, провозгласили лозунг: мир — народам, земля — крестьянам, фабрики и заводы — рабочим. И ликвидация буржуазии как класса, и это им по душе. Часть из них принимали участие в штурме Зимнего Дворца.

− Землю в цветочных горшках, товарищ, и только в цветочных горшках, − добавил Ленин, но Андрианис так воодушевился, что не расслышал вождя.

— На втором съезде делегатов латышских полков в Риге 17 мая была принята резолюция следующего содержания: «нашим лозунгом является призыв революционной демократии: всю власть советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». Что это значит, товарищи?! Ну, что, кто знает, вашу мать? Э, никто не знает ничего, одни латышские стрелки знают все. Так вот, это значит, что пятьдесят тысяч дисциплинированных, хорошо вооруженных стрелков на нашей стороне, простите, на вашей стороне, Владимир Ильич.

Тут раздались бурные, продолжительные аплодисменты. Ленин стоя на одной ноге, правой ноге, потому как левая затекла от сидения в кресле в течение двадцати часов, наяривал в ладоши так, что щекотурка валилась, то есть аплодировал.

− Това…ищи! − воскликнул вождь, когда наступила коммунистическая мертвая тишина. − Это архи важное сообщение нашего друга, нашего соратника, женившегося, по нашему заданию, на богатой невесте и пополнившего партийную кассу. Товарищ Андрианис, сейчас же, сию минуту, нет, сию секунду, отправляйтесь в Ригу. Можно пешком, можно на революционном броневике и от моего имени, имени Ильича, предложите стрелкам явиться в Петроград на защиту Октябрьского переворота, подарившего народу свободную любовь, и, конечно, нашего боевого штаба.

− Чаю бы попить, Владимир Ильич, − сказал Андрианис. ˗ Три дня во рту не было капли влаги, кроме коньяка, канадского виски, да русской бормотухи. Горит все унутри.

− Чай потом, потом, товарищ. У нас тоже все горит, вон кресло какое горячее, идите понюхайте, товарищ.

− Тэбэ коленка под жопа, − сказал Коба, сжав кулаки.

− Товарищ Бронштейн! сопроводите Андрианиса, пока он не передумал. Андрианис, хоть и наш человек, но он ненадежный. Женился по заданию партии, и прилип к юбке: ни одного золотого рубля в партийную кассу не сдал и тем самым превратился в нашего врага ˗ капиталиста. Ну, идите же, идите! Революция в опасности.

Ленин хотел сделать замечание Кобе, уж больно хорошо он выразился, как полагается революционеру: «коленка под жопа», а практически ничего не сделал, даже коленкой не пошевелил, но, вспомнив, сколько тысяч золотых рублей он еще недавно доставил ему в Швейцарию, воздержался. К тому же, два революционера, Бронштейн и Апфельбаум, уже выводили Андрианиса под руки из зала.

Два дня спустя, Троцкий стал названивать Ленину из Риги. Стрелки хотели знать, что они получат за то, что спасут большевистский режим. На предложение раздеться донага и ходить голыми по Риге, демонстрируя свободную любовь, категорически отказываются.

˗ Почему? ˗ удивился Ленин. ˗ У них, что, детородных приборов совсем…нечего показывать?

˗ По-моему, боятся, что рижанки оторвут и себе за пазуху, а это значит: пиши ˗ пропало

− Ладно, мы им эту пролетарскую культуру привьем, а может то, что они увидят своими глазами в Петрограде ˗ понравится. А пока передай: как только советская власть установится повсеместно, что архи важно, Латвия получит независимость. Это архи важно, и интересно, товарищ Бронштейн, − сказал Ленин, стоя у аппарата. − Что еще им обещать, что? что, что? А вот что. Каждый боец будет получать пятнадцать золотых рублей в день. Если будут кочевряжиться, скажите им, что я отдам им Невский проспект на разграбление. Пусть забирают себе ценности, золото, серебро, украшения. Помнишь, Троцкий, как варвары разрушали Рим? Не помнишь, эх ты, мурло безграмотное. Ты им скажи так: Петроград — это Рим, а вы варвары. Ленин разрешает вам разрушить Петроград, га…га…агаа! Это архи важно.

˗ Так они уже разграбили Невский проспект, сразу же, как только Аврора пальнула, ты, Ильич, в этот момент как раз обосрался, разве не помнишь?

˗ Не шути так зло, Брошка, а то превращу в бесхвостую обезьяну.

˗ Слава Цуцику! Жди! скоро шестой полк…

Шестой полк второй латышкой дивизии был в Петрограде на следующий день ночью. Латышские головорезы, духовные дети Ленина, сразу рассредоточились по центру города, выследили наиболее приличные еще не разграбленные дома и устремили свое всевидящее око на пустующий царский дворец. Грабить здесь уже было нечего.

Командир латышских стрелков Иоаким Вацетис тут же явился к Ленину с просьбой получить разрешение грабить Невский проспект.

Ленин облобызал Вацетиса, обещал ему более высокую должность.

− Невский проспект ваш. Говорят, вы его уже обрабатывали, но если считаете, что экспроприация возможна по второму кругу, то…По обеим его сторонам живет одна буржуазия. Будьте беспощадны ко всем − старикам, детям, а девицы пусть угостят ваших бойцов клубничкой. Говорят, буржуазная клубничка архи вкусная. Сам еще не пробовал, а тебе, Вацетис, советую. Но у меня есть архиважная просьба. Отбери для меня пятьсот солдат, самых лучших, самых преданных делу революции для моей личной охраны. Я буду их кормить, платить каждому по двадцать золотых рублей в день. У охраны Ленина, то есть моей охраны, должен быть командир, он будет отвечать головой перед мировой революцией за мою жизнь.

Латышские головорезы численностью несколько тысяч человек стали обрабатывать Невский, но оказалось, что на Невском уже проживают гопники и прочий пролетариат. Апфельбаум взвыл и бросился к Ленину, просить у него защиты. Лени расхохотался и сказал:

˗ Передай им, что вскоре переедем в Москву, и советское правительство подарит им город для санитарной обработки, пусть потерпят.

Латышские стрелки действовали с особой жестокостью, − мстили русским за оккупацию своей маленькой родины, но об этом никто не говорил, это делалось по указанию Ленина под лозунгом борьбы с мировой буржуазией. Головорезам осталось обработать лишь ту часть города, который был частично разграблен. Этажи, квартиры зияли пустотой, входные двери оставались настежь открытыми, на полу лежали оскверненные тела, зверски убитых невинных представителей русской интеллигенции, которая совсем недавно спонсировала большевистский захват власти, искала повод для свержения царя и восстановления всеобщей справедливости.

Это была большевистская благодарность кровожадного вампира и обозленной голодной голи.

Петроград замер в ужасе. Отныне люди покорно с поднятыми руками шли в подвалы в качестве заложников, где их расстреливали, как вредных крыс.

Командир дивизии Вацетис обошел квартиры, остался доволен и тут же отправился на доклад к вождю мирового пролетариата. К этому времени он уже подобрал пятьсот головорезов для охраны главного палача Ильича.

Ленин выслушал подробный рассказ о первом успешном опыте ликвидации насиженных буржуазных гнезд, раскатисто хохотал, жал руку Вацетису, называя его другом и братом, а в конце объявил высочайшее повеление:

− Това…ищ Вацетис, вы назначаетесь главнокомандующим войсками советской России. Я, правда, хотел отказаться от армии, но теперь вижу, что без армии не обойтись. Вы, товарищ Вацетис, назначьте ответственного за мою личную безопасность, помня о том, что враги советской власти станут охотиться за мной как за вождем мировой революции.

− Он уже назначен, − ответил Вацетис, − это Эдуард Петрович Ская. У него бородка почти как у вас, Владимир Ильич, только лысины нет. Я могу посоветовать ему: сбрить волосы на затылке.

Ленин поднёс руку к подбородку, сощурил левый глаз и сверлил собеседника до тех пор, пока тот не опустил глаза.

− А вы, товарищ Вацетис, хорошо говорите по-русски и это архи важно. Главнокомандующий должен владеть русским языком. Вам придется выступать на митингах с агитационными речами. А вот Коба не знает русского и это мешает мне назначить его…

− Выступать перед латышскими стрелками?

− Да хотя бы перед ними.

− Да что вы? Латышским стрелкам речи не нужны. Им нужно оружие, обмундирование, хорошее питание, червонцы и свобода Родины Латвии и иногда клубничка.

− Все им будет предоставлено.

Мало кто знает, что эта кепка, из-под козырька которой светился недобрый подозрительный взгляд, покорила великую страну при помощи пролетарских гопников, евреев из западных стран, уголовников, выпущенных из тюрем, всяких сомнительных босяков и…латышских стрелков.

Повезло ему как «бабе Параске», выигравшей миллион в лотерею. А вот великой, богомольной России не повезло, она скатывалась в пекло на глазах у всего мира, но мир отворачивал глаза, а может быть, даже и радовался закату постоянного соперника в мировых делах.

Западные государства тоже воевали между собой, их граждане гибли в боях, мерзли в окопах, на их территориях маршировали чужеземные солдаты, в том числе и русские. Но они не подвергались истреблению по воле собственных вождей, их не томили в концлагерях, им не стреляли в затылок и потому они вскоре стали возрождаться, восстанавливать экономику и сельское хозяйство.

И только Россия на многие десятилетия попала за колючую проволоку, только в России установилось духовное рабство, а крепостное право — в сельской местности, от которого невозможно избавиться в одночасье.

Ленин усилено трудился, находясь за границей. Уже в то время выпускалось много газет и журналов о событиях в Европе и, конечно же, в России. Уже к концу 1917 года он заметил, что общее количество латышских стрелков достигло 39 тысяч, и это уже отдельная Латышская стрелковая дивизия. Абсолютное большинство ее бойцов были в прошлом рабочими или батраками, не имели ни гроша, но мечтали о «светлом будущем». А он, Ленин, на этом светлом будущем просто помешался. Упускать этого было никак нельзя. Успех будет полный.

«Что касается латышских стрелков, то именно они развратили армию и теперь ведут ее за собой», — докладывал осенью 1917 года начштаба Северного фронта генерал Лукирский другому генералу — Духонину.

В дни Октябрьского переворота латышские полки не допустили отправки верных правительству войск с Северного фронта в Петроград. Латышские полки первыми и почти поголовно перешли на сторону большевиков.

Несколько дней спустя после переворота, один из латышских полков, бойцы которого отличались «образцовой жестокостью и дисциплиной, да пролетарской сознательностью», был вызван в Петроград для усиления революционного гарнизона. Несколько позже их использовали для разгона Учредительного собрания в начале января 1918 года, положившего начало большевистской диктатуре в стране.

Еще 250 человек «самых-самых верных, с собачьей преданностью» были выделены в особый сводный отряд под командой бывшего подпоручика Яна Петерсона, которому поручалась охрана «колыбели революции» — Смольного дворца. Именно эти стрелки охраняли литерный поезд, перевозивший Ленина и членов правительства советской России в новую столицу — в Москву. А там отряд Петерсона, который позднее преобразовали в отдельный полк, взял под охрану Кремль, где жили и работали руководители страны.

Латышские стрелки под руководством Яна Петерса как бы соревновались в своей жестокости с любимыми Ленным евреями. Евреи под патронажем Ленина и под опекой известного своей жестокостью Бронштейна, творили невероятное на территории России. Бронштейн планировал полностью уничтожить русских и заселить пустующую землю евреями, а латыши мстили русским за былые унижения.

Я. Петерс — заместитель председателя ЧК провозглашал:

— Я заявляю, что всякая попытка русской буржуазии еще раз поднять голову встретит такой отпор и такую расправу, перед которой побледнеет все, что понимается под красным террором…«…Произведена противозаразная прививка — то есть Красный террор… Прививка эта сделана всей России…»

Это о массовых расстрелах уже в Москве, после убийства Урицкого. Чрезвычайка, возглавляемая Петерсом, стала подражать головорезу Дзержинскому. Очень часто сам Петерс присутствовал при казнях, давал указание, как отрубать голову или всаживать пулю в затылок. С ним всегда был его сын, мальчик 8–9 лет, и постоянно приставал к нему: «Папа, дай я! У меня не хуже получится, я и в пасть могу запустить снаряд»…

— Да не снаряд, а пулю. Ну, всади в рот этой бабе, что умывается слезами. Она буржуйка. Только ни капли жалости. Русские нас не жалели.

Не отставал от своего коллеги-земляка и другой видный чекист — руководитель Всеукраинской ЧК (к слову сказать, «органы» в Киеве чуть ли не наполовину состояли из латышей) — Лацис. Данный товарищ в своем «классовом подходе» переплюнул едва ли не всех других «рыцарей революции»: «Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материалов или доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против Советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить: какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого…

Свой кровавый след латышские стрелки оставили и на Тамбовщине.

А в Шацком уезде красные каратели расстреляли толпу верующих. Местные жители устроили было крестный ход, пытаясь защититься от разгулявшейся эпидемии испанки с помощью чтимой иконы Богоматери, однако чекисты, усмотрев в этой акции «контру», арестовали и священника, и икону. Когда же крестьяне — женщины, дети, старики — двинулись спасать свою святыню, их хладнокровно косили из пулеметов. Ленин без конца восторгался латышскими стрелками и награждал их орденами, премиями, дополнительными отпусками и уверял их, в том, что их Лифляндия вечно будет свободной от русской буржуазии и всяких там капиталистов-империалистов.

В данное время Ленин пока был озабочен надежной охраной и налаживанием дисциплины и пока возлагал надежды на стрелков, которые оправдались.

— Лейба, где этот Вацетис, подать сюда Вацетиса!

Вацетис вскочил, услышав свою фамилию в приоткрытую дверь, и тут же влетел как настоящий чекист. Это шокировало вождя, он собирался, было поднять обе руки вверх, но Вацетис уже сидел на стуле и собирался вскочить: руки по швам.

− Я весь во внимании, Владимир Ильич.

− Где начальник охраны? где, где? Это архи важно, товарищ Вацетис. Или вы хотите оставить меня наедине с врагами? Вас подкупили, вас заслали? Дзержинский, где твоя бдительность?

− Начальник охраны, Эдуард Петрович за дверью, ждет вашего вызова, Владимир Ильич, − ответил Вацетис дрожащим от испуга голосом.

− Пусть входит, каналья, а вы свободны. Вы слышите меня, товарищ Вацетис? вы свободны. А это значит, пока не позову. А свободны, значит освободите кабинет. Это вам не колючая проволока, хотя она скоро тоже появится.

В кабинет к Ильичу вошел мужчина высокого роста с большими серыми глазами, крупной головой и довольно плотной фигурой и рыжей бородкой. В его глазах горела ненависть к мировым буржуям и к русским, вообще.

− Латышский стрелок, преданный делу мировой революции и лично Ленину, прибыл для несения службы на благо… в интересах… короче я большевик, я стрелок… безжалостный к буржуям и врагам… клянусь служить верой и правдой. Перестреляю всех врагов, а то Россия матушка… вся состоит из одних врагов.

− Садитесь, товарищ Ская…, расскажите свою биографию, − когда вступили в партию моего имени? Это великая, перспективная партия, призванная освободить народы Европы, а на Россию мне пока наплевать, товарищ Ская…, хотя вы мыслите правильно. Это архи важно.

Ская рассказал все в подробностях и даже то, что он совсем недавно, когда воспитывали буржуев на Невском проспекте при помощи штыка и пистолета, опробовал трех молоденьких девочек от четырнадцати до шестнадцати лет. Каждая целовала голенище его грязных сапог, умоляя оставить ей жизнь и давая клятву не вредить новой власти.

− И как же вы поступили, това…ищ Ская?

− Наступил сапогом на губы и трижды всадил штык в живот, а потом на крюк, а крюк вешал на люстру, − ответил Эдуард Петрович.

− Товарищ Ская, вы настоящий боец мировой революции, так держать, това…ищ Ская, браво, това…ищ Ская. Я назначаю вас комендантом Смольного и командиром взвода охраны ЦК и моей личной охраны. Как что — штык в живот, а лучше в сердце. Количество солдат во взводе охраны должно быть доведено до пятисот бойцов. Это архи важно, товарищ. Кроме того, на вас возлагается обязанность выдавать пропуска в мой кабинет. В течение дня пропуска должны меняться не менее трех раз. Надо чтоб они были разного цвета с вашей подписью в разных местах. Утром подпись в нижней части, в обед — в правом верхнем углу, вечером − в левом верхнем углу. Тот, кто будет получать пропуск, должен быть вами визуально обследован, ощупан, а если надо раздет. Пусть смотрит на ваш штык, га…га…га! А может у него маска, а может, он замаскировался под Троцкого или под Кобу, а на деле…, сами понимаете, това…ищ Ская. Дальше он, тот, кто порывается в мой кабинет, должен предстать перед вами в… трусах, поскольку в пиджаке или в карманах брюк может находиться бомба. Вы поняли, товарищ Ская? Вы будете соблюдать то, что вам говорит вождь мировой революции? И помните, что ваша голова тоже может слететь. Это архи важно, Ская.

− Так точно ЛИНИН. Я им буду в рот заглядывать. Если что − вырву зубы или язык.

− Язык не трогать, кто будет без языка давать показания?

− В уши, товарищ Ленин.

− И в задний проход. Там тоже может быть бомба. Это архи важно, това…ищ Ская.

− Виноват, товарищ Люнин.

− Ленин, Ленин, повтори, Ская.

− Леньин.

− Приблизительно точно. Что тебе подарить за твою усердную службу? И главное, за бдительность? Штык в живот после секса, это просто здорово. Что подарить, не тяни резину, вождь мировой революции слишком занят.

− Свободу моей Родине Латвии. Освободите Латвию от русского медведя. А остальное я сам возьму. Мне нужны три девочки не старше шестнадцати лет в день или на ночь как получится, Владимир Ильич. Вы не будете возражать? Это будут дочери буржуев, Владимир Ильич.

− Хо…хо…хо, архи интересно. Если бы не Инесса…. А насчет земляков, скажи своим землякам, что Латвия уже свободна. И в качестве особой благодарности к Латвии отойдет Витебская область, что сейчас принадлежит Белоруссии. Доволен, Ская? А девочки…сколько осилишь. И потом штыком в живот, здорово, товарищ Ская.

Вместо ответа начальник личной охраны Ленина поцеловал его в лысое темя и трижды лизнул языком колено.

− Ставь четырех красноармейцев у моего кабинета, по два с каждой стороны двери.

− Они уже стоят, Владимир Ильич.

Тот же комендант и начальник личной охраны Ленина Ская три дня спустя доложил, что в Латвии все еще не занятой немцами, провозглашена новая республика Советская Латгалия. Ленин протянул руку, поздравил своего преданного слугу, затем сказал:

− Пусть руководство этой твоей Латгалии напишет просьбу о предоставлении независимости. Срочно, сегодня же должно письмо быть в штабе. Завтра заседание Политбюро. Оповести всех моих идиотов.

Члены Политбюро собрались в зале заседаний в 16 часов, а Ленин появился только в шесть вечера с опозданием на два часа. Его задержала Инесса.

В последнее время Ленин как-то по-иному переносил близость: все время вздрагивал и в момент наивысшего наслаждения произносил дикие лозунги и старался плевать в потолок. Он прогонял Инессу посреди ночи, кричал на нее, обвинял ее в том, что это она его заразила, а потом извинялся.

Власть была в его руках, но эти руки дрожали, и в любое время могло произойти что˗то непредвиденное.

Но теперь, когда появились латышские стрелки, когда появилась у него надежная личная охрана, он ожил, пришел в себя. Инесса тут же узнала об этом. Она была хорошо осведомлена, что нужно мужчине, который находится в подобном состоянии. Ни один врач-психиатр не может так благотворно воздействовать на психику больного как женщина. И чтоб оказать услугу человечеству, Инесса решилась на смешанный секс − традиционный и нетрадиционный. Володе больше понравился нетрадиционный секс, и он тут же сказал, что это для него архи важно.

˗ Я опаздываю на заседание Политбюро.

˗ Ты не опаздываешь, ты задерживаешься, ˗ произнесла Инесса и чмокнула его в лысину.

Джугашвили-Коба пришел на заседание Политбюро раньше всех. Интуиция ему подсказывала, что надо быть ближе к Ленину. Он отыскал такой угол, куда, если сядешь, − всех видишь, как на ладони, а тебя никто не видит.

О том, что Ленина не мешало бы убрать, Коба стал подумывать сразу же, как только произошел переворот, но это была крамольная мысль, и будущий наследник эту мысль тут же отогнал.

А вот завоевать безграничное доверие ˗ беспроигрышный способ. А пока, прищуривая оба глаза, осматривал каждого, соображая, кто же мог бы стать его соперником после ухода Ленина в мир иной. Вот Троцкий (Бронштейн) уселся за тот стол, где должен сидеть вождь и демонстративно ковыряется в носу, а потом барабанит по крышке стола грязными пальцами с неостриженными ногтями.

− Теперь революция вне опасности, − нагло произносит он.

«Вот он мой первый и самый заклятый враг, − подумал Коба и почесал затылок. − Как только картавый уйдет, он, Троцкий (Бронштейн), может занять его место. Я не могу, я не должен допустить этого. Мне следует хорошо продумать, как его убрать. − Он перевел взгляд на Зиновьева, хотя, ближайший из окружения вождя, сидел поодаль от стола-президиума склонившись, и рисовал в своем блокноте крестики-нолики. − Вот еще один гад. Как же его настоящая фамилия, ведь чистокровный еврей, лижет пятки полу-еврею и полу-калмыку Ленину. Твоя вторая очередь. Еще Рыков, еще Кацнельсон, да много их. Все вы − пятая колонна и нужно время, чтобы расквитаться с вами. В моем Политбюро будет не больше одного еврея».

Наконец под бурные аплодисменты вошел Ленин в сопровождении Дзержинского. Он сразу начал речь, расхаживая перед членами Политбюро.

− Товарищи, заверяю вас: революция вне опасности. К нам присоединились латышские стрелки. Вы, наверное, уже слышали, что часть стрелков наводила революционный порядок в центре Петрограда на Невском проспекте. Часть буржуев была ликвидирована, а их тела свезены на мусорное кладбище далеко за город. Латышские товарищи необоснованно израсходовали большое количество патронов. А почему? да потому что никого не повесили. Но мы должны не только стрелять, стрелять, стрелять, но и вешать. Я предлагаю установить: сто тысяч рублей за одного повешенного. Далее. Надо поручить Совнаркому удовлетворить просьбу Латгалии об отделении от России и придать ей самостоятельность в качестве благодарности за посылку десяти полков латышских стрелков для защиты нашей революции. Будут ли возражения у членов Политбюро? Нет возражений. Очень хорошо. А вы, товарищ Дзержинский, возьмите Яна Березина, он же Петерис Кьюзис, он же Гришин, он же Старик, в свой отдел ВЧК. Это будущий генерал. Товарищ Кьюзис входите, покажитесь членам ленинского Политбюро.

− Я возражат, − раздался голос Кобы из тени.

− Га…га…га, спрятался товарищ Коба. И чего тут возражать. Ты секретарь ЦК, а товарищ Кьюзис всего лишь заместитель Дзержинского, он тебе не соперник.

− Зато ти есть… − Коба умолк. Он понял, что мог произнести судьбоносное слово. Но Ленин не слышал своего наследника, самого кровавого бандита, будущего гения всех трудящихся СССР.

− Товарищ Дзержинский! доложи членам Политбюро, как проходил разгон Учредительного собрания, и кто особенно отличился при этом.

− Нам пришлось применить пулеметы против толпы. Как только началось заседание этой паршивой буржуазной Учредилки, народ с цветами и лозунгами повалил к зданию, где проводилось это последнее заседание. Товарищ Кьюзис стоял рядом. Я стал спрашивать его, что делать. Я знаю, что делать, ответил Кьюзис. И тогда в ход пошли пулеметы. Конечно, был писк-визг, кровь, трупы, но испуганная толпа быстро растворилась среди Петроградской буржуазии. Вообще, я предлагаю переименовать Петроград в вотчину Ленина.

− Я возражаю, − воскликнул Ленин, но Дзержинский хорошо знал, что Ленин просто рисуется. − Что было дальше, товарищ Дзержинский?

− А дальше мы посетили Учредительное собрание и вежливо попросили прекратить этот балаган, обвинив их в гибели нескольких рабочих, которые, несомненно, были среди этой восторженной толпы с цветами в руках.

− Только сделайте так, чтоб они больше не собирались. Мы ни с кем не намерены делиться властью, товарищи. Это архи важно. Товарищ Ская! где товарищ Ская и…и Вацетис? Кьюзис, позовите их. А вот они, голубчики. Экие бравые солдаты. Глядите на них и подражайте им. Что за выправка, а какой боевой дух! Вацетиса прошу утвердить командующим Северным фронтом, а Ская отныне начальник моей охраны и комендант Смольного. Товарищ Троцкий, Вацетис отныне ваш. В ваших руках судьба революции. И, вообще, следует подумать о том, чтобы сменить столицу пролетарского государства. В Петрограде слишком много врагов. Кроме того, сюда могут прийти немцы. Но это пока что лишь мысль, лишь намек, хотя все это архи важно.

Как только власть в Петрограде захватили большевики во главе с Лениным, как только в городе прошла Варфоломеевская ночь, какое-то время господствовала жуткая тишина, так похожая на вымерший город. На улицы безлюдного Петрограда, в центре, и на Невский проспект вышли и гопники, те, кто проживали в городских пролетарских общежитиях, и ночью принимали участие в резне.

Разгрому подверглись и торговые лавки, и крупные магазины, склады с продовольствием, поэтому естественно, сразу возникла напряженность с продовольствием. Советской власти пришлось сделать первый шаг в управлении процессом.

Все оставшиеся в живых получали по 120 грамм ржаного черствого, иногда покрытого плесенью, хлеба, щепотку соли и по две мерзлые картофелины. И больше ничего. Перебои были даже с водой. Но гопники (городское общежитие пролетариата) этим не довольствовались, они искали, где бы кого, из оставшихся в живых, ограбить.

Жителей Петрограда оставалось крайне мало, в основном по окраинам, центр был вырезан, отовариться особенно было нечем, поэтому все страдали, кроме слуг народа, объедавшихся деликатесами в Смольном.

Освободившееся жилье советская власть распределяла между революционерами и частично гопниками. Наиболее благоустроенные квартиры занимали слуги народа. Бывшая каста высокопоставленных чиновников столицы вынуждена была отправиться на небеса досрочно, а та, что осталась в живых, вынуждена была потесниться, переселиться всей семьей в одну комнату, где раньше ютилась прислуга, а прислуга наоборот занимала лучшие комнаты с первоклассной мебелью, посудой и столовым серебром. И то было великое благо советской власти, оно было частичным, выборочным, так сказать экспериментальным, для показухи. Буржуев ˗ эксплуататоров, кому посчастливилось остаться в живых, обычно арестовывали красные комиссары и расстреливали в подвалах без суда и следствия. Этого требовал вождь революции Ленин от бывшего варшавского бандита, волею рока превратившегося в палача русского народа Дзержинского. Ленин с азиатской жестокостью как истинный сын Тамерлана, требовал расправы над людьми, составлявшими цвет, костяк, мозг России. Он ненавидел интеллигенцию и, не стесняясь, называл ее «говном». А Дзержинский преуспел в этом вопросе как никто другой. Он старался изо всех сил. Куда там царским жандармам до коммунистических головорезов, называвших себя слугами народа! Долгие годы советская пропаганда вбивала в мозги своим гражданам, что Ленин — отец детей, самый гуманный человек на земле, а Дзержинский, эдакий паинька, был непримирим к врагам революции, народа и государства. А вот царские жандармы — это просто не человеки. За эту бесстыдную, и надо признать, успешную ложь, мы обязаны благодарить Ленина, самого прилежного и последовательного в своей жестокости по отношению к русскому народу.

У зажиточных людей проводили конфискацию добротной одежды, золотых украшений, запасов хлеба, денег, переводили в самую маленькую комнату без матрасов и одеял, и чтобы не умерли с голоду, оставляли им картофельные очистки. Люди, лишенные всяких прав, одежды и пищи, не могли не роптать, а то и пытались мстить палачам. Были случаи, когда красные комиссары во время таких рейдов неожиданно пропадали…

Дзержинский доложил Ленину об имеющих место исчезновениях красных комиссаров.

˗ Это буржуазные террористы! — сказал Ленин, стуча кулаком по столу. — Напоминаю, это недопустимо, берите заложников, закрывайте в специально оборудованных подвалах; выставляйте охрану и если через три дня не укажут местонахождение захваченного комиссара, то расстрелять всех до единого − детей, стариков, больных, отцов и матерей. Если наш комиссар важный человек, расстреливать не только семью, но и родственников: и братьев, и сестер.

— Если мы возьмем в заложники несколько человек и расстреляем их, это мало что даст, — выразил свою мысль Дзержинский.

— А вы берите в заложники как можно больше, человек двадцать, тридцать, сто, целый квартал. И всех расстреливайте, но так, чтоб другие слышали и видели. Не жалейте патронов, не проявляйте буржуазной жалости к врагам революции. Пусть им это будет наукой. Действуйте, товарищ Дзержинский! Действуйте, действуйте и еще раз действуйте.

Красные глаза у него были навыкате, он размахивал руками, а слюну, что брызгала во все стороны, почитал за пули, поражающие врагов революции.

˗ Да знаю я, что надо делать, Владимир Ильич, но ведь это маленький эксперимент, очередной, так сказать…с изоляцией хозяев и…картофельными очистками. Ну, вот он, этот эксперимент принес плоды. Это еще раз доказывает, насколько буржуи ненавидят нас с вами и революцию в целом.

Дзержинский стал замечать, что Ленин ведет себя несколько неадекватно, теряя над собой контроль.

Едва вышел головорез Дзержинский, как появился Бронштейн с массивной папкой в руках. Ленин обрадовался, как будто давно его не видел.

— Товарищ Т…оцкий, прошу садиться. Прошу, прошу, да поудобнее, товарищ Троцкий. Что у тебя в этой папке? Сводки о расстрелянных и повешенных? Доложи срочно. Чем больше, тем лучше. Стрелять, стрелять и еще раз стрелять. Революция буржуазного гуманизма не терпит. Вот моего брата расстреляли, нет, повесили, или расстреляли? Ну да черт с ними − расстреляли или повесили, какая разница. Давай докладывай. Как там работает Дзержинский со своими карательными отрядами? Ты за ним посматривай, одним глазком и докладывай, докладывай.

Троцкий замялся. Он не знал, что делать. В папке у него таких сведений не содержалось. Но под сверлящим взглядом вождя он дрогнул и признался.

− Расстреляли много, но сведений не вели. Это же навоз истории, Владимир Ильич, вы сами об этом недавно говорили. И у меня такая статья родилась. Вырезать всех, а на освободившуюся землю поселить евреев…

− С этим подожди. Хотя…, сколько миллионов погибнет русских дураков нас не должно интересовать, пусть буржуазные историки подсчитывают, пока им не пришел конец. Это архи важно. И вот что. От меня только что вышел товарищ Дзержинский, и…после его ухода у меня возникла гениальная мысль. А что если нам превратить войну империалистическую в войну гражданскую? По сообщению товарища Дзержинского в Петрограде нарастает сопротивление эксплуататорских классов. Значит, они могут взяться за оружие, а это угроза завоеваниям советской власти. Надо усилить меры. Питер мы, конечно, задавим, уже задавили, а точнее раздавили, а если надо будет, потопим в крови. Надо вызвать Тухачевского, пусть реабилитируется за провал в Польше. Он должен был освободить Польшу от капиталистов и заставить пролетарские массы взять власть в свои руки. В Питере, Кронштадте пусть проявит себя Тухачевский. Это будет кровь эксплуататоров и империалистов, но не кровь народных масс. Так вот, товарищ Троцкий, сопротивление эксплуататорских классов, возможно, будет проходить по всей стране. Я это чувствую, мне это не дает спать. Я уже четвертую ночь не сплю. Что делать? Ну, скажи, что делать, ты у меня единственный самый умный еврей из всех, которых я пригласил со всей Европы. И они откликнулись, но у каждого из них свои интересы, а мне нужно, чтоб интересы революции были на первом плане.

— Вам, Владимир Ильич, следует отказаться от установки ликвидировать армию как таковую. Вооружение народных масс ни к чему не приведет. Да и оружия у нас столько нет. Измените свою установку и дайте другое указание, Владимир Ильич.

— Почему, товарищ Троцкий? почему? я от своих научных установок не могу отказаться. Докажите, что я неправ, докажите! ну же, я вас слушаю.

— Нам нужно создать Красную Армию с привлечением офицеров бывшей царской армии.

— Привлечь офицеров на сторону революции, как Тухачевского? А почему бы нет? Я согласен. Кроме того, у нас много наемников, венгров, немцев, поляков и всякой остальной сволочи. Немцы нам три миллиона марок выделили на содержание такой армии. Готовьте декрет, я его подпишу, тут же, не задумываясь. Вы будете Главнокомандующим Красной армии, поскольку я в этом ничегошеньки не понимаю. Только вот что. С товарищем Дзержинским мы решили брать и расстреливать заложников, если пропадает комиссар. Вы учтите его опыт. Если бывший царский офицер отказывается служить в Красной армии, расстреливайте его семью, а его самого вешайте. Но это надо делать так, чтоб все знали и боялись. Мировая революция не может обойтись без страха и насилия.

— Проект Декрета о создании Красной армии, у меня готов, Владимир Ильич, требуется только ваша подпись. Вот в этой папке и томится проект в ожидании вашей подписи, Владимир Ильич.

− Ну и Троцкий, ну и Троцкий! Вот это да! Революционная самоуверенность — это мне по душе. А в вашем проекте о создании Красной армии карательные отряды предусмотрены? Да? Тогда подписываю прямо сейчас.

Ленин взял синий карандаш и занес над декретом.

— Ручкой, Владимир Ильич, это для истории. Только как быть с комиссарами НКВД, они всегда будут под опекой Дзержинского?

— Эти войска уже созданы, товарищ Троцкий и это будут внутренние войска под командованием Дзержинского выдающегося революционера. А вы должны быть выдающимся полководцем. Вы, кажись, окончили военную академию?

— Заходил однажды в военную академию по какому-то делу, Владимир Ильич, — признался Троцкий. ˗ Меня звали на второй курс, но я отказался, поскольку это была буржуазная академия.

— Значит, имеете отношение к военной академии. Я тоже так учился: зашел, посмотрел, отвернулся, а потом все сдал экстерном, слегка подмазав. А вы кончали, кончали и еще раз кончали. Расстреливать умеете, вешать умеете… врагов революции. Умеете, конечно, значит вы выдающийся полководец. Я же выдающийся вождь и руководитель государства, хотя никогда не заведовал даже баней. Но я принципиальный и всегда обращаюсь к Марксу. Да я и сам выдающийся ученый. Мое учение базируется на контроле, на непримиримости, на отсутствие буржуазной демократии и морали. И мой лозунг: стрелять, стрелять и еще раз стрелять. Запомните это, товарищ Троцкий, если хотите стать выдающимся полководцем.

— При помощи кнута и пряника мы сможем привлечь на свою сторону часть офицерства русской армии, которые приобрели большой опыт ведения военных действий в Первой мировой войне.

— Кнута, только кнута и пистолета, товарищ Троцкий. А это значит расстрел за малейшую провинность, даже за попытку провиниться. А теперь давайте действуйте.

Бронштейн, родственная душа Ленина по духу и крови, не был столь жесток и мстителен как его учитель. Первый опыт показал, что нужен не только кнут, но и пряник для того, чтобы привлечь офицера на свою сторону и заставить его служить в Красной армии.

Поручик Володя Павлов, самостоятельно покинул свою часть и вернулся в бурлящий Петроград. Когда на соседней улице вели одного из министров в подвал для того, чтобы там расстрелять как саботажника, его дочь, получая удары прикладами, все же сопровождала отца до порога подвала, а потом упала в обморок. Володя подскочил, взял ее на руки и вернулся с ней в подъезд, откуда она вышла. Так состоялось знакомство, а за знакомством возникли чувства. Павлов решил жениться на Зое. Во время венчания в одном из храмов, где присутствовала родня, как со стороны невесты, так и со стороны жениха, в храм ворвались комиссары и, наставив пистолеты, увели всех в подвал, в том числе и попа.

В темноте и холоде узники просидели трое суток и только потом к ним пришли посланцы Главнокомандующего Красной армии Троцкого.

— Кто здесь Павлов? — спросил комиссар.

— Молчи, — умоляла супруга, еще не познавшая его как супруга, — тебя поведут на расстрел.

— Повторяю, кто здесь Павлов? признайся — хуже будет.

— Я, — гордо выпятив грудь, сказал Володя.

— Так вот Павлов, если хочешь спасти свою супругу, своих родителей и родных, дай клятву, что будешь служить в Красной армии и воевать за торжество коммунизма. По мудрому указанию Ленина империалистическая война отныне превращается в гражданскую.

— Воевать против своих? Ни за что в жизни, — произнес офицер.

— Хорошо. Сейчас всех вас расстреляют.

Со слезами на глазах, а мать Володи упала на колени, все начали упрашивать его дать согласие служить в Красной армии. И Володя такое согласие дал. Всех отпустили, в том числе и Володю, дав ему три дня отпуска побыть с молодой женой, а потом он обязан явиться в военную комендатуру для дальнейшей службы в рядах Красной армии.

Первый опыт привлечения офицеров царской армии удался, а за ним последовали сотни и тысячи других. Уже год спустя в рядах Красной армии насчитывалось около трех миллионов человек.

Гражданская, братоубийственная война была в самом разгаре. Ленин был политическим организатором и вдохновителем этого позорного в истории России братоубийства. Психология палача и невиданной дотоле демагогии стали давать положительные результаты.

В своем кабинете он работал над «выдающемся» произведением «Как организовать соревнование». В его рабочий кабинет кроме членов ЦК, могли входить только два человека — супруга, превратившаяся в прислугу, и партийный товарищ Инесса Арманд, любовница вождя. Обычно она появлялась в длинном шелковом халате, расстегнутом на первые две пуговицы, кошачьей походкой обходила кресло и как бы внезапно опускала ладошку на сверкающую лысину вождя.

— Над чем ты так самозабвенно работаешь, милый мой коротышка, что даже меня не замечаешь? — спросила она, обнимая его короткую шею.

— Товарищ Инесса, послушай несколько строк из моего выдающегося произведения под названием «Как организовать соревнование». Оно будет разослано во все партийные ячейки, во все коммуны по городам, уездам и деревням великой России. Разумеется, секретно. Никто не должен знать, что практически советует Ленин. «Коммуны и ячейки в городе и деревне должны посвятить себя общей единой цели: очистке земли русской от всяких вредных насекомых, то есть от зажиточных, от богатых, — от всех тех, кто не согласен с советской властью. В одном месте пусть посадят десяток богачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы. Во втором — поставят их чистить сортиры. В третьем — снабдят их по отбытии карцера, желтыми билетами, запрещающими устройство на работу, получение продовольственных карточек, чтобы весь народ надзирал за ними, как за вредными людьми. В четвертом случае — пусть расстреливают на месте без суда и следствия».

— Я не могу это слышать, — расплакалась Инесса.

— Нет, ты послушай: А вот это касается и тебя, Инесса — га-га-га.

«Всех, проживающих на территории РСФСР иностранных поданных из рядов буржуазии тех государств, которые ведут против нас враждебные и военные действия, в возрасте от 17 до 55 лет заключить в концентрационные лагеря…»

— Так ты всех предлагаешь расстрелять, упрятать в концлагеря, — кто же смотреть будет за неисправимыми? — с удивлением спросила Инесса.

— Не всех. В России пятнадцать миллионов кулаков, их надо расстрелять, выселить в Сибирь, пусть там трудятся пока не подохнут, как…мухи.

— А кто же кормить будет Россию? Ты что, Володя? Мы сами с тобой подохнем, если не будет хлеба.

— Пролетариат других стран… не оставит нас в беде. А ты думаешь, кулаки нас кормят? Как бы ни так. Да они прячут хлеб в подвалах и даже есть такие случаи, сжигают в амбарах, лишь бы советской власти не достался, товарищ Инесса. Беспощадная война против этих кулаков. Смерть им! Смерть, смерть! И их детям, и их внукам − смерть!

Ленин так распалился, что слюна стала брызгать изо рта. Инесса раскрыла ладони и когда они оказались мокрыми от слюны, нежно размазала по лысине вождя. Он встал и стал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину.

Через какое-то время Инесса, опустив голову, повернулась и также бесшумно удалилась. Вождь даже не заметил этого. Воображение работало вовсю: кулаки, корчась от боли, когда им отсекают пальцы на руках, потом руки до плеч, но они не сдаются, так как они заклятые, врожденные враги народной власти. Они такими уже родились, поэтому не может быть и речи о перевоспитании. То же самое происходит и с промышленниками, капиталистами, эксплуататорами, попами, их много — пол России, а может и больше. Если всех расстрелять, то останутся только пролетарские массы и с этими массами можно осуществить мировую революцию. В кабинете стояла Надя за шторой, она слышала разговор с Инессой, тихонько плакала, а когда та ушла, и Володя пришел в себя, почти шепотом стала произносить его имя.

− Володя, у меня сегодня день рождения…

− Инесса, выстави за дверь это насекомое, − дал команду вождь, оглядывая пустой кабинет. − А, ты ушла Инесса, э, черт. Надя, Надюха-муха, уйди. Мировая революция не признает никаких дней рождения. Это архи важно. Ну да ладно, так уж и быть, подойди, в лоб поцелую по случаю дня твоей смерти.

− Как в свое время в Шушенском, − произнесла Надя, смахивая слезу, не расслышав конец фразы.

Вошла Фотиева, личный секретарь и вручила Ильичу шифрограмму, точнее копию, отправленную Троцким Межлауку, командующему войсками Урала, в которой сообщается, что части Красной армии повально сдаются врагу и в этом виноваты командиры из числа мобилизованных советской властью царских офицеров. Ленина это взбесило. Он тут же вызвал Дзержинского. Железный Феликс не заставил себя ждать.

— Товарищ Дзержинский, полюбуйтесь. Мобилизованные нами офицеры, так называемые военные специалисты, саботируют. Срочно узнайте у Бронштейна фамилии офицеров, а потом расстреляйте их семьи — отца, мать, сыновей и дочерей независимо от возраста; братьев, в том числе двоюродных и троюродных, дедушек и бабушек, всех, всех до седьмого колена. Вывесить списки, пусть все знают, что мировая революция беспощадна к предателям и пособникам империализма. Объявите офицерам под личную расписку, что они сами несут ответственность за судьбу своих семей. Это архи важно.

— От вашего имени, Владимир Ильич? — спросил Дзержинский.

— От имени революционных масс, товарищ Дзержинский. Моя информация, мои указания совершенно секретны. Моя фамилия нигде не должна звучать. Я себе не принадлежу, я часть революционных масс и от имени этих масс я даю всякие распоряжения и указания, товарищ Дзержинский. И вы так же действуйте. А мои записки должны храниться в партийных архивах вечно. Вскрыть их можно только после победы мировой революции, когда ни одного империалиста не останется на земле. Вы поняли? Можете идти. И не поддавайтесь слабости, слюнтяйству, какой-то там буржуазной морали. Никакой морали. Все, что делается именем революции морально.

Реввоенсовет, созданный Троцким рассылал всех комиссаров, это были, как правило, головорезы и шпики еврейской национальности − в полки, армейские штабы с той целью, что комиссары будут следить, как командиры выполняют свои обязанности. Гораздо позже военных комиссаров заменили секретари партийных организаций не только в армейских частях, но и на гражданке, начиная от детского сада, школы до крупного завода, министерства и т. д.

Как правило, Ленин давал секретные указания комиссарам. Вот некоторые из них. «Казань. Реввоенсовет. Раскольникову. При сомнительных командирах поставьте твердых комиссаров с револьверами в руках. Поставьте начальников перед выбором: победа или смерть. Не спускать глаз с ненадежных командиров. За дезертирство лица командного состава комиссар отвечает головой». Как видим, комиссары тоже находились под бдительным ленинским оком и его детищем НКВД.

Вскоре Троцкий сообщает, что не хватает револьверов, а без револьверов, приставленных к голове командира, невозможно добиться победы. «Без револьверов воевать нельзя».

Ленин вскоре создал специальные органы для борьбы с дезертирами, и тут же было задержано и расстреляно 79036 дезертиров. А 98 тысяч добровольно сдались молодчикам НКВД, которые использовались в качестве пушечного мяса.

Ленин, будучи ранен Каплан, пишет Троцкому:… «выздоровление идет превосходно. Уверен, что подавление казанских чехов и белогвардейцев, а равно поддерживающих их кулаков-кровопийц, будет образцово беспощадное. Горячий привет Ленин».

«Пенза. Губисполком. 29 августа 1918 года. Крайне возмущен, что нет ровно ничего определенного от вас о том, какие же, наконец, серьезные меры беспощадного подавления и конфискации хлеба у кулаков пяти волостей проведено вами? Бездеятельность ваша преступна. Провести массовый беспощадный террор против кулаков, попов и белогвардейцев, сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города».

В том же году палач обращается к Троцкому: «Удивлен и встревожен замедлением операций против Казани…. По-моему, нельзя жалеть города и откладывать дальше, ибо необходимо беспощадное истребление».

Таких директив палача в отношении собственного народа нескончаемое количество. Это страшно. Палач является автором заградительных отрядов, которые использовались и во время Второй мировой войны его учеником Джугашвили.

Экзекуции проводились и среди красноармейцев.

Бесконечная, беспардонная демагогия и пустые обещания, помноженные на доисторическую звериную жестокость, помогли Ленину сломить сопротивление белых армий в гражданской войне. Белые офицеры, а в основном они составляли костяк армии, воспитывались в других условиях. Это были русские интеллигенты, аристократы, исповедующие иные ценности. Русский интеллигент неспособен был вспарывать животы сдавшимся в бою солдатам, своим кровным братьям.

Немаловажную роль сыграла и разобщенность командующих, чьи дивизии воевали против красных Комисаров. Они также не были поддержаны армиями Антанты. России суждено было погрузиться во тьму на долгие десятилетия коммунистического болота и мракобесия.

Изрядно потрепав несогласных с насильственным раем, отказавшись от лозунга «земля − крестьянам», Ильич вспомнил, что где-то за Уралом, кажется в Тобольске, в доме Ипатьева томится царская семья. Эта мысль током ударила в воспаленный злобой мозг вождя мировой революции.

Юные дочери, больной несовершеннолетний царевич Алексей, врач, повар, домработница находились под неусыпным контролем чекистов, ленинской гвардии.

Но теперь уже не революционная бдительность руководила вождем, не страх, что царь может вернуться, страна уже практически была сломлена, − теперь месть не давала ему покоя. Она кусала его как блоха, она грызла его как совесть, которой у него не было. Он вспомнил брата Александра, он видел его, болтающегося на веревке, беспомощного, с искаженным лицом. Тут же, как предлог возник образ Белой Армии. А белая армия могла вернуться, освободить царскую семью, царь мог возглавить армию и двинуться на Москву. Ужас, караул. И как мне раньше не пришла эта спасительная мысль в голову, подумал и хлопнул себя по лысине, да так, что услышала Фотиева и ворвалась в кабинет, чтобы спасти его.

— Товарищ Фотиева! Явилась, молодец, ценю, ценю за преданность и бдительность, получишь лишний килограмм черного хлеба в качестве премии. А пока вызовите мне Кацнельсона и Дзержинского, срочно, они мне нужны как революционеры, члены ЦК, как боевые товарищи по архи важному делу. Ну, идите, идите, чего вы стоите, хлопаете глазами? Премия не предусматривает медлительности, медлительность свойственна только буржуазии, а мы ее уже скрутили в бараний рог и этот рог опустили на дно параши, — га-га!

— Свердлова что ли? — стушевалась Фотиева.

— Да, именно его. Это его партийная кличка, вы это должны знать, между прочим. Он так и останется Свердловым, гусским а то уже контрреволюцией пущены слухи, что в Ленинском Политбюро одни евреи. И даже имеются еврейские погромы. А Свердлов — теперь гусский, он великий революционер, после меня, конечно. Как и я, он гусский. Стал гусским. Он трижды, четырежды гусский, как и польский еврей Дзержинский. За его спиной Урал, а Урал — это гусская территория, товарищ Фотиева. И я Ленин подарил ему эту национальность. Вот Бронштейн — настоящий еврей, умный, талантливый, не чета гусским дуракам, но я его крестил в гусского и назвал Т…оцким.

˗ Как же вы крестили, если Бога не признаете? ˗ спросила Фотиева, которая могла задать такой вопрос, который не позволено было задавать любому ходоку.

˗ А я кто, по-твоему? Я и есть бог…пролетарских масс.

˗ А, поняла.

Фотиева бросилась искать Кацнельсона, а Ленин все не мог остановиться. Он быстрыми шагами расхаживал по кабинету и произносил великие идеи о суде над Николаем Вторым.

— Это будет суд народа. Никто не сможет назвать нас и меня в том числе, убийцей царя. Это суд пролетарских масс. Хоть царь и подарил мне коня в Шушенском, и платил неплохие деньги на содержание, и даже дал возможность сыграть свадьбу, но пролетарские массы требуют его казни. И я ничего не могу поделать. А что касается царских дочерей, не познавших клубнички, то…пусть отправляются на тот свет. Там они найдут и женихов, и любовников, га…га…га. Ко всему прочему, не могу забыть казнь моего брата. Хоть и предлагали ему покаяться во имя спасения жизни, но он не согласился, и я не могу согласиться с тем, чтобы царь и его дети так просто топтали мою землю, которая принадлежит теперь революционным массам. И это архи важно. И всю царскую родню туда же, их очень много и… некая монахиня Елизавета Федоровна, красивая, черт возьми, ее бы того… обнять, но это буржуазная красота не по мне, не по мне, это архи важно. Бывшая жена московского генерал-губернатора под давлением народных масс, вынуждена была уйти в монастырь. Но это ее решение. Тем более она должна принять мученическую смерть как ее наставник Христос, которого не было, га…га…га. Христос, как и все попы, будет свержен. Я заменю его собой. И Бога тоже.

Кацнельсон в очках и с бородкой «под Ленина» бодро вошел в кабинет, захлопал в ладоши, выразив, таким образом, восторг от решительных шагов своего учителя. От его подкованных сапог оставались грязные следы на ворсистом ковре. И Дзержинский как вихрь ворвался и упал в кресло, рассматривая вождя, сгорбившегося и похудевшего…

— Вы, как юноша, Владимир Ильич, − сказал Кацнельсон, будущий Свердлов. − Я в восторге от ваших шагов. Это революционные шаги. И от вашего гомерического хохота, присущего только гениям, я в восторге. Я об этом издам книгу. По ночам, когда я просыпаюсь и больше не могу заснуть, в моей голове самостоятельно рождаются планы этой великой книги, героем которой…И знаете, — он перешел на шепот, — меня как мужчину интересует интимный вопрос. Это диктуется тем, что я как мужчина, стал сдавать. Даже молоденькая, революционно настроенная девушка из семейства гопников, порой не может меня возбудить для того, чтоб я удовлетворил ее в интересах революции. А вы как? как у вас с Инессой, ведь она уже старая, во всяком случае, кажется таковой, виски стали покрываться пеплом, ходит, немного сгорбившись, хотя значительно моложе вас и Надежды Константиновны. Жаркая она в постели? Должно быть жаркая, если вы ее до сих пор возле себя держите. Расскажите, клянусь революционной бдительностью, никто не узнает об этом. Может и мне найти более опытную и молодую женщину- гопничку? А ты, Феликс закрой глаза, вернее уши, ты не слышишь, что говорят и о ком говорят два великих человека.

— Янкель, Феликс, ты уши закрыл? закрыл молодец. Так вот, с возрастом любовь к женщине отходит на второй план, зато появляется любовь к Родине. Если считать родиной Россию, то тут проблемы, я не люблю Россию. Тебе, Янкель, подошли бы дочери царя Николая, если бы не угрожали мировой революции своим существованием, я бы тебе порекомендовал одну из них. А Инессу я собираюсь отправить на юг к Фрунзе, но так, чтоб она больше не смогла вернуться обратно, так чтоб ей там понравилось, и чтоб она там осталась эдак лет на тридцать. Ты как революционер, смог бы справиться с любой. Тело-то у царевен нежное, царское…, хоть и поганое, враждебное, интеллигентное, а интеллигенция − говно, товарищ Свердлов, или Каценльсон−Муцельсон. А ты…найди себе молодую революционерку из народа, возьми из тюряги, ведь ты там уже сидел, знаешь, какие там пылкие гопнички, что вынуждены были экспроприировать на свободе, за что их сажал царский режим. Она возродит твою способность. Так-то, товарищ Свердлов.

А теперь к делу. Дело — вот в чем. Дело в том, что царь и его семья не перестают меня беспокоить. Даже во сне их вижу, обнажив когти, ко мне являются. Как они смеют? Кто им позволил беспокоить вождя мировой революции?

Ты, товарищ Кацнельсон, только послушай, что пишет Нечаев! Он пишет, что надо уничтожить всю царскую семью. Браво Нечаев! Но ему не удалось это сделать, не успел. «Так вот то, что не удалось осуществить этому великому революционеру, сделаем мы», Янкель.

Пролетарские массы одобрят расстрел царской семьи. Всех до единого; и прислугу, и врача, и сторожа, и уборщицу, и мойщицу посуды — всех, кто окружает царя Николая Кровавого, поскольку они пропитаны царским духом. Не революционным, а царским. Царь Николай этого заслуживает. Кто убил моего старшего бата Александра? царизм убил. Не убил, в смысле расстрела, а повесил. Вот и мы должны всех повесить на Красной площади, на всеобщее обозрение пролетарских масс. Четвертовать, а потом повесить, потом снять, снова четвертовать и снова повесить, а единственному сыну − наследнику пустить кровь и повесить, чтоб болтался на ветру. А пролетарские массы будут в восторге от этой гуманной акции. Что это я говорю «гуманной». Пролетарская революция не признает гуманизма. Гуманизм — это буржуазное, враждебное нам понятие. Еще Бакунин говорил…, а что он говорил, ты не помнишь, Яша? Вспомнишь — приходи. Прав я, товарищ Свердлов или неправ? А впрочем, вождь всегда прав.

Ленин никак не мог остановиться. Он дошел до того, что стал требовать перемолоть царские кости, все сжечь и развеять над пустыней Сахара.

Свердлов, не получивший удовлетворявший его ответ на интересующий вопрос интимного характера, повторять его не стал, хорошо зная, что если повторит свой вопрос, Ленин выкатит глаза, налитые кровью и долго будет тараторить с нотками дьявольского подозрения в измене мировой революции и ее врагах. Поэтому он переключился на проблему, так волнующую своего вождя.

— Владимир Ильич! позвольте высказать свое личное мнение. Оно может быть иным, если вы прикажете или ЦК не будет согласен с ним. Я даже не знаю, высказать его или воздержаться. Но в интересах мировой революции, решусь на дерзкий поступок.

— Валяй, Кацнельсон, — разрешил вождь.

— Благодарю и да здравствует Ленин! — воскликнул Кацнельсон, вставая. — Так вот. Судить царскую семью принародно в открытом суде, мне представляется нецелесообразным. Почему? Да потому что, скажем, судить детей царя, тем более больного малолетнего царевича Алексея, не за что. Они никаких преступлений перед революцией не совершали и не могли совершить. Они — дети. Подростки. Я уверен, что мы одолеем белогвардейцев и всякую контрреволюционную сволочь, и вы утвердитесь как глава великого государства, тогда ваш авторитет распространится и на другие страны. Нас начнут признавать, устанавливать дипломатические отношения. С мировой революцией, похоже, небольшая передышка, она как бы отошла в тень, по крайней мере, до тех пор, пока у нас не кончится Гражданская война. А казнь детей даст возможность руководителям капиталистических государств задать нашим дипломатам один и тот же вопрос: за что? Не думаю, что это в наших интересах.

— Хорошо, обговорим этот вопрос на пленуме ЦК РКП(б). Ты там выступишь с этим предложением. Но учти, казнь царской семьи, в том числе и детей, осуществишь ты, не ты лично, а под твоим руководством, если хочешь, чтобы город Екатеринбург носил твое имя — Свердловск. А царь и его семья должны быть расстреляны, независимо от решения Пленума. Сделай это тайно. И учти: я здесь не при чем, я таких указаний не давал. Сделай так, чтоб никто не знал, что такое указание давал лично я, найди нужных, преданных революции людей. Среди них должны быть евреи. Евреи — это наши люди. Ты же еврей, Кацнельсон, вот и сделай эту гуманную акцию руками евреев. Можешь идти, Кацнельсон. А, подожди! О нашем разговоре никому ни слова, понял? Понял или нет? Если понял, повтори. Ни одна душа не должна знать, что великий Ленин казнил царских детей, понял или нет? Я здесь ни при чем. И на пленуме этот вопрос обговаривать не надо. А если обговаривать, то я на этот пленум не пойду. Я здесь ни при чем, ни при чем вот так, Кацнельсон.

− Именем революцией клянусь! ни одна душа знать не будет, что великий Ильич требовал казни детей.

Вождь задумался. Может действительно послы капиталистических стран начнут шуметь по поводу справедливой казни врагов революции, не смотря на требование народ. Надо как-то так, чтоб ни темно и не светло. Чтоб и нашем и вашим. Чтоб я к этому делу отношения не имел и чтоб вся царская семья вместе с прислугой, врачом и прочей прислугой были ликвидированы. А что если поручить ликвидацию семьи Николая Екатеринбургскому Совпеду? Пусть они расстреляют, а Москва ни при чем.

− Иди, Кацнельсон. Освободи кабинет, я думаю, а когда я думаю, никого не должно быть рядом. А ты Дзержинский, мастер расстрельных дел, освободи уши от зажатых ладоней. Феликс, если ты не спишь, слушай. Ты возьмешь на себя всяких там князей и особенно Елизавету Федоровну, монахиню, преподнеси ей змею на блюдечке с голубой каемочкой, Идет? А сейчас надо идти в подвал, расстреливать попов. Э, черт с ними, пусть их расстреливают твои замы, а ты составляй планы. Сначала всех арестуй, а потом…сам знаешь, что делать. С Кацнельсоном договоритесь, чтоб это было одновременно, но в разных местах. А пока побудь в приемной, ко мне Инесса рвется, черт бы ее подрал.

Дзержинский почесал бородку, глаза у него заблестели и ниже пупка у него что-то там зашевелилось. С приподнятым настроением он вышел в приемную и стал обдумывать план написания гениального труда «Ленин и революция».

Инессе в этот раз удалось умаслить своего угасающего любовника, он готов был выполнить основную миссию мужчины, но его организм, основательно подточенный, сработал досрочно, и вместо благоприятного воздействия на психику от контакта с женщиной, вышло одно расстройство. Он впервые брякнул в ее адрес оскорбительную фразу:

˗ Уходи, видеть тебя не могу.

Инесса только достала платок, вытерла глаза и бесшумно удалилась через черный ход, а вождь красный, как рак, слегка подергивался, произносил какие-то непонятные слова. Он сам открыл дверь приемной и сказал:

— Феликс, заходи. У меня тут возникла небольшая проблема. Попил слишком горячий чай с малиновым вареньем и меня, вдруг, бросило в жар. Это Фотиева виновата, я ее непременно накажу. А то и заменить могу и выслать за Урал. Нельзя долго держать рядом с собой, под боком бабу, она имеет возможность накапливать всякую секретную информацию и…и может передать французской разведке.

Дзержинский, не поднимая глаз, спросил:

˗ Что прикажете, великий стратег?!

˗ У меня тут проблема, политическая проблема, у меня нет других проблем, меня хорошо кормят, поят чаем с малиной, поэтому у меня только политические проблемы, черт бы их побрал. Мне уже надоели эти буржуи. И когда только они подохнут. Взяли бы, да подохли добровольно, сами и сняли бы все проблемы, но совести у них нет. Я, правда, отвергаю это понятие, совесть это буржуазная категория, а мы должны вырастить общество, которое не будет знать, что такое совесть.

˗ Конкретно, вождь народов, ˗ произнес Дзержинский холодным тоном, так похожим на тон головореза, отчего Ленин вздрогнул.

˗ Ах, да, забыл и это архи плохо. Так вот, брат Николая Второго, Михаил Романов обратился ко мне с просьбой сменить свою фамилию на фамилию жены и стать гражданином Барсовым. Он, видите ли, отказался от царской короны, когда его брат отрекся в его пользу, даже носил красную повязку на рукаве во время переворота. Он, видите ли, хотел бы жить среди пролетариата, ввиду того, что очень любит свою жену. Арестуй его, Феликс, и тут же покончи с ним, и жену его расстреляй. И Елизавету Федоровну…сбрось в шахту живую, пусть там молится.

— Я Михаила Романова арестую и отправлю в Пермь, там он будет расстрелян, а потом займусь остальными.

— Хорошо…. Только нам надо как-то так… Конспирация в этом деле, вот что нам надо. Феликс, посоветуй и посодействуй.

— Насколько я знаю, царь и его семья находятся в Екатеринбурге. Надо вызвать военного комиссара Уральской области Голощекина, коменданта Юровского и дать задание…

— Правильно, товарищ Феликс. Но только так… как-то так, не называя имен. Ты…посоветуй им расстрелять − всех, всех, родителей, детей и слуг. Но все должно быть строго законспирировано. Конспирация — это фундамент мировой революции, товарищ Дзержинский. Твоим именем тоже будут названы города и поселки. И памятник тебе в Москве поставят. Только, прежде необходимо снести все памятники царям и прочей сволочи. Они все были против революции, а если не были как Петр первый, то могли быть.

Дзержинский вскочил, как солдат революции и уже стал смотреть на входную дверь.

˗ Подожди, Феликс. Ты немного устал, я по глазам вижу. Угостить царскую семью пролетарскими пулями, поручено Кацнельсону ˗ Свердлову, я только что вспомнил. Есть возможность снять с тебя это тяжелое бремя. Работай пока в подвале и чаще мой руки, а то за ногтями высвечивается застывшая, присохшая кровь буржуев, наших заклятых врагов.

Дзержинский отправился выполнять задание своего учителя…пока в подвале. Он в эту ночь расстрелял 55 безвинных и гордился этим.

А что касается Михаила Романова, его судьбу решили другие головорезы. В ночь с11 на 12 июня 1918 года брат Николая Второго, Михаил Романов вместе с семьей был арестован, перевезен в Пермь и вместе со своим секретарем англичанином Джонсоном расстрелян без суда и следствия. Уничтожение царской семьи началось. Ужасное злодеяние шло успешно в ленинском духе. Затем была арестована Елизавета Федоровна.

Вскоре к Ленину пожаловали уральские головорезы Голощекин и Юровский. Они предложили план ликвидации царской семьи и обещали привезти награбленное золото, бриллианты (они уже знали, что драгоценности спрятаны в корсетах царевен).

Ленин пожал каждому руку, но сказал:

— Я… знаете, я здесь не при чем. Вы зайдите к Свердлову, у него получите подробную инструкцию. Инструкция должна быть приведена в исполнение немедленно. Как только, как только все исполнится − доложить лично мне, хотя не мне, а Свердлову. Меня этот вопрос не интересует, я здесь не при чем. Да и не хочу, чтоб потом, лет эдак через пятьсот, когда революция победит во всем мире, кто-то мог сказать: Ленин расстрелял царских непорочных дочерей и больного царевича Алексея. Не хочу и все тут. Ленин имеет право не хотеть. Ленин подвинул Бога и сам занял его место, этого скрыть нельзя, это очевидный факт, а факты — упрямая вещь. Это говорю я — вождь мировой революции. Кстати, как там Польша — пала? Это архи важно. Нет еще? А где Бронштейн, жид проклятый? Он что — трус? Когда с царской семьей и этой монахиней будет покончено, доложите мне и только мне, хоть ночью, а потом Дзержинскому и этому, как его? а Кацнельсону-Муцельсону, а он уж доложит ЦК. Вы слышите? Муцельсону, будущему Свердлову.

− Так он уже Свердлов. И памятник ему воздвигнут, кажись…

˗ Так быстро? Эх, каналья… А я? Медлю, хотя эта медлительность недопустима.

Семьи было совершено согласно инструкции, исходившей из уст Ленина. Оно было ужасным, зверским, трусливым, жестоким как сам вождь мировой революции.

Большевистские прихвостни тщательно скрывали этот бесчеловечный поступок своего вождя. Дескать, это Уральский совет решил, Ленин и не знал об этом, однако непосредственные исполнители казни Юровский и Голощекин, Войков и некоторые другие братья по крови Ленина, те, кто непосредственно палил из браунинга, с гордостью рассказывали молодежи на различных собраниях, как это происходило. Убийцы не стеснялись в выражениях, но главного убийцу никто не вспоминал: главный убийца всегда был в тени.

Мешок с ценностями царевен в Москву доставил Юровский. Ленин не скрывал восторга, но распорядился произвести дезинфекцию, дабы можно было к ним прикоснуться.

— Товарищ Юровский, от имени революционных масс благодарю вас за своевременную и нужную работу. Вы свой долг выполнили перед пролетариатом и достойны всяческих наград. Но я думаю, товарищ Юровский, что вы и ваши товарищи теперь и не только теперь, но и в будущем сможете выступать перед массами и рассказывать, как все это было. Нашу молодежь необходимо приучать к жесткой революционной бдительности и подобным решениям. Надо, чтобы расстрелы узурпаторов стали нормой и даже достижением революционной молодежи. А то всякие демократы под прикрытием демократии талдычат о гуманизме. Гуманно только то, что революционно. А за ценности спасибо. Думал ли царь, когда вешал моего старшего брата, что я, то есть, мы расстреляем его наследника и всю его семью? Ан получилось, не так ли, комиссар Юровский?

— Владимир Ильич, мой заместитель Никулин все время скандалит с Ермаковым, кто больше выпустил пуль в царя и его дочерей, я даже не знаю, что с ними делать. Они и к вам рвутся, чтоб вы разрешили этот спор.

— Передайте им мою благодарность, они оба сделали великое историческое дело и их заслуга перед социалистической революцией неоценима.

Но два палача не успокоились. После многочисленных выступлений перед коллективами заводов и фабрик, перед учителями, молодежью о своем героическом подвиге (подлом убийстве) — ликвидации царской семьи, они уже, будучи дряхлыми стариками, с налитыми кровью глазами, затеяли судебную тяжбу — кто из них больше выпустил пуль.

Большевистская машина по перемалыванию костей к этому времени уже все кости перемолола и мозги отравила.

Расстрел царской семьи и прислуги, за освобождение которых, якобы, вели борьбу большевики, было для Ленина задачей номер один после Октябрьского переворота, который волею судьбы, достался ему так легко. Но как, же так: с царизмом покончено, а царь жив. И не только он, но и его наследник. Больной, правда, подросток еще, достаточно царапины и он может умереть своей смертью, но это слишком долго ждать. Четыре дочери. В чем их вина? Да в том, что они дышат воздухом большевистской свободы. Нет, я, вождь мировой революции, и царские дочери — это просто несовместимо. Ни одна из них не стоит моего партийного товарища Инессы Арманд, да и Нади тоже. У Нади, правда, глаза брр, откуда взялась эта проклятая базедова болезнь? Это они, царские дочери, наслали. Никакой пощады дочерям царя. Правильно сделал товарищ Юровский, он заслуживает поощрения и повышения по службе.

Ленин лежал на диване в сапогах с длинными голенищами, скрестив руки на затылке. Он не думал, что эти сапоги и каждая тряпка, что на нем надеты, будут выставлены в главном музее страны и миллионы рабов от колхозника в лаптях и до профессора с бородкой клинышком, с замиранием сердца станут осматривать это барахло, и едва слышно восклицать: да это же вещи самого Ленина! Он в этих сапогах ходил, какие гениальные сапоги! Жаль, нельзя понюхать, да языком полизать, прикоснуться к вечности. А это бруки, ленинские бруки! Таких брук нет во всем мире, интересно, а пахнут ли они…ленинской мочой? ведь Ленин тоже человек, нет, он сверх человек! Как я счастлив, что хожу по той же земле, по которой ходил и ты, дорогой Ильич. Сегодня я в лаптях, но как только мы построим коммунизм, я надену сапоги такие же как ты.

Ленин, лежа на диване, думал… Ему мерещился красный флаг над всеми столицами мира и он, жалкий вчерашний эмигрант, потерявший всякую надежду осуществить переворот в России, становится вождем всемирного пролетариата. Реки крови текут по улицам и площадям этих столиц, а его сердце, жаждущее мести, наполняется радостью как у всякого маньяка, когда его жертва испускает последний вздох.

«Концлагеря по всему миру! В качестве мести за угнетение рабочих и крестьян! Начальником этих лагерей должен быть Дзержинский. Самая подходящая кандидатура. А во главе всемирной Красной армии будет стоять Троцкий. Когда концлагеря будут переполнены, я дам указание товарищу Троцкому в плен никого не брать. Всех уничтожать на месте. Всех, всех! тех, кто думает иначе, тех, у кого есть излишки. Трупы сжигать! А для этого понадобятся гигантские печи… Я человек скромный, но нельзя отрицать, что я великий человек. Я гений. Я свергнул не только царя, но и свергну Господа Бога. Я сам стану Богом. Я уже Бог, но пока в узком кругу. Сначала надо уничтожить царя…, а его уже уничтожили, мне только убедиться надо воочию. Потом я возьмусь за Бога. Храмы уже разрушают, но их слишком много. А попов надо сослать в концлагеря, пусть там общаются со своим Богом. Товарищи! да здравствует ми…овая…еволюция!»

В это время кто-то постучал в дверь. Ильич вскочил, приблизился к стене и бочком направился к замочной скважине, приложил левый глаз. Там, за дверью стояла Надежда Константиновна с красными навыкате глазами с большим холщовым платком, похожим на портянку. Она часто прикладывала эту тряпку к носу, давно нестираную, негромко сморкалась и таинственно шевелила губами. Ильич был уверен, что она на него молится, поскольку она первая уверовала в его мудрость, а после Октябрьского переворота и в гениальность. Она была настолько счастлива с ним, что терпимо относилась к своему заклятому непобедимому врагу, своей сопернице Инессе Арманд. И подумать только, у Инессы громада детей от других мужчин, потому что она любвеобильная женщина, а она, Наденька, так катастрофически постарела после сорока, после раннего климакса, что для нее Ильич стал как бы платяным шкафом и, тем не менее, какое он имел право поступить с ней так по-свински? Конечно, это его право, он все-таки вождь…Сука эта Инесса.

Ильич сам открыл дверь, сам пригласил ее кивком головы, сощурил левый глаз и не диктаторским, а елейным голосом спросил:

— Наденька, ты ли это? что тебе нужно от вождя мировой революции?

— Володенька, милый мой… Я тут читала Короленко «Историю моего современника» и вспомнила твою ссылку. Я к тебе приехала, а ты с ружьем охотился, царь выплачивал тебе пособие на содержание, и я подумала: не слишком ли гуманно тогда относились к революционерам? И Короленко был в ссылке, как на курорте: сам губернатор Вологды приезжал к нему, сосланному, чтоб пожать руку.

— Правильно ты думаешь, Наденька. В пролетарских тюрьмах такого не будет, и быть не может. Пролетарские тюрьмы должны быть рассчитаны на то, что если враг революции и всего пролетариата попал туда однажды, у него не должно быть шансов на возвращение. В пролетарских тюрьмах на первом месте должны стоять психологические и физические методы давления до тех пор, пока не разоружится полностью, а полное разоружение наступает только в момент кончины. Вот и царь, похоже, разоружился…, вместе с дочерями и наследником.

— Так наследник же болен!

— Без буржуазных сантиментов, Наденька. Говори четко, броско как жена вождя мировой революции. Если ты хочешь покопаться в моей душе, то это преждевременно, я занят… делами, имеющими отношение к всемирной истории. Не поддавайся уклону… правому… левому и еще черт знает, какому. Отправляйся спать, помня, что гений в лице твоего мужа на страже твоего сна. А чтоб скорее уснуть, раскрой том Маркса, это способствует сну. Только мои произведения не дают спать.

— Володенька…я не позволю тебе так неуважительно относиться к своему здоровью. И так у тебя нервы расшатаны до придела.

— Вождь мировой революции не имеет права на отдых. Прощай, Наденька.

Тут раздался телефонный звонок. Ильич бросился к аппарату, но задел ногой за край ковра и гениально упал на пол.

— Это падение не для истории! — воскликнул он и живо поднялся. — Слушает Социализм. Социализм у телефона. Это Штейнброн? Какие новости Штейнброн? конспирация соблюдена? очень хорошо, похвально, похвально. Если у моей двери никого нет, нажмите дважды на кнопку звонка. Ах, вы уже в своем кабинете! тогда милости просим, как говорится.

Он довольно потер руки, потом застыл в мертвой позе и задумался. «Неужели существует судьба? Еще несколько лет назад меня бы и на порог не пустили, а теперь ты сам ко мне явился, вернее твоя голова, отделенная от туловища. Это работа чекистов. Молодцы чекисты, так держать! Вы настоящие ленинцы! Хороший пример для этих русских дураков. Но пока никто не должен знать об этом. Имущие классы России пока они существуют, могут воспылать гневом и начнут трубить на весь мир о злодейском убийстве царя, этого чрезвычайно редкого феномена в истории. Раньше казнили королей, но на глазах у толпы, на основании решения суда. Тогда люди не знали конспирации. А теперь конспирация. Это понятие тоже выдумано мной, поскольку я — гений».

Тут в дверь слабо постучали. Ильич бросился открывать, будучи уверен, что это Троцкий с посылкой. Но на пороге стояла Инесса с улыбкой на лице, покрытом мелкой сеткой морщин.

— И…и. несса, ты?! Тогда входи, милости просим, как говорится. Ты того, соскучилась? Вождь народов разрешает тебе остаться и быть свидетелем великого исторического события, которое может быть помещено во всех газетах мира не раньше, чем через пятьдесят лет. А теперь молчание и еще раз молчание. Во имя сохранения спокойствия в стране и оголтелой пропаганды со стороны империалистов других государств, конец которых также близок, как и русского царя, чья голова скоро предстанет перед нашими глазами. Ты, Инуся, дуй за ширму, укройся там для конспирации. Этого требует мировая революция. Давай живо, сюда могут войти. Впрочем, не торопись: вождь народов может и не сразу открыть дверь, он имеет на это право, полное право, поскольку он выражает интересы трудящихся всего мира.

— Володенька, дорогой! ты для меня…личность…в мужском обличье, а я слабая женщина и питаю к тебе слабость уже давно как к мужчине, хоть ты…, но не будем об этом говорить. Я не знаю…, рок какой-то. Видимо, гений и слабая женщина, которая может быть полезна только в постели, а дальше она ему совершенно неинтересна, ибо, как объяснить, что ты сегодня даже не заглянул ко мне. Даже Надя, твоя законная супруга и то пришла ко мне со слезами на глазах и говорит: сходи, курва, проведай Володю. Вот я и пришла. Ты… все ли у тебя в порядке? Головных болей нет? Среди казненных тобой невинных особ много женщин?

— Ха…ха…ха, хо…хо…хо! — раздался гомерический смех злого гения. — Ты, Инесса, не туда гнешь. Я очень люблю тебя, и свои чувства к тебе изложу в письменном виде. Это для истории. Хотя…партийная скромность, куда деваться. Вождь мировой революции не имеет право на личную жизнь. Это эгоизм, товарищ Инесса. Я уже о любви выступал публично. Помнишь, я говорил про стакан? Из него не все могут пить. Но, Инесса, моя дорогая партийная подруга, уже идут, слышишь шаги за дверью? Этот Бронштейн страшный человек. Он Троцкий. Дурацкий псевдоним. Сумасброд он, вот он кто. После моей смерти он не сможет меня заменить. Вообще, второго, такого как я, нет и быть не может: гении рождаются раз в тысячелетие. Кто будет управлять этой дурацкой страной после меня? Прячься, прячься, Инеска. За ширму марш: ать-два, ать-два.

Ильич прилип к полотну двери, приложив правое ухо. Топот ног в солдатских ботфортах, сделанных в Германии, приближался. Владимир Ильич не стал дожидаться дверного звонка и повернул ключ.

— Това…ищ Т…оцкий! Почему так поздно? Ваши посланцы ни к черту не годятся, разберитесь немедленно и если это саботаж расстрелять…без суда и следствия. Чем больше мы расстреляем, тем лучше. Всякая революция делается на крови. Давайте ящик! Он тяжелый? Тогда ставьте на табуретку. Топор с вами? Нет топора? Почему, товарищ Троцкий? Это ревизионизм. Где Кацнельсон? Сюда его незамедлительно…с топором.

— Да Владимир Ильич, не стоит. Ящик открывается. Этот замок сделан уральскими рабочими специально для вас по заказу выдающихся партийных деятелей Голощекина и Юровского. Сейчас он на замке, а ключ у Яши Юровского, он там, у парадной лестницы, хочет удостоиться чести лицезреть вас и рассказать, как он убивал царскую семью.

— А еще кто там?

— Яша Кацнельсон, Никулин и Юровский.

— Яков Свердлов? Тогда зови.

Ленин взял ящик с головами царя и царицы, отнес на диван и припал к нему грудью. Он не заметил, как вошли три выдающиеся исторические личности, необразованные и жестокие убийцы, на совести которых уже было много убийств. — Яша Юровский, Яша Кацнельсон, Бронштейн и Никулин. Они стали за спиной гения, который приказал умертвить царскую семью и доставить головы в Москву в этом небольшом ящике, чтоб посмотреть Николаю Второму в мертвые глаза.

Ильич тихо стонал и временами что-то бормотал себе под нос. Головорезы стояли и улыбались, никто не решился произнести хоть один звук. Только Яша Кацнельсон (Свердлов), чьим именем будет назван Екатеринбург за заслуги в злодейском убийстве царя и его несовершеннолетних детей, вдруг захлопал в ладоши. Его поддержали остальные убийцы. Ленин запищал от восторга, оторвал руки от ящика и поднял их вверх. Аплодисменты усилились.

Так вот, товарищи, все мы присутствуем…, короче, мы присутствуем при полной и окончательной победе над царизмом. Это исторический момент. Когда произойдет революция во всем мире, художники и писатели, такие как Максим Горький, будут писать о вас романы и рисовать портреты. Товарищ Юровский, ключ от ящика!

Юровский сунул маленький ключик, пять раз повернул его, и ящик автоматически открылся. Показались головы царя и царицы. Их шеи были обмотаны грязными тряпками, пропитанными засохшей кровью.

Володя на радостях первый пустился в пляс. За ним последовал Юровский, Кацнельсон, Бронштейн и Никулин. Юровский взял ящик и бросил на пол. Теперь танец продолжался вокруг ящика. Ленин на какое-то гениальное мгновение остановился, шлепнул себя ладонью по лысине, а затем, хлопая в ладоши, пошел вприсядку. Его примеру последовали и другие. Инесса стояла за ширмой и наблюдала за дикой пляской революционеров, называющих себя гениями.

«Ты ли это, Володя? Похоже, что у тебя что-то с мозгами. Но, увы, твоя болезнь заразительна: твои последователи, как и ты, начинают терять рассудок. Что мне делать, куда деваться? Надо удирать во Францию. Но там посадят. Вон, у него уже пена изо рта, что делать?»

— Володя, опомнись! Ты погляди в зеркало, на кого ты похож. О Боже!

— Инуся, давай с нами. Ты мой соратник, мой партийный товарищ, докажи, что это так перед лицом истории! — произнес Ильич и протянул ей руку. Инесса покорилась. Она впервые услышала голос не человека, а дьявола, и не могла ему противостоять. Она, так же как и остальные, пустилась в пляс. Но лицо царицы испугало ее.

— Мне дурно и я вынуждена покинуть вашу пляску… смерти. Пляшите, рассвет уже недалеко.

— Это ревизионизм, товарищ Арманд. Идите и разоружитесь, произнес Володя и погрозил ей пальцем.

— Простим ее, она женщина, слабое существо, сказал Троцкий.

— А дочерей Николая Второго расстреляли? Они тоже слабые. А вообще, как все это происходило? Нам же надо утвердить этот гуманный, в духе пролетарской морали акт на заседании ЦК. Товарищ Юровский, вам слово.

Ленин и его гвардия, его пришельцы евреи из Западной Европы и даже переодетые немцы победили в самых крупных городах России ˗ Петрограде и Москве, но глупо было бы останавливаться на достигнутом. Чтобы покорить огромную страну, большевики затеяли гражданскую братоубийственную войну. И здесь братья по крови пригодились как нельзя лучше: в любой дивизии, в любом полку они возглавляли ВЧК, а ВЧК было что-то выше командующего в Красной армии. Евреи в непосредственных боях не участвовали, они следили за теми, кто стрелял, за командиром, как и какие команды он отдавал и если надо было, они могли поставить командира к стенке и расстрелять лично, либо в подвале пустить пулю в затылок. Евреи, латыши и прочий пролетарский люд проявили необычную жестокость к пленным и непосредственно на полях боев.

Ленин с новой силой принялся за общее руководство в принятии тех или иных решений на фронтах Гражданской войны.

Услышав о том, что казаки Дона, что-то там замышляют, что высказываются против и даже, что-то такое там организуют, он, как и положено, пришел в бешенство и вызвал того же Бронштейна и Янкеля Кацнельсона, будущего Свердлова, чьим именем уже назван город на Урале.

Всегда, когда Ленин приходил в бешенство и у него, как у бешеной собаки, начинала течь слюна, к нему заходили, словно чуяли, его самые преданные два головореза — Бронштейн — Троцкий и Янкель Кацнельсон. Они обычно садились в кресла, не ожидая приглашения.

— Лейба! Мы можем погибнуть! На Дону образовалась такая банда, такие мощные силы…во главе с…с Корниловым, царским генералом и Калединым. Тоже генералом. Янкель ты слышишь, или ты глухой. Никакой реакции, Янкель. Не будет никакого города, что носит твое имя.

— Ильиц, Ильиц, я весь дрожу и наполняюсь ненавистью к мировой буржуазии и всему Дону. Дай мне только полномоция, и я всех вырежу на чертова мать, ты слысис, Ильиц?

Он тут же прослезился и уже готов был пасть на колени, но Бронштейн ухватил его за ухо и приказал оставаться на месте.

— Да, я в курсе. И у меня уже есть план. Пусть Янкель остается у меня политруком, а ты, Володя, выдели десять дивизий с артиллерийскими пушками, сотни три пулеметов и…неограниченные полномочия. Несколько месяцев и бесхвостые обезьяны Дона исчезнут с лица земли.

— А дети, а старики? — не унимался Янкель.

— Янкель, ты страдаешь отсутствием политической воли, — сказал Ленин, щуря левый глаз и сверля бедного, дрожащего еврея, скрючившегося в кресле. — Дети вырастут и начнут нам мстить, как можно оставлять детей живыми, если их родителей убивают. Что касается стариков, то тут на ваше усмотрение, хотя они достойны наказания. Кто вырастил и воспитал врагов революции — они, так ведь? так. И пусть получают по полной. На Дон надо послать войска. Ни перевоспитывать, ни болышевизировать «контрреволюционное» казачество мы не можем и не собираемся, оно должно быть уничтожено, как таковое.

24 января 1919 г. Оргбюро ЦК выпустило циркулярную инструкцию за подписью Янкеля Кацнельсона-Свердлова, в которой говорилось:

Предписывалось «конфисковать все сельскохозяйственные продукты, провести… в спешном порядке фактические меры по массовому переселению бедноты на пустующие казачьи земли, заселить в пустые дома».

Начиная наступление, Троцкий писал о казаках:

Он же ввел в обиход противоказачьего похода термин: «устроить карфаген», не смотря на то, что уставшие от войны, дрогнувшие, в надежде на спасение казаки, сами открыли фронт, назвав его красным, но даже это в расчет не принималось. Красный комиссар Южного фронта Колегаев требовал от подчиненных частей массового истребления казачества.

Командующий 8 армии жид Якир писал в приказе:

Первая волна казачьего геноцида покатилась со вступлением на Дон красных войск. Реквизировали лошадей, продовольствие, кое-кого, походя, пускали «в расход». Убивали офицеров. Иногда просто хулиганили — так, в великолепном Вешенском соборе устроили публичное венчание 80-летнего священника с кобылой.

Но это были цветочки, лишь преддверие настоящего ужаса. Далее следовало полное расказачивание или полное истребление казаков независимо от социального положения. Запрещалось само слово «казак», ношение военной формы и лампасов. Станицы переименовывались в волости, хутора — в села. Часть донских земель вычленялась в состав Воронежской и Саратовской губерний, подлежала заселению крестьянами. Во главе станиц ставили комиссаров, часто из немецких или еврейских «интернационалистов». Населенные пункты обкладывались денежной контрибуцией, развертываемой по дворам. За неуплату — расстрел. В трехдневный срок объявлялась сдача оружия, в том числе дедовских шашек и кинжалов. За не сдачу — расстрел. Казаков начали грести под мобилизацию. Разошедшихся по домам из желания помириться, их, уже не спрашивая никаких желаний, гнали за Урал.

А кроме всего этого, начались систематические массовые расправы. Чтобы читатель не воспринял красный террор как исключительное свойство ЧК, отметим — на Дону свирепствовали в основном трибуналы, доказав, что в кровожадности они нисколько не уступают конкурентам.

Но и кроме трибуналов убийц хватало. Соревновались с ними в зверствах все местные эшелоны советской и партийной власти, особые отделы и чекисты. Расстреливали офицеров, попов, атаманов, жандармов, простых казаков, всех, кто якобы выступал против советской власти. Мужское население от 19 до 52 лет секли шашками по ночам. Расстреливали семьи ушедших с белыми. Раз ушел, значит, «активный». По хуторам разъезжали трибуналы, производя «выездные заседания» с немедленными расстрелами. Рыскали карательные отряды, отбирая скот и продовольствие. Казнили при помощи пулеметов — разве управишься винтовками при таком размахе? Кое-где начали освобождать землю для крестьян-переселенцев из центральных губерний. Казаки подлежали выселению в зимнюю степь. Или, на выбор, под пулеметы.

Михаил Шолохов в романе «Тихийм Дон», считавшийся гордостью советской литературы, после первых двух частей, написанных не им, пошел нести всякую чушь. Красные комиссары в его романе эдакие, почти добродушные паиньки, воевали только с явными врагами, косили только тех, кто был на передовой, а местное население не трогали. Вся жестокость и непримиримость вместилась только в Митьке Коршунове, который грозил Мелехову родному брату жены, но эти угрозы не помешали Григорию вернуться домой, когда его казачий полк был полностью разгромлен. И это Шолохов, величина. А что говорить о других писаках, которые со школьной скамьи лизали анус родной КПСС?

Шолохов старался обойти острые углы, такие как, бессудный расстрел в Мигулинской 62 казаков-стариков или расстрелы в Казанской и Шумилинской, где количество расстрелянных в течение 6 дней достигло 400 с лишним человек». Но настоящей картины в романе он так и не показал, не решился…разделить свою судьбу с земляками.

В Урюпинской число казненных доходило до 60–80 в день. Измывались. В Вешенской старику, уличившему комиссара во лжи и жульничестве, вырезали язык, прибили к подбородку и водили по станице, пока он не умер. В Боковской комиссар расстреливал ради развлечения тех, кто обратил на себя его внимание. Клал за станицей и запрещал хоронить…

Хладнокровный палач и коммунистический фанат, Смилга, несколько позже, а точнее, в 1937 году, когда ему самому предстояло буквально на следующий день стать у стенки и выкрикнуть последнее: да здравствует товарищ Сталин, назвал происходившее на Дону зверствами и ужасами.

Репрессии приняли такой размах и жестокость, что сами некоторые большевики содрогались. Конечно же это были гопники — звери в человеческом облике. К ним примыкали уголовники, выпущенные Лениным из тюрем за убийства и изнасилование малолетних. Сюда можно отнести и всех евреев из западных стран, в задачу которых было поголовное уничтожение русских. Ленин практически ежедневно получал сведения о казнях невинных, и радости не было конца. В ответ он звонил Бронштейну и от души благодарил его за любое введение нового метода казни.

Сначала Дон оцепенел от ужаса. Пытался найти правду у советской власти на местах и в Москве, у Ленина. Люди даже не могли предположить, что творящийся кошмар благословлен и выпестован самим центральным правительством и его вождем Лениным.

Выдержали казаки при втором нашествии большевиков всего лишь месяц. Пока не поняли, что их попросту систематически истребляют… В десятых числах марта почти одновременно в нескольких местах вспыхнуло восстание. В Еланской, когда 20 местных коммунистов поехали арестовывать казаков, поднялся Красноярский хутор. Казак Атланов собрал 15 человек с двумя винтовками — пошли шашками и плетками отбивать арестованных. Атаковали в конном строю, один был убит, остальные отступили. Привезли погибшего на хутор, сбежался народ, заголосили бабы… И этот один убитый — после тысяч жертв — стал каплей, переполнившей чашу. Прорвалось все накопившееся…В Казанской, когда на очередной хутор приехали 25 трибунальцев с пулеметом производить там «Карфаген», тоже восстали. Пошла цепная реакция. Сотник Егоров поднял по казачьему сполоху 2 тыс. человек. Казаки трех хуторов прогнали большевиков из Вешенской. Вначале восстали 5 станиц — Казанская, Еланская, Вешенская, Мигулинская и Шумилинская. Хутора самостоятельно формировали сотни, выбирали на сходах командиров из самых боевых. Наступательных операций не предпринимали — связывались с соседями, прощупывали разъездами окрестности, истребляли карателей и чекистов. В качестве агитационных материалов повстанцы распространяли найденные у большевиков инструкцию Оргбюро ЦК РКП(б) от 24.01.19 о казачьем геноциде и телеграмму Колегаева о беспощадном уничтожении казаков. Постановили мобилизовать всех, способных носить оружие, от 16 до 70 лет.

Большевики сначала не придали восстанию особенного значения. Оружие выгрести они уже успели. А мало ли было крестьянских бунтов, подавляемых быстро и малой кровью (со стороны карателей)? Таким же привычным восстанием представлялось и казачье. Но оно отличалось казачьей спайкой, привычкой дисциплины, способностью быстро организовываться. И разливалось все шире: поднялись Мешковская, Усть-Хоперская, практически весь Верхне-Донской округ. Началось брожение в соседних, Усть-Медведицком и Хоперском округах. «Столицей» стала окружная станица Вешенская. Лозунг был выдвинут поначалу «За советскую власть, но против коммуны, расстрелов и грабежей», т. е. близкий махновской программе. Председателем исполкома избрали военного чиновника Данилова, командующим стал хорунжий Павел Кудинов, георгиевский кавалер всех 4-х степеней.

20 марта, разбив посланный на них карательный отряд, Вешенский полк взял 7 орудий, 13 пулеметов и занял Каргинскую. На другой день, изрубив одними шашками еще один отряд, — Боковскую. Область восстания протянулась на 190 км. Только тогда красные начали снимать с фронта регулярные полки, обкладывая эту область со всех сторон. Сражались повстанцы отчаянно. Не хватало даже винтовок — их добывали в боях. Дрались холодным оружием, дедовскими шашками и пиками. Не было боеприпасов. Отливали картечь из оловянной посуды. На складах в Вешенской были найдены 5 млн. учебных холостых патронов. Их переделывали вручную, переплавляя на пули свинцовые решета веялок. Такие пули без сердечника и оболочки размягчались от выстрела, с сильным жужжанием летели недалеко и неточно, но при попаданиях наносили страшные рваные раны.

Дети на местах боев выковыривали из стен и земли пули с картечью. Стаканы снарядов для картечи вытачивались из дуба. Для имитации пулеметной стрельбы делали специальные трещотки.

Рано или поздно восстание было обречено на гибель. И когда пришла пора трезво оценить обстановку, повстанцы обратились к белым. Делегация на лодках пробралась через расположение большевиков в Новочеркасск с мольбой о помощи. Казаки просили прислать оружия, табаку, спичек. Единственное, чем пока могли им помочь Донская и Добровольческая армии, — это мешать красным снимать с фронта войска. Вооруженным силам Юга России и самим приходилось туго. Пали Одесса и Крым, огромные силы большевиков навалились на фланги, глубоко прорываясь от Царицына и Донбасса, большевистская любовь к народу угрожая самому существованию белогвардейского Юга.

Советские люди, обнадеженные Хрущевской оттепелью, и развенчанием культа личности, не могли так просто расстаться со своим кумиром Иосифом Джугашвили, поэтому решено было вернуться к Ленину, и это возвращение было встречено на ура. Советские люди словно проснулись в счастливом сне и встретив новую мумию, возрадовались, как христиане новому Мессии. Заработали не только преподаватели марксистской науки в учебных заведениях, но и лекторы ˗ тысячи, сотни тысяч лекторов по всему Советскому союзу. Люди с каким умилением слушали лекции о вожде мирового пролетариата. Ведь он остался один ˗ единственный божок, самый безгрешный, самый мудрый и самый добрый на земле. Это был Ильич, Ильич, Ильич!

Когда же лектор марксистских бредней, перебрав все косточки, все изгибы пальцев и особенно прищур, этот признак гениальности и мудрости, доходил до мозга Ленина, как достояния мировой цивилизации, все замирали в молчаливом рабском наклоне головы, раздавались едва слышные ахи и вздохи, а потом замирали, глядя на палец лектора, приподнятый кверху, и только жужжание мух могло нарушить мертвую тишину.

Всякий слушатель считал себя счастливым, что он живет в эпоху, созданную гением всего человечества Лениным, который создал, теоретически обосновал зародившееся коммунистическое общество, и это общество наступит уже в недалеком будущем. Только Ленин и только он, его гениальный мозг, которым обладал только земной Бог, мог создать основы счастливого общества. Ленинский мозг создал и наш мозг, мозг своего раба, именуемого советским гражданином, и даже если этот мозг пухнет от постоянного недоедания, точнее от голода, ничего страшного, надо потерпеть, подождать…1980 года, ибо в этом году наступит рай на земле ˗ коммунизм.

‒ Сколько весит мозг вождя мирового пролетариата, можно узнать? ‒ задавали слушатели один и тот же вопрос.

Не каждый лектор мог дать правильный ответ, поэтому мусолил вокруг да около, в результате получалась каша, замешанная на лжи, а ложь для коммунистов — священный постулат. Без него не обходилось ничего, даже «трех спальная кровать — Ленин с нами».

‒ Ну, вы сами понимаете, это же мозг Ленина! Это его мозг! Это страшный вопрос, хотя, должно быть нам смертным не дано знать — чего, как и сколько, но я бы ответил так: он весит… миллионы тонн, этот мозг, больше всей нашей планеты в том смысле, что такого мозга еще не рождала цивилизация, он гораздо больше мозга любого человека на Земном шаре. Вообще-то я советовал бы не затрагивать эту тему, потому как это…космос, космос, а вы понимаете, что такое космос. Космос и Ленин — близнецы-братья, товарищи. Это недоступно для понимания простому человеку. Мозг Ленина ‒ мозг гения всех народов планеты Земля. На этот вопрос мог бы ответить только институт марксизма-ленинизма и то боюсь, полного ответа не получится. Лучше не задавать таких вопросов, а ждать светлого и счастливого будущего.

Преподаватель доставал влажный платок из кармана брюк и вытирал пот с лица, но пот продолжал литься как у настоящего раба, которого секли бичом, вымоченным в соляном растворе по голому хребту. А мы ахали и охали, как правило, на пустой желудок.

От чего умер Ленин после захвата власти, что произошло с его мозгом, советские ученые с дрожью в коленях, объятые предсмертным страхом пропустили, не оставив ни капли правды, поэтому у нас есть моральное право усомниться в том, что мозг Ленина ‒ это серое вещество здорового человека.

Маниакальная озлобленность и мстительность, ненависть к Родине, где он родился и вырос, симпатии к евреям, которыми он себя все время окружал, попытка низложить Бога и занять его место в душах своих рабов; расчленение России и разбазаривание ее земель, ‒ его кредо.

Возможно, у Ленина начались проблемы с психикой задолго до захвата власти. Злые языки утверждают: у Ленина был сифилис мозга, и он его не лечил.

Жестокость и бесчеловечность, которую проявил вождь мирового пролетариата по отношению к поверженным, могла бы поразить любого дикаря, питающегося в пустыне человеческим мясом. А то, что он заключил унизительный Брестский мир с Германией в 1918 году, добровольно уступив немцам чуть ли не половину земель России, просто поражает недальновидностью и безграмотностью. Если он отблагодарил немцев за то, что они для него и его камарильи выделили вагон и снабдили деньгами, чтоб добрался в Россию и совершил там государственный переворот, ‒ не слишком ли высока цена за услугу?

Сам Ленин как физический субъект ‒ некий симбиоз разных национальностей ‒ евреев, калмыков, и кого-то еще. В нем было все что угодно, кроме русской души, доброты, кроме гуманного отношения к людям. Он ненавидел Россию, считая ее плацдармом для захвата власти в мировом масштабе. А русских без стеснения называл дураками.

От Ленина в плане раздачи русских земель не отставали Джугашвили и Хрущев.

— Мне доложили, — высказывался вслух Ленин, — что работники ВЧК Михаэльс и Бронштейн, то бишь Троцкий, лично расстреливают заложников, да так точно, так прицельно, что на каждого врага народа тратится всего один патрон. Сколько было расстреляно заложников? тридцать шесть тысяч? Это, конечно, не так много, но и не так мало. Но това. ищ Б..онштейн или товаищ Т…оцкий отказались от наград. Не скромность ли это? Это революционная скромность и примерное служение делу мировой революции. Мировая революция не за горами, она победит, поэтому мы будем беспощадны к ее врагам, мы их продолжим беспощадно расстреливать. Лозунг: стрелять, стрелять и еще раз стрелять — это наш девиз, девиз мировой революции.

Он прохаживался по кабинету, заложив руки в карманы брюк, и продолжил монолог с самим собой, который ему так нравился:

— Ай, да Володя! Как мудро, как гениально ты сказал. Завтра это должно быть опубликовано во всех газетах. А наши центральные газеты свободно продаются во всех странах мира. Пусть пролетариат читает, пусть знает, что в Москве нахожусь я, Ульянов, и думаю о судьбах простых людей всего мира.

Зазвенел телефон. Володя вздрогнул: он был таинственно трусливым и нервным. Разжав руки, с величественным видом поднял трубку правой рукой, а пальцы левой сунул в маленький карманчик жилета.

— Слушаю, Ульянов! Что-что, эсеры? Опять они? Расстрелять! Немедленно! Суд революционного трибунала: тройка, расстрел на месте. Патронов не жалеть. А кончатся патроны, эсеров собрать и в концлагеря на перевоспитание. Товарищ Кацнельсон! когда покончите с попами? Расстрелять всех, расстрелять! Некому убирать трупы? Трупы сжигать. Обливать керосином и сжигать. Церковные храмы превратить в конюшни, колокола сбросить и переплавить на орудия, золото собрать и сдать в казну. Нам нужно это золото на мировую революцию. Ее мы начнем с Польши. За Польшей Германия, за Германией Франция. Я немцев хорошо знаю. Что, что, как быть с подростками? расстрелять! Никого в живых не оставлять. В данном случае, товарищ Кацнельсон, нам не нужны свидетели нашей принципиальности. Основная черта коммуниста скромность. Скромность, скромность и еще раз скромность. Скромно, но прицельно нажимайте на курок, товарищ Кацнельсон.

Ульянов почесал бородку, будто в ней завелись пролетарские вши, не прекращая мыслить — работать, работать и еще раз работать на благо пролетариата всего мира:

— Пусть половина человечества погибнет, нет, не половина, а две третьих, но пролетариат должен взять власть в свои руки, а если пролетариат обуржуазится, ему такому пролетариату туда же дорога. Это тоже должно быть напечатано во всех газетах, но… в несколько иных выражениях. Должна просматриваться забота о трудящихся… не только России, Россия — это дерьмо, страна дураков. Должна просматриваться забота о трудящихся всего мира. Товарищ Бонч…Брунч! вы здесь? Запишите, что я сказал. Это для истории, для мирового пролетариата.

В кабинет Ильича вошел Троцкий один из самых ярких и жестоких головорезов, командующий пролетарскими войсками. Это он подавил Кронштадский мятеж.

— Пролетарский головорез по вашему приказанию прибыл! — отчеканил Троцкий (Бронштейн). — Докладываю: Варшавский бандит, а ныне выдающийся сын русского народа и рабочего класса всего мира Феликс Дзержинский слишком либерален по отношению к врагам революции. Он берет в заложники лишь небольшие группы людей за пропажу одного комиссара. А я считаю, что надо брать по кварталам и не заводить в подвалы для исполнения решений военно-революционного суда, а расстреливать прямо на площадях из пулемета на виду у огромной толпы пролетарских зевак. И могут быть представители мировой буржуазии. Для них это полезно: страх должен врасти в их гены, товарищ Ленин.

— Закрой поддувало, Бронштейн! Товарищ Дзержинский знает, что делает. Не трожь товарища Дзержинского! Когда нам было трудно, когда мы были никто, ничто, когда мы считали копейки, и над нами простирала крылья голодная смерть, товарищ Дзержинский, как и товарищ Джугашвили, грабили банки, а это был грабеж награбленного, и приносили нам. Это спасло партию, меня как вождя этой партии, мою семью в составе трех человек от позорной политической смерти.

— Владимир Ильич! что делать, если среди заложников дети или старики? Может их в порядке исключения отпускать, пусть дышат воздухом свободы и благодарят революцию и ее вождя за дарованную жизнь.

— Это правый уклон, товарищ Бронштейн! Я от вас этого не ожидал. От плохого семени не бывает хорошего племени, товарищ Бронштейн, и урожая тем более. Всех расстреливать беспощадно, всю эту сволочь. И детей, и стариков, всех… во имя мировой революции.

Вошел третий головорез Дзержинский.

— Владимир Ильич, мои работники, сотрудники ВЧК, а это массы, их в Петрограде свыше одного миллиона, они все до одного требуют ваших портретов как символа мировой революции. Это могут быть портреты, написанные маслом и съемки на кинопленку.

— Нет, нет, еще раз нет. Вождь мировой революции Ленин скромный человек. Никаких портретов. Пусть читают мои статьи.

— Но массы требуют, Владимир Ильич, — сказал Дзержинский. — Вопрос только в том, что…

— В чем загвоздка, товарищ Дзержинский?

— В деньгах, Владимир Ильич. Партийная казна испытывает финансовые трудности, а такой прорыв в мировой культуре, как распространение портретов гения всего человечества, требует много затрат. В Петрограде голод, люди умирают от голода. Только сегодня среди заложников, были такие, которые просили расстрелять их в первую очередь. Их на носилках спускали в подвал и там приканчивали.

— Пополнить партийную казну путем национализации, экспроприации, утилизации, механизации и автоматизации, горячо говорил Ильич. — Мир — народам, земля — крестьянам, фабрики и заводы — рабочим. Товарищ Фотиева, запишите это высказывание для истории.

— Я это уже записывала, Владимир Ильич, — робко произнесла Фотиева.

— Ах, да, помню, — Ильич сощурил глаз, взял Фотиеву за подбородок и начал сверлить ее глазами-буравчиками. У Фотиевой начали дрожать и гнуться ноги в коленях. — Стоять! Товарищ Фотиева, вы, конечно, записывали мое изречение, в этом я нисколько не сомневаюсь, но вы не там поставили запятые, и вышла путаница. Все поняли в буквальном смысле слова. Я же имел в виду, что мир наступит после всемирной пролетарской революции, когда все народы объединятся вокруг меня и моей партии, уверуют в дело коммунизма, тогда зачем им воевать, проливать кровь во имя их интересов. А сейчас беспощадная война. Война, прежде всего гражданская, война управления ВЧК с врагами революции, война с теми, кто думает иначе, чем мы коммунисты, выразители интересов народа России и всего мира. Что касается земли крестьянам, то каждый крестьянин получит ее… в объеме…размерах…двух квадратных метров только после того, как перестанет дышать и думать: тогда же наступит коммунистический рай. Так что, товарищ Фотиева, конспектируйте, конспектируйте, чтоб слово в слово. А вы, товарищ Дзержинский пополните партийную кассу. Возьмите в заложники священнослужителей, монахов. В церквах и монастырях кучи золота. Продайте капиталистам, и тогда с портретами вождя мировой революции не будет возникать проблем. Статуэтки можно будет лепить не только из гипса, но и из золота. А я в свободное время соглашусь позировать художнику портретисту, — чего не сделаешь, если требуют массы. А ты свободен, Бронштейн.

— Слушаюсь, Владимир Ильич.

— Ну, батенька, какие новости? — обратился он к Дзержинскому, когда Троцкий закрыл дверь с той стороны. — Нет ли в среде чекистов слюнтяев, у которых рука дрожит в ответственный момент? Надо им внушать, что враги мировой революции — это дерьмо, дерьмо, дерьмо и они недостойны жалости. Товарищ Дзержинский! патронов не жалеть, а если патроны кончаются, добивать штыками. Как мне доложил Кацнельсон, царскую семью не только расстреливали из наганов, но и добивали штыками. Оказывается, царские дочери, были на удивление живучи. Пули их не брали, пришлось применять штыки. Эх, молодцы! — Ленин прохаживался по кабинету и потирал руки, испачканные в крови не только царских дочерей, но и остальных соотечественников, которых он и любил, и ненавидел одновременно. — Что вы клюете носом, товарищ Дзержинский, когда мы решаем мировые проблемы? Найдите деньги на мои портреты! Надо удовлетворить просьбу трудящихся. Сколько миллионов портретов должно быть? Сто? Двести? Нет, сто. Я человек скромный, ибо каждый великий человек обладает этим качеством. Кайзеру Германии пошлите телеграмму, пусть раскошеливается, сволочь. Мы и до него доберемся.

— Будет сделано, Владимир Ильич.

— Не будет сделано, а уже делается, вот как надо говорить. У вас, батенька, уклон налицо. Уклон и еще раз уклон.

Яша Юровский встал по стойке смирно, вытер влажный подбородок грязным рукавом чекистской кожаной куртки, пригладил пейсы и начал свой исторический рассказ, который, правда, долгие десятилетия будет храниться на самом дне архивов КГБ.

— Знацца, понимаешь, так… када я, мудак, получил распоряжение от товарища Свердлова, а товарищ Свердлов говорил, шо это распоряжение от вас, Владимир Ильич…

— Товарищ Юровский! какое образование вы получили в царской России? Какое и почему вы разглашаете военную тайну? Кто вам сказал, что Свердлов сказал, что он получил такое распоряжения от вождя мировой революции Ленина? я такого распоряжения не давал, я здесь не причем. Продолжайте…, товарищ.

— Во второй класс ходил немно-сь, потомычки выгнали за фулиганство, суки, бля… прохвосты, такую их в душу и Бога мать.

— Бога не вспоминайте. Я бог, а того бога, что вы вспоминаете, уже нет, понятно? продолжайте, товарищ.

— И за революцийонную деятельность, е…их мать, и непочтение к одной старой учительнице…, тертого стекла в булочку подсыпал перед чаепитием, — промямлил Юровский.

— Ну, вот-вот, сразу видно. Революционер. Но ничего. Зато вы не гусский интеллигент. А гусская интеллигенция — это говно. Значит. вы — говно. Продолжайте, товарищЮровский…польский еврей. А интеллигенцию мы уничтожим и только некоторых отправим за границу. Так вот, дорогой мой родственник по духу, я — вождь мировой революции к убийству царской семьи не имею ни малейшего отношения. Где это вы слышали, товарищ Юровский, чтобы гений был замешан в убийстве царских дочерей и юного больного царевича Алексея? Это все Уральский Совет рабочих и крестьянских депутатов постановил, — верно, товарищ Кацнельсон? Я и не знал об этом. Так что, товарищ Юровский, нигде никогда не упоминайте мое имя в связи с законной ликвидацией царской семьи по требованию рабочих и крестьян России, и всего мира, хоть это был вполне гуманный акт. Кроме того, с них никто кожу не сдирал, на кострах не поджаривал в живом виде, раскаленные иглы под ногти не всаживал и колодками коленные суставы не сдавливал. А следовало бы. По требованию рабочих и крестьян. Товарищ Кацнельсон! Были ли такие требования трудящихся? Были, конечно, они не могли не быть. Почему не фиксировали, товарищ Кацнельсон? О, у тебя уже штаны буреют. Описался, значит, ну не дрожи, как осиновый лист. Мы назовем Екатеринбург твоим именем в честь победы над царем-узурпатором. Ты мог не только кислотой облить их трупы, ты мог сжечь трупы и пепел над Уралом развеять. Над пролетарским Уралом. Ну, да ладно: пролетарская культура, большевистская гуманность и интеллигентность не позволили это сделать. А следовало бы. Прав я, товарищ Троцкий? Прав, конечно, прав. Итак, товарищ Юровский, излагайте, как это было. Только правду и только правду. И на этот раз без мата.

— Я же с тобой, Ильич, по специальной связи обчался и запомнил твои слова: убить и царевича тоже, это архи важно. У нас на Урале никто не горовит «архи важно». Так что не х… выкоблучиваться.

— Товарищ Юровский! излагайте, излагайте суть вопроса, мы вас внимательно слушаем! — требовал вождь мирового пролетариата.

— Ну, значит, в два часа дня 16 июля 1918 года ко мне приехал Филипп и передал постановление Исполкома о том…короче, о том, что я могу выполнить свой революционный долг прикончить Николая Второго и его семью, его повара, врача, экономку Демидову, короче, всю эту шваль. Как можно жестче, как можно быстрее.

Ночью ко мне постучит некий «трубочист», он заберет трупы и скромно их обольет соляной кислотой, и подожжет. Я вызвал людей, раздал им оружие. Среди наших выдающихся революционеров, готовых совершить великий подвиг, находились революционеры еврейской национальности, мои кровные братья. Они подключились к гаманному процессу по части сжигания трупо врагов революции и всего мира. И латышские стрелки. Они хором заявили, что не будут стрелять в царских дочерей и больного мальчика-царевича Алексея. Я офигел, мине в тувалет захотелось, но я трижды стрельнул и все прошло. Хотите, я повторю чичас эту срельбу?

— Повешу, — сказал Бронштейн.

— Не хотите? ну и не надо. Пусть будет стыдно вам и вашим детям перед всем человечеством за отказ выполнить свой революционный долг. Я ослобоняю вас от этой благородной и почетной миссии. У нас есть, кому стрелять. Сам Ленин − стрелок, дай Боже!

— Я прикончу двоих, — заявил товарищ Никулин, мой заместитель, который ворвался без разрешения.

— Так оно было! — воскликнул Никулин. — Только Ермаков неприлично присваивает себе заслуги в расстреле царской семьи. Это нескромно, Владимир Ильич. Поправьте его. Нечего украшать его грудь орденами и медалями за великий подвиг. А то я на него в суд подам.

− А что делали бойцы еврейской национальности? − спросил Янкель Кацнельсон.

− У них руки дрожали, они все угол искали, чтоб оттуда из-за угла пострелять.

— Това…ищи, — произнес Ленин, поднимая руку вверх. — Все получите по заслугам. Екатеринбург переименуем в Кацнельсон.

— В Свердловск, я же с вашего разрешения Свердлов, а Кацнельсон я по происхождению, по рождению, по крови гусский.

— Да, да, да, согласен. Так вот Екатеринбург станет Свердловском…на вечные времена, а что касается вас, товарищ Юровский, то один из городов так и будет называться: «Юрьевск». Это будет процветающий город с вашим портретом на каждом перекрестке. Один из поселков по выбору самого Никулина будет называться «Никулино». Давайте дальше, товарищ Юровский. Това…ищ Кацнель…, вернее, това…ищ Свердлов, вы одобряете или не одобряете? Да, да, одобряете, я знаю. Дальше, Юровский, герой революции. С самого начала.

— В два часа ночи постучал «трубочист». Я открыл. Каждый из нас поприветствовал друг друга словами: да здравствует вождь мировой революции Ленин! Я спустился в подвал, куда последовал и конвой. Я каждому раздал по револьверу и кучу патронов к ним, а затем поднялся наверх к царской семье. Все крепко спали. Никто не храпел, только малыш иногда стонал во сне. Царица обняла своего больного сына, но он все равно стонал. Пришлось стучать кулаком, ногой, а часовому, стоявшему у двери, прикладом по полу, а потом и по спинкам кроватей. Первым проснулся отец, Николай.

— Встать, вашу мать! в городе неспокойно, нас всех могут убить. Для вашей же безопасности и сохранения вашей жизни всем надо спрятаться в укрытие. Вождь мировой революции заботится о вас грешных.

Подождите, пожалуйста! — просит Николай, протирая глаза. — Женская половина должна одеться. Потом надо бы помолиться перед тем, как спуститься в подвал.

— Десять минут на сборы! — даю я команду и прячусь за часового.

Но прошло только осмь минут, я стремительно вхожу и становлюсь рядом с Медведевым. Романовы совершенно спокойны. И тени подозрения на их лицах нет. Анастасия улыбается, а царевич Алексей становится рядом с отцом. Дисциплинированные, черти. Я делаю полшага вперед и говорю:

— Всем вниз, в подвал! Все за мной! У царевича стали подкашиваться ноги. Отец вынужден был взять его на руки. Остальные, кто с подушкой, кто с другими вещами покорно стали спускаться в подвал следом за мной. Царица Александра Федоровна тут же уселась на стул, ее сын Алексей тоже. Мне это не понравилось, и я скомандовал: встать! Все встали, заняв продольную и боковую стену.

— Внимание, говорю, обращаясь к царской семье, Исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Урала постановил: покончить с Домом Романовых!

Раздались женские вопли: «Боже мой! Ах, ох, спаси нас, Господи! За что нам такая участь?» Николай Второй тоже бормочет: Господи, Боже ты мой! Что же это такое?

— А вот, что это такое! — произношу я и вынимаю пистолет. — Это вам за брата нашего дорогого и любимого Володи Ленина, за Александра! И тут я нажимаю на курок. Мне последовали и другие выдающиеся сыны социалистического отечества.

— Так нас никуда не повезут? — слышится приглушенный голос врача Боткина.

— Повезут, повезут — всех и тебя, голубчик, — горовю я и всаживаю ему пулю в живот. — Я вижу, как падает Боткин под женский визг и стоны. У стены оседает и в судорогах корчится врач. Одна из царских дочерей, кажись Ольга, двинулась от двери в правый угол комнаты. В пороховом дыму от кричащей женской группы метнулась женская фигура, сраженная выстрелом Ермакова.

— Стой, прекратить огонь! — командую я. Стало тихо, аж в ушах звенит. Вдруг из правого угла комнаты выходит девушка, прикрытая подушкой, и говорит:

— Меня Бог спас. Слава тебе, Господи.

Это служанка Демидова. Шатаясь, поднимается одна из царских дочерей, закрываясь подушкой: в пуху увязли пули. Проклятье. Что делать?

− Отомкнуть штыки и прикончить всех — раздается мой голос, звучащий громче пуль.

Тут застонал царевич Алексей. Я двинулся к нему и десять раз проткнул его штыком. Мои соратники приблизились к царевнам и вонзили им в грудь острые революционные штыки. Последних мы добивали Татьяну и Анастасию.

— Довольно! — радостно произнес Ленин. — Картина ясна. Хотя, нет, нет и еще раз нет! Я хочу знать, как выполнено мое распоряжение расправиться с Елизаветой Федоровной, супругой московского генерал-губернатора. Кто доложит? Голощекин, ты?

Голощекин стал дрожать от страха, а потом, глядя на Кацнельсона, чьим именем будет назван город на Урале, невыразительно произнес:

− Яша Михайлович Куцыйкальсон лучше знает. Я расправлялся с семьей Николая Второго, а Кальсон руководил ликвидацией остальных членов царской фамилии. Он раньше нас с Никулиным сделал эту работу, Владимир Ильич.

− Товарищ Свердлов, почему молчишь? − вытаращил глаза главный убийца всех невинных. − Вождь мировой революции все должен знать в мельчайших подробностях. Это архи важно, товарищи. Может ты эту Елизавету, сестру супруги Николая Второго обнимал и целовал. Мне говорили, что она была невинная. Как это так: быть замужем и остаться девственницей. Ложь и еще раз ложь. Ее мужа московского генерал-губернатора еще раньше прикончили великие люди России в 1905 году и не без моего участия. В общем, Кацнельсон-Муцнельсон, докладывай, насколько ты был тверд.

Кацнельсон высморкался в грязный платок, достал засаленную записную книжечку с красными пятнами на обложке.

− Дело было так, товарищи. В апреле 1918 года в один из религиозных праздников монахиня Елизавета Федоровна была арестована по моей команде и увезена в Пермь. Этот вопрос был согласован с вами, Владимир Ильич. Именно вы требовали ее немедленного ареста и национализации золотых украшений монастыря. За ней добровольно поехали две послушницы Яковлева и Янышева. С монахиней вывезли и арестованных великих князей Иона, Игоря и Константина в сторону старой заброшенной шахты. Связав руки и ноги, их всех бросили живыми вглубь шахты. Ну, в общем, все.

− Почему не расстреляли? Феликс Дзержинский докладывает, что их трупы выкрали белые, увезли в Китай, а оттуда в землю обетованную. Но слава Ленину, то есть мне, они мертвы. Коба, спляши танец смерти в честь этого события. А Землю Обетованную мы освободим от ига капитализма, извлечем их трупы и сожжем. Ура, товарищи! Коба, давай пляши. Всем евреям плясать. Асса, асса!

Все убийцы во главе с Лениным пустились в пляс, но уже через несколько минут стали задыхаться и расселись по своим местам.

− Благодарю вас, вы свой долг перед социалистической Родиной выполнили, как полагается, товарищ Свердлов! Надо всем памятник поставить на Родине там, где они родились.

— Правильно, Владимир Ильич. Но нам надо принять Постановление об увековечивании памяти выдающихся революционеров. Тогда все начнется с нас, а потом дойдет и до таких, преданных революции и социалистическому отечеству стрельцов как Юровский, Никулин, Медведев, Голощекин, Войков и другие работяги СиКа.

— Готовьте Постановление, товарищ Кацнельсон, то есть товарищ Свердлов, прошу прощения. Я это Постановление подпишу без задержки. Оно будет опубликовано во всех газетах и журналах. Кстати, газеты и журналы прошлого режима закрыты, товарищ Троцкий?

— Все давно закрыты, Владимир Ильич.

— Этим занимается Джугашвили-Сталин?

— Джугашвили…, он сложный человек.

— Какой же он сложный? А кто грабил награбленное, вернее, экспроприировал Тифлисские банки и приносил нам огромное количество золотых рублей, когда нам было трудно? Или вы не помните? Товарищ Джугашвили перспективный человек. Он, правда, плохо говорит по-русски, но это неважно. Я сам не очень симпатизирую, будем так говорить, симпатизирую русскому языку и русским тоже. Русский язык надо сделать интернациональным, перемешать надо все языки. Немцы должны понимать русский язык, а русские дураки немецкий. Когда мы победим во всех уголках мира, я перенесу столицу в Швейцарию или в Германию. А Россия… — это страна дураков.

— Я полностью согласен с вами, Владимир Ильич, — произнес Юровский, хлопая в ладоши и снова пускаясь в пляс. Ему последовали Кацнельсон, Бронштейн, потом ввалился Дзержинский, Бонч- Бруевич. Ульянов-Ленин был в середине, в кругу своих соратников и единомышленников. Все плясали вокруг дорого Ильича, но потом и он начал плясать.

Вскоре они подхватил его на руки, благо он был невысокого роста, щуплый, с большой лысой головой и сощуренными глазами.

— Да зд…аствует ми…овая…еволюция! — кричал он.

— Да здравствует мировая революция! — повторяли соратники.

— Где Джугашвили? — спросил Ленин.

— Мой здэс! — ответил Джугашвили, открывая дверь.

— Ты нам станцуешь лезгинку, — сказал Ленин.

— Моя будэт танцевать на фронт, на гражданский война. Когда гражданский война начнотса? Кто будэт командовать войсками на гражданский война?

— Троцкий, кто же еще?

— Троцкий враг револуций, — сказал Джугашвили.

— Товарищ Юровский! Джугашвили есть царский сатрап. Прикончи его, получишь звание: лучший стрелок, — произнес Троцкий, тараща глаза.

— Това…ищи, не будем ссо…иться, я п…иказываю, — истерически завопил Ленин. — Если вам до…ога…еволюция, не смейте конфликтовать. Я не люблю этого. Давайте лучше спляшем по очереди…интернациональные танцы. Кто древнееврейский танец спляшет Бронштейн, Кацнельсон или Юровский? А ты, товарищ Коба-Джугашвили, спляши нам грузинский танец, да так, чтоб пол ходуном ходил. Кто самый смелый вперед!

— Асса! — заревел Джугашвили, будущий второй гений страха. Он плясал так, выпучив глаза, что даже Троцкий позеленел. Троцкий еще не знал, что он будет изгнан Кобой и через много лет по его же приказу, зверски убит топором в затылок. Даже Ленин не мог знать, что его верный ученик переплюнет его по количеству убиенных и станет называть его в тесном кругу негодяем.

Стоять! — скомандовал Ильич. — Всем сесть! Слушайте меня. Гражданская война уже началась, поскольку империалистическая окончилась. Мы подписали Брестский мир. А гражданскую войну мы не окончим до последнего вшивого интеллигента, до последнего солдата-белогвардейца, до последнего кулака в деревне, до последнего промышленника в городе, пока всех не перережем, не изгоним из страны. Война не на жизнь, а на смерть. И не только внутри страны. Надо двигаться дальше. Мы должны освободить Польшу, двинуться на Германию, Францию, а потом освободить Восток. Кого из вас пошлем в Польшу? Троцкий, поедешь?

Владимир Ильич, я рекомендую Тухачевского. Пусть докажет свою преданность марксизму-ленинизму и мировой революции, — сказал Троцкий убедительно.

Товарищ Сталин, ваше мнение…, кстати, вам товарищ Сталин ехать в Царицын. Завоюете его — пусть он потом носит ваше имя — Сталинград.

Тогда Питэргург будэт носит имя Лэнинград на вечный покой, ваша мудрость.

Не хорони меня, товарищ Джугашвили заранее.

Пачэму хоронит? При ваша жизнь пуст будэт Лэнинград, согласны, товарищи?

Согласны! Согласны! — завопили все соратники-головорезы.

Тогда моя будэт танцевать.

Уже рассветает, товарищи, — сказал Юровский. — Нам часик на отдых, а потом надо браться за великие дела. Я хочу подарить мешок с бриллиантами, мы с Никулиным их привезли сюда.

А где вы их взяли? — спросил Ленин.

Мы собрали с тел царских дочерей.

Молодцы, вы грабили награбленное. Это должно стать законом социалистической морали, — изрек Ленин очередную крылатую фразу.

Тут открылась дверь. Вошла Надежда Константиновна. Ее вид испугал всех. Воцарилась тишина. Только Ленин имел право ее нарушить.

— Где Инесса? — спросил он.

— В гостиной лежит и плачет.

— О, тогда пляски окончены. Това…ищи, прошу п…ощения. Меня ждут. Това…ищ Инесса наш д…уг и наша обязанность позаботиться о ее здо…овье и самочувствии.

Телеграмма от московского губернатора, польского еврея Смидовича Петра Гермогеновича, пришла со значительным опозданием и разозлила Ильича. Он ругался матом, грозил снять его с должности, швырял телеграмму и снова поднимал ее, и снова читал, а когда вошел второй вождь с двумя пистолетами на боку и тремя ножами за пазухой Лейба Бронштейн, ткнул ему телеграмму в нос и сказал:

− Полюбуйся!

Лейба протер очки по этому случаю, пробежал подслеповатыми глазами несколько строчек и расхохотался.

− Я тоже ждал этого сообщения. А кто прислал? Смидович? Гм, паршивый еврей! хотя, постой…, а почему? почему эту телеграмму не прислал Кацнельсон, ведь это его обязанность. Это он отвечал за ликвидацию клана Романовых. Всыпь ему по последнее число!

− Да он придурок, все ходит с платком, глаза вытирает от слез.

− А что случилось, почему, опять в кого-то влюбился?

− Похоже. Но это архи важно, в кого бы ты думал? В Елизавету Федоровну, жену бывшего генерал-губернатора Москвы. Роясь в ее обители, он нашел ее фотографию в молодости и ослеп от ее красоты, болван. Но уже было поздно. С ней уже было покончено. В последнее время я перестал ему доверять и держал связь со Смидовичем, который отправил ее в Пермь. Я его просил проследить ее путь до самого конца. Он следил, но плохо. Я ждал почти два месяца.

− Ну, конец-то хороший. Главное, что все Романовы, которые правили Россией 300 лет уже на том свете. Радоваться надо.

Кто такая Елизавета Федоровна, мало кто знает на постсоветском пространстве. Мы восполним этот пробел, потому что каждый знает, как Ленин застегивал штаны, как чихал, как щурил глаза, и это было достижением мировой истории, а кто такая Елизавета Федоровна − гы, кому она нужна?

Великомученица Елизавета Федоровна родилась в Германии 20 октября 1864 в городе Дармштадт. Она была вторым ребенком в семье Великого герцога Дармштадского Людвига и принцессы Алисы, дочери королевы английской Виктории. Ее родная сестра Александра Федоровна была замужем за Николаем Вторым, царем Русской империи.

Дети воспитывались в традициях старой Англии, их жизнь проходила по строгому порядку, установленному матерью. Детская одежда и еда были самыми простыми. Старшие дочери сами выполняли домашнюю работу: убирали комнаты, постели, топили камин. Впоследствии Елизавета Федоровна говорила: «В доме меня научили всему». Мать внимательно следила за талантами и наклонностями каждого из семерых детей и старалась воспитать их в духе христианских заповедей, вложить в сердца любовь к ближнему, особенно к страждущим.

Родители Елизаветы Федоровны раздали большую часть своего состояния на благотворительные нужды, а дети постоянно ездили с матерью в госпитали, приюты, дома для инвалидов с букетами цветов, ставили их в вазы и разносили по палатам больных.

Елизавета с детства любила природу и особенно цветы, которые увлеченно рисовала. У нее был живописный дар, и всю жизнь она много времени уделяла этому занятию. Любила классическую музыку. Все, знавшие Елизавету с детства, отмечали ее религиозность и любовь к ближним.

В 1873 году разбился насмерть ее трехлетний брат Фридрих. В 1876 году в Дармштадте началась эпидемия дифтерита, заболели все дети, кроме Елизаветы. Мать просиживала ночами у постелей заболевших детей. Вскоре умерла четырехлетняя Мария, а вслед за ней заболела и умерла сама Великая герцогиня Алиса в возрасте 35 лет. В тот год закончилась для Елизаветы пора детства. Она поняла, что жизнь на земле — путь Креста. Она всеми силами старалась облегчить горе отца, поддерживала его, утешала, а младшим своим сестрам и брату в какой-то мере заменила мать.

На двадцатом году жизни принцесса Елизавета стала невестой великого князя Сергея Александровича, пятого сына императора Александра II, брата императора Александра III. Она познакомилась с будущим супругом в детстве, когда он приезжал в Германию со своей матерью, императрицей Марией Александровной, также происходившей из Гессенского дома. До этого все претенденты на ее руку получали отказ: принцесса Елизавета в юности дала обет безбрачия. После откровенной беседы ее с Сергеем Александровичем выяснилось, что он тайно дал такой же обет. Причины такого обета объяснить трудно. Если только поверить в тайну жениха, что в постели он видел не женщину, а мужчину. По взаимному согласию брачный союз их был духовным, они жили как брат с сестрой.

О том, как впоследствии Елизавета относилась к духовному супругу, не требовавшего плотской любви в течение десятилетий, сведений нет. Елизавета Федоровна с мужем Сергеем Александровичем жили дружно в какой-то особой, духовной любви.

Вся семья сопровождала принцессу Елизавету на свадьбу в Россию. Вместе с ней приехала и двенадцатилетняя сестра Алиса, которая встретила здесь своего будущего супруга, цесаревича Николая Александровича.

Венчание состоялось в церкви Большого дворца Санкт-Петербурга по православному обряду, а после него и по протестантскому в одной из гостиных дворца. Великая княгиня напряженно занималась русским языком, желая глубже изучить культуру и особенно веру новой своей родины.

Великая княгиня Елизавета была ослепительно красива. В те времена говорили, что в Европе есть только две красавицы, и обе — Елизаветы: Елизавета Австрийская супруга императора Франца-Иосифа и Елизавета Федоровна.

Большую часть года Великая княгиня жила с супругом в их имении Ильинское, на берегу Москвы-реки. Она любила Москву с ее старинными храмами, монастырями и патриархальным бытом. Сергей Александрович был глубоко религиозным человеком, строго соблюдал все церковные каноны, посты, часто ходил на службы, ездил в монастыри — Великая княгиня везде следовала за мужем и простаивала долгие церковные службы. Здесь она испытывала удивительное чувство, так непохожее на то, что встречала в протестантской кирхе.

Елизавета Федоровна твердо решила перейти в православие. От этого шага ее удерживал страх причинить боль своим родным и, прежде всего, отцу. Наконец, 1 января 1891 года она написала отцу письмо о своем решении, прося благословения.

Отец написал письмо, в котором говорил, что решение ее приносит ему боль и страдание, и он не может дать благословения. Тогда Елизавета Федоровна проявила мужество и, несмотря на моральные страдания, твердо решила перейти в православие.

13 апреля в Лазареву субботу было совершено таинство миропомазания Великой княгини Елизаветы Федоровны с оставлением ей прежнего имени, но уже в честь святой праведной Елизаветы — матери святого Иоанна Предтечи, память которой Православная церковь совершает 5 сентября. В 1891 году император Александр III назначил великого князя Сергея Александровича Московским генерал-губернатором.

Супруга генерал-губернатора должна была исполнять множество обязанностей — шли постоянные приемы, концерты, балы. Необходимо было улыбаться и кланяться гостям, танцевать и вести беседы независимо от настроения, состояния здоровья и желания.

Жители Москвы скоро оценили ее милосердное сердце. Она ходила в больницы для бедных, в богадельни, в приюты для беспризорных детей. И везде старалась облегчить страдания людей: раздавала еду, одежду, деньги, улучшала условия жизни несчастных.

Когда началась русско-японская война, Елизавета Федоровна немедленно занялась организацией помощи фронту. Одним из ее замечательных начинаний было устройство мастерских для помощи солдатам — под них были заняты все залы Кремлевского дворца, кроме Тронного. Тысячи женщин трудились над швейными машинами. Огромные пожертвования поступали со всей Москвы и из провинции. Отсюда шли на фронт тюки с продовольствием, обмундированием, медикаментами и подарками для солдат. Великая княгиня отправляла на фронт походные церкви с иконами и всем необходимым для совершения богослужения. Лично от себя посылала Евангелия, иконки и молитвенники. На свои средства Великая княгиня сформировала несколько санитарных поездов.

В Москве она устроила госпиталь для раненых, создала специальные комитеты по обеспечению вдов и сирот погибших на фронте. Но русские войска терпели одно поражение за другим. Война показала техническую и военную неподготовленность России, недостатки государственного управления. Началось сведение счетов за былые обиды произвола или несправедливости, небывалый размах террористических актов, митинги, забастовки. Государственный и общественный порядок разваливался, надвигалась революция.

Сергей Александрович считал, что необходимо принять более жесткие меры по отношению к революционерам и доложил об этом императору, сказав, что при сложившейся ситуации не может больше занимать должность генерал-губернатора Москвы. Ему трудно было найти общий язык с революционерами того времени, он в отличие от других меценатов не финансировал всякие террористические организации, особенно социалистического толка и всех, кто звал Русь к топору. Поэтому его ненавидели будущие ленинцы и нечаевцы. Государь принял отставку, и супруги покинули губернаторский дом, переехав временно в Нескучное.

Тем временем боевая организация эсеров приговорила великого князя Сергея Александровича к смерти. Ее агенты следили за ним, выжидая удобного случая, чтобы совершить казнь. Елизавета Федоровна знала, что супругу угрожает смертельная опасность. В анонимных письмах ее предупреждали, чтобы она не сопровождала своего мужа, если не хочет разделить его участь. Великая княгиня тем более старалась не оставлять его одного и, по возможности, повсюду сопровождала супруга.

5 февраля 1905 года Сергей Александрович был убит бомбой, брошенной террористом Иваном Каляевым. Когда Елизавета Федоровна прибыла к месту взрыва, там уже собралась толпа. Кто-то попытался помешать ей подойти к останкам супруга, но она своими руками собрала на носилки, разбросанные взрывом куски тела мужа.

На третий день после смерти мужа Елизавета Федоровна поехала в тюрьму, где содержался убийца. Каляев сказал: «Я не хотел убивать вас, я видел его несколько раз и то время, когда имел бомбу наготове, но вы были с ним, и я не решился его тронуть».

− И вы не сообразили того, что вы убили меня вместе с ним? − ответила она. − Я принесла прощение от Сергея Александровича, покайтесь!

− Никогда, − ответил террорист. − Если бы меня десять раз казнили, и то я бы не отказался.

Все же Елизавета Федоровна оставила в камере Евангелие и маленькую иконку, надеясь на чудо. Выходя из тюрьмы, она сказала:

− Моя попытка оказалась безрезультатной, хотя, кто знает, возможно, что в последнюю минуту он осознает свой грех и раскается в нем.

Великая княгиня просила императора Николая II о помиловании Каляева, но это прошение было отклонено.

С момента кончины супруга Елизавета Федоровна не снимала траур, стала держать строгий пост, много молилась. Ее спальня в Николаевском дворце стала напоминать монашескую келью. Вся роскошная мебель была вынесена, стены перекрашены в белый цвет, на них находились только иконы и картины духовного содержания. На светских приемах она не появлялась. Бывала только в храме на бракосочетаниях или крестинах родственников и друзей и сразу уходила домой или по делам. Теперь ее ничто не связывало со светской жизнью.

Она собрала все свои драгоценности, часть отдала казне, часть — родственникам, а остальное решила употребить на постройку обители милосердия. На Большой Ордынке в Москве Елизавета Федоровна приобрела усадьбу с четырьмя домами и садом. В самом большом двухэтажном доме расположились столовая для сестер, кухня и другие хозяйственные помещения, во втором — церковь и больница, рядом — аптека и амбулатория для приходящих больных. В четвертом доме находилась квартира для священника-духовника обители, классы школы для девочек приюта и библиотека.

10 февраля 1909 года Великая княгиня собрала 17 сестер основанной ею обители, сняла траурное платье, облачилась в монашеское одеяние и сказала: «Я оставлю блестящий мир, где я занимала блестящее положение, но вместе со всеми вами я восхожу в более великий мир — в мир бедных и страдающих».

День в Марфо-Мариинской обители начинался в 6 часов утра. После общего утреннего молитвенного правила. В больничном храме Великая княгиня давала послушания сестрам на предстоящий день. Свободные от послушания оставались в храме, где начиналась Божественная Литургия. Дневная трапеза проходила с чтением «Жития Святых». В 5 часов вечера в церкви служили вечерню с утреней, где присутствовали все свободные от послушания сестры. Под праздники и воскресение совершалось всенощное бдение. В 9 часов вечера в больничном храме читалось вечернее правило, после него все сестры, получив благословение настоятельницы, расходились по кельям. Четыре раза в неделю за вечерней читались акафисты: в воскресенье — Спасителю, в понедельник — архангелу Михаилу и всем Бесплотным Небесным Силам, в среду — святым женам-мироносицам Марфе и Марии и в пятницу — Божьей Матери или Страстям Христовым. В часовне, сооруженной в конце сада, читался Псалтирь по покойникам. Часто ночами молилась там сама настоятельница. Внутренней жизнью сестер руководил замечательный священник и пастырь — духовник обители, протоирей Митрофан Серебрянский. Дважды в неделю он проводил беседы с сестрами. Кроме того, сестры могли ежедневно в определенные часы приходить за советом и наставлением к духовнику или к настоятельнице. Великая княгиня вместе с отцом Митрофаном учила сестер не только медицинским знаниям, но и духовному наставлению опустившихся, заблудших и отчаявшихся людей. Каждое воскресенье после вечерней службы в соборе Покрова Божьей Матери устраивались беседы для народа с общим пением молитв.

Богослужение в обители всегда было великолепным благодаря пастырским достоинствам духовников, приглашаемых настоятельницей. Сюда приходили для совершения богослужений и проповедования лучшие пастыри и проповедники не только Москвы, но и многих отдаленных уголков России. Как пчела собирает нектар со всех цветов, чтобы люди ощутили особый аромат духовности, так и настоятельница собирала лучших пастырей. Обитель, ее храмы и богослужение, вызывали восхищение современников. Этому способствовали не только храмы обители, но и прекрасный парк с оранжереями — в лучших традициях садового искусства XVIII–XIX веков. Это был единый ансамбль, соединявший гармонично внешнюю и внутреннюю красоту.

Великая княгиня совсем не имела высокого мнения о своих качествах… У нее никогда не было слов «не могу», и никогда ничего не было унылого в жизни Марфо-Мариинской обители. Все было там совершенно как внутри, так и снаружи. И кто бывал там, уносил прекрасное чувство».

В Марфо-Мариинской обители Великая княгиня вела жизнь подвижницы. Спала на деревянной кровати без матраца. Строго соблюдала посты, вкушая только растительную пищу. Утром вставала на молитву, после чего распределяла послушания сестрам, работала в клинике, принимала посетителей, разбирала прошения и письма.

Вечером, — обход больных, заканчивающийся за полночь. Ночью она молилась в молельне или в церкви, ее сон редко продолжался более трех часов. Когда больной метался и нуждался в помощи, она просиживала у его постели до рассвета. В больнице Елизавета Федоровна брала на себя самую ответственную работу: ассистировала при операциях, делала перевязки, находила слова утешения, стремилась облегчить страдания больных. Они говорили, что от Великой княгини исходила целебная сила, которая помогала им переносить боль и соглашаться на тяжелые операции.

В качестве главного средства от недугов настоятельница всегда предлагала исповедь и причастие. Она говорила: «Безнравственно утешать умирающих ложной надеждой на выздоровление, лучше помочь им по-христиански перейти в вечность».

Сестры обители проходили курс обучения медицинским знаниям. Главной их задачей было посещение больных, бедных, брошенных детей, оказание им медицинской, материальной и моральной помощи.

В больнице обители работали лучшие специалисты Москвы, все операции проводились бесплатно. Здесь исцелялись те, от кого отказывались врачи.

Исцеленные пациенты плакали, уходя из Марфо-Мариинской больницы, расставаясь с «Великой матушкой» как они называли настоятельницу. При обители работала воскресная школа для работниц фабрики. Любой желающий мог пользоваться фондами прекрасной библиотеки. Действовала бесплатная столовая для бедных.

Настоятельница Марфо-Мариинской обители считала, что главное все же не больница, а помощь бедным и нуждающимся. Обитель получала до 12000 прошений в год. О чем только ни просили: устроить на лечение, найти работу, присмотреть за детьми, ухаживать за лежачими больными, отправить на учебу за границу.

Она находила возможности для помощи духовенству — давала средства на нужды бедных сельских приходов, которые не могли отремонтировать храм или построить новый. Она ободряла, укрепляла, помогала материально священникам-миссионерам, трудившимся среди язычников крайнего севера или инородцев окраин России.

Одним из главных мест бедности, которому Великая княгиня уделяла особое внимание, был Хитров рынок. Елизавета Федоровна в сопровождении своей келейницы Варвары Яковлевой или сестры обители княжны Марии Оболенской, неутомимо переходя от одного притона к другому, собирала сирот и уговаривала родителей отдать ей на воспитание детей. Все население Хитрова уважало ее, называя «сестрой Елисаветой» или «матушкой». Полиция постоянно предупреждала ее, что не в состоянии гарантировать ей безопасность.

В ответ на это Великая княгиня всегда благодарила полицию за заботу и говорила, что ее жизнь не в их руках, а в руках Божьих. Она старалась спасать детей Хитровки. Ее не пугали нечистоты, брань, потерявший человеческий облик лица обитателей. Она говорила: «Подобие Божье может быть иногда затемнено, но оно никогда не может быть уничтожено».

Мальчиков, вырванных из Хитровки, она устраивала в общежития. Из одной группы таких недавних оборванцев образовалась артель исполнительных посыльных Москвы. Девочек устраивала в закрытые учебные заведения или приюты, где также следили за их здоровьем, духовным и физическим.

Елизавета Федоровна организовала «Дома призрения» для сирот, инвалидов, тяжелобольных, находила время для посещения их, постоянно поддерживала материально, привозила подарки. Рассказывают такой случай: однажды Великая княгиня должна была приехать в приют для маленьких сирот. Все готовились достойно встретить свою благодетельницу. Девочкам сказали, что приедет Великая княгиня: нужно будет поздороваться с ней и поцеловать ручки. Когда Елизавета Федоровна приехала — ее встретили малютки в белых платьицах. Они дружно поздоровались и все протянули свои ручки Великой княгине со словами: «целуйте ручки». Воспитательницы ужаснулись: что же будет. Но Великая княгиня подошла к каждой из девочек и всем поцеловала ручки. Плакали при этом все — такое умиление и благоговение было на лицах и в сердцах.

«Великая матушка» надеялась, что созданная ею Марфо-Мариинская обитель милосердия расцветет большим плодоносным древом. Со временем она собиралась устроить отделения обители и в других городах России.

Великой княгине была присуща исконно русская любовь к паломничеству.

Не раз ездила она в Саров и с радостью спешила в храм, чтобы помолиться у раки преподобного Серафима. Ездила она в Псков, в Оптину пустынь, в Зосимову пустынь, была в Соловецком монастыре. Посещала и самые маленькие монастыри в захолустных и отдаленных местах России. Присутствовала на всех духовных торжествах, связанных с открытием или перенесением мощей угодников Божьих. Больным паломникам, ожидавшим исцеления от ново прославляемых святых, Великая княгиня тайно помогала, ухаживала за ними. В 1914 году она посетила монастырь в Алапаевске, которому суждено было стать местом ее заточения и мученической смерти.

Она была покровительницей русских паломников, отправлявшихся в Иерусалим. Через общества, организованные ею, покрывалась стоимость билетов паломников, плывущих из Одессы в Яффу. Она построила также большую гостиницу в Иерусалиме.

Еще одно славное деяние Великой княгини Елизаветы Федоровны — постройка русского православного храма в Италии в городе Бари, где покоятся мощи святителя Николая Ликийского.

В 1914 году был освящен нижний храм в честь святителя Николая и странно приемный дом.

В годы первой мировой войны трудов у Великой княгини прибавилось: необходимо было ухаживать за ранеными в лазаретах. Часть сестер обители были отпущены для работы в полевом госпитале. Первое время Елизавета Федоровна, побуждаемая христианским чувством, навещала и пленных немцев, но клевета о тайной поддержке противника заставила ее отказаться от этого.

В 1916 году к воротам обители подошла разъяренная толпа с требованием выдать германского шпиона — брата Елизаветы Федоровны, якобы скрывавшегося в обители. Настоятельница вышла к толпе одна и предложила осмотреть все помещения общины. Конный отряд полиции разогнал толпу.

Вскоре после Февральской революции к обители снова подошла толпа с винтовками, красными флагами и бантами. Сама настоятельница открыла ворота — ей объявили, что приехали, чтобы арестовать ее и предать суду как немецкую шпионку, к тому же хранящую в монастыре оружие.

На требование пришедших немедленно ехать с ними, Великая княгиня сказала, что должна сделать распоряжения и проститься с сестрами. Настоятельница собрала всех сестер в обители и попросила отца Митрофана служить молебен. Потом, обращаясь к революционерам, пригласила войти их в церковь, но оставить оружие у входа. Они нехотя сняли винтовки и последовали в храм.

Весь молебен Елизавета Федоровна простояла на коленях. После окончания службы она сказала, что отец Митрофан покажет им все постройки обители, и они могут искать то, что хотят найти. Конечно, ничего там не нашли, кроме келий сестер и госпиталя с больными. После ухода толпы Елизавета Федоровна сказала сестрам: «Очевидно, мы недостойны еще мученического венца».

Весной 1917 года к ней приехал шведский министр по поручению кайзера Вильгельма и предложил ей помощь в выезде за границу. Елизавета Федоровна ответила, что решила разделить судьбу страны, которую считает своей новой родиной и не может оставить сестер обители в это трудное время.

Никогда не было на богослужение в обители столько народа, как перед октябрьским переворотом. Шли не только за тарелкой супа или медицинской помощью, сколько за утешением и советом «Великой матушки». Елизавета Федоровна всех принимала, выслушивала, укрепляла. Люди уходили от нее умиротворенными и ободренными.

Первое время после Октябрьского переворота Марфо-Мариинскую обитель не трогали. Напротив, сестрам оказывали уважение, два раза в неделю к обители подъезжал грузовик с продовольствием: черный хлеб, вяленая рыба, овощи, немного жиров и сахара. Из медикаментов выдавали в ограниченном количестве перевязочный материал и лекарства первой необходимости.

Но все вокруг были напуганы, покровители и состоятельные дарители теперь боялись оказывать помощь обители. Великая княгиня во избежание провокаций не выходила за ворота, сестрам также было запрещено выходить на улицу. Однако установленный распорядок дня обители не менялся, только длиннее стали службы, горячее молитвы сестер. Отец Митрофан каждый день служил в переполненной церкви Божественную Литургию, было много причастников. Некоторое время в обители находилась чудотворная икона Божьей Матери «Державная», обретенная в подмосковном селе Коломенском в день отречения императора Николая Второго от престола. Перед иконой совершались соборные моления.

После заключения Брест-Литовского мира германское правительство добилось согласия советской власти на выезд Великой княгини Елизаветы Федоровны за границу. Посол Германии граф Мирбах дважды пытался увидеться с Великой княгиней, но она не приняла его и категорически отказалась уехать из России. Она говорила: «Я никому ничего дурного не сделала. Буди воля Господня!»

Спокойствие в обители было затишьем перед бурей. Сначала прислали анкеты — опросные листы для тех, кто проживал и находился на лечении: имя, фамилия, возраст, социальное происхождение и т. д. После этого были арестованы несколько человек из больницы. Затем объявили, что сирот переведут в детский дом. В апреле 1918 года на третий день Пасхи, когда Церковь празднует память «Иверской» иконы Божьей Матери, Елизавету Федоровну арестовали и немедленно вывезли из Москвы. В этот день святейший патриарх Тихон посетил Марфо-Мариинскую обитель, где служил Божественную Литургию и молебен. После службы патриарх до четырех часов дня находился в обители, беседовал с настоятельницей и сестрами. Это было последнее благословение и напутствие главы Российской Православной Церкви перед крестным путем Великой княгини на Голгофу.

Почти сразу после отъезда патриарха Тихона к обители подъехала машина с комиссаром и красноармейцами-латышами. Елизавете Федоровне приказали ехать с ними. На сборы дали полчаса. Настоятельница успела лишь собрать сестер в церкви святых Марфы и Марии и дать им последнее благословение. Плакали все присутствующие, зная, что видят свою матушку и настоятельницу в последний раз. Елизавета Федоровна благодарила сестер за самоотверженность и верность, и просила отца Митрофана не оставлять обители и служить в ней до тех пор, пока это будет возможным.

С Великой княгиней поехали две сестры — Варвара Яковлева и Екатерина Янышева. Перед тем, как сесть в машину, настоятельница осенила всех крестным знамением.

Узнав о случившемся, патриарх Тихон пытался через различные организации, с которыми считалась новая власть, добиться освобождения Великой княгини. Но старания его оказались тщетными. Все члены императорского дома были обречены.

Елизавету Федоровну и ее спутниц направили по железной дороге в Пермь.

Последние месяцы своей жизни Великая княгиня провела в заключении, в школе на окраине города Алапаевска вместе с князем Сергеем Михайловичем, его секретарем — Федором Михайловичем Ремезом, тремя братьями — Иоанном, Константином и Игорем, и князем Владимиром Палеем.

Конец был близок. Матушка-настоятельница готовилась к этому исходу, посвящая все время молитве.

Сестер, сопровождающих свою настоятельницу, привезли в областной Совет и предложили отпустить на свободу. Обе умоляли вернуть их к Великой княгине, тогда чекисты стали пугать их пытками и мучениями, которые предстоят всем, кто останется с ней. Варвара Яковлева сказала, что готова дать подписку даже своей кровью, что желает разделить судьбу с Великой княгиней. Так сестра Марфо-Мариинской обители Варвара Яковлева сделала свой выбор и присоединилась к узникам, ожидавшим решения своей участи.

Глубокой ночью 18 июля 1918 года в день обретения мощей преподобного Сергия Радонежского, Великую княгиню Елизавету Федоровну вместе с другими членами императорского дома бросили в шахту старого рудника. Когда озверевшие палачи сталкивали Великую княгиню в черную яму, она произносила молитву: «Господи, прости им, ибо не ведают, что творят». Затем чекисты начали бросать в шахту ручные гранаты. Один из крестьян, бывший свидетелем убийства, говорил, что из глубины шахты слышалось ангельское пение. Это пели ново мученики перед переходом в вечность. Скончались они в страшных страданиях от жажды, голода и ран.

Великая княгиня упала не на дно шахты, а на выступ, который находился на глубине 15 метров. Рядом с ней нашли тело Иоанна Константиновича с перевязанной головой. Вся переломанная, с сильнейшими ушибами, она и здесь стремилась облегчить страдания ближнего. Пальцы правой руки Великой княгини и инокини Варвары оказались сложенными для крестного знамения.

Останки настоятельницы Марфо-Мариинской обители и ее верной келейницы Варвары в 1921 году были перевезены в Иерусалим и положены в усыпальнице Храма святой равноапостольной Марии Магдалины в Гефсимании.

Архиерейский Собор Русской Православной Церкви в 1992 году причислил её к лику святых.

Члены Политбюро разбежались по своим, теперь уже роскошным особнякам, недавно принадлежавшим проклятым капиталистам, кушать икру, а Ленин остался один. Он почувствовал усталость, погрузился в кресло и задремал. Его секретарь Фотиева всегда входила к Ильичу на цыпочках и теперь, когда она увидела вождя почивающим, обрадовалась и плотно закрыла входную дверь.

Ленин распрямил руки, они теперь оказались крыльями, и стал парить над пустыней. Ветер дул с востока на запад и уносил его в сторону Швейцарии, где он прожил многие годы. Едва он приземлился у своего дома, где он жил с двумя бабами и сел за стол в ожидании икры, как под окнами оказались его соратники во главе с Бронштейном. Они намеревались совершить обряд покаяния за свои неблаговидные поступки, когда, незадолго до взятия Зимнего они ставили ему палки в колеса.

Сразу же, после приезда в Петроград, он столкнулся с тем, что соратники, как-то вдруг изменились, стали ленивыми, боязливыми, если не сказать трусами. Они все время отказывались голосовать за немедленное выступление народных масс, которым надлежало свергнуть временное правительство Керенского. Он не обратил внимания, не догадался, не разоблачил, не разгадал, не выявил простую причину их поведения. А причина была проста, как восход и заход солнца. Соратники стали получать баснословную зарплату, у них появились роскошные квартиры, шикарная мебель и королевский стол, произошло какое-то изменение, которое они сами не хотели признавать долгое время, но которое с каждым днем укреплялось, порабощало их, тушило их марксистский пыл борцов за всеобщее благо.

Из жалких вчерашних зэков, бандитов, неудачных писак в крохотных газетенках, а то и живших то на подачки, или в результате награбленного, на карманных деньгах убитого ими же случайного прохожего, они вдруг превратились в состоятельных людей, способных перещеголять любого Петроградского графа, а то и министра.

Сопротивление ленинскому напору немедленно захватить власть, особенно возросло после неудавшейся аферы 3–4 июля 1917 года, когда большевиков отдубасили, как полагается. И действительно, зачем было рисковать? у тебя все есть, чего душа пожелает: и молоденькие жены и юные любовницы, и любая проститутка, и ты всего этого можешь лишиться так просто, вдруг ни с того, ни с чего. Кроме того, это большой риск, ведь только Ленин отсиживался в подвале в женском наряде, а каждый из них должен был находиться впереди масс, возглавлять их, звать, запевать и держать штык на изготовку. Молчаливый отпор ленинскому радикализму был непонятен, не доступен вождю всех трудящихся.

˗ Прости нас, жалких трусов и чревоугодников, севших тебе на шею и пытавшихся там обустроиться, как наши собратья в любом уголке мира. Умоляем: прости. Ты сюда прилетел, а мы пешком драпали целых три недели и все равно нашли тебя, потому как мы без тебя ни туда, ни сюда, ни в котел, ни в тарелку. Давай вернемся в эту страну, покончим с кулаками и всеми зажиточными и взрастим новую пролетарскую нацию, к которой потянутся остальные народы. А поляки в первую очередь. Мы им припомним, как они нам накостыляли и поставим их в хвосте цивилизации. На спинах русских рабов мы двинемся в Западную Европу и освободим ее от игы капитализма!

Ленин посмотрел на Инессу, которая никак не могла найти банку с икрой, а она, а только моргнула, что значило: летим обратно.

Ленин обрадовался, вышел на улицу в одной жилетке, распрямил руки и поднялся в воздух. Соратники окружили его, как орлы. Уже через десять минут они были над Москвой и тут Ленин стал проваливаться вниз, да прямо на самый золотой Кремль. А мне здесь нравится, сказал он и снова поднялся в воздух. Но его соратников уже не было. В воздухе парили другие бесхвостые обезьяны. Это были убитые министры, богатые люди и даже меценаты, которые помогали революции. Но Ленин был великий конспиратор, он тут же в воздухе переоделся в женскую одежду и спокойно приземлился в Смольном.

˗ Владимир Ильич! посол Мирбах…по срочному делу, ˗ сказала Фотиева дрожащим голосом, стоя у его роскошного золоченого кресла. ˗ Вы уже 56 минут в отключке и даже руками размахивали. Мы можем сделать так: Мирбах уйдет, а вы снова отлучайтесь.

Ленин вскочил, протер глаза, и спросил:

˗ А я что-нибудь говорил во сне, что-то такое архи секретное, какую-нибудь государственную тайну не выдал? А, ладно, зови этого немца…нашего друга.

Мирбах вошел строевым шагом, Ленин усадил его, но не дал ему возможность высказать то, зачем он пришел.

˗ Батенька, рад вас видеть и рад сообщить, что я перевожу всю команду в Москву. Вы ведь можете взять Питер с первого же захода. А потом вам снова плати, снова откупайся от вас, так ведь? так конечно. И не возражайте, я никаких возражений не принимаю. Давайте встретимся в Москве, новой столице социалистического отечества и обсудим все, интересующие вас вопросы. Кайзеру Вильгельму мой особый привет. Жму вашу руку. Фотиева, проводите посла и вызовите всех членов Политбюро.

Команда собралась в течение 40 минут. Сообщение вождя о необходимости переезда в Москву явилось тяжелым ударом для всех членов Политбюро.

Первым не выдержал Свердлов, он тянул руку до тех пор, пока за рукой не потянулся весь корпус, немного согнутый в виде вопросительного знака.

˗ Ну что, Янкель? чеши.

˗ Владимир Ильич! ваше решение чрезвычайно мудрое, оно гасит любой вопрос и заставляет поднимать руку только «за» и выговаривать только слово «да», но…простите за откровенность, мы немного обросли, обуржуазились, у каждого из нас имущества, а не то, у каждого из нас экспроприировано экспроприированное… в один вагон не поместить. У меня у самого три ванны, десять сервизов, один нож и сто золотых ложек. Как нам быть?

˗ У моей жены пятнадцать норковых шуб, три мешка тухель на каблуках и десять кроватей на складе. Она с эти богатством, что было отобрано у капиталистов-эксплуататоров ни за что не расстанется. Я вообще против переезда, куда бы то ни было, ˗ высказался Второй человек в государстве Троцкий, вчерашний Бронштейн.

˗ А моя за переезд, ˗ вопреки мнению всех, высказался Джугашвили˗ Сталин. ˗ Ми может заказать по два вагон на каждый советский капиталист, главное, чтоби в Москва била жилпрошшадь. Мне нужно десять комнат и два гараж.

˗ Вот˗вот, смотрите на секретаря ЦК, нашего ЦК. Скромный человек. Надо город на Волге назвать его именем, ˗ сказал Ленин и предложил проголосовать за переезд в Москву. ˗ Единогласно, ˗ добавил Ленин, хотя «за» проголосовали только трое из двенадцати. ˗ Другие предложения будут? Если будут, я прикажу экспроприировать то, что вы экспроприировали, тогда у вас все поместится в один портфель. Впрочем, может все решиться иначе. От меня только что ушел посол Мирбах. Немцы собираются оккупировать Петроград в ближайшее время.

˗ Немцы? В Петроград? Ребята, срочно по домам паковать имущество в вагоны. Владимир Ильич, а кто нам закажет эти вагоны?

˗ Бонч˗ Бруевич. Он здесь.

˗ Так точно, здесь, ˗ сказал Бонч Брунч.

Бесспорным доказательством того, что его единомышленники по Политбюро разжирели, явился переезд из Петрограда в Москву. Сам переезд давался каждому, кроме Ленина, не легким и далеко не желанным мероприятием, и все борцы за счастье человечества воспротивились бы единым фронтом, если-бы не страх, что вдруг придут немцы и все отберут.

А страх − великое дело. Каждый из нас знает, что такое страх. Советские люди должны помнить, что такое страх. Страх это, когда ты ночью проснешься, а потом до утра не можешь заснуть, потому что ждешь звонка в дверь. В спальне при выключенном свете так темно и так тихо, даже муха не пролетит и вдруг может раздаться звонок в дверь. Этот звонок означает мелкую дрожь в коленях и полное отсутствие воли.

Так вот страх, что все отберут, обуявший слуг народа, заставил их безропотно подчиниться воле Бонч-Бруевича собирать свои вещи, паковать их и заказывать вагон для отправки в Москву.

Бронштейну понадобились два вагона, чтобы все погрузить. Кацнельсон, простите, уже Свердлов, был скромнее, он подал заявку на один вагон. А потом еще и на второй…после того, как получил по башке от своей супруги. И только Апфельбаум вздыхал, он никуда не собирался. Ленин оставлял его в поверженном, разложенном, положенном на лопатки, Питере. Оказалось, что не всех жителей Питера вырезали гопники и бандиты, освобожденные из тюрем: окраины Петрограда остались целы и невредимы, а пустующие дома в центральной части города стали оккупировать те же гопники и вчерашние тюремщики.

Мало того, среди гопников, совершенно безграмотных, вдруг оказались профессора и доктора наук, которые, национализировав дипломы и одежду убитых, ходили по городу с высоко поднятой головой и даже стали отпускать бородки.

Старичок Калинин, совершенно пустой и безвольный, готов был признать полномочия новой элиты Петрограда, но элита по своей малограмотности допустила одну стратегическую ошибку. Часть «выдающихся» ученых дерзнула поехать за рубеж на какой-то форум ученых не то в Берлин, не то в Париж и тут-то была выведена на чистую воду: оказалось, что профессора двух слов связать не могут, читают по слогам, а свою фамилию подписывают, ставя крестик.

Пришлось Апфельбауму, после того как он покраснел от стыда, хотя стыда у него не должно было быть (Ленин запретил стыд) вычищать эту ученую когорту, а это, надо говорить правду, было нелегко. Трудно сказать, кто из них был главным, можно только сказать, что Апфельбаум, простите, Зиновьев, относился к старичку Калинину, как к ребенку или как выжившему из ума старику и делал то, что хотел. Сам Апфель планировал лично для себя и своей уже седьмой подруги, занять дворец князя Меншикова, но получилось ли это у него, как у настоящего коммуниста, трудно сказать. Все дело в том… Каменев с него глаз не спускал.

Скромный Лев Каменев собрал вещей всего лишь на полвагона. Большую часть занял двухстворчатый шкаф и пять железных кроватей, выкрашенных в красный цвет.

− Шкап − это мое имущество, − сказала супруга Льва Клара Абрамовна. − Я без шкапа никуда, хоть режь. Вот гляди-ка, тут двойное дно. Знаешь, сколько тут золотых рублей? Два мешка. Если тебя даже повесят, мне и моим сестрам, моей приемной матери Софье Зеликовне, что приходится тебе тещей, на две жизни хватит. Понял или не понял?

− Я с тобой согласен, Кларочка моя дорогая, а куда девать сервиз, кровати и прочее буржуазное барахло? Он из Зимнего дворца, говорят, принадлежал Екатерине Великой. Нельзя его тут оставлять.

− А кто горовит, чтоб оставлять? Сервозный сервиз упакуй в чумайдан и на горб. Окромя того, у нас три служанки, бывшие графини. Я что им так жизнь сохранила? Пущай тащат, белоручки.

− Графини? как это? Кларочка, Ленин если узнает, он меня действительно повесит. Ты этого хочешь?

− Не переживай, они, княгини − ниже травы, тише воды, я им жизнь спасла, их бы вырезали в Варфоломеевскую ночь. Они мне благодарны по гроб жизни. Они мне пятки чешут, в уши заглядывают и… даже попу подтирают.

Иосиф Джугашвили, чтобы показать, что он не лыком шит и ничуть не ниже Бронштейна-Троцкого тоже заказал два вагона, но Бонч-Бруевич развел руками.

− Моя много подарок на Кавказ. Земляки…они оленьи рога, шкуры, бурки, вагон «кизмариули», два бочка морской воды, десять мешок сушеный инжир и один мешок морской галька. Это толко мой богатство. А у жены очен много, и у ее семьи, у братьев, у сестер. Второй вагон, где хочешь доставай, иначе дружба врозь, как говорят на Россия.

Он глядел на Бонч-Бруевича спокойным взглядом, но от этого взгляда у собеседника невольно задрожали колени, и какой-то холодок пробежал по спине. Этот холодок был его судьбой, поскольку лет десять спустя, все ленинские соратники однажды проснулись врагами народа и были отправлены на тот свет строить коммунизм.

− Буду с Лениным советоваться, − сказал Бонч-Бруевич. − Потом доложу.

− С Лэниным. Моя запрещает тэбэ это дэлат. Сам ищи выход, − произнес Джугашвили, давая понять, что разговор окончен.

Бонч-Бруевич все равно попал к Ленину на прием, он был вызван, хоть и не вовремя. Он несколько раз пытался заговорить о втором вагоне для Иосифа Сталина, но Ленин не давал ему раскрыть рта.

− Товарищ Бонч˗Брунч, вам поручается архиважная задача. С заказом вагонов специального поезда, номер которого должен быть архи секретным и час его отправления, и кто в нем едет архи секретно, я уже ознакомлен и особых замечаний у меня нет. Вы должны проверить и убедиться, что все колеса крутятся в одну сторону и это далеко не все, Бонч. Вам надо отправиться в Москву немедленно прямо от меня, не заходя домой, о вашей семье на период переезда позаботится Феликс Эдмундович, и… там, в Москве национализировать все жилые помещения Кремля для членов Политбюро, прибрать, промыть, проветрить, чтоб не воняло всякой буржуазной нечестью. Поставить всех на довольствие; оно должно называться кремлевским пайком. Там должно быть все то, что у нас было здесь. Правительство молодой республики должно очень хорошо питаться, это икра черная, икра красная, копченый угорь, семга, осетрина. Каждому члену от шести до восьми комнат, а вождю мирового пролетариата Ленину двенадцать комнат: все мои родственники уже закупили билеты в Сибири и едут в Москву. Мы будем жить вместе. Если в Кремле нужен ремонт, подберите квартиры в лучших домах, принадлежавших ранее буржуазии. Если буржуазия противится − вырезать беспощадно всех до единого, включая членов семьи. Никакого слюнтяйства. У нас в Москве ВЧК своя, Дзержинский поедет поездом, он будет в соседнем вагоне со мной. Кстати, я поеду с другой станции, сяду не на той, где все садятся, я должен позаботиться о безопасности. Платье мне уже шьют. Я под именем баронессы Маккельштейн Срали Ефимовны поеду. Парик уже готов. Ах, о чем я говорю, поезжайте, поезд вас уже ждет. Будьте здоровы. Учтите, 11 марта все мы, великие сыны русского народа, в Москве. Встречайте.

— Пока пролетариат организуется, немцы займут Питер и Москву. Я это чувствую, я это вижу! Надо спасать революцию и ее руководство. Срочно дайте команду готовиться к переезду в новую столицу. Где Бонч-Брунч, то есть Бонч-Бруевич, такую его мать? Сколько можно заниматься этой волокитой? Ну что стоите, товарищ Бухаркин, как вкопанный столб? Идите, идите, делайте то, что вам говорят. И добросовестно, учитесь у меня. Разыщите этого еврея Бонча, такую его мать. Бонч-Бруевич должен быть у меня с планом переезда, и эту операцию с переездом нельзя затягивать ни на один день. Это архи важно, товарищ Буханкин! она должна быть проведена в условиях максимальной секретности.

− Я вовсе не Буханкин, Владимир Ильич.

− Идите, идите, Буханкин, то есть Бухаркин. Ко мне должна прийти товарищ Инесса с важными бумагами, да не уходите, пока я не закончил говорить. Так вот, мы ее пошлем во Францию поднимать народ, снабдив деньгами. Где Ганецкий, подать сюда Ганецкого, черт возьми! Это архи важно! Пять миллионов золотых рублей на французскую революцию. Нет, десять, товарищ Ганецкий. Ганецкого ко мне!

Бухарин ретировался, его мало интересовал Ганецкий и Инесса, он думал, сколько тысяч квадратных километров отойдет к Германии в результате сепаратного мира, к которому так стремился Ленин, он был убежден, что Германию можно повергнуть путем разложения изнутри, так как это сделали немцы, разложив царскую армию при помощи большевиков. И поэтому не стоит заключать этот проклятый и позорный, сепаратный мир. Этими мыслями он поделился с другими коммунистами, членами ЦК, которые поддержали его. Так образовалось левое крыло, не согласное с Лениным. Левое крыло никак не ломалось, не гнулось, и вождь стал нервничать и думать, как бы сломать это крыло.

Русская революция либо будет спасена международной революцией, либо погибнет под ударами международного капитализма, утверждали левые коммунисты.

Ленин обиделся, а затем возмутился и приказал созвать седьмой Съезд.

Съезд был созван в спешном порядке. Ленин тараторил на этом съезде до тех пор, пока делегаты не сдались на милость своего любимого вождя. Тут же встал вопрос о переезде в Москву. В условиях кризиса, который переживает русская революция в данный момент, положение Петрограда как столицы резко изменилось. К тому же он опустел. Кроме коммунистов-гоников никого не было, улицы пустовали.

— Переезд правительства во главе с товарищем Лениным в Москву — дело временное, — заявил член ЦК Зиновьев- Апфельбаум, — ибо берлинский пролетариат поможет нам перенести ее обратно в красный Петроград. К этому времени красный Петроград будет носить имя Ленина. Это уже будет Ленинград. Но мы, конечно, не можем сказать, когда это будет. Может быть и обратное, что нам придется перенести столицу и на Волгу или за Урал, — это будет диктоваться положением международной революции. Тогда Урал будет переименован в Лениноурал. А пока я за переезд в Москву. Черт с ним, с этим сепаратом, что заключили в Брест-Литовске.

− Сепаратором, − кто-то крикнул из зала.

− Сепаратор уже заключили, чаво вонять? − произнес один делегат под всеобщий хохот.

Едва Ленин занял свое кресло в Смольном, как Фотиева доложила об очередном посетителе.

— Устал, не могу. Эти дураки…

Ильич ушел к себе.

Только Фотиева открыла дверь, чтобы выйти из кабинета Ильича, как ее стал вталкивать снова в кабинет Бонч- Бруевич, которому было поручено организовать переезд всего правительства из Петрограда в Москву.

— Да убери ты свое пузо, чего напираешь? Ильич все равно тебя не примет.

— Примет, примет, куда он денется, — загремел Бонч-Бруевич, плюхаясь в кресло и ожидая реакции вождя. ˗ Он же приказал меня разыскать. Я доехал до Балагое, там ЧК меня уже ждало. Пришлось возвращаться в Петроград снова.

Но тут Ленин выглянул как воробушек, обычно он никогда не терялся. Он сощурил левый глаз и впился этим сощуренным глазом в потное лицо Бонч˗Бруевича. Тот не выдержал и стал трясти бородой, шарить по карманам в поисках платка. Вождь впился еще сильнее, а потом поднял руку ладонью вперед, приказывая сидеть на месте. Бонч˗ Бруевич тут же расплакался и сложил ладошки ниже бороды.

— Дело, Владимир Ильич, — выпалил он неожиданно. — Я вернулся с полпути.

˗ Зачем, твою мать?

˗ Вы же меня искали, требовали, да и не все готово…ни там, ни тут.

— Короче, Бруевич Бонч. Времени мало. Докладывай, как революционер. Когда будет готов поезд на Москву. Немцы могут занять Петроград. Мы хоть и подписали сепаратный мир, но…не все золото отправили им по репарации. Сколько тонн, не помнишь?

— Кажись, сто.

— Э, батенька, мало. Двести пятьдесят тонн. Но ты не за этим пришел. Поезд готов? Нам надо драпать, драпать и еще раз драпать.

— Поезд прахтически готов. Все колеса на месте, все крутятся, вагоны все бронированы, пулеметы у каждого окна, баллоны с отравляющим газом в тамбурах. Не решен вопрос с охраной. Я подбираю людей еврейской национальности, все они плечистые ребята, но, похоже, по их лицам видно: нет желания у них сопровождать правительственный поезд.

Ленин стал улыбаться, а потом расхохотался.

— Я тебе скажу одну фразу. Советская власть должна держаться на еврейских мозгах, латышских стрелках и русских дураках. Ты понял или нет, Бонч?

— Признаться, не совсем.

— Так вот слушай. Евреи — это, это особая нация, избранная богом. Жизнь любого еврея ценнее 500 жизней русского дурака. Еврей бережет себя, поэтому он любит стрелять из-за угла, а русский дурак, чья жизнь не стоит ломаного гроша, голой грудь прет на дуло пулемета. И все равно он не годится. У нас есть латыши. Среди них надо подбирать плечистых ребят. Это будет надежная охрана. Ты, батенька, работай не только руками, но и головой. Я как вождь мировой революции, тоже ценю свою жизнь, потому люблю конспирацию, в любое время могу переодеться в женское платье, чтоб меня никто не узнал.

— Благодарю, Ильич, тысячу раз благодарю, ибо без вас не было бы поезда, не было колес, охраны и даже пулеметов и отравляющих газов.

9 марта 1918 года вся коммунистическая братия заняла специальный бронированный поезд, взявший курс на Москву. Вождю выделили отдельное купе в вагоне вместе с Надей и Инессой Арманд, которая так и не уехала во Францию. Две супруги уже не конфликтовали между собой, а наоборот, помогали друг другу по хозяйству: они по очереди старались ухаживать за своим мужем. Беда была только в том, что вождь уже давно не питавший нежных чувств к Надежде, охладел и к Инессе Арманд, которая своеобразно реагировала на такое отношение к себе. Она усыхала, становилась медленной в движениях, теряла слова, но, ни разу не выказала неудовольствие своему возлюбленному.

В вагоне было много всякой еды, в том числе шесть банок красной и десять банок черной икры. Початые банки во время завтрака выбрасывали в окна, хотя там этого продукта оставалось больше половины.

− Вот что дала народу советская власть, − бахвалился Ленин. − Если в Москве нет икры, Петроград подбросит.

− Не бахвалься. В Петрограде уже ничего нет, − сказала Инесса.

По пути следования в Москву был небольшой инцидент, который чуть не стоил жизни всей ленинской гвардии, но Ленин был не только хорошим конспиратором, но и неплохим политиком. Именно по его приказу были отобраны бронированные, пуленепробиваемые вагоны, но именно он приказал латышским стрелкам вооружиться не только винтовками, гранатами, минами, но и пулеметами. А те, кто хотел расправиться с вождем народных масс, отомстить за реки крови, пролитой узурпатором и его камарильей, были слишком плохо вооружены, не собраны и не подготовлены, и естественно потерпели в первом же бою сокрушительное поражение.

Вождь мировой революции тут же переоделся в женское платье и все любовался собой перед зеркалом. Его забавляло то, что поезд остановлен, что начался бой, а нападавшие падали, как снопы от ветра.

− Это они меня боятся, − произносил он, скаля зубы, когда началась пальба. Он расхаживал по небольшому пространству бронированного вагона, заложив руки за спину, все время подходил то к одному, то к другому окну, задерживался и смеялся без причины.

Инесса с Надей перепугались до смерти. Надежда Константиновна по доброте душевной накрыла своим телом Инессу и свободной рукой гладила ее по голове, приговаривая:

− Это нам обеим расплата за неправильную жизнь. Негоже христианам жить в коллективном браке. Это ты виноват, Володя. Ты помешался на своей революции.

− Вы обе дуры, − сказал Володя, − мы находимся в бронированном вагоне, он пуленепробиваемый. Сейчас начнут стрелять пулеметы, и кучка мировой буржуазии, что осмелилась препятствовать нашему дальнейшему продвижению по пути социализма, прикажет долго жить.

− Володя, я подтверждаю: ты помешался на своем социализме, − сказала Инесса, пытаясь освободиться из-под Наденьки. Но тут опять раздался ленинский гомерический смех. − Смотрите, один контрреволюционер пытается взобраться на крышу, скоро он скатится оттуда. Ская распорядится. Эй, Эдуард Петрович, прицелься, га…га…га…го…го…го!

− А вот и второй контрреволюционер, он уже лезет к нам в окно, − стала кричать Инесса.

Ская вошел в вагон и доложил, что оба матроса, что пытались взобраться на крышу, прошиты насквозь пулями из пулемета и скатились на рельсы.

Это было в ночь с 11 на 12 марта в районе станции Малая Вишера. Поезд, следовавший в Москву, был остановлен и окружен отрядом матросов в 400 человек и 200 солдат, которые хотели учинить расправу над злодеями. Но и тут Ленин, и его соратники были спасены все теми же латышскими стрелками. Когда бой успешно был окончен, Ленин распорядился всем бойцам повысить воинское звание, выделить по тысяче рублей золотом каждому, а Яна Кьюзиса произвел в генералы.

Сам по себе инцидент никак не повлиял на судьбу России и на поведение слуг народа, которые продолжили упражняться на собственном народе: кучка евреев сумела поставить на колени великую страну, извратить ее психологию, добиться рабского поклонения и стать мировой державой, угрожающей миру пресловутым освобождением от капиталистического ига.

Тем не менее, инцидент свидетельствовал о том, что далеко не все в России приняли на «ура» большевистскую власть.

Ни у общества, ни у белых генералов не было опыта, сплоченности, единства, чтобы противостоять кучке проходимцев, а потом уже и целым красным дивизиям на полях гражданской войны.

Прибыв в Москву, великие люди сразу же в Кремль. Они здесь и поселились. Это был маленький Израиль, рассредоточившийся в огромных не оштукатуренных, не подготовленных помещениях.

Ленину отвели шесть комнат − для него лично, для Надежды Константиновны и две комнаты для Инессы Арманд. В квартире также разместили 1887 ящиков награбленного золота из Зимнего Дворца Петербурга. Ленин выказал неудовольствие и отказался от поселения: и количество комнат его не устраивало, и ремонт не был произведен, но что бы не потерять Бонч˗Бруевича, который все время держался за сердце, ходил по пятам за Лениным, падал на колени, вождь проявил коммунистическую милость.

˗ Ладно, ˗ сказал он, ˗ так как я страшно люблю конспирацию, рассели нас троих по конспиративным квартирам, а в Кремле наведи блеск и выдели еще шесть комнат. Когда все будет готово, позовешь. Но где я буду жить, никто не должен знать, ни один член Политбюро.

Несколько дней спустя Ленин решил появиться перед публикой. 12 марта он выступил в Московском совете с сумбурной речью. Коснулся роли царя, но тут же назвал его идиотом. Он называл царей, попов и других людей, против кого боролся, всякими непристойными именами и пообещал москвичам, что мировая революция не за горами.

Керенский разрушил армию, а страна, не имеющая собственной армии, вынуждена согласиться на сепаратный мир с Германией.

Что такое сепаратный мир, мало кто понимал, да и долгие годы советские люди обязаны были верить, что сепаратный мир с Германией — это великое благо для России и этот мир был возможен только благодаря вождю всех трудящихся — великому стратегу Ленину.

— У меня вопрос, Владимир Ильич, — поднялся один из депутатов. — Я хочу привести цитату из вашего выступления: «Наша задача, которую мы ни на минуту не должны выпускать из виду, — всеобщее вооружение народа и отмена постоянной армии». Так кто тогда разрушил армию? Не вы ли?

— Это това…ищ, — произнес Ленин, волнуясь и даже оглядываясь, — выступление момента, ситуации… так сказать. Тогда было так, а сейчас иначе. Сегодня я от имени всего пролетариата утверждаю: Николай Второй и хвастун Керенский разрушили армию и они должны понести ответственность перед народом за свои злодеяния.

Ленин ушел в плохом настроении. Появился один трудящийся, а возможно, контрреволюционер, который осмелился задать провокационный вопрос. Надо созвать чрезвычайный съезд и решить не только этот вопрос, но и как быть с Германией? Отдать ей Питер, а потом и Москву или отдать отдаленные территории, такие как Украина, Прибалтика и удержать тем самым власть в своих руках.

Съезд был немедленно созван, на нем Ленин был как никогда многословен. Речь его была настолько сумбурной, что никто ничего не понял. У каждого человека есть слабость: если что-то непонятно, значит это мудро, это некая высшая сила, которую не сразу можно понять. В таком случае лучше поверить. Все ленинские талмуды тем и привлекали пролетариат: они были непонятны.

Кого он только не вспоминал в своей сумбурной речи. Он говорил много, но как бы, ни о чем. Досталось дураку Керенскому, Чернову, Наполеону, Александру Первому, английской монархии и даже Бухарину. Ленин назвал и газеты, где печатаются контрреволюционные мысли. В зале кто-то крикнул:

— Закрыли все газеты… чего о них вспоминать?

— Еще, к сожалению, не все закрыли, но закроем все до единой, — бодро парировал Ленин.

Во время перерыва между заседаниями к Ленину прорвалась большевичка Гопнер из Екатеринослава и со слезами на глазах, спросила:

— Владимир Ильич, что я скажу рабочим города, ведь он передается немцам по сепаратному договору, как же так?!

− А где вы это вычитали?

− Так вот же, в розданном нам проекте.

— Скажите рабочим, что в Германии вот-вот начнется революция и эта революция отбросит Брестский мир, который мы заключили. Передайте рабочим города Екатеринослава мой привет и пожелания поскорее переименовать город. Екатерина…, она империалист, враг революции. Екатерина Вторая — немка. Мы с немцами подписали грабительский договор, понятно товарищ, как вас там?

— Гопнер.

— Това…ищ Попнер.

— Не Попнер, а Гопнер.

— Попнер, от слова попа и не возражайте, товарищ.

Поскольку на чрезвычайном съезде за предложение Ленина о заключении Брестского мира голосовали не все депутаты, 276 голосов против, а 118 депутатов воздержались, Коба возмутился и попросил аудиенции у своего учителя.

Ленин принял его без очереди.

— Товарищ Сталин, я внимательно слушаю вас.

— Моя возмутить, понымайш. Кто, разрешит, голосоват против? Конц…, как это сказат…?

— Концлагерь, товарищ Сталин.

— Так, моя предлагайт всех, кто протыв голосоват, всех концлагэр. Лагэр.

— Концлагеря еще не отстроены, товарищи трудятся, строят там далеко за Уралом. Как только будут готовы, мы туда мировую буржуазию и русскую интеллигенцию упакуем. Пусть начинают строить светлое будущее за Уралом. И тех, кто голосовал против заключения Брестского мира с Германией, тоже туда же отправим. А, в общем, товарищ Коба, вы становитесь мне все ближе и ближе по духу и революционной закалке, я бы сказал, что вы второй человек после Дзержинского. И я в интересах трудящихся всего мира намерен сделать вас Генеральным секретарем Центрального комитета. Только вот что, товарищ Коба. Учите русский язык. Коль мы совершили революцию в стране этих русских дураков, то надо знать их язык. У меня товарищ Инесса француженка по рождению и то говорит на русском свободно. Прав я или нет, товарищ Коба?

— Нэт, нэ прав. Ти не выговаривайт буква «ррр», а я не виговаривайт слова. И па-та-му, тавариш Лунин, ми ест один сапог, нэт, два сапог — пара, — га-га-га!

— Коба, ты есть настоящий революционер. Быть тебе Генеральным секретарем Центрального комитета, а экзамен по языку сдашь мне через два года. Этого времени тебе достаточно.

— Моя прэдлагайт перейти на грузинский язык, — сказал Сталин, улыбаясь в усы.

— Ты где живешь, Коба, почему не поселился в Кремле?

— Моя пребывайт на тэст Аллилуев, на его дочка, молодэнкий дочка Надэжда. Она на ночь обнимайт, целовайт, моя ей читайт Маркс «Капитал». Маркс имел дочка от уборщиц, который убирайт в доме Маркс.

— Откуда тебе это известно, Коба? Это слухи, они порочат честное имя Маркса. В его «Капитале» там ни строчки об уборщице или о том, что Маркс имел с ней половую связь. Забудь об этом, Коба. Русский пролетариат не должен об этом знать. Даже если это и было так, то его не было. Не было так, даже если было так.

— Моя понимайт.

— Еще раз прошу, товарищ Коба: молчать. А Генеральным секретарем ЦК ты будешь, как только сдашь мне экзамен по русскому языку.

— Моя будэт учит. Старатся учит.

Говорить о грамотности, элементарной культуре ленинской верхушки, так успешно совершивший государственный переворот в одной из крупнейших стран Европы, не приходится а лепить им зэковские нравы, не поднимается рука. Они опирались на бедноту, на малограмотных, но жестоких, со звериными инстинктами людей. Только в стране советов можно было запустить социальную бомбу под названием «Долой стыд». Возможно, это попытка превратить каждого пролетария в животное, но животное в плане отсутствия стыда совокупляется для продолжения рода и в этом оно чище человека. Только у суки много кобелей. У животного нет попытки совокупляться с однополой особью. Корова или телка отдается бугаю, как правило, единожды. У животных нет проблем на почве секса. Отсюда и поговорка: человек ˗ это животное, неверна, скорее надо уже говорить так: животное ˗ это человек.

Лозунг «Долой стыд» родился не просто из воздуха, у него были предшественники. Свободные взаимоотношения проповедовали отцы марксизма Мордыхай Леви и Фридрих Энгельс. Карл Маркс жил как бы в коллективном браке, у него были побочные дети от от служанок, экономки, но очевидно были дети и на стороне, о которых никто никогда не узнает. Энгельс тоже был за коллективную семью. В «Происхождение семьи, частной собственности и государства», он писал, что верность партнеру «является порождением эксплуататорской морали, принуждающей женщину относиться к своему телу как к товару». Охотно поддерживал такие настроения и председатель Совета Народных Комиссаров Владимир Ульянов (Ленин), в записках членам правительства неоднократно указывавший на необходимость борьбы «за новый семейный уклад». Он и сам жил в коллективном браке.

Члены большевистской партии понимали его призывы совершенно однозначно: им прекрасно было известно о том, что их вождь живёт в одной семье с Надеждой и Инессой.

В связи с отделением церкви от государства и гонением на ее традиции, свободная любовь охватила не только гопников и прочий пролетариат, но и в какой-то степени поразила оставшихся жителей Петрограда, которые на фоне общего безумия, попали в яму распутства, называемой свободой любви.

Ленин издал указ от 18 декабря 1917 года об организации актов гражданского состояния (ЗАГС) как альтернативу вековых традиций венчания в церкви. Согласно этому указу гопники и прочий пролетариат регистрировали брак в клубе, парторг или чекист произносил речь, напутствовал молодых как им жить и не отказываться от свободной любви, а потом все пели «Вставай проклятьем, заклеймённый…». Этот указ действовал вплоть до развала СССР, он узаконивал брачные отношения, а позже как бы цементировал семью. Органы записи гражданского состояния и свободная любовь просуществовали недолго, ибо они противоречили друг другу. О семье в советском союзе можно говорить много. Все имущество молодоженов помещалось в два чемодана: в чемодан супруги и чемодан мужа. Молодые жили месяца два вместе, а потом разбегались в разные стороны. Обычно муж брал свой чемодан и уходил навсегда, оставляя бедную женщину в состоянии беременности. Советская власть поощряла безотцовщину, поддерживая ее экономически. Будущие бойцы красноармейцы, а их было сотни тысяч, поклонялись одному отцу Иосифу Сталину.

После Варфоломеевской ночи в Петрограде осталось много богатых домов не полностью разграбленных, а среди гопников, проживающих ранее в городских общежитиях пролетариата тоже были свои активисты. Так некая Мария Клоппоцелова тридцати лет от роду, решила устроить некую коммунистическую ячейку под названием «Свободная любовь», которая стала бы образцом для таких ячеек по всей стране. Своей идеей она поделилась в приемной ЦК. Там выслушав ее, сказали:

− Товарищ, действуй, тебе карты в руки. Занимай любой дом, точнее, один этаж в богатом доме, найди своих единомышленников, и живите в коллективном браке. Приглашайте людей с улицы, особенно стеснительных, и соблюдайте правило: переступил порог, снимай одежду до последней тряпки. Кухня у вас будет общая, посуда общая, отношения между полами свободное. Мы доложим об этом Ильичу и с его одобрения, оказывать вам помощь. Как только коллектив будет сформирован, флаги в руки и на марши по улицам Петрограда, в чем мать родила; приходите со списком в руках, мы вам выпишем продовольственный паек. Он скудный, правда, но сами понимаете: сейчас всем трудно.

Мария, получив благословение, словно на крыльях, помчалась искать свободный, но обязательно богатый дом.

Такой дом сразу нашелся на Английской набережной в престижном районе. Потратив последние гроши, Мария приобрела рулон бумаги и цветные карандаши и попросила продавца написать лозунг: «Долой стыд»!

Ниже мелкими буквами шло сообщение, что по этому адресу принимаются молодые пары, можно и в голом виде для коллективного проживания. Обращаться к коменданту Марии с восьми до десяти вечера.

В тот же вечер, начиная с половины восьмого, у Марии выстроилась очередь. Все пришли, в чем мать родила. Были и такие, у кого свисала одежда с плеча. Это могли быть трусы, а то просто и бруки.

Желающих было в два раза больше, чем она могла разместить на этаже в двух квартирах по четыре комнаты в каждой. В каждую комнату Мария планировала разместить до восьми человек или четыре пары в обнимку каждая…без одежды как пережиток прошлого.

− Я могу взять только шешнадцать, остальные уходите к такой-то матери.

− Мы согласны в колидоре, − умоляла высокая стройная девушка, держась за сучок своего кавалера.

— Прошу вас, нам негде совокупляться и окромя того, ночи сырые и холодные, мы будем выполнять все ваши распоряжения и мыть посуду опосля ужина. Во время совокупления даю клятву не хрюкать, не восторгаться громко и не становиться на четвереньки, шоб все видели.

− А я дрова буду таскать, мне только топор дайте, − заявил кавалер по фамилии Сучок.

− Уговорили. Ладно, беру еще одну пару. А остальные свободны, не х… тут торчать и стены портить. Следите за объявлением. Ежели наша коммуна докажет полезность своего сучествования, мы сможем увеличить площадь, займём третий этаж. Фсе, да здравствует Ильич!

Последнее предложение заставило всех пролетариев вздрогнуть, выпрямить спины и повернуться на сто восемьдесят градусов.

Счастливцы, попавшие в список, бросились наобум занимать комнаты, диваны, кровати и тут же приступили к совокуплению, как животные во время половой охоты.

Комендантша Мария осталась без кавалера и начала скулить. Но это продолжалось недолго. К ней без стука ворвалась блондинка, с впалым животом, стройная высокая и заплаканная.

− В чем дело, член коллефтива, докладай!

− Мой кавалер по фамилии Стручок опосля меня перекинулся на другую коцомолку и обработал ее в три секунды, столкнув ее кавалера на пол. Бедный парень так и остался лежать и вытирать слезы, а та сучка говорит: не отпущу, вот и все.

− Гм, − сказала Мария, − надо было того парня с пола поднять и вся промблема.

− Не могу, − сказал блондинка, − я своего Стручка люблю. Люблю, вот и все.

− У тебя буржуазные предрассудки, я тебя выселю отсюда, и паек ты не получишь. И из коцомола тебя исключат. Поняла?

− Ну и выселяйте, я не могу перестроиться, не доросла.

− Как тебя зовут, милочка?

− Дорой звать.

− Дора, давай так. Ты возвращайся в свою кроватку, а завтра я тебе дам брошюру Ленина. Там все сказано о любви.

− Рази что так, − произнесла Дора и ушла в свою комнату.

Мария ждала новых посетителей, но никто не приходил. Молодёжь успокоилась, а некоторые даже стали посапывать, но прошло не более часа, как послышались претензии, что, дескать, на работу пригласили, а кормить, похоже и не думают.

− Всем встать, руки по швам, − скомандовала Мария. — Завтра я пойду со списком получу на всех продовольственные карточки и несколько томов Маркса и Энгельса. Пять человек со мной отправятся в специальный магазин отовариться, так сказать, а оставшиеся будут топить печь и убирать кухню. В кухне полно клопов, мышей, тараканов, вшей и всякой буржуазной сволочи. Надо все это вычистить до блеска, шоб все блестело…

Мария вернулась в половине двенадцатого дня и обнаружила, что на кухне как была грязь, так и осталась, туда никто не заходил, а в коридоре стоял тяжелый смрадный запах отхожего места. В комнатах − содом. Оказывается, все перезнакомились, трижды менялись партнерами. Даже Дора целовалась с каким-то парнем нерусской национальности.

Мария, бывший обитатель гопа (городского общежития пролетариата), где и не пахло чистотой и порядком, была потрясена. Она отыскала скалку, заходила в комнаты и лупила этой скалкой по хребту даже тех, кто в это время совокуплялся.

Поднялся дикий шум, крики, мольбы о прощении, но никто из тех, кого лупили, как сидорову козу, не подумал защищаться.

− Всем выстроиться в колидоре, − приказала Мария. − На сборы десять минут. В две шеренги.

Не прошло и пяти минут, как все стояли навытяжку, девушки впереди, а их козлы- осеменители сзади.

− Вот что. Либо нам быть, либо закрываться. У меня продовольственные карточки на кожное рыло сроком на две недели. Мы сейчас пойдем и получим паек на три дня. Если в течение трех дней вы будете такими свиньями, я вас разгоню, а остальные продовольственные карточки верну. Почему кухню не подготовили, почему шкапчики не проветрили, не выскребли? Почему посуда не сверкает, а ить она серебряная, а то и позолоченная от графа досталась пролетариату. Дора, шаг вперед! Ты назначаешься старшей по кухне, бери с собой пять сучек и начинайте драить. Не справитесь, − уматывайте на все четыре стороны. Я вас заменю другими сучками. А вы, кобели, топор в руки и на улицу, увидите, где бревно, даже в Неве оно может плавать, тащите в дом, это теперь ваш дом.

Маша раздала всем по образчику с изображением Ильича и приказала приколотить над каждым шкафчиком, где будут храниться продукты каждого члена коммуны.

− Есть ли вопросы? Нет вопросов, три сучки и четыре кобеля со мной за пайком − ты, ты, ты и ты. Айда.

Мария с помощниками вернулись через три часа: пришлось выстаивать в очереди. Но дрова были готовы, печь дымилась, кухня блестела, а у обитателей коммуны глаза потухли, движения казались вялыми, никто к совокуплению не стремился, даже попыток таких не было. Все хотели кушать и глотали слюну.

Каждая пара получила булку черствого хлеба, крупу, два килограмма гнилой картошки и несколько мерзлых костей с коих можно было сварить бульон.

Шкафчики с пайками не запирались, и это была важная и неуправляемая проблема. Обычно в течение ночи кости исчезали, несколько картофелин не хватало, пшенная крупа из некоторых шкафчиков пропадала подчистую. Это привело к ссорам и дракам. Коллектив гопников разделился на два враждующих лагеря и когда вдруг появился представитель ГубЧК, все пришли в ужас. Он прочитал лекцию о марксизме, свободной любви и коллективного проживания, а потом начал проверку быта. Крысы и вши его не столь удивили, а вот то, что мухи обгадили маленькие образчики с изображением Ильича, не простил и приказал лишить их всех продовольственных карточек.

Мария не растерялась. Она раздала красные флаги и все обнаженные вышли в город, долго шагали и пели революционные песни. Молодежь присоединялась, снимала с себя одежду, а десять комсомолок ˗ девственниц решили совокупляться прямо на улице.

Кто-то из начальства заметил организованное шествие, подозвал Марию и выписал ей цидулку на дополнительный паек.

Сексуальная революция взбудоражила новое общество, особенно молодежь. Это было уже другое, общество бедных, нищих, уголовников, которое получило меч руки и этим мечом лишило жизни представителей зажиточного поколения.

Лозунг «Долой стыд» был принят на ура. И не только в Петрограде, Москве, но и в других городах с еще большим энтузиазмом, большей прытью. Пролетарская молодежь как бы хотела доказать, что ничуть не хуже столичной и что она в некоторых вопросах может быть впереди планеты всей.

Юные девушки, которым предлагалось выйти на главную улицу в совершенно обнаженном виде, тут же откликнулись и проявили энтузиазм. Были однако и такие, кто сначала прикрывал стыдное место тряпкой или газетой, но очутившись в массе обнаженных, тут же предавали этот стыд забвению и хватались за инициативу. Они набрасывались на парней, норовили расстегнуть молнию на брюках извлечь таинственный отросток и заключив его в ладошку, визжали от удовольствия как можно громче. Те же, кому удалось совокупиться, шли в обнимку со своим кавалером и пели интернационал.

Случались и сбои. Если парень уже побывал в сексуальной переделке два-три раза, он равнодушно взирал на любую пролетарскую сучку, готовую к совокупление и называл ее уродиной.

Сексуальная революция, замешанная на бл…стве, вела общество пролетариата к деградации. Вместо семьи — ячейки общества, это общество получило какой-то суррогат. Это, прежде всего, безотцовщина, детские приюты, всевозможные колонии, в которых растут будущие бойцы мировой революции.

Ленин обсуждал эту тему, прежде всего с самим собой, а потом уже и со своим другом Лейбой Бронштейном.

Бронштейн неохотно кивал головой в знак согласия, поскольку он придерживался идеи полного истребления русских и заселения опустевших земель евреями.

− Это будут пролетарии по рождению, − доказывал Ленин. − Никаких тебе семейных традиций, буржуазных устоев. А отцом всех детей и будущих воинов, кто не знает и не может знать своих отцов, буду я, Ленин. Вот это, батенька, то, что нужно пролетариату.

Несколько позже, когда гопники и весь пролетариат с радостью разделся и стал ходить по улицам, в чем мать родила, чем шокировал представителей иностранных государств, да и многих соратников Ильича, считавших, что это уж слишком; Ленин что-то брякнул о стакане с водой. Дескать, пить из одного стакана пятерым, когда стакан предназначен для одного раба, негоже. Но маховик уже был запущен. Никто на стакан не обращал внимания. Это гораздо позже об этом стакане были написаны целые книги, а продажные писаки уже обнюхав все портянки Ленина, не знали о чем бы еще написать, что высветить для темного народа, взялись за стакан, свидетельствующий о высокой нравственности отца народов.

Все началось с отцов марксизма. Фридрих Энгельс довольно осторожно, но положительно объяснял появление свободной любви, которую уже соблюдал его подельник Мордыхай Леви (Маркс).

Ему с великим рвением вторил Владимир Ленин:

Ленин и сам, следуя примеру Мордыхая Леви, жил в коллективном браке с законной женой Надеждой и гражданской супругой Инессой. Его подельники молчали, они, правда, не имели по две жены, а довольствовались многочисленными любовницами. Как тут простому народу и пролетариату отказаться от этого щекотливого запрета? коль так хочется, а нельзя до бракосочетания.

Свободную любовь горячо поддержала коммунистическая пресса, контролируемая вождем.

Сохранилось много документов об «извращениях в личной жизни коммунистов». Даже командиров Красной армии обвиняли в «половой распущенности, отбивании жен друг у друга, многоженстве».

В советские времена в вопросах секса процветало крайнее ханжество, чего никак не скажешь об отношении большевиков к половым отношениям в первые годы, после революции. Примерно до 1925–1927 годов вопросы секса бурно и без лишнего стыда дебатировались партийцами и комсомольцами. Продвинутая на тогдашний лад молодежь активно пыталась воплотить новые сексуальные представления на практике. И слухи о коммунистическом обобществлении жен, гулявшие среди «отсталого» населения, возникли не на пустом месте.

Неизвестно, по какой причине Ленин назвал интеллигенцию говном. Он причин не объяснял, а мы можем строить только догадки. По всей вероятности русская интеллигенция витала в облаках, страдала слепотой и неумением предвидеть, что если курице отрубить голову, то наступит последствие: она тут же закончит свою жизнь. Русская интеллигенция, начиная с с 19 века, активно тащила Россию в пропасть.

Постепенно страна покрылась густой сетью террористических актов от убийства царей, министров, чиновников самого низкого ранга и к 1910 году количество терактов и грабежей достигло внушительной цифры ˗ 19 957. Это всего за один год.

В том же десятом году был убит великий реформатор России Столыпин.

И общество, и государственные структуры как-то вяло и терпимо относились к убийцам.

Но даже не это главное. Главное то, что в любом теракте, в любых воплях по части равенства и братства принимали участие люди интеллигентного происхождения. Таким образом, терроризм интеллигенции незадолго до революции стал модным. Даже девушки бросились убивать. Верочка Засулич стреляла в генерала Трепова и была оправдана судом присяжных.

Почти все страницы этой части книги посвящены вождю несостоявшийся мировой революции русскому Ленину, а ведь был и второй вождь Бронштейн ˗ Троцкий, практически равнозначный Ленину в смысле жестокости, решению стратегических направлений при захвате власти. Он сделал много для сохранения и упрочения власти, захваченной большевиками и незаслуженно забытый, и даже преданный анафеме Иосифом Сталиным. Вслед за этим покорные, слабоумные советские профессора, доктора лженаук, загнали Троцкого совсем уж в подворотню, сделали его предателем и даже ввели в сталинское учение о новом направлении в советской истории «троцкизме». О выдуманном эфемерном троцкизмы были напечатаны сотни томов, присвоены тысячи званий вчерашним гопникам професоров, академиков, а Иосиф только потирал усы от удовольствия. Его главный соперник на царское кресло был не только устранен, но и разложен на лопатки, проклят советским народом на все времена, а затем и убит топором.

А между тем, все, кому советская власть дороже матери родной, должны благодарить не одного, а двух евреев Ульянова Бланка Ленина и Бронштейна Троцкого за блага, данные ими всем гопниками и всему пролетариату независимо от национальной принадлежности. Эти да человека, один маленький, щупленький, шепелявый, с бородкой, приподнятой кверху, а второй рослый, широкий в плечах, с хищным орлиным взором, в глазах которого сверкают острые наконечники ненависти и решительности, шагал по трупам русских бесхвостых обезьян, называемых почему-то людьми в единственном направлении ˗ к вершинам власти.

Столь разные по внешнему виду, они одинаково заболели мировой революцией и были совершенно уверены в достижении этой цели, даже если на алтарь кровавой затеи будет положена жизнь половины человечества. Они оба отрицали честь, совесть, порядочность, гуманное отношение к человеку, веру в бога, в семью, как ячейку общества, они за низложение общественных устоев, которые вырабатывались на протяжении тысячелетий. Они немыслимы друг без друга, как чаепитие без воды. Ленин все время переодевается в женское платье, философски относится к своей очевидной трусости, он любит свой кабинет и во время междоусобной Гражданской войны, никуда не уезжал, будучи уверен, что его кабинет самый надежный бункер, а Троцкий ˗ организатор Красной армии, все время на полях сражений, с риском быть раненым или убитым. Троцкий долго не мог расстаться с идеей полного уничтожения русских, а свободную территорию заселить евреями. Но все равно он был везунчик.

В советском союзе мало кто знал Янкеля Шиффа, «крупнейшего банкира из-за океана». Именно он — Янкель Шифф, член американского еврейского лобби, в 1917 году оплатил переброску из Америки в Россию группы из 275 шовинистически настроенных еврейских революционеров во главе с Троцким (Бронштейном) и напихал ему полные сумки долларов для Октябрьского переворота в России. Этот же сионист Шифф, глава нью-йоркского финансового мира, стеной встал, чтобы истекающая кровью Россия в Первой мировой войне не получила американских кредитов. Это была мощная поддержка мало кому известного дотоле плечистого, амбициозного еврея Бронштейна, изнывавшего от безделья и не предполагавшего о таком сказочном взлете на политмической арене.

Он появился неожиданно и Ленин долго щурил глаза, прежде чем принять его в свою команду, но два миллиона долларов сыграли свою роль. Вскоре Бронштейн стал другом Ульянова˗Бланка, а затем и вторым человеком в ленинской банде.

Ленин теоретик бредовых идей, которым суждено было превратиться в реальность на непродолжительное время, он отменный революционер˗якобинец, никогда не принимавший участия даже в рабочих стачках, Троцкий ˗ военный министр, маршал, генералиссимус, победитель в Гражданской войне, нигде не учившийся военному делу. Впрочем, среди красных командиров ни у кого не было военного образования, ни Ворошилов К. Е., ни Фрунзе М. В. в царской армии не служили вообще, а генералиссимус Сталин даже был признан негодным к военной службе из-за сломанной в детстве руки, которая срослась неправильно.

Пролетарии до сих пор считают его военным гением. Это все равно, что признать слесаря четвертого разряда выдающимся скрипачом, хотя он никогда в своей жизни не держал скрипку в руках. Что такое полк, дивизия, диспозиция, окружение, картечь, агат, балансир, базальт, комдив Троцкий, никогда не слышал, и не имел о них ни малейшего понятия.

И у Ленина и у Троцкого были редкие качества, присущие только дутым гениям. Прежде всего это пещерная жестокость, словоблудие и неподражаемый энтузиазм. Обладая этими качествами, не было необходимости учиться военному делу Троцкому или искусству управлять государством Ленину.

Лейба Бронштейн ˗ Лев Троцкий загадочная личность. Правда, его биография так похожа на остальных партийных ортодоксов, как две капли воды и останавливаться на ней просто нет смысла, поскольку она хорошо представлена в многочисленных статьях в интернете. Он, пожалуй, отличался от своих однокашников тем, что его отовсюду изгоняли из любой страны, а туда, куда он намеревался прибыть, не впускали. Он, как и Ленин ˗ сварливый и склочный еврей.

То, что он не так давно вернулся из Америки и как по мановению волшебной палочки, стал вторым человеком в революционном штабе Ленина, наводит на мысль о связях Троцкого с американским еврейским лобби, снабдившим его деньгами. С чего бы это? Ведь до приезда его в Петроград, Ленин называл Троцкого всякими похабными словами, ему и в голову не могло прийти, что они станут неразлучными друзьями, что Троцкий окажет неоценимую заслугу в захвате власти, но и поможет Ленину удержать эту власть. Если ответить на эту загадку простым языком, можно констатировать: евреи ссорятся ˗ значит: мирятся. На самом же деле, историкам надо бы искать тропинку в Америку, ведущую к богатому еврейскому лобби в американском конгрессе, где можно найти простой ответ: а, может, октябрьская революция ˗ продукт американского жидо-масонского лобби.

Говорить о победах и поражениях Троцкого как главнокомандующего слишком долго и нудно. Победы Троцкого это победы над русским народом, над его элитой ˗ интеллигенцией, это победы русской голи над имущими. Неимущие в бешенном темпе вырезали имущих, чтоб занять их дома, завладеть их имуществом нажитым упорным трудом.

Командарм им показывал пример. И не только это. Он ввел жесткую дисциплину в Красной армии. Его и любили и боялись, как огня. Если каратели сами оказывались в дерьме, если случались провалы, если кто-то пытался качать свои права, командарм вихрем мчался в эту дивизию и приказывал построить смутьянов в одну шеренгу и лично расстреливал каждого десятого красноармейца. Это был хороший метод воспитания в ленинском духе.

Первоначальному взлету Троцкого способствовало много переплетающихся обстоятельств. Если он завалил заключение Брестского мира с Германией и был отстранён от дел, то он тут же сориентировался и на съезде партии, на котором Ленин грозил подать в отставку, если съезд не утвердит все пункты унизительного Брестского мира, предложенного Германией, он Троцкий принял сторону Ленина. Точнее он: ни нашим, ни вашим, что обеспечило Ленину большинство. Необходимость подавать в отставку отпала. Ленин тут же вернул ему высокую должность в знак благодарности.

7 декабря 1918 года Совнарком выпускает декрет о мобилизации бывших царских офицеров и унтер-офицеров. За один только период с 15 декабря 1918 года по 15 января 1919 года было мобилизовано 4302 бывших офицера и 7621 бывших унтер-офицера, тогда как курсы «красных командиров» выпустили за это время всего лишь 1341 человека. В Красной армии служило 75 тыс. бывших царских офицеров, в том числе, 775 бывших генералов и 1726 бывших офицеров Генштаба. В Красной армии служили даже два бывших царских военных министра Поливанов А. А. и Шуваев.

Троцкий, будучи дилетантом в военных вопросах, тем не менее добросовестно исполнял несколько важных функций: разрешал конфликты между красными генералами, обеспечивал выполнение ими распоряжений центра. Он разъезжал на своем поезде по фронтам, оценивал положение на местах и быстро принимал радикальные меры. Обычно это были расстрелы красноармейцев перед строем. Наряду с карательными мерами в своей деятельности он широко использовал демагогию, иногда довольно удачно.

Троцкий два с лишним года провел в поезде. Это был своего рода его штаб, кстати довольно мобильный, дающий возможность командарму бывать на местах в различных местностях, на фронтах, изучать обстановку на месте и тут же принимать меры.

В составе поезда имелась собственная охрана из 30 латышей, броневик, пулемётный отряд численностью в 21 человек, 5 мотоциклистов, 18 матросов, 9 кавалеристов, агитационный отряд в 37 человек, несколько автомобилей, свой собственный ревтрибунал. В общей сложности в штате поезда насчитывалось 231 человек. В поезде издавалась своя собственная походная газета «В пути», имелись даже собственный оркестр и самолёт, а для персонала поезда была разработана собственная униформа с особым отличительным знаком. В поезде работали: секретариат, типография, телеграфная станция, радио, электрическая станция, библиотека, гараж и баня. Поезд был так тяжел, что шел с двумя паровозами. Потом пришлось разбить его на два поезда. Когда обстоятельства вынуждали дольше стоять на каком-нибудь участке фронта, один из паровозов выполнял обязанности курьера. Другой всегда стоял под парами. Фронт был подвижный, и с ним шутить нельзя было.

Когда на командарма стали поступать жалобы Ленину, что он расстреливает своих и не только офицеров, но и рядовых по всякому поводу и без повода, против Троцкого выступили его однокашники по Политбюро.

˗ Батенька, ˗ как-то сказал Ленин Троцкому после одного из партийных форумов, на котором тот подвергся критике граничащий с похвалой, ˗ я тебе заготовил документ с моей личной подписью. Ты храни ее как зеницу ока. Мало ли что может произойти с вождем мировой революции, а документ, он есть документ, а не х. собачий. Садить, батенька и прочти про себя, а я пока от матерю Баилих Мандельштама, то бишь Луначарского.

«Товарищи! Зная строгий характер распоряжений тов. Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден, в правильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемого тов. Троцким распоряжения, что поддерживаю это распоряжение всецело ˗ Ленин».

Окрыленный поддержкой могущественного революционера Ленина, Троцкий умчался в самое логово красного террора, унесшего уже несколько миллионов русских бесхвостых обезьян. Знаменитый поезд с пушками, пулеметами и другим вооружением и латышскими головорезами его уже ждал на Дону. Дон сейчас пылал в огне: горели села вместе с жителями, заколоченными в домах, национализировался скот, свирепствовали грабежи. И вместе с тем каратели периодически расслаблялись, устраивали пьянки-гулянки, отлавливали молодых казачек, насиловали и только потом лишали их жизни.

Именно в это время их, пьяных, окружали казаки и поголовно уничтожали, как озлобленных раненых зверей.

Командарм примчался, сел на поезд и стал объезжать полки карателей. Это был ужас не лучше казачьих мстителей: красноармейцев выстраивали, и каждый десятый по счету получал пулю в лоб лично от командарма Троцкого, великого революционера. Порядок, дисциплина в стане красных карателей были восстановлены в течение нескольких дней.

Троцкий даже не сообщал об этом Ленину. Такой метод воспитания в пролетарском духе значил для него не больше, чем выкурить сигарету.

Надо признать: Лейба был не только головорезом, но и бесстрашным человеком. Ленин был трусом, но оказался хитрее Бронштейна, он избегал конфликтов с ближайшим окружением, читал им мораль, жаловался на них, но не больше. Троцкий настолько возомнил себя могущественным, что это стало бросаться в глаза однокашников, а учитывая кавказскую хитрость и лукавство Иосифа Джугашвили, который видел себя в кресле Ленина, как только тот отправится в коммунистический рай, могущество Троцкого не возрастало, а стало пошатываться. И в этом он сам виноват.

Заслуги Троцкого перед пролетариатом, перед теми, кто до переворота был никем, ничем, трудно переоценить. Он обладал даром обращать ложь в истину, демагогию в пророчество, изуверские методы воспитания во благо тех, кто получил пулю в грудь в качестве революционного подарка.

Стоит ли удивляться лжи, когда сами отцы советской империи Ленин и Троцкий были мировыми лжецами, а мы эту ложь принимали за истину? Вся коммунистическая система целых 70 лет держалась на лжи, а потом лопнула, как мыльный пузырь.

Мордыхай Леви (К. Мркс), Фридрих Энгельс, бесспорно умные и талантливые евреи, но можем ли мы, менее талантливые, русские, бесхвостые, задать самим себе вопрос: а могут ли «гении» ошибаться? Мы нарочито опустим имя Ленина лишь потому, что не он разрабатывал этот мало значащий, но очень коварный постулат ничейности на средства производства, на землю, фабрики, заводы и даже городские бани. Ленин взял эту ничейность у своих сородичей и придал этой еврейской мудрости азиатскую жестокость, в результате чего ничейность+ плюс жестокость получилась коммунистическая гидра под названием коммунизм.

Эта стратегическая ошибка очень умных евреев привела к краху их учение, которое казалось вечным.

Советские люди трудились на ничейной земле, они как рабы Древнего Рима не имели права положить в свой карман несколько клубней картофеля, чтобы сварить себе похлебку дома на ужин. Крестьяне прятали колоски за пазуху, убирая зерновые на ничейном поле, потому что впереди была зима, а того что им выделяли рабовладельцы (председатели колхозов) на трудодни, явно не хватало, чтоб перезимовать зиму. Эти колоски собирались с дрожью в коленях, потому что если их заметил кто и донес, гуманный советский суд, а то просто знаменитые тройки, отправляли расхитителей народного добра по ленинским местам, обычно расположенным в Сибири на десять лет для перевоспитания. Нельзя, дескать, расхищать социалистическую собственность.

Когда главный колхозник страны, отец всех советских рабов Сталин, отправился на вечный покой, гуманная статья о расхитителях социалистической собственности, перестала работать, тогда уже начался грабеж, а точнее повальное воровство при сборе урожая, хотя это нельзя назвать воровством: крепостные брали то, что им принадлежало по природе. Ели человек родился на этой земле, ему сам Господь дает землю во временное пользование, а потом это количество суживается до двух квадратных метров.

А трудиться на ничейной земле нет никакого стимула. Так оно и выходило: после сбора урожая в полях валялись горы пшеницы прямо под открытым небом. Сначала этот урожай поедали птицы, затем, осенью, начинались проливные дожди, открытые стога пшеницы намокали, урожай покрывался плесенью, а к весне негож был даже для посева. Крепостники, именуемые слугами народа, закупали зерно у загнивающих капиталистов за золото. Надо к этому добавить, что крепостные крестьяне не справлялись с уборкой зерновых. Партия направляла на помощь рабочий класс, студентов, врачей, работников сферы обслуживания и даже школьников и прочий люд, который тоже где-то трудился, спустя рукава. И это далеко не все о сельском хозяйстве. На фабриках и заводах было то же самое, но, правда, не в таком уродливом виде. Мощная партийная пропаганда о передовиках, стахановцах, о строительстве светлого будущего, приносила определенные плоды.

И, тем не менее, руководству приходилось ставить рабочий класс в ограниченные, жесткие условия. Каждый член славного рабочего класса должен был трудиться на благо Родины, каждый раб зарабатывал ровно столько, чтобы не умереть с голоду и не ходить босым на работу в зимнее время. Скажем, покупка выходного костюма для главы семьи было большим событием и чтобы его приобрести, надо было копить всей семьей в течение полугода, как минимум.

До Никиты Хрущева рабочий класс ютился в бараках, либо в многокомнатных квартирах, доставшихся от буржуазных семей, но в каждую комнату селилась семья для коллективного проживания. Обычно в такой многокомнатной квартире, был один туалет и одна кухня.

В этих условиях происходили постоянные ссоры и даже драки, на кухнях воровали друг у друга продукты, у туалетов, опаздывающие на работу, мочились прямо на пол. Вот какое благо своим рабам оставил дедушка Ленин, к которому пролетариат стекался с разных уголков страны бить поклоны.

Но КПСС сумела сплотить своих рабов в единый кулак, добиться определенных успехов в промышленности и даже победить мощную гитлеровскую армию, положив на алтарь отечества сорок с лишним миллионов жизней. Правда, сколько рабов было потеряно, никого не интересовало: любой (рядовой) советский гражданин значил меньше мухи.

К концу двадцатого века Советский союз уже был мощной империей и мог претендовать на мировое господство…все на костях тех же бесправных рабов, подобно Древнеримской империи, широко использующий рабский труд. Получилось так: государство богатело, а народ нищал и молчал. Местами люди забывали, как пахнет колбаса, местами, как пахнет молоко. В радиусе 500 километров ходики ездили в Москву за колбасой и маслом.

Отмена крепостного права была узаконена только в 1974 году, когда всем гражданам, включая и крепостных крестьян, стали выдавать паспорта.

Но, даже получив паспорт, гражданин не мог выехать за границу: нельзя было допустить, чтоб молчаливые, дисциплинированные, нищие советские люди увидели, как загнивают капиталисты, в какой роскоши купается простой рабочий, служащий или сельский труженик. Вообще контакт с иностранцами был запрещен.

В Москве, столицы социалистического государства можно было встретить любого иностранца, но если вы с ним поговорили, обменялись адресом, к вам ночью могли прийти работники КГБ для беседы. Но такая беседа обычно продолжалась в КПЗ, а потом вас, как шпиона, могли отправить в сталинский ГУЛАГ на перевоспитание.

Однако, как там, за колючей проволокой, загнивают, постепенно становилось известно и общество вопреки мощной пропаганде, в глубокой тайне стало мечтать о том, что пора бы, дескать и нам начать этот процесс загнивания, поскольку процветание и коммунизм, всего лишь коммунистическая утка, оставленная дедушкой кровавым на вечные коммунистические времена.

Бог знает, сколько бы это продолжалось, если бы не появился реформатор Горбачев. Едва он вдохнул в это мрачное логово каплю свободы, как коммунистическое мрачное, злобное, антинародное, не реформируемое кодло старых маразматиков стало распадаться.

Современные ленинцы, а в Российской федерации всего лишь жалкая горстка анти ленинцев, все время вопят: Горбачев развалил Советский союз. Это неправда. Советский союз сам развалился, как карточный домик, потому что КПСС и свобода несовместимы.

Но мы Ленина не можем забыть. Что он сделал, что после себя оставил? Он испугал имущих на западе и прежде всего тех, кто благодаря обычной человеческой жадности, подобно Бальзаковскому герою Гобсеку, умирал на грудах золота в истоптанных башмаках. Капиталисты запада поняли: надо делиться. И это сработало: все становились богатыми, о чем мечтал Ленин, в то время, как советские люди продолжали жить в нищете. Они только в мечтах были богаты.

Простое решение западных капиталистов о том, что надо делиться, поставило крест на эфемерном Коммунизме, он издох, как старый змий. Вечная память этому Коммунизму и его создателям, замешанная на философской улыбке и презрении.