Леночка задержала дыхание и превратилась в сжатый комок нервов. Она и хотела этого, и боялась, и не знала, как следует себя повести. Так трудно было владеть собой и улыбаться беспечной, спокойной улыбкой.

Андрей положил руки ей на плечи.

Леночка почувствовала, как сквозь тело прошел электрический разряд. Она закрыла глаза и приготовилась к первому в ее жизни желанному и умопомрачительному поцелую.

«Ну вот, слава Богу, прошел-прошелестел минутами еще один день…

Пожалуй, сегодня мне было легче без тебя. Смешно — «легче», как будто бы я калека… Во всяком случае, я почти сумела убедить себя не унижаться и не уделять тебе больше внимания, чем ты уделяешь мне.

Странно, ведь раньше я никогда не позволяла себе подобной роскоши — зависеть от мужчины. Не материально, а именно по состоянию души. Что же тогда случилось сейчас? Сплошная боль… Недоразумение…»

Лена оторвала взгляд от листка, исписанного крупным размашистым почерком, отложила ручку — в ней кончились чернила, и последние буквы были чуть ли не процарапаны по бумаге. Она бессильно опустила голову на согнутую в локте руку и глубоко, судорожно вздохнула. Слезы наворачивались на глаза. Еще бы! Опуститься до того, чтобы выть белугой, просиживая ночи напролет у темного окна… «На что он мне?! Господи, на что он мне сдался?»

Беззвучные рыдания душили ее, перехватывали горло спазмами, и ничего, ну ничегошеньки не могла она с этим поделать. Препоганейшее, надо заметить, состояние. Невыносимое, жуткое, беспробудное чувство тоски. Словно в душе поселился червь и разъедает ее изнутри, потихонечку подтачивает, выедает сердцевину, оставляя противную горечь и пустоту. «Падалица, — выдохнула Леночка. — Падалица! Падалица!! Так тебе и надо, дуреха!!» Она вскочила, схватила со стола авторучку и со всей силы швырнула ею об пол. Ручка с глухим треском разломалась пополам. Жалко, подарок папы Саши. Японская, с золотым пером! Все эти годы она хранила ее как зеницу ока, а тут из-за какого-то… Из-за какого-то… Она разрыдалась в голос, обхватив голову руками и склонившись над кофейного цвета ковриком, посередине которого фиолетовым пятном расползлась чернильная клякса.

— Ну и ладно! Все равно я выхожу завтра замуж. Выхожу замуж, — медленно выдохнула она и повернула голову, пристально рассматривая белое, обшитое гипюровыми рюшами, искусственными цветами и жемчугом свадебное платье.

Огромная корзина роз алела ярким пятном в углу, и по комнате разносился тонкий аромат.

«Боже мой, почему я не утонула, когда прыгнула с корабля в холодную воду?! Почему меня не убил Ефим, почему я не сдохла от холода и голода, когда убежала из детдома? Неужели я ему совершенно безразлична? Неужели его руки с такой же горячечной страстью гладят другое тело?» — задавала себе теперь уже бесполезные вопросы Леночка.

Она лежала на полу и затуманенными от слез глазами смотрела сквозь пелену на узорчатый плафон на потолке.

— Женщина любит настолько, насколько она воображает, что любит, — произнесла она вслух и горько усмехнулась.

Затем вскочила и, подлетев к зеркалу в одном прыжке, словно дикая кошка, заорала, непонятно к кому обращаясь:

— Я тебя ненавижу! Ненавижу, ненавижу!!! Жестокий, бездушный игрок чужими сердцами! Тебе ведь так просто перебирать женщин как перчатки. Сегодня — я, завтра — другая. И эта другая, знакомая с тобой всего несколько дней, заявляет, что уже беременна… — Последнее слово она произнесла, давясь слезами горечи, смешанной с ревностью и презрением к самой себе.

Снова горло перехватило, и она судорожно выдохнула. Как он ей ненавистен, этот проклятый Выголев Андрей Евтеевич! Леночка стояла у зеркала, но уже не видела в нем своего отражения — она вспомнила их первую встречу. Наверное, она будет помнить ее до последних дней своей жизни. Вот она выскакивает из квартиры, где они живут с Раечкой. Почва уходит у нее из-под ног, в глазах темнеет и что-то липкое обволакивает тело, лишая воли… И вдруг — его глаза! Удивленные, расширенные зрачки и серая радужка с крапчатым темным ободком.

Боже, как она любила его, как замирало ее бедное сердечко, когда она слышала его голос! Но теперь она больше не нужна ему!

Она взяла смятую фотографию и прижалась к ней губами. Если бы он мог услышать, как отчаянно колотится ее сердце! Если бы он мог заглянуть в ее глаза и прочесть ту великую муку, которая лишала ее всяческой воли.

Леночка порылась в столе, достала шариковый стержень и, вероятней всего уже ничего не видя и не понимая смысла написанного, торопливо завершила:

«Родненький мой, солнышко мое ненаглядное, кровинка моя. Ну не мучай меня, пожалуйста. Не приходи ко мне в снах, не рви на части мое сердце. Я не могу без тебя! Не могу! Не могу! — Она на мгновение прикрыла веки, из-под которых еще секунду назад струились потоки слез, прислушалась к биению своего сердца, потом открыла глаза — уже сухие и горячие, и, набрав полные легкие воздуха, как будто собиралась глубоко нырнуть, дописала, как выдохнула: — Я люблю тебя!»

Ее бессмысленно блуждающий взгляд остановился на последних словах. Но вдруг, словно вспышка молнии ослепила ее затуманенный рассудок, и, откинувшись на спинку стула, она исступленно зашептала:

— Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Скомканный листок полетел в урну.

Последний день мая. Как неожиданно наступило нестерпимо жаркое и душное лето! Еще вчера лил дождь, и Леночка зябко поводила плечами, глядя через мутное редакционное окно.

Солнце нещадно палит землю и поднимает до самых окон на седьмом этаже тяжелые клубы пара. Тихо жужжит вентилятор, надсадно вращая свои лопасти и изо всех сил разгоняя вязкую дремоту полдня.

«Нужно вставать», — слышится Леночке, которая лежит на диване и глядит в желтоватый, как продезинфицированное полотенце, потолок, настойчивый голос. Потолок как-то странно покачивается и, кажется, вот-вот рухнет. Уже с час, как ее истеричная расторможенность перешла в тягостную меланхолию. Света б белого не видеть — какое там вставать!

«Напрасен труд, тщета и пустословье», — спорит с ним другой внутренний голос, и Леночка опять криво усмехается.

— О Боже мой!.. — из ее груди вырвался стон, и она не узнала своего голоса — такой он был чужой, хриплый и низкий.

Платье на плечиках покачнулось, и как будто бы чья-то тень скользнула по комнате. Раздался телефонный звонок. Леночка вздрогнула, но не встала. У нее нет никаких сил, и если она захочет подняться, то, наверное, лишится чувств.

Телефон умолк, но через минуту снова затрезвонил. Все же пришлось встать.

— Алло! Леночка! Узнаешь?

— Н-н-нет, — протянула она. И правда, трудно было узнать доносящийся сквозь треск и свист эфира голос.

— Ну как же? Ты спрашивала адрес отца. Забыла, что ли?

— Ой, Ксюша, прости! Так плохо слышно. Невозможно просто, как будто через мешок с ватой. И что?

— Нашла! Среди бумаг откопала! В столе! Как это раньше не надыбала… Ведь перерывала все раза три… Ну как ты там? Я слышала, у тебя завтра свадьба! Счастливая небось… — Ксюша радостно хихикнула, Леночка поежилась и хотела было ответить какой-нибудь колкостью, но промолчала. Ее, собственно, силком никто не тащит. Не хочешь — не выходи замуж. Но срывать плохое настроение на посторонних людях — просто неприлично.

— Да уж… — откликнулась она после некоторого молчания. — Извини, что не приглашаю, у нас только самый узкий круг.

— Да что ты! Не люблю я по свадьбам ходить. Так что и не беспокойся. Я ведь вот только чтобы адресок тебе перекинуть. Записывай. Асафьева, дом двенадцать, корпус один. Записала? Ой, чуть не забыла! Ленинград! То есть теперь уже Петербург. Ну пока. До встречи. Хотя, — рассмеялась Оксанка Кутепова, — я же забыла — ты ведь в Италию улетаешь.

Вот это новость! Она сглотнула тягучий ком и обхватила горло ладонями. Ангина, что ли? Горло болело, и каждый выдох давался с трудом. Еще этого не хватало — заболеть ангиной в канун свадьбы.

Асафьева, дом двенадцать, корпус один. А квартира? А фамилия отца? Она же ничего о нем не знает! Кого искать? По каким приметам. Вот непутевая! Леночка стала лихорадочно набирать номер Оксанкиного рабочего телефона. Сначала занято, занято, занято, а потом вдруг раз — и никого нету, хоть головой о стену.

Леночка пошла на кухню и приготовила себе кофе в надежде, что, может быть, так ей удастся взбодриться.

Пока чайник закипал, она сняла с полки альбом и стала листать толстые картонные страницы. Детских фотографий мало. Почти нет ни одной дошкольной. Вот только эта. Здесь ей лет шесть, горло обмотано шерстяным шарфом, и рядом с ней стоит добродушный толстячок Мишка.

Тогда она тоже болела ангиной. Пожалуй, это был единственный случай за всю ее жизнь, если не считать сегодняшнего. Она улыбнулась, вспомнив весьма любопытный случай, связанный с тем временем.

Тогда она лежала в жару и думала, что умрет. Ей не было страшно. Вообще смерть как таковая ее не страшила, во-первых, потому, что к тому возрасту она еще не сталкивалась со смертью, а во-вторых, потому, что думала — умереть, это как уйти куда-нибудь. А если ты уходишь и не возвращаешься — значит, тебе там лучше.

Захотелось пить. Преодолевая головокружение и легкую тошноту, которая сопровождала обычно высокую температуру, а потому была привычной, Леночка села на кровати.

Мама готовила компресс. Она развела в стакане спирт, достала вату и кусок марли и вышла в кухню для того, чтобы отрезать от пакета полоску клеенки.

Леночка медленно повернулась к столу и увидела на нем стакан. Голова покачивалась на нетвердой, словно беспозвоночной шее. Спина никак не хотела выпрямляться, но рука Леночки, преодолевая восковую расплавленность тела, сама по себе потянулась за стаканом.

Как же ей хотелось пить! Облизав сухие шершавые губы и поднеся стакан ко рту, Леночка жадными глотками стала утолять жажду. В первое мгновение она не почувствовала ничего. Зато второе мгновение обожгло все ее нутро. Рот, горло, желудок, мозг! Все-все… Грудь запылала огненными языками, дыхание перехватило, и Леночка судорожно, словно выброшенный на берег карп, стала хватать воздух открытым ртом. На глазах выступили слезы. Она завопила не своим голосом, чувствуя, что сейчас взорвется изнутри. В комнату, словно смерч, ворвалась мама и стала метаться между Леночкой и телефоном.

Даже сейчас Леночка не может удержаться от смеха, вспоминая, как это выглядело со стороны.

— «Скорая»! «Скорая»!!! Скорее! Она умирает! С ней что-то невероятное!!! Ах, адрес? Да-да…

Сплошные возгласы, вопли, слезы.

Леночка упала лицом в подушку и приготовилась к мучительной смерти. Но вдруг оказалось, что умирать так приятно. Так легко и сладостно. Что-то теплое обволакивало все ее тело, укрывая нежной покачивающейся дымкой. Так хорошо и сладко! Так медленно перекатывалась кровь по расслабленным венам, голова кружилась в плавном танце, и перед глазами так красиво — будто в солнечный день включили фонтан, мелькали искорки разноцветных звездочек. Потом появился неясный шум, и Леночке показалось, что она поплыла прямо в рай — такое блаженство охватило ее.

В дверь позвонили. Последнее, что услышала Леночка, был голос врача. Она повернула к нему блаженное, умиротворенное лицо и провалилась в сон.

Дальше она ничего не помнит — знает лишь по рассказам мамы, которые слышала потом в разнообразных вариациях.

В первое же утро она слышала, как мама полушепотом рассказывала своей подруге:

— Представляешь, Нана, я смотрю на нее, а у нее губы растянуты, как у придурка… Тише… кажется, проснулась, — раздался скрип приоткрываемой двери. Леночка моментально прикрыла глаза. — Нет, спит еще. Почти сутки спит! Пусть, конечно, я ее и не трогаю.

Что отвечала Наина Федоровна, Леночка не слышала. Может, и слышала, да вряд ли теперь вспомнит, а вот мамин рассказ про зайца в ее памяти засел накрепко.

— А потом говорит, мол, мамочка, у Кешки ушки потерялись. Представляешь! Я, дурочка, к Кешке. Смотрю, ушки на месте. Тут-то меня и осенило. Мы с доктором ей закуску готовили. Ох, Нанка, обхохочешься! Ничего мужичок, веселый такой. Не то что папашка ейный. Поматросил, гад, и бросил. Ищи теперь! Один только зайчик, Кешка этот идиотский, и остался…

— Добрый день, голубушка, — это Леночка тоже прекрасно помнит. Ее близкое-близкое лицо, ласковый голос, чистые и добрые глаза чайного, почти золотого цвета с тонким свечением изнутри. Удивительно теплые ладони и нежные губы, память о которых осталась до самой смерти на ее лбу.

Как бы ей хотелось, чтобы снова над нею склонилась мама! В такой день… Эх! Леночка вздохнула. Воспоминание пролетело исцеляющим мгновением. Она улыбнулась и прижала холодные кончики пальцев к вискам.

А впрочем, она уже почти забыла, каково это на вид, вкус, цвет, когда рядом самый родной во всей вселенной человек — мама.

Через три года, холодным промозглым вечером, запомнившимся ей хлестким ветром и хрупкой коростой луж, она стояла у высоких дверей облезлого дома, который по странной иронии назывался «Детским».

Леночка поморщилась, пытаясь вспомнить номер этого учреждения, но — безрезультатно. Зато все остальное ее память хранит до сих пор. И как выл ветер, как качалась связка проводов над ее головой, как хлестал дождь. Она переминалась с ноги на ногу, не решаясь войти в длинный, выкрашенный привычной зеленоватой масляной краской коридор. Точно такой же краской были выкрашены стены в парадном ее дома. Но там на стенах всегда были нарисованы детской рукой всякие смешные и дурацкие рожицы. Тетя Клава, уборщица, постоянно ругалась, стирая угольные художества мокрой тряпкой, но ругалась-то она беззлобно.

Однажды, входя в подъезд, Леночка увидела огромного розового крокодила в полстены. «Лена + Гена = ЛЮБОВЬ» — возвещала такая же огромная надпись. Тотчас же Леночка предположила, что и крокодил, и литературный комментарий к нему принадлежат перу Генки Столярова с пятого этажа. Но он только фыркнул: «Вот еще, надо мне!» — и тут же залился пунцовой краской.

Потом, в дополнение ко всем этим художествам, появилась еще одна надпись уголечком, и Леночка догадалась, что это сделал ее одноклассник Мишка Шухаев: «Любовь до гроба — дураки оба!»

Кладбище было больше похоже на парк, чем на мрачный город витающих над могилами призраков. Тенистые кроны деревьев гораздо раньше своих сородичей за оградкой раскрыли крепкие ладони листьев и отбрасывали уже густую тень. Вокруг некоторых могил живой изгородью подымались кусты чайных роз, приятно лаская взгляд юными бутончиками, похожими на короткие вспышки звездочек. Звенели разноголосьем беззаботные птицы, хрустел гравий под ногами, вполголоса разговаривали посетители.

Леночка шла к могиле Аганина, вслушиваясь, как потрескивают под ногами камешки. Интересно, думала она, почему на кладбище лето наступает раньше? Почему богаче и пышнее зелень? Почему здесь кажется пронзительней и бестолковей городской шум?

У свежевырытой могилы, чуть в стороне от холмика, стояли люди. Батюшка дымил кадилом, и тонкий аромат щекотал ноздри сладким дурманом.

Леночка остановилась. Батюшка низким голосом, нараспев, стал читать молитвы, и она закачалась в такт его словам, совершенно забыв, кто она такая, зачем пришла, что делает у черного гроба, в котором виднеется бледное лицо в кисейной пене тюлевого покрывала.

— Аминь, — услышала она и вздрогнула.

— Аминь, — повторили нестройные голоса, и руки людей, стоящих в глухой печали, вскинулись, словно по мановению дирижерской палочки.

— Аминь, — прошептала Леночка. В ней вдруг всколыхнулась вся ее жизнь и тайфуном обрушилась на сердце. Все, закончилась тупая, бессмысленная борьба с ветряными мельницами. Закончился чей-то странный эксперимент над ней. Она стала что-то понимать. Она смотрела на бледное лицо и понимала, что не случайно ноги привели ее в предсвадебный день на кладбище.

Здесь время идет по иным законам. Оно и летит и в то же время тянется бесконечно долго. Тут каждое мгновение, уносящееся в прошлое, дает не сравнимую свободу раздумчивого созерцания, отдаляя тупость повседневной колготни. За одно мгновение здесь можно понять и передумать гораздо больше, чем за всю свою жизнь.

Леночка подняла глаза и вдруг обнаружила, что их осталось двое: она и женщина, которая смотрит в Леночкино лицо со смешанным чувством тревоги и ожидания.

Леночка медленно отступила. Женщина не шелохнулась — как будто она не человек, а застывший манекен. Леночка сделала еще пару коротеньких шажков, наткнулась на чей-то покосившийся крест, нащупала его сзади руками и собралась было уже повернуться, как вдруг услышала невнятный голос. Почти беззвучный, спокойный, как будто кто-то прошуршал бумагой:

— Удивительная осень…

— Что? — не поняла Леночка. — При чем тут осень?

— У нас была удивительная осень… И где она? Где остались те птицы? Почему они не вернулись?.. Не помню. Не могу вспомнить. Как будто жизнь сквозь мясорубку… А вот и птицы! — Женщина вскинула голову к небу, и Леночка повторила то же движение, но птиц там не было. Никаких. Даже серых воробушек.

— Да-да, — пробормотала Леночка, желая только одного — уйти поскорее. Но мешал крест за спиной, она почему-то никак не могла догадаться обойти его. — Вот и птицы… — сказала она и посмотрела в лицо женщины. Та улыбнулась, тихонько переступая с ноги на ногу, как будто месила тесто ногами.

— Это ваши птицы. У нас была чудная осень, у вас будет чудное лето… Оставьте чужой крест… — Она горько усмехнулась, не опуская головы и все так же глядя в небо. — Он не принесет вам счастья.

Леночка послушно отступила в тень и снова невольно посмотрела в небо. Белая черточка от летящего в выси самолета возникла из ничего, и женщина радостно подняла руку, но ничего не сказала, так и замерев с поднятой вверх ладонью.

Какие-то новые звуки наполнили пространство. Шаги? Леночка зачарованно смотрела на белую черточку, не в силах отвести от нее глаз.

— Простите, не берите в голову. Она вам могла наговорить… Она не в себе, — мягкая рука легла ей на плечо. — Наверное, снова о птицах? Неловко… Пойдем, мам…

Шаги растаяли, а взгляд Леночки все еще был прикован к небу, и она продолжала стоять над холмом, в котором приютилась чужая, оборванная жизнь.

Серебристая звездочка самолета исчезла за горизонтом. Леночка пришла в себя, огляделась по сторонам. На изгибе дорожки, за рядом мраморных плит, виднелась старушка — божий одуванчик, чуть правее от нее в земле копошился сгорбленный старичок. За оградой кладбища звенел трамвай, грохоча по рельсам. Откуда-то слева донеслась музыка. Леночка удивленно пожала плечами и, чувствуя, как странное оцепенение покидает ее, облегченно вздохнула и направилась к могиле Аганина, повторяя про себя чужие слова: «Не берите в голову… Наверное, снова о птицах?»

— Здравствуй, — Леночка склонилась над знакомым черным в слюдяную крапинку бордюром. Поставила в узкие вазочки подсвечников тонкие восковые карандашики свечей, убрала прошлогодние листья, небрежно раскиданные ветром, и легонько, одними подушечками пальцев, прикоснулась к поблекшей фотографии, с которой на нее смотрело родное улыбчивое лицо.

На мгновение ей показалось, что губы Аганина раздвинулись в приветливой улыбке, но глаза стали грустнее и смотрели на нее с молчаливым укором.

— Я не могла прийти раньше… Ты ведь знаешь… Вот цветы. Смотри-ка, тебе всегда нравились астры. Я выбрала самые лучшие. Поверь, у меня не было времени… Не веришь?.. И правильно. — Леночка опустилась на сбитую из двух досок и пары бревен, низко всаженных в землю, скамейку. — Все — суета… — Она улыбнулась, как будто бы увидела перед собой живое лицо Аганина. — Все — суета… А помнишь… — Она вдруг оживилась. — Помнишь, как ты принес домой кипу книжек? И мы читали с тобой их до самой ночи. А потом, когда я уже лежала на топчане, укутавшись в старую телогрейку, ты рассказывал мне про маленького рыжего мальчика. Про то, как он крутился под фонарным столбом, на котором меняли плафоны. А электрик его гнал, гнал… — Леночка распушила головки астр и снова улыбнулась. — А потом ему надоело гнать, он спустился вниз, поманил мальчика пальцем и таинственным шепотом спросил, читал ли он утренние газеты. В шесть-то лет! «Конечно», — ответил мальчик не моргнув глазом, хотя и букв еще толком не знал. «А что?» — спросил мальчик. «Да так. Я просто подумал, — сказал он, — что, может быть, ты не знаешь про то, что рыженьких с пяти до восьми вечера отлавливать будут. Указ такой вышел. Но раз ты читал… — протянул он разочарованно, — значит, я ничего нового сообщить тебе не сумел. Просто ты смелый и не боишься больших железных клеток». А когда я узнала, что мальчиком этим был ты, и что ты поверил и потом сидел дома почти двое суток, боясь выйти на улицу… — Леночка рассмеялась.

Она вдруг поймала на себе чей-то удивленный внимательный взгляд и, прикрыв ладошкой рот, перестала смеяться. Действительно, это могло выглядеть странно. Сидит человек у могилы, шевелит губами, жестикулирует и вдобавок ко всему смеется.

Сделав строгое лицо, она отвела взгляд от проходящей мимо нее пожилой четы, оперлась локтями на округлости коленок и снова посмотрела на фотографию.

— Я выхожу замуж… — прошептала она с такой страшной интонацией в голосе, как будто болталась на веревке над страшной пропастью и просила у Аганина помощи. — Я не люблю его… — отчаяние сдавило ей горло. — Я люблю другого! Но что делать мне? Что мне делать? Ответь, пожалуйста! Мне не к кому больше идти за советом, но и прятаться в доме, как тот рыженький мальчик, я не могу. Я нигде не могу спрятаться! Будто меня уже отловили и посадили в большую железную клетку.

Тихо загудели и разом грянули колокольные аккорды. Леночка наклонилась к свечкам, чиркнула спичкой и зажгла тонкие фитильки.

— Если сможешь, помоги мне… — Она поднялась. Не верилось ей, что кто-нибудь сможет помочь, но так хотелось верить даже в невозможное. Она отряхнулась, постояла секунду-другую, прикрыв глаза, и решительным шагом направилась к могиле матери.

У этой могилы она не собиралась задерживаться долго. Может, по молодости лет, может, потому, что вся ее жизнь с мамой была хоть и самым счастливым и безоблачным периодом, но ничем особо не запомнившимся, о маме она думала редко. Иногда она этого стыдилась, как сейчас, — хотелось хлестать себя по щекам, кричать, выть от того, что на каком-то отрезке ее памяти была необъяснимая пустота и приходилось насильно выдирать из нее самые острые впечатления. Но оказывалось, что таковых почти нет. Единственное, что Леночка помнила, — это осознание первой, настоящей, невосполнимой потери.

— Зачем ты ушла?.. Я не сужу… Я не смею судить… Просто мне плохо — вот в чем дело…

Как давно это было! Так давно, что воспоминания были похожи скорее на увиденный когда-то давно кинофильм, детали которого почти стерлись из памяти, не вызывая никаких эмоций.

По их квартире ходила тетя Нана. Из комнаты в кухню, из кухни в комнату. В чем-то длинном, до пола, и цветастом беспорядочными яркими пятнами. Из комнаты в кухню, из кухни в комнату — туда, где стояла Леночкина кровать.

— Ты почему еще не спишь? — Мама вынырнула из-за неплотно прикрытой двери, и Леночка услышала ее голос, звучавший почему-то как чужой. — Ложись. — Она прикоснулась губами ко лбу дочери, погладила по макушке, и Леночка почувствовала, как дрогнула ее рука.

— Теперь тише, — попросила она подругу, уединившись с ней на маленькой кухоньке. Леночка не вслушивалась в их разговор, но так получилось, что краем уха она уловила что-то о сокращении, о скандале с начальством, о деньгах, о возможном суде и еще о чем-то, совершенно ей непонятном, но вызывающем странный тревожный интерес.

— Да плюнь ты, — говорила тетя Нана и тотчас принялась бранить и одновременно успокаивать маму свистящим шепотом.

— Но как же! Я ведь главбух! А эта крупная растрата грозит мне тюрьмой! А дочка, как она с таким позором всю жизнь?..

— Не дергайся, — и снова свистящий возбужденный шепот Наины Федоровны.

Леночка подняла голову, пытаясь справиться с исподволь подползающей к сердцу тревогой.

Мама заплакала. В это невозможно было поверить, но Леночка слышала ее тихие, глухие рыдания.

— Ты за Ленкой присмотри, если чего, ладно? — донеслось до ее ушей, и она резко села на кровати.

— Прекрати, дурочка! Ну ладно, ладно, куда ж я ее?.. — Наина, уходя, как всегда, чмокнула Леночкину маму в щеку, и на какое-то время все стихло.

Потом мама пошуршала в аптечке, снова вышла на кухню — Леночка услышала, как бьется тугая струя воды о раковину. А когда мама наконец легла, и ее дыхание стало выравниваться, Леночка успокоилась, закрыла глаза и очень скоро уснула.

Кровати их стояли рядом, но в теплых объятиях сна Леночка все равно не могла слышать, как перестала дышать мама, как в последний раз трепыхнулось ее сердце и из груди вырвался тихий и долгий предсмертный стон.

Утром Леночка на цыпочках ходила по комнате, боясь нарушить ее сон. Как оказалось потом, вечный сон…

Она умерла во сне, и, как ни странно, ее смерть, сам факт прекращения жизни не оставил в Леночкиной душе глубокой боли. У детей ведь весьма своеобразное понимание мироустройства. Единственное, что запомнилось ей, — это затуманенный острой жалостью к ребенку взгляд тети Наны. Благообразные старушки в церкви, запах дыма от свечей и ладана да еще странное необъяснимое чувство вины. Леночке казалось, что она виновница всего, что происходит вокруг.

Потом, спустя годы, она, конечно же, поняла: нет в том вины ни ее, ни чьей-либо еще.

Затем был Пыха. Смешная история. Приключилась она уже в подвале, в тот переломный момент, когда они с Аганиным только-только стали прирастать друг к другу, чувствуя, как сплетаются их души в одну веревочку и сматываются в один клубочек.

Аганин должен был куда-то идти. Он сунул Леночке в руку слипшуюся, смятую, словно по ней проехал трамвай, барбариску и, ничего не объясняя, ушел.

Леночка разворачивала конфетку, отряхивая с нее крошки, табачную труху и прочий карманный мусор, и вслушивалась в грохот бидонов, которые сваливали за окном. В их доме находился молочный магазин.

Грохот прекратился вместе с истаявшей во рту конфетой. Леночка сжалась в комочек, накрылась телогрейкой и попыталась уснуть.

Сон не шел, на душе стало тоскливо и одиноко. Леночка поднялась с топчана и, пробираясь через лабиринт труб, пошла к двери. Дверь оказалась запертой снаружи. Она подергала ручку, но безрезультатно. Она вспомнила о недавней ссоре, и сердце ее сжалось. А вдруг он не вернется и она останется в лом подвале навсегда?

Теперь уже с улыбкой она вспоминает, как, пытаясь превозмочь страх и отчаяние, она скукожилась у дверей на пачке газет и стала смотреть в щель продуха, как в окошко тюремной камеры.

Дождь, дождь, дождь… У края тротуара груда мокрых листьев. Черные протекторы автомобильных колес, подножия урн. Редкие прохожие, хлюпающие по лужам… Весь двор, промокший насквозь, виделся Леночке с такого ракурса, что, кроме щиколоток проходящих мимо людей, она ничего не могла разглядеть.

Не может же он так вот взять и уйти из дома, ведь этот подвал и есть его дом, и потом… У него есть она — Леночка.

Сердце таяло в Леночкиной груди и стекало куда-то в желудок. В голову лезли всякие страшные мысли. Каких только ужасов не напридумает детская фантазия. Она гнала от себя их, изо всех сил старалась не заплакать, не броситься к двери и не застучать по ней кулачками, думая о чем-нибудь хорошем и приятном…

Но вдруг в углу раздалось шуршание. Она моментально привстала на стопке газет, и глаза ее сделались большими-большими. Она оглядывалась по сторонам, лихорадочно выискивая источник звука.

Дверь заперта, окна зарешечены, бульканье и урчание воды в трубах и… страх. Вроде бы всего лишь — шуршание, но, казалось Леночке, было в нем что-то угрожающе неизвестное, какая-то смутная опасность. Воображение ее разыгралось. Уши Леночки напряглись, как уши дикого животного, и слух, из всех существующих в природе звуков, стал улавливать только этот непривычный шум в углу. Шуршание сменилось бормотанием — она в ужасе закрыла ладошками глаза и задрожала всем телом.

Охваченная страхом, она представила себе, что сейчас увидит свирепые морды сказочной нечисти, монстров из фантастических фильмов и многое другое, что может напридумывать только пришибленный, измученный, воспаленный тоской беспомощного одиночества мозг ребенка.

Несмолкаемое бормотание, казалось, заполнило собой все Леночкино существо. И если сначала у нее была надежда, что тот, кто непрошено появился в ее углу под стопкой пожелтевших от влаги и времени газет, не заметит ее и уйдет восвояси, то сейчас эти надежды испарились, как сигаретный дымок. Бормотание перешло в уверенный громкий топот — кто-то шел прямо к ней. Леночка сжалась и закрыла глаза, но все ближе и ближе, все отчетливей и отчетливей долетали до нее эти не предвещающие ничего хорошего звуки.

Ком застрял в горле, ужас сковал тело, и она, вместо того, чтобы посмотреть в лицо опасности и, быть может, рассмеяться, только крепче прижала ладони к глазам, превратившись в спрессованный сгусток страха.

Глухой топот несся ей навстречу, и скачкообразное биение сердца отдавалось эхом в напрягшихся до боли висках. Леночка оцепенела, не в состоянии ни крикнуть, ни вздохнуть, и только когда к звукам топота прибавился грохот запертой снаружи двери да ко всему прочему кто-то прикоснулся к ее ноге чем-то теплым и влажным, завопила так, как будто внутри ее что-то взорвалось:

— Мамочка! Помогите! — сорвавшись со своего места, она бросилась бежать. Неважно куда — куда-нибудь подальше от этого страшного места. Она металась по подвалу и вопила, ее колотило, в глазах замер безотчетный ужас, и, казалось, изо всех темных углов выползают жуткие монстры. Тени толпились, колыхались, теснились и обступали ее плотным кольцом. А Леночка вопила и вопила, ничего не слыша, кроме своего собственного гортанного, глухого от хрипоты рева. Она чуть не умерла, когда одна из теней стала ее трясти, цепко и больно схватив за плечо, тискать, мять и дышать ей в лицо тяжелым и жарким запахом пива.

— Заткнись! — наконец гаркнула тень и встряхнула ее с такой силой, что зубы Леночки клацнули и сомкнулись, а слезы брызнули из глаз, вымывая ком, застрявший в груди.

Она шакала, но уже не кричала, а только всхлипывала, прислушиваясь к голосу этой тени.

— Ну, ну, ну… Все, все… Не надо, не плачь… Ну извини, я никогда больше не уйду так надолго. Я думал, ты ляжешь спать… Я только пивка вышел попить… вот и пришел… здесь я, не плачь.

Слезы все еще стекали тонкими струйками по щекам, но она уже видела отчетливо и ясно, что никакая это не тень — это ее папа Саша.

Он обнимал Леночку, гладил ее по голове теплыми и немного дрожащими руками, целовал в лоб и вытирал безудержные слезы.

— Миленький, мне страшно, — шептала она, — здесь кто-то есть. Он ходит и бормочет. Он большой, чуть не съел меня. Вот сюда укусил.

— Покажи-ка…

Страх уже отступал, разжимал свои скрюченные на Леночкином горле пальцы, но пережитый шок еще придавливал ей грудь тяжелой ладонью. Ей не хватало воздуха, она судорожно вздыхала и всхлипывала, все теснее и теснее приникая к широкой и, как тогда казалось, крепкой груди своего спасителя. Под байковой рубашкой, пахнущей потом, дымом костра и соленой рыбой, билось большое, доброе и сильное сердце.

Она еще раз подняла лицо навстречу его взгляду. Его зрачки вспыхнули шафрановым рысьим блеском, и только тут Леночка заметила, что, оказывается, ее папа Саша не старый и не страшный, а вполне симпатичный, только немного запущенный мужчина, наверное, лет сорока.

— Я у Заима был, рыбу разгружали. Ну и пивка, конечно… Зато смотри, что я тебе принес…

Они сидели у плитки, папа Саша помешивал в закопченной алюминиевой кастрюльке похлебку из карпьих голов и внимательно слушал сбивчивый торопливый рассказ Леночки. Он все время загадочно улыбался и посматривал на девочку, чем вызывал у нее недоумение.

— Совсем и не смешно. Я больше никогда здесь одна не останусь!

— Знаешь, кто это? — спросил папа Саша, когда они уже поужинали и легли спать. — Шуршавчик. Он шуршит ведь?

— Да. И бормочет еще, и топает… Вот слышишь?! Ш-ш-ш, — Леночка присела на топчане, глазки ее снова сделались большими и круглыми, она приложила пальчик к губам и вся как-то сжалась. — Слышишь?

— Ну правильно! — почему-то обрадовался папа Саша. — Это просто шуршавчик. Наверное, он сломался, потому что бормоталка и топалка в нем работает только тогда, когда тепло. И что же с Ним случилось? Кто его потревожил? Ну-ка, ну-ка, ну-ка…

Леночка во все глаза пялилась на него. Голос папы Саши был глух и подозрительно весел, и нес он какую-то околесицу. Наконец папа Саша не выдержал и расхохотался. Бормотание в углу на секунду стихло. Леночка спустила ноги с топчана и шепотом спросила:

— Ну, где же он, твой Шуршавчик? Почему не вылазит? — Она почувствовала в его словах какой-то подвох. Больше всего на свете ей хотелось увидеть сейчас того, кто так сильно ее напугал. Ведь не мышка же, и не крыса, наверняка и не кошка. Всех этих животных Леночка знала и давно привыкла к звукам, которые они издают. А вот Шуршалку-Бормоталку-Топталку ей видеть еще не доводилось, и потому Леночка превратилась в сплошную вытянутую шею и голову, повернутую в сторону кучи бумаг. Она почти не боялась, поверив, что это вовсе не страшно, раз папа Саша так спокоен, но на всякий случай ноги ее были, как сжатая пружина, готовая в любой момент подкинуть Леночку с места. Она все еще помнила о пережитом страхе.

— Пыха, Пыхунюшка, иди сюда, разбойник ты этакий… — Папа Саша привстал, взял со стола кусочек хлеба, наклонился до самого пола и еще раз позвал: — Пыха-Пыха-Пыха, где ты там?..

— Нет, — разочарованно произнесла Леночка.

— Конечно, ты его так напугала, что…

— Я?! Это я напугала?! Это он, как затопает!..

— Т-с-с-с, вот он, красавчик наш… Ух ты, хороший, хороший, кто говорит, что ты топаешь, а? Иди сюда, не бойся… — Папа Саша протянул руки навстречу чему-то, что не видела Леночка, погрузил их в ворох макулатуры и извлек оттуда маленького серенького ежика. Ежик спокойно сидел у него на ладони и черными бусинками глаз смотрел в сторону Леночки. Ей даже показалось, что он посмеивается над ней.

— Ежик! — воскликнула Леночка. Зверек моментально сжался, выставил колючки и зашипел.

— Ну вот! — весело заключил папа Саша. — Кто из вас кого больше боится?

Ежик убрал колючки и засопел, потешно дергая черной кожаной пуговкой носа.

Леночка, не мигая, рассматривала маленький дрожащий комочек, похожий на упавший с дерева и помявшийся конский каштан в невызревшей скорлупе. Она протянула к нему свои маленькие чумазые ладошки и, блестя глазками, улыбнулась.

При переезде Пыха исчез. Как сквозь землю провалился. Леночка ставила у топчана блюдце, наполненное молоком, резала кусочки моркови, яблок, сыпала горсти орехов, семечек, злаков, которые Пыха совсем недавно так страстно любил и с таким удовольствием угощался. Но все ее старания оказались тщетными… Так и уехали они на новое место ни с чем.

Когда судьба много позже снова забросила Леночку в этот подвал, в одном из углов она обнаружила фанерный ящик с различным хламом — стеклянными банками, рваными ботинками без подошв, но со шнурками и прочей дребеденью, и там лежало пыльное, набитое обрывками газет и клочками ваты чучело Пыхи.

Может быть, и не Пыхи, успокаивала себя Леночка, но сердце ее все же подсказывало, что это чучело и есть тот потешный ежик…

Потом… Ах, как страшно вспоминать о том, что она увидела в банном дворе! Ее держали за руки, не давая приблизиться к распростертому телу папы Саши. Все двери были распахнуты, двор заполнился зеваками, машинами «скорой помощи» и милиции, свистом, криком, короткими и лаконичными окриками… А ее не пускали к нему, и кровь приливала к голове, причиняя боль.

У следователя был такой скучающий вид, будто он смотрел затянутую нудную американскую комедию. Следователь разве что не зевал.

— Присаживайтесь. — Он протянул руку Каратаеву. — Я вас слушаю. — Фамилия Каратаева, как, собственно, и сам он, была следователю, судя по всему, знакома. Он улыбнулся Григорию Юрьевичу, указал на Лену кончиком авторучки, как будто она была не живым человеком, а музейным экспонатом. — Это ваша племянница?

— Да, — Каратаев сел на пластиковый, очень неудобный стул и по-ученически положил руки на стол. Стол тоже был точно таким же, как парты у старшеклассников.

— Та самая, которая два года числилась в розыске? — Следователь цокнул языком, обнажая свои желтые от едкого табака зубы.

— Да, понимаете…

— Фамилия? Ваша-ваша. — Он посмотрел на растерявшуюся Леночку.

— Григорьева.

— Так-так, — произнес он, и Леночке вдруг вспомнился тот день, когда тетя Нана привела ее к заведующей детским домом. — Имя-отчество? Год рождения? Место рождения? Место проживания?..

— Я вам уже рассказывал, Пал Палыч… — начал Каратаев, поморщившись и разминая в пальцах сигарету, и Леночке показалось, что он сейчас расплачется. Ну точно, как тетя Нана перед заведующей.

— Да. Но это формальности. Я должен заполнить анкету. Ведь вы, как я понимаю, собираетесь все доводить до суда?

Каратаев пожал плечами.

— Вы видите иной выход?

— Пока я не вижу вообще никакого выхода. Понимаете ли… — следователь стал стучать ручкой по столу. Звук был неприятным, от него у Леночки по телу пробежала дрожь. «Нервишки лечить нужно», — подумала она и исподлобья взглянула на капитана. — Дело в том, что мы проверили ваши данные. Тот парень, которого вы называете мерзавцем, он, как бы вам сказать… не совсем… В общем, Ефим — сын известного у нас в Москве профессора. Он из очень порядочной семьи, недавно окончил МГУ. Образован, тактичен, хорошо воспитан. Да и к тому же я читал его характеристику. Совершенно никаких нареканий! Понимаете? Мы опросили соседей в доме, где живет его семья. Все хором говорят, что Ефим — просто чудесный мальчик…

— Но позвольте!..

— Погодите. Я сначала сообщу вам все, о чем мы успели узнать. Этим делом у нас занимается выпускник высшей школы милиции. Они ведь все, только что выпустившиеся, резвые, словно ищейки. Все вынюхают, выбегают, выслушают. Им можно доверять. Это уж потом жирком зарастают — и через пень-колоду… понимаете…

— Я не знаю, кто…

— Григорий Юрьевич, — снова перебил Каратаева следователь, — Ефим действительно знал вашу Леночку. Ни о какой Раисе он и слыхом не слыхивал. А Леночка, понимаете, — он брезгливо взглянул в сторону пламенеющей от стыда и переполнявшего ее гнева девушки, — подцепила как-то его на улице, притащила в какой-то подвал, выкрала… — Лена едва не подпрыгнула на месте. — Да-да! Выкрала, будем говорить прямо, бумажник, а потом стала периодически названивать к нему в дом и устраивать сцены по телефону…

— Но это ложь! Я никогда ничего ни у кого не крала! Я зарабатывала тем, что продавала журналы. Вы можете обратиться в редакцию, меня видели там каждый день. Каждое Божье утро! Ни свет ни заря!

— Позвольте закончить? — следователь снова ткнул в ее сторону авторучкой. — Разве продажа журналов и воровство — вещи взаимоисключающие? — спросил он Каратаева. — Нет, доложу я вам! Очень даже можно продавать журналы и… не только красть, но и… заниматься проституцией! Именно за этим Григорьева и завлекла Ефима в подвал. Ко всему прочему, она принимала наркотики…

— Это ложь! — Лена едва сдерживала слезы. — Это абсурд! Это он пытался посадить меня на иглу! Он насильно вкалывал мне эту гадость, он использовал меня! Господи, да неужели нет на этом свете справедливости?

— А что касается указанного вашей племянницей адреса, то наши люди там были. В квартире никого нет. Там даже нет мебели. Хозяин уже с год в Нидерландах, он тоже весьма благонадежный человек. Ни отец Ефима, ни мать и слыхом не слыхивали о товарище Сомове, хозяине, стало быть. Ефим также отрицает знакомство с ним.

Опросили соседей. Никто его по фотографии не узнал. Да и вообще рядом с квартирой, о которой сообщила Григорьева, живет старушка — Найденова Марфа Поликарповна. Она почти не выходит из дому и говорит, что никаких шумов из сорок первой не слышала. Вообще — ни-ка-ких, понимаете?

— Вы проверяли, хорошо ли слышит ваша Марфа Поликарповна? И что, кроме Найденовой, больше никто там не живет?

— Григорий Юрьевич, — следователь почесал затылок и продолжил назидательным тоном, — я знаю, у вашей, так сказать, племянницы было тяжелое детство. Правильно? — Каратаев кивнул. — Она почти все свое детство прожила в подвале, правильно? — Каратаев снова кивнул. — Не пробовали ли вы показать ее психиатру? И то, что она сбежала из детдома, и то, что она росла в весьма… необычных условиях, и то, что она, уже будучи взрослой девицей, снова вернулась в подвал… Ну скажите, чему хорошему можно научиться среди бандитов, беспризорников, воров — всей этой бомжующей гнилой братии? Кто может подтвердить, что Григорьева и, как она говорит, та вторая девица, как ее? Ну, Стоянова… — он посмотрел в исписанный листок, — да-да, Стоянова Раиса, вообще жили в пустой без мебели квартире?

А вот то, что Григорьева жила в подвале, промышляла воровством и проституцией, могут подтвердить многие свидетели. Ефим сам никогда не пользовался услугами Григорьевой, это было ниже его достоинства, но у Ефима был друг, а у друга еще друг и еще пара приятелей… Понимаете? Все они, как на подбор, в один голос…

— Сволочи! Вас купили! — Лена вскочила, ударила кулаком по столу, слезы брызнули из ее глаз, и она бросилась к двери. Уже стоя на пороге, она повернулась лицом к оторопевшим мужчинам и тихо произнесла: — Я вырою из-под земли этого вашего Фиму!

Дверь с грохотом захлопнулась. Каратаев поднялся с места, посмотрел в глаза следователю.

— Я тоже проведу независимое расследование. И не дай Бог, если все, что говорит она, — он кивнул в сторону двери, — окажется правдой.

— Следует ли это понимать как угрозу?

— Что вы, разве я такое говорил? Просто я склонен больше верить Леночке, чем…

— Чем фактам? Смотрите! — Пал Палыч выдвинул ящик стола и выложил пару снимков. — Узнаете? Нет, здесь не видно лица, вот этот? Не знаю, что там за голая задница еще. Может быть это и есть та самая пресловутая Стоянова Раиса, которую, кстати, так никто и не ищет. Но ее вы узнаете? Только ради вас, дорогой Григорий Юрьевич, только ради вас и по просьбе Ефима я не раскручиваю это дело, которое, осмелюсь думать, ни для вас, ни для семьи известного профессора не будет приятным… Вот вам телефончик доктора — попробуйте обследоваться, полечиться, и, пожалуйста, не спускайте с нее глаз. Может быть, это всего лишь затянувшийся переходный возраст. Такое бывает. И потом, все эти кошмары вокруг… Что в стране творится! Ах, куда мы с вами катимся?! Ну, будьте здоровы! Да, — он остановил выходящего Каратаева, — я слышал, она неплохо образована? Язык знает, с оргтехникой знакома? С вашими-то связями, Григорий Юрьевич, подыщите девушке работу. Повзрослеет, остепенится…

— Благодарю…

Похоже, Каратаев решил извести бедную заведующую отделом писем Григорьеву Елену Сергеевну. Во всяком случае, у нее вдруг появилось столько неотложной работы, что весь следующий день Леночка не знала ни минуты покоя. Ей было отпущено, может быть, всего четверть часа на то, чтобы перекусить в буфете, и в общей сложности минут десять на всякие там перекуры и посещения дамской комнаты в случае срочной необходимости.

Утро она провела в собесе все по тому же вопросу — готовности ветерана к самоубийству. Ее присутствие дало все же свои положительные плоды. Ветеран получил часть пенсионной задолженности и горячие заверения работников службы, что больше такого не повторится, в чем Леночка сильно сомневалась.

Потом ей пришлось срочно вернуться в кабинет, ответить на приличный пакет завалявшихся писем, провести несколько утомительных телефонных переговоров, представить Каратаеву план своей передачи для детей и продиктовать секретарше очерк о рязанской художнице-примитивистке в горящий вечерний выпуск.

Несколько раз звонил Севка. Ей передавали Севкину просьбу связаться с ним, но стоило Леночке потянуться к телефонной трубке, как тут же появлялась необходимость сделать что-нибудь архиважное и не терпящее отлагательств.

К вечеру Леночка еле волочила ноги с единственной мыслью о чае с медом и постели. Только она добрела до вожделенного ложа, как немедленно грохнулась на него и погрузилась в беспробудный сон. Беспробудный потому, что битых два часа Севка звонил Леночке на квартиру, но убей ее гром, если она слышала это.

Зато рассвет она встретила затемно. Проснулась от какого-то толчка внутри и моментально вспомнила Наташу. Сегодня она решила во что бы то ни стало отыскать ее. А пока спокойно приготовила завтрак — благо времени было навалом — и решила сварганить обед. Поставила на плиту кастрюльку с куриным бульоном, довела до кипения, заправила морковью, сельдереем, душистым перцем, лаврушкой и убрала все это на подоконник. Отдельно Леночка приготовила лапшу и сварила вкрутую пару яиц. Нынче она собиралась пообедать дома. В конце концов ей положено полчаса на прием пищи. От студии до дома близко, и она вполне успеет поесть, попить кофейку, а заодно и просмотреть утренние газеты, которые почему-то в ее ящик кладут далеко не с приходом утра.

Плана встречи и разговора с Натальей у Леночки не было. Пусть идет как идет — там видно будет. Может, уже сегодня она выведет ее на разговор о наркотиках. Придумает какую-нибудь историю для затравки. Хотя зачем придумывать? Она расскажет ей о Раечке и посмотрит на Наташину реакцию. Или, быть может, не стоит пороть горячку, как бы Наталья не заподозрила чего… Ладно, этот вопрос Леночка обдумает в течение дня. А вот что необходимо сделать прежде всего — так это позвонить Кольке Пригову. Пусть пока прозондирует насчет машины.

Было весьма сомнительно, чтобы машина была зарегистрирована на фамилию Никитина Ефима Сергеевича. А вдруг здесь ее все же ожидает удача? Надо попытаться.

Леночка села к столу и написала четким каллиграфическим почерком:

а) Позвонить Пригову по поводу джипа;

б) Договориться с Севой о встрече дня обсуждения варианта знакомства с Натальей.

Она почесала в затылке карандашом, прикрыла глаза, но тут же открыла их и стала с воодушевлением торопливо записывать пункты:

в) Узнать у Товстоногова — имелся в виду ее одноклассник — телефон клиники, в которой работает его отец. Получить у отца консультацию о возможности анонимного лечения наркомании, возможна ли бесплатная госпитализация;

г) Попытаться узнать что-нибудь о конторе «Рога и копыта».

«Рога и копыта» стало для нее кодовым названием той самой конторы, в которой обитал Гена.

д) Встретиться с Натальей, позвонить для этого ей на работу.

И наконец Леночка позволила себе расслабиться и поддаться необъяснимому интимному порыву, — она опустила лицо в ладони и, погрузившись в себя, с удивлением обнаружила, что видит прямо перед собой магически притягательный, нежный и упоительно глубокий взгляд серых глаз, устремленный на нее. Теперь она будет долго ждать встречи, хотя в принципе каждый день мог изменить ее судьбу. Интересно, почему Леночка решила, что встреча с Выголевым должна изменить ее судьбу? Ведь она даже не знает, женат ли он. Может быть, у него уже давно куча детей и красавица жена. Другой жены у такого мужчины и быть не может. Меньше всего Леночке хотелось бы узнать, что все именно так и обстоит.

е) Сходить к Евгении Алексеевне, справиться, не нужно ли ей чем-нибудь помочь.

Леночка попыталась внушить себе, что последний пункт искренен, но ей это не удалось. Она поставила жирную точку, отдавая себе отчет в том, что если судьба Евгении Алексеевны и беспокоит ее, то не так сильно, как возможное, как бы случайное свидание с Андреем. Интересно, узнает ли он ее?

Леночка начала действовать сразу же, как вошла в свой кабинет. Сегодня она появилась на работе раньше всех. Сотрудники обычно приходили часам к десяти, только звукорежиссер Соловьев сидел в аппаратной.

— Привет, — он махнул ей рукой из-за приоткрытой двери и снял наушники. — Ты чего в рань-то такую?

— А ты? — Леночка подмигнула ему. — Кофейку заварить? — Видимо, у Соловьева не все в порядке дома. Леночка была наслышана о его истеричной и склочной жене, с которой у Соловьева время от времени случались крупные размолвки, и тогда он весь отдавался работе, днюя и ночуя в своей аппаратной. Для таких случаев у него даже несессер в ящике лежал. Пара полотенец, свежая рубашка и, как это ни смешно, подушка.

Все сослуживцы деликатно обходили стороной эту тему, и, судя по всему, Соловьеву казалось, что никто ни о чем не догадывается. Только уборщица, заставая Владимира Кирилловича спящим на папках и накрытым старым плащом, оставленным кем-то в гардеробе, со скомканной подушкой, сбитой на сторону, по-матерински жалела его.

— Ты бы, Вовушка, ко мне ночевать пришел, — говорила сердобольная старушка. — Чтой-то на полу, как дикарь? У меня и койка свободная найдется, и диванчик, плохонький, правда, скрыпучий, ну да-к все ж лучше, чем эдак…

Может быть, Соловьев и пошел бы, но любил он свою стервозу, а потому думал о том, что когда подойдет время перемирия, ему трудно будет доказать, что ночевал он у старушки, а не у какой-нибудь вдовушки, исстрадавшейся без мужской ласки. И Соловьев только вздыхал в ответ, скидывал с себя плащик и шел к умывальнику, пока уборщица еще не подтерла там кафельные полы. В умывальнике он плескался всласть, фыркал, урчал, как снежный барс у ручья, чистил зубы и тщательно, до самой синевы, выбривался.

Вот и сейчас он сидел в аппаратной гладко выбритый, пахнущий мужским дезодорантом и крепким табаком.

— Кофейку? А давай я сам. — Он потягивался всем своим мощным телом, и Леночка удивлялась, как это таким мужиком помыкать можно? Вот ведь что любовь с людьми делает.

Пока Соловьев готовил в «мулинексе» кофе, Леночка положила перед собой план и набрала нужный номер.

— Пригова будьте любезны, — попросила она к телефону Кольку. Там, где работал Николай, все сотрудники были на местах уже к половине девятого, а то и раньше. Леночка надеялась, что Колька окажется под рукой, и с самого утра, пока он не сбежал по делам, она его озадачит. Может быть, к вечеру будет известен и хозяин джипа и, если даже повезет, адрес Никитина Ефима.

— К сожалению, Пригов в командировке.

— Как в командировке? Я же вчера с ним говорила… — И почему вчера она не вспомнила о своем деле? — Мы… общались по телефону, — она чуть было не стала объяснять, по какому поводу они вчера общались, да вовремя спохватилась.

— Ну и правильно, — с той стороны провода усмехнулись, — вчера общались, а сегодня — в командировке.

— Надолго? — Первый прокол не выбил Леночку из колеи. Ладно, пока с джипом терпит. Она отыщет Наталью и займется проработкой другого варианта.

— Ну… пожалуй, с месяцок будет в отъезде… А может, и больше…

Вот так дела… Незадача вышла.

Леночка поблагодарила и повесила трубку. Соловьев принес кофе. От него исходил приятный горьковатый дух. Леночка готова была поглощать лот напиток с утра до вечера, если бы не знала, что кофеином можно посадить сердце.

— Тебя что-то расстроило? — спросил Соловьев. — Я не могу помочь?

— Нормально, — отмахнулась Леночка. — Бери вафли. Шоколадные.

Они хрустели вафлями, а Леночка уже и думать забыла о присутствии звукорежиссера. Она нахмурила лоб и погрузилась в себя. Обязательно ли гнать лошадей? Ну что случится с джипом и его хозяином за ближайший месяц? Джип это не «Запорожец», рассуждала она, его надолго покупают…

— Ну да, джип-то как раз в любой момент угнать могут, или продать, или обменять, — произнес Соловьев, и Леночка удивленно подняла на него глаза.

— Ты что, мысли читаешь?

— Нет, — просто ответил он, — я тебя слушаю. Или ты не со мной разговариваешь?

Леночка растерялась и с досадой почувствовала, что краснеет. Вот и вслух стала думать. Нужно последить за собой, может, она еще и по ночам во сне ходит?

— Так я о «Запорожце». Его как купят, так потом всю жизнь берегут. На «Запорожец» деньги годами копят, привыкают к машинке, как к собаке, срастаются с ней… И потом, кто его угонять станет?

— Тебе трактаты писать на тему: «Имманентный опыт компаративного анализа амбивалентности индивидуального отношения гражданина в социуме к произведениям автомобилестроительных корпораций в масштабах мировой индустрии».

— Че-его? — челюсть у Соловьева отвисла, и выглядело это так уморительно, что Леночка не выдержала и расхохоталась.

— Повторить, что ли?

— Да нет, переведи лучше. Ты сама-то поняла, что сказала?

— Не очень, — простодушно призналась Леночка — она нее еще не могла сдержать рвущийся наружу смех. — И нечего смотреть на меня безумным взглядом. Слышишь?! — Она подняла указательный палец кверху, точно держала на кончике его воздушный шарик. — У тебя в аппаратной телефон разрывается. А ну если жена?

Соловьев напряг слух. Действительно — телефон. Он рванул с места, едва не расплескивая кофе на свежую рубашку.

Объявилась Наталья. Не столько сама она, как всего лишь весть о ней, но и это тоже было не плохо.

Леночка позвонила ей на работу. Страшная мысль о том, что ее тоже уже нет в живых, настолько выбила Леночку из колеи, что она долго не могла правильно набрать нужный номер телефона. То попадала не на ту кнопку, то дважды нажимала на одну и ту же, то и вовсе стала набирать не тот номер. Наконец после третьей или четвертой попытки удалось это сделать.

— Ее нету.

— И не было? — пролепетала Леночка упавшим голосом. На сей раз она разговаривала с мужчиной. «Слесарь какой-нибудь», — подумала Леночка. Да знает ли вообще Натащу Дудко?

— Как не знать, знаю… — Он замолчал и через какое-то мгновение многозначительно хмыкнул. — И не было. Как уехала, так с тех пор на работе не было. Вчера, правда, мать звонила, сказала, что Наташечка болеет и на работу до понедельника вряд ли выйдет.

— Она что, в Днепропетровске? — Леночка перевела дыхание. — Интересно, это мать звонила?

— Да мать, мать, — заверил мужчина. — Я ее мать знаю, видел пару раз. Я ведь у Натальи мастер, и пока она была несовершеннолетней, хаживал к ней на дом, проверял, как она. Она же не жила в общежитии, снимала комнатку у старушки. Вот я и проверял, как там. На мне же ответственность была. А вы кто ей? — вдруг подозрительно спросил он, понизив голос. — Что вас так интересует?

— Я? — Леночка растерялась. — Я работаю в журнале, и Наталья принесла к нам в редакцию стихи. Вот звоню, чтобы обсудить кое-что…

— Стихи? Надо же! Я об этом и не слыхивал. Чтобы Наталья и стихи… — Он снова хмыкнул. — Нет, не в Днепропетровске она. Дома. Ведь я же, что ни говори, мастер. Все должен знать, — важно закончил он. И боясь, что мастер сейчас повесит трубку, Леночка торопливо спросила, есть ли у Натальи домашний телефон.

— Не могу дать. Не имею права. А что же она вам сама его не дала? Не хотела, значит?

— Ну что ж, не можете, так не можете… Я бы сказала, что это глупо, если бы имела дело не с таким важным лицом, как вы, а так… Ладно, придется не печатать. Если сейчас с ней не переговорить, то до конца квартала уже места в журнале не будет. А там праздники, потом Новый год… Ладно, — Леночка наигранно вздохнула: — Наверное, для нее неважно, как скоро ее стихи увидят свет.

— Хорошие хоть стихи-то? — Ага, зацепила! Леночка внутренне возликовала. Кому же не приятно показать раскрытый журнал, рассказывая, вот, мол, эту поэтессу я сам своими руками в люди вывел.

— Прекрасные! Самородок просто! Ну ладно, простите, у меня мало времени, позвоню как-нибудь на недельке.

— Алло, девушка, то бишь как вас…

— Елена Сергеевна, — важно произнесла Леночка, стараясь все же сохранять в голосе как можно больше почтительной любезности.

— Запишите, Елена Сергеевна, только там хозяйка глухая. Если она трубку поднимет, с ней говорить бесполезно.

— Не страшно, я это учту, — Леночка торопливо нащупала под разложенными на столе бумагами карандаш, — записываю.

Звонок к Наталье домой оказался менее удачным, но мама, хоть и была чем-то ужасно расстроена, все же подтвердила: Наталья действительно дома, действительно болеет и подойти к телефону не может.

— Хорошо, я не буду настаивать, хотя мне очень бы хотелось поговорить с ней. Вы ей, пожалуйста, передайте, что ее разыскивала Елена. Если она не вспомнит меня, скажите, что мы с ней встречались у «Макдональдса». Будьте любезны. Я позвоню завтра. Около десяти утра, не рано?

— Не рано, — подтвердила мама. Конечно же, это была мама. У кого еще мог бы быть такой приятный, такой милосердный и такой озабоченный голос.

Ну вот, в конце концов все становится на свои места. Леночка задумчиво смотрела на поверхность стола. У нее уже есть несколько выходов на Фиму, она знает телефон Натальи, Соловьев обещал позвонить по своим каналам и узнать адрес владельца джипа. Если не считать того, что Андрей за все это время так и не дал о себе знать, хотя Леночка, навестив Евгению Алексеевну, услышала от дежурной медсестры, что сюда-то он звонит чуть не по три раза в день, то все действительно становится на свои места…

— Тебе корзина цветов! Па-па-пам-пам-пара, — пропела Инесса из молодежной редакции и широко распахнула дверь. Следом за Инессой, расплывшейся в широчайшей, даже гораздо более широкой, чем это могло бы позволить ее узенькое личико, улыбке, вошел ее хмурый и вечно озабоченный жених Виктор с весьма своеобразной фамилией Добрый. Он и вправду, кряхтя и фыркая, как рассерженный уличный кот, тащил тяжеленную корзину цветов.

— Извини, ее на входе немножко растребушили, — пробубнил он и водрузил корзину прямо на стол. — Бомбу искали, что ли…

— Да ну вас, — Леночка отмахнулась, как будто перед нею положили нечто неприличное. — Что это с вами? Странный розыгрыш. Не свойственный, надо заметить, нашему… Постойте-постойте… — Леночка призадумалась. Не день рождения ли у нее сегодня? Да нет. Может, какой-нибудь юбилей? Например в честь двухлетия окончания школы. Смешно! Она недоуменно подняла глаза на Инессу. — Ну, раскалывайся, что за шутки? До первого апреля вроде бы далеко.

— Это ты раскалывайся! — потребовала Инесса и пошла в наступление. — Мы как раз мимо проходили. А там мужик с охраной ругается, требует, чтобы пропустили. Куда ему — не знает. Знает только фамилию и имя. Как ты думаешь, в нашем здании может быть еще одна Григорьева Лена?

— Вполне, — пробормотала Леночка. — Ты сама сосчитай, сколько здесь этажей. Сколько кабинетов на каждом этаже, сколько в каждом кабинете человек… Почему бы и нет?

Инесса едва сдерживала слезы умиления — того и гляди, ее смоет слезами. Даже Добрый, по кличке Злюк, улыбался, одними губами правда, но несомненно — улыбался.

— Ребята, вы, кажется, что-то напутали… Если не дурачите меня. — Она все еще не могла прийти в себя. Следом за ними, словно праздничная процессия, с шумом и смехом в кабинет стали собираться и остальные сотрудники. Они разглядывали переливающиеся, словно покрытые лаком, тугие и сочные бутоны роз, пересчитывали их в корзине, сбивались со счету и снова принимались пересчитывать.

— Да вы что, спятили все?! — Леночка вскочила, встряхнула головой и, схватив корзину, потащила ее к выходу. — И правда, там хорошо проверили, бомб нет? Что-то она неподъемная.

— Никто не спятил! — возразила Инесса и победно оглядела окружающих. — Может быть, где-нибудь и сидит еще одна Григорьева, не такая уж и редкая фамилия, надо признать. Но Григорьева, которая живет вот по этому адресу, а выглядит вот так… — Инесса поднесла к ее лицу конверт с прозрачным целлофановым окошечком в правом верхнем углу. На целлофане, непонятно каким способом, был отпечатан ее домашний адрес, а под адресом отчетливо — ни за что ни с кем спутаешь — Леночкино раскрасневшееся улыбающееся лицо.

— Гонец с цветами сообщил охране внизу, что тебя нет дома, но он точно знает — ты работаешь здесь, и у него важное поручение…

Где-то внутри Леночки зародилась догадка. Никто, кроме Марка, не мог устроить весь этот спектакль. Она схватила конверт, посмотрела на фото, где ее руку целует Валерий. Тот самый Валерий, чье лицо изъелозило все программы телевидения. Следующее фото запечатлело Леночку в объятиях модного модельера Ивашкина. Еще одно фото, где Штурм пожимает ей в приветствии руку, а Марк… О Боже, почему она тогда не заметила этого пристального взгляда.

— Ну что? Продолжим препирательства или честно выложим товарищам все как есть?

Злюк взял одну из фотографий.

— Ребята! Да вы только взгляните, в каком обществе вращается наша скромница! А! Видите, там на заднем плане нефтяной магнат! Это же он по всей Москве открыл новые бензоколонки «Оле Лукойе»! Нет, ну… У меня все слова повышибало из головы. Я уже почти год ищу с ним встречи, чтобы взять интервью…

— Да что там магнат! Анжелику узнаешь? Узнаешь? У нее же лицо перекошено от зависти, а смотрит она, между прочим, в сторону Григорьевой…

— Да ладно тебе…

— Ты сюда посмотри…

— А это кто?

И все же, несмотря на все огорчения, досады и обиды, несмотря на то, что иногда ей не хотелось жить — хоть головой об стену, и иногда ей казалось, что на целом свете она одна-одинешенька и не с кем даже парой слов перекинуться, — все же ей нравилось быть среди этих людей, в этих стенах.

Леночка посмотрела поверх голов и увидела прислонившегося к дверному косяку Каратаева. Он был спокоен и казался немного усталым, взгляд его был устремлен на цветы, и он улыбался. Леночке мучительно захотелось подойти к нему, она уже сделала шаг навстречу, но он кивнул ей и вышел.

— Григорьева, кто из них твой суженый?

— Ря-аженый мой, су-уженый, голос твой простуженный, — пропела Инесса, наклонилась к полу и подняла блестящую картонку с золотым вензелем по периметру.

— Вау! Он ждет тебя в девятнадцать ноль-ноль!

Леночка выхватила из рук Инессы картонку, разорвала ее на мелкие кусочки и с удовлетворением опустила клочки в пластиковое ведро для бумажных отходов.

— Концерт окончен, господа! — провозгласила Леночка и недвусмысленным жестом указала на дверь.

Это был прокол. Леночка смотрела в алое полыхание цветов и думала, что, кроме нее, фотографии мог увидеть и Фима. Он узнает ее, Леночка перевела взгляд на фотографии. Нигде, ни на одном снимке, рядом с ней не было Соловьева. Оно и понятно, Володя держался чуть позади и не попадал в объектив. Фотограф выбирал такой ракурс, чтобы заснять знаменитостей, а то, что рядом с ними в те минуты оказалась Леночка, — это чистая случайность.

Ну, узнает, и что? Должна ли она прятаться от него, или, может быть, ему нежелательно пересекаться с ней? Может ли случиться так, что Фима захочет убрать ее? Как чудовищны ее мысли, как глупы и наивны! Ну зачем ему пасти Леночку? Чем она может навредить ему, как может подмочить репутацию, если у него в руках все козыри против Леночки, и однажды он блестяще использовал их в своей гнусной игре. «Эх, — Леночка посмотрелась в круглое зеркальце пудреницы, — сколько ниточка ни вейся, все одно — конец будет».

Леночке хотелось кричать от радости, все в ней ликовало, пело, звенело, как будто на дворе не стояла холодная зима, не лежал снег и не трещал мороз, а вовсю буйствовал весенний разлив, набухали почки и заливались голосистые соловьи.

Этот день, обещавший с утра стать таким же однообразным, как и все предыдущие в цепи долгих будней, вдруг показался Леночке незаурядным и самым счастливым днем в ее жизни.

Она видела сегодня Андрея! Она видела его всего пару минут, когда выходила от Евгении Алексеевны. Она бы с радостью побежала обратно, лишь бы находиться рядом с ним, но ей было неудобно. Как она объяснит это Евгении Алексеевне? Ноги ее дрожали, она постояла внизу, вспоминая, не забыла ли чего в квартире. Но нет, к сожалению, ничего не забыла. Чуть, правда, не оставила на тумбочке в прихожей перчатки, но, уже стоя за порогом, вспомнила о них. Лучше бы не вспоминала, был бы повод вернуться. Эх…

— Добрый вечер, — сказал он так, как будто и не прошло долгих двух месяцев с того дня, когда она так позорно уснула с книжкой в руках. Как будто только вчера они долго беседовали и потому сказать им друг другу совершенно нечего.

— Здравствуйте, — промямлила Леночка, чувствуя, как щеки заливает румянец.

Все это время Леночка навещала Евгению Алексеевну. Время брало свое. В ее возрасте действительно «все серьезно», даже вывих, который долго напоминал о себе опухолью по утрам и невозможностью одеть сапоги. Старая учительница и прежде нечасто выходила на улицу, а теперь совсем ослабла — пересечь Тверскую улицу и добраться до булочной стало для нее проблемой. После работы Леночка забегала к ней ненадолго — ходила в магазины, в прачечную, за лекарствами. Бегала на почту за письмами «до востребования», которых никогда там не оказывалось, читала вслух газеты и по воскресеньям выслушивала долгие и увлекательные рассказы о старой Москве, — такой какую Евгения Алексеевна еще помнила. Леночка смотрела на женщину со скрытым удивлением и восхищением — она казалась ей не менее древней, чем египетские пирамиды. Это ощущение рождал тихий глубокий голос, тусклый отблеск стекол очков и темное очень худое лицо с бледными и сухими губами. Евгения Алексеевна что-то сильно похудела за последнее время.

Андрей появлялся раз в две недели, но Леночка все никак не могла подгадать прийти так, чтобы застать его там. Приходить же к старой женщине каждый день у нее не было ни сил, ни времени. Только маленькие сувенирчики, оставленные на тумбочке, открытки, предназначенные ей, и устные «приветы» сладкой болью впивались в Леночкино сердце, напоминая о вполне реальном существовании Андрея.

Иногда, глядя вечером в потолок и мучительно вслушиваясь в тишину в ожидании телефонного звонка, Леночка просто физически ощущала, что Андрей в Москве. Ей даже казалось, что он тоже непрестанно думает о ней. Может быть, стоит у телефона и не решается набрать ее номер? «Ну же, позвони, — умоляла Леночка, — позвони, я очень жду твоего звонка». Но телефон молчал, и Леночка засыпала. Во сне она снова видела его и снова почти физически ощущала его присутствие.

Все сувенирчики, открытки и приветы исправно передавались Евгенией Алексеевной как бы между прочим, естественно переплетаясь с очередной исторической справкой о том или ином памятнике, улице, площади. Рассказывала она примерно следующее: «А вот до самых Ленинских гор, за бывшей мамоновской дачей, до войны, тянулись деревянные постройки…»

— До войны? — спрашивала Леночка. — До сорок первого года?

— До семнадцатого, — как ни в чем не бывало отвечала Евгения Алексеевна. Пальцы ее вопреки плохому зрению мелькали над спицами, вывязывая замысловатый узор свитера. — Там наша семья снимала каждое лето один и тот же летний домик, — продолжала она. — Когда родилась я, этого домика уже не было, но Выголевы, хозяева его, остались дружны с моими родителями. А вскоре мой отец построил дачу. У Выголевых к тому времени появилась квартира на Зацепском валу, и мы очень часто ездили друг к дружке в гости. Я была совсем маленькой, когда в их семье родился Евтеюшка… А к чему я все это? Ах, да! Андрюшенька передавал тебе привет и вот этого медвежонка. Ну, Андрей Евтеевич… Для меня он навсегда останется Андрюшенькой.

Далее следовал пространный и подробный рассказ о Зацепском вале, который представлял собой в XIV веке луга и «всполья», о Воробьевых горах, о графском доме Мамонова, долгое время называвшемся Мамоновой дачей.

Но далее Леночка была уже не в состоянии слушать. Она мяла в руках медвежонка, набитого волосяной губкой, трогала пальчиком его холодный черный носик и, глядя куда-то вдаль, бессмысленно улыбалась. Хорошо, что учительница не могла видеть отсутствующего выражения Леночкиного лица, или делала вид, что не замечает его. Во всяком случае, Леночка была ей безмерно благодарна за это.

А однажды Леночка пришла и увидела на столе рядом с вазочкой из голубого стекла в виде бутона тюльпана интересную и необычную открытку. Раньше она таких нигде не видела или не хотела видеть, а потом они стали попадаться ей очень часто, — на открытке был изображен котенок, высовывающийся из-под меховой опушки тапки. Мордочка у него грустная-грустная. И через все поле золотым вензелем надпись: «Мне грустно без тебя». Леночка украдкой открыла открытку, и раздалась тихая печальная мелодия.

— Чуть не забыла — это для тебя, — Евгения Алексеевна взяла из рук вдруг покрасневшей девушки открытку, поднесла ее близко к глазам и, щурясь, стала всматриваться в надпись.

— Что там написано? С днем рождения?

— Нет, — Леночка покачала головой, но уточнять, что там написано, не стала.

— Он, наверное, тебя ни разу и не виден, все думает, что ты совсем малышка. Уж я ему говорила что ты взрослая девушка, а он открыточки, игрушечки… Хотя, если вспомнить, так я сама до двадцати пяти лет с деревянной куклой играла. Мне ее отец выстругал, а мама одежку шила. Игрушек других у меня не было, а с этой куклой… — И снова шли печальные ностальгические воспоминания Леночке казалось, что Евгении Алексеевне не нужен слушатель особо внимательный, достаточно было просто чьего-то живого присутствия.

А вот сегодня! Сегодня она видела его глаза! А еще он — Леночка потерла рукой щеку, и сердце ее затрепетало в груди, сладко заныло, а на глаза навернулись слезы — он поцеловал ее. В эту щеку! Она все еще чувствует пламень этого поцелуя, и кажется, он будет гореть на ее лице вечно, до самой смерти.

Но почему он ничего не сказал? Почему он не спросил, нельзя ли прийти к ней, почему не назначил свидания или хотя бы не обмолвился, когда снова будет в Москве? Неужели он ничего к ней не чувствует, неужели не замечает, как она теряется, когда видит его, не понимает, как она любит и как страдает?

Зазвонил телефон. Леночка поднялась и в считанные секунды оказалась рядом с аппаратом, ее вмиг повлажневшие пальцы уже лежали на трубке.

«Стоп! Не смей! Где твоя гордость?!» — приказала она себе, медленно набрала полную грудь воздуха и, пока телефон разрывался, выпускала воздух через ноздри. «Так, теперь можно взять». Она улыбнулась и приготовилась отвечать Андрею.

— Алло, — Леночка нисколько не сомневалась, что услышит знакомый голос. Но трубка молчала, издавая лишь тихое пощелкивание, сквозь которое слышалось чье-то дыхание. — Алло, я слушаю вас. — В ответ не произнесли ни слова.

Раздались короткие гудки. Леночка с недоумением посмотрела на дырочки в корпусе трубки, словно хотела разглядеть сквозь них того, кто так шутит. Не стал бы Андрей так разыгрывать ее. Может быть, дыхание лишь прислышалось ей? Может быть, просто не сработала связь? На всякий случай Леночка осталась стоять у телефона.

Звонок повторился.

— Алло, я вас не слышу! — Тишина показалась ей неприятной, какой-то пугающей, не предвещающей ничего хорошего. — Перезвоните! — Леночка не успела договорить эти слова, как связь снова оборвалась.

Она отошла от аппарата. За окном виднелся засыпанный снегом двор, белые скамейки, ветви деревьев, острые верхушки грибков над песочницами. Вечерело, дети уже разошлись по домам, только несколько мамаш с колясками и санками да редкие прохожие поскрипывали сапогами по хрусткому устоявшемуся, прихваченному морозцем снежку. Третий звонок прозвучал минут через десять после второго, когда Леночка уже стала подумывать, что, возможно, звонивший ошибся номером. «Не подходить», — мелькнуло решение в ее голове, но она все равно подняла трубку. Так и есть — снова тишина. Она раздраженно бросила трубку, но телефон тотчас опять зазвонил, да так пронзительно, что она чуть не подпрыгнула на месте.

— Если вам нечего делать… — начала она говорить с металлом в голосе. Ее вдруг прервал глухой неприятный хрип — скорее сдавленный хрип, чем шепот.

— Слушай сюда, я не знаю, чего тебе от нас нужно. Не знаю, какого хрена ты копаешь и что вынюхивает эта ищейка. Но Наталья…

— Ефим?! — вскрикнула Леночка. — Это ты?

— Нет, не Ефим, — раздался короткий смешок.

— Тогда кто? И вообще, мне вовсе неинтересно, кто вы такой! Я не копаю, не вынюхиваю, и не смейте больше звонить.

— Заткнись и слушай! — приказал незнакомец, и Леночка подчинилась. Перед ее глазами моментально возник Наташин умоляющий взгляд. «Они и меня убьют». — «Не убьют». Тогда Леночка улыбнулась ей. Во-первых, думала она, вряд ли Ефим когда-либо узнает об их знакомстве, а во-вторых, если и догадаются, что Леночка имеет отношение к Натальиному исчезновению, что они смогут сделать?

— Я не знаю никакой Натальи, — продолжала Леночка, только бы не причинить ей вреда, — о себе она уже не беспокоилась.

— Я же сказал, заткнись! — Он уже не смеялся, голос его был преисполнен злобы и ненависти. — Тем лучше для тебя. Потому что в таком случае тебе будет легче узнать, что сестренка Натальи… А впрочем, тебе ли не знать о последствиях. Но если же ты думаешь, что десять лет вполне пригодный для этого дела возраст и эта мелкая сучонка сможет постоять сама за себя… Что ж, я охотно поверю в твое неведение. Я предупредил, а дальше — думай… — До Леночкиного уха снова долетел искусственный смешок.

— Ты идиот, я же вырою тебя из-под земли! Не смей трогать ребенка! Предупреди Никитина: вы ничего не сможете сделать, я не боюсь вас! — Леночка стучала по столу кулаком, но слезы бессилия уже вскипали в ее глазах.

— И правильно, тебе нечего бояться. Ха-ха-ха… — Короткие гудки впились в Леночкин мозг острыми частыми коготками.

Севки не было дома. Почему, когда он нужен, его никогда не бывает рядом?

Леночка сидела на диване, вжавшись в его спинку и обмотав плечи верблюжьим пледом. «Мне нужно поговорить с тобой. — В тот день Наталья догнала Леночку уже на Крымском мосту. Навстречу им шумной толпой шли праздные и веселые люди. Их толкали в спины, цепляли за локти, наступали на ноги, весело извинялись и просили посторониться. Народ отдыхал, и ничто не могло испортить их субботнего беззаботного настроения. — Здесь много народу. Мы можем где-нибудь посидеть?» Леночка повела Наталью в цирк на Цветном.

Они добрались до Цветного бульвара удивительно быстро. Севки еще не было, знакомый атлет-силач Кафка — у него на самом деле была такая фамилия — провел Леночку в гримерку дожидаться Севку. Приятно пахло красками, почему-то обожженной глиной, пылью и засохшими розами. Откуда-то доносились трубные звуки слоновьей песни, тявканье цирковых собачек и редкое приглушенное ржание лошадей. То и дело заглядывали артисты в обычных тренировочных костюмах, стоптанных кедах, чешках, взлохмаченные и потные, искали Севку, но тут же извинялись и выходили.

Потом пришел Севка, они пили кофе в буфете, много говорили и громко смеялись. Наталья согласилась пройти курс лечения, и у Леночки по этому поводу было замечательное настроение. Тогда они решили, чтобы у Генчика не возникли подозрения, сказать, что якобы у Натальи заболела мать и ей срочно нужно уехать вместе с нею в Днепропетровск. Через неделю Леночка уже навестила подругу в клинике. Все шло как нельзя лучше, лечение близилось к завершению, глаза у Натальи сияли счастливым и здоровым блеском, руки перестали дрожать, расправились плечи, и они уже обсуждали, где ей найти квартиру и куда устроиться на работу.

Севка навещал Наташу гораздо чаще, чем Леночка, и Леночка нисколько за это на него не обижалась. По всему было видно, что и Севка пришелся девушке по душе. Леночка иногда со стороны наблюдала за выражением ее лица, когда вдруг появлялся Севка. Она начинала словно бы светиться изнутри, распахивала глаза, наполненные счастьем и удивлением — каждый раз удивлением, как будто боялась, что он больше не придет, и не могла поверить, что вот он стоит с букетом, фруктами и с какой-нибудь книжкой — очередным женским романом.

Леночка уходила, оставляя их наедине, и тихо радовалась тому, что все так удачно складывается. И вдруг этот звонок, это страшное предупреждение, эта угроза! Ей нужно найти Севку, может быть, он сможет найти выход из создавшегося положения. Но Севки нет, и положение показалось Леночке безысходным. Ей стало трудно дышать — к горлу подступил комок, и на глазах появились слезы.

Под утро она задремала. Разбудил же Леночку неожиданный стук в дверь. Леночка посмотрела на часы. Половина девятого, кто бы это мог быть? Кого принесло в такую рань? Сон мгновенно испарился, яркие солнечные лучи, проникшие в комнату, заставили ее зажмурить глаза. Леночка приподнялась на локтях, спрятавшись от солнца в тени занавески. Почему стучат? Леночка дернула шнурок бра — лампочка не загорелась. «Отключили электроэнергию или выбило пробки у соседей», — догадалась она, и это несколько успокоило ее. Может быть, тетя Клава? Она в этом плане совершенно бесцеремонна. В прошлый раз тетя Клава, несмотря на недавнюю размолвку, поджидала Леночку, сидя у окна, чуть ли не до полуночи.

— Я решила возвратить тебе деньги, — слащавым голосом пропела Клавдия Петровна и сунула Леночке в руку пятерку, занятую накануне. — Цветочки-то знаешь как разошлись. Просто расхватали. Так что спасибочки твоему женишку, а уж ты сама не обессудь, если чего наговорила сдуру…

Леночка тихонько подошла к двери и заглянула в «глазок». Тот, кто стучал, прикрыл его пальцем. У Леночки екнуло сердце, она прислонилась к стене и крепко зажмурила глаза. Ей стало страшно. Как бы она ни хорохорилась, она всего лишь девчонка, самая обыкновенная девчонка, и ей бывает страшно, как и всем остальным.

Стук снова ворвался в квартиру — громче и настойчивее, чем прежде. Затем она увидела, что «глазок» просветлел, — значит, его перестали прикрывать пальцем, и тут же приникла к нему, пытаясь разглядеть в утреннем полумраке нежданного гостя.

«Ушел», — подумала она, вздохнув с облегчением, но вдруг услышала торопливые удаляющиеся шаги — кто-то бежал вниз по лестнице. Она бросилась к окну и, спрятавшись за штору, стала наблюдать за выходом из подъезда. Долго никто не выходил. Леночка провела ладонью по лицу, как будто хотела снять налипшую на него паутину, и когда отняла руку, то увидела только спину человека, который стремительно шел по двору. Леночка как зачарованная смотрела вслед этому человеку, но вдруг спохватилась и бросилась в лоджию, дергая прикипевшие от мороза ручки, которые никак не желали открываться. Леночка бросилась к кухне, обрывая полоски бумаги и капроновые шнуры утеплителя. Наконец-то она с грохотом открыла окно и закричала что есть силы, стараясь перекрыть шум проезжающего по дороге грузовика.

— Андрей! Андре-ей! А-ан-дре-ей! — Притворяться недоступной и гордой больше не стоило. Она хотела вернуть его, хотела, чтобы он пришел к ней, прижал к себе, успокоил. Она так устала от ожидания и страха. Но он не оглянулся и, собрав последние силы, Леночка с отчаянием сжала кулаки, хрустнули косточки пальцев, в висках застучала кровь, а из горла вырвался вопль, которого он просто не мог не услышать: — Андрюшенька! Я люблю тебя!

Он замер, словно пронзенный молнией, постоял пару секунд не оборачиваясь, а потом развернулся всем телом, как будто под ним закружилась земля, и, увидев Леночку у распахнутого настежь окна, помчался к дому.

— Андрей?

— Привет, хорошая моя. — Он прижал ее к себе и повел в сторону выхода. — Дурочка, я же просил…

— Андрей… — Она снова повторила имя едва слышно и прикрыла глаза. Удивляться, негодовать или недоумевать уже не было сил. Нет в этой жизни никаких законов логики. Откуда он взялся? Почему так долго его не было? Ей было страшно и неуютно. Ей было очень страшно и неуютно! Задыхаясь, Леночка обняла его, прижалась щекой к шее, вдыхая терпкий запах незнакомого ей одеколона.

Искорки нежности и жалости появились в его глазах, он осторожно поправил выбившуюся из ее прически прядь. За последние часы произошло столько событий! Неужели она всю жизнь живет в таком сумасшедшем ритме?

— Пойдем?

— Ой, подожди! — сказала она ему и быстро посмотрела по сторонам.

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Я? Нет. Это меня должен был встретить некий Василий Петрович. Понятия не имею, кто он такой и почему не встречает. Ну и Бог с ним! Он нужен мне не больше, чем рваная галоша. Пошли, — Леночка потянула Андрея от проходной. — Где машина? Ты на такси приехал?

— Нет, меня привез Василий Петрович, — засмеялся он. — И когда ты узнаешь моего друга поближе, то вряд ли станешь сравнивать его с рваной галошей. Если бы не он, вряд ли бы тебе удалось так скоро покинуть это заведение.

Леночка болезненно сморщилась. Все, на сегодня, пожалуй, с нее достаточно.

Тени на потолке казались мрачными и тяжелыми. Под стать им было состояние Леночкиной души. Она уже который час вертелась в постели, тихо вздыхала и поглядывала на белое пятно брошенного на пол матраса. Андрей спал, и кажется, крепко. Она сама не позволила лечь ему с ней в постель. Непонятно, почему не позволила. Может, и зря. Теперь ей было неловко перед ним, хотя он, судя по всему, особо по этому поводу не страдал.

Но причиной бессонницы девушки было не то, что любимый человек, которого она больше всего хотела бы видеть рядом с собой, спит на полу. Причиной бессонницы был сон. Неожиданно страшный сон. Как будто бы она приходит в больницу к Наталье и видит ее мертвой. Она глухо застонала, вскочила, села на постели и скинула с себя одеяло, готовая тут же сорваться и поехать к ней в клинику.

Часы отсчитывали пятый час утра. «Нет, это безумие какое-то», — пробормотала Леночка. Андрей повернулся с боку на бок. Немного успокоившись, она решила снова лечь, дождаться хотя бы восьми, а потом ехать. Раньше там все равно делать нечего. «Нервы, нервы…» — прошептала Леночка и с завистью всмотрелась в предрассветный сумрак, различая очертания тела Андрея.

Леночка повернулась на живот, положила на голову подушку и с силой сомкнула веки, пытаясь заставить себя забыться коротким сном. Хоть бы подремать пару часиков, хоть часочек. Что же, так и вертеться ей до утра, нарушая тишину скрипом и вздохами?

Она так сильно сжала веки, что от напряжения перед глазами побежала цветная рябь. Нет, она явно сделала глупость, постелив Андрею на полу. Как было бы тепло и спокойно рядом с ним! Сколько силы и уверенности исходит от его тела! Леночка снова вздохнула и резко перевернулась на спину.

— Ты не спишь?

От неожиданности она чуть не задохнулась, увидев перед собой Андрея.

— Прости, я не хотел тебя напугать.

— Ничего, — Леночка взяла его руку в свою. — Мне приснился сон.

— Страшный?

Она кивнула, но тут же подумала, что он мог не заметить ее кивка.

— Это лишь сон, — сказал он, и она почувствовала его ладонь у себя на лбу. Мягкая и нежная ладонь. Несколько мгновений Леночка пыталась справиться с нахлынувшими чувствами, а потом приподняла подбородок и поцеловала его руку. Не такая уж мягкая, оказывается, у него рука. Губы уткнулись в шершавую кожу, чуть солоноватую и очень горячую. Он не убрал ладонь, и Леночка поцеловала его руку еще раз и еще, и еще. Она готова была целовать эти сильные руки хоть целую вечность.

— Страшный сон забудется, поверь мне. Все пройдет… — Она почувствовала на шее его дыхание. Волосы колючей волной скользнули по ее лицу, и, изогнувшись, она обвила руками его плечи, прижала к себе так сильно, как только могла. Точно хотела слиться с ним воедино. — Это жизненная закономерность: полоса черная — полоса белая, — продолжал он успокаивать ее.

Они оба понимали, что Андрей говорит банальные вещи, но с ними что-то происходило, и это было, как в волшебном танце. Леночка ощущала на себе его губы и плакала. Она плакала от счастья. Удивительно, оказывается, и от счастья тоже можно плакать. Каждая клеточка ее тела пела, звенела, как натянутая струна. Тени, только что нависавшие над ее головой, рассеялись в воздухе. Осталась розовая дымка первого солнечного луча.

— Ты с ума сошел, — шептала она и притягивала его к себе, боясь выпустить из рук.

— Я сошел с ума, — соглашался он, и Леночка чувствовала, как жизненные силы, покинувшие ее, вновь зарождаются в ней.

— Боже, я люблю тебя… Я люблю тебя… — сквозь слезы шептала она, словно читая молитву. — Я больше всего на свете люблю тебя…

Он накрыл ее рот поцелуем, она жадно приникла к его губам, как жаждущий в пустыне к сосуду с водой, наслаждаясь долгим поцелуем.

Губы его исчезли. Леночка открытым ртом стала хватать воздух, но тут же почувствовала, как рот его скользит по ее телу, как впивается в сосок, как сводит с ума горячечным трепетом.

Леночка застонала, приподняла бедра, и тот, другой поцелуй, проникающий в нее, обволакивающий мозг мутной пеленой сладострастия, оказался еще более жадным и жарким. Она коротко вскрикнула, готовая умереть и никогда больше не очнуться на этой сумасшедшей земле. Но Андрей вышел из нее, будто вынул сердце. Леночка с силой рванулась вперед и вверх, ища его плоть, и, оглушенная сильным толчком, расслабилась и поплыла по течению всепоглощающего счастья.

— Милая…

Леночка в изнеможении раскинула руки. Она не верила, что все, происшедшее с ней только что, — явь. Небо посветлело, а вместе с ним и комната. Леночка уже отчетливо мота разглядеть лицо Андрея. Одна морщинка, другая. Сеточка у глаз. Губы, милые, родные, сладки. Плакать уже не хотелось. Даже от счастья. Хотелось смеяться, кружить по комнате, покачиваться на воздушных волнах и в то же время не двигаться с места.

— Я так счастлива… — прошептала она, уткнувшись в его плечо.

— Поспи.

Леночка уснула — у нее был в запасе еще как минимум час. Проснулась она только часам к десяти. Андрей жарил яичницу, и, когда Леночка зашла на кухню с распущенными волосами, растрепанная, смущенная и стыдливо прячущая глаза, он, облокотившись о стол, молча поднялся ей навстречу.

— Доброе утро. Сейчас ты умоешься, позавтракаешь, и я расскажу тебе сногсшибательную новость.

Все произошло так неожиданно и быстро, что Леночка ничего не успела сообразить. По перилам мимо нее пролетело что-то пушистое и мохнатое. Леночка с воплем отскочила, и спиной уперлась в свернутый бобиной жесткий толстый канат. На мгновение она закрыла глаза, но уже в следующее мгновение, усилием воли овладев собой, открыла их, потому что ей показалось, что она слышит шипение, чертовщина какая-то!

Сильный толчок в бок окончательно привел ее в чувство. За первым мохнатым существом, грохоча и завывая, промчалось второе. Широко открытыми глазами, немая от ужаса, Леночка наблюдала, как из-за бобины выскочил взлохмаченный ребенок и принялся догонять то, что пронеслось мимо Леночки.

— Лови Барса! Лови! — закричал ребенок и одним прыжком попытался преодолеть порожек перед лестницей, ведущей на нижнюю палубу.

Леночка вздохнула с облегчением и даже с некоторой долей разочарования — она догадалась, кто были эти твари, так напугавшие ее. По всей вероятности, юный охотник вообразил себе, что толстый, пушистый и добродушный кот по кличке Барс, почти весь день провалявшийся на коленях у чопорного старикашки, сидящего на корме, не иначе как тигр. Наверное, на судне была еще и кошка, которую Леночка до сих пор просто не замечала.

Стало смешно, но не надолго. Барс прыгнул через перила и завис на прикрепленном к щитку красно-белом пенопластовом спасательном круге. Туда же прыгнула и его спутница с привязанной к хвосту жестянкой из-под ваксы. Барс, вопящий от ужаса, оттолкнулся от круга и перелетел одним махом на прикрепленные по борту и стянутые в чехлы спасательные шлюпки. Обладательница гремящего приспособления тоже оттолкнулась от круга, но в отличие от Барса почему-то сменила в воздухе направление и, махнув ободранным тощим хвостиком, сиганула на грудь ребенку. Он завопил не своим голосом, согнулся пополам и, размахивая руками, точно цепляясь за воздух, вспрыгнул на какой-то ящик с кованой крышкой и тонкими реями по периметру. Отбиваясь от настырной кошки, никак не желающей отцепиться от его груди, мальчик встал одной ногой на перила, видимо, для лучшей устойчивости, — как раз на то место, куда секундой раньше перескочил Барс. Так что каблуком он придавил хвост обезумевшему и пришедшему в крайнее возбуждение котяре.

Раздумывать было некогда. Леночка не мигая и хватая ртом воздух, проследила за траекториями полета котов, но когда живой клубок слился в одно мечущееся и страшно вопящее существо, она кинулась к ящику.

— Держись! — крикнула она ребенку. Но, будучи не такой юркой, каким был мальчик, она не могла преодолеть расстояние так же стремительно, как это проделал он в пылу охотничьего азарта. Пока Леночка добежала до лесенки, пока обогнула ее, пока вдоль перил домчалась до ящика, ребенок, уже опасно накренившись в сторону моря, был на краю пропасти. Мгновение, и он, запнувшись о рею, широко раскинув руки, полетел вниз.

Сначала Барс, а затем и его подружка, отделавшаяся от консервной банки, резко оттолкнувшись от тела, летящего вниз тяжелым кулем, теперь не мигая смотрели в морскую пучину.

Раздался всплеск. Оглушительная тишина придавила Леночку своей тяжестью. Сквозь гулкое дыхание моря и стрекот моторов до ее уха донеслась музыка.

— Помогите! Помогите! Ребенок за бортом! — отчаянно колотя по дверям кают, заорала Леночка хриплым срывающимся голосом.

Неужели все веселятся? Неужели здесь никого нет? Что делать? Что же делать?? Она перегнулась через перила. Мальчишка все еще бултыхался в воле, постепенно отдаляясь от судна. Леночка пронеслась на верхнюю палубу, забарабанила кулаками по каюте Марка и, заметив, что там зажегся свет, еще раз завопила:

— Ребенок за бортом! Ну скорее же! Скорее!!

Стремглав добежав до круга, она сорвала его и метнула в воду, сожалея только том, что не сделала этого сразу. «Он погибнет», — как вспышка, пронзила ее мысль. Ничего не слыша и не видя вокруг, Леночка скинула туфли и куртку, встала на перила и, сильно оттолкнувшись, почувствовала, как сжалось сердце, грохнув где-то в низу живота.

Потом уже, приходя в себя в белой больничной палате, она вспоминала, как обожгла ее тело вода, показавшаяся в тот момент крутым кипятком, как вспыхнули в глазах мириады радужных бликов и одна-единственная мысль жила в ней: «Найти ребенка. Спасти! Спасти!» И эта мысль повела ее за собой в нужном направлении. Сначала Леночка наткнулась на круг. Он ударил ее по лбу жесткой поверхностью, и от неожиданности Леночка хлебнула воды. Но в следующий миг, моля судьбу, она ухватилась за веревку, опоясывающую круг, и, отчаянно гребя свободной рукой, поплыла туда, откуда доносился прерывистый хлюпающий стон. Очень медленно, смертельно медленно тащилась она по перекатывающимся волнам, то и дело отбрасывающим ее назад к борту корабля, который, как магнит, притягивал Леночку.

Когда ребенок был уже совсем рядом, казалось, — протяни руку и хватай, — она вдруг ощутила холод и безжизненную слабость своих ватных рук. Но нет, она должна преодолеть эту тяжесть! Она не имеет права позволить ему утонуть! К горлу подступила горечь. В висках зазвенело, на глаза опустилась пелена, но вместе с пеленою, закрывшей от Леночки ребенка, в сердце ее вдруг ворвалась слепая безудержная ярость. Наверное, так открывается второе дыхание — невесть откуда появляются утроенные силы. Она вынырнула на поверхность. Первое, что увидела Леночка, это звездное небо у горизонта. Какие крупные и яркие звезды! Такие же большие и насмешливые, как глаза Андрея. Ах, этот ужас, эта беспомощность, все горше подкатывающая к горлу тошнота… Где ты, Альдемарина? Ты нужна мне сейчас! В тебе вся сила и вся мощь человеческой любви, на какую только способна Леночка.

Задыхаясь и глотая воздух вместе с горькой холодной водой, Леночка нырнула. В глазах у нее темнело, руки в изнеможении шарили вокруг, волны швыряли во все стороны, но вдруг… Вдруг она нащупала что-то безжизненное и холодное. Что-то плавающее у нее в ногах и медленно погружающееся под воду.

Последний рывок: так, наверное, самоубийцы, продев в петлю шею, выталкивают из-под себя опору и погружаются в невозмутимую тьму. Последний рывок, и Леночка, словно в спутанные водоросли, погружает промерзшие пальцы в вихры ребенка. Круг. Куда же он запропастился? Свет! Слепящий, неестественно яркий! Смерть? Но откуда тогда голоса? Кто хватает ее? Кто тащит, кто выдирает из скрюченных пальцев волосы? Зачем? Последней мыслью Леночки была мысль о том, что это ОНА, старуха с косою на плече, пытается вырвать из ее рук жизнь мальчишки.

— Не отдам! — прохрипела Леночка. — Не отдам, не отдам… — повторяла она и вдруг услышала мерное потикивание над головой.

Тихий размеренный ритм ходиков. Тихий размеренный ритм капель. Тихий размеренный ритм сердца…

— Где я?

— В больнице. Отдыхай. Все уже позади. Все позади, — ласковый голос с сильным акцентом. Щемящее чувство жалости. К кому? К себе? Она прикрыта глаза, пытаясь вспомнить, что произошло.

— Он… жив?

— Жив. Он вообще легко отделался. Три дня носом похлюпал — и все. А ты…

— А я?

— Я даже не знаю, как сказать. — Женщина наклонилась, улыбка ее тоже была ласковой, и Леночка близко-близко увидела над собой смуглую кожу, черные смородины глаз, пучок гладких смоляных волос. — Ты… была беременна? — прошептала она и грустно покачала головой. — Врачи сделали тебе укол. Он все равно погиб бы. Поверь мне, в нашем госпитале хорошая аппаратура. Во всем Стамбуле такой не найдешь. К тому же… двусторонняя пневмония. Осложнения…

— Что это капает?

— Это? — женщина прислушалась. — А! Кран.

И снова беспамятство.

Когда Леночка окончательно пришла в себя, сквозь опущенные жалюзи золотым рассеянным светом в комнату пыталось пробраться жаркое стамбульское солнце. Тихо жужжал вентилятор. Пахло медицинскими препаратами, свежими плюшками. Как сладко пахло плюшками. Леночка почувствовала нестерпимый голод. Голова уже стала ясной, только чувствовалась слабость в раскинутых руках. «Вот тебе и круиз…» — усмехнулась Леночка. Интересно, сколько времени она провалялась в бреду?

— Послушайте, кто вас просил? Ну кто вас просил об этом? — Мужчина сделал шаг вперед. Подбородок его напрягся, стал квадратным, а лицо злым. Он занес кулак с сильно сжатыми побелевшими пальцами над мраморной каминной полкой и медленно, как будто преодолевая невидимое сопротивление, опустил его на камень. — Ну кто? — Его серые глаза были непроницаемы, когда он приблизился к девушке и, пригнувшись к ней, уже более мягким голосом продолжил: — Милая, милая, милая девушка. Я не хочу оскорблять вас, хотя бы из уважения к матери моего друга. Я дал вам телеграмму, позволил жить в моем доме, пока в квартире Евгении Алексеевны шел ремонт… Я… я думаю, вам пора съезжать, и вы это понимаете…

— Но я… — губы у нее задрожали. — Мне казалось, что вы…

— Не знаю, что вы себе вообразили?! Какую миссию взвалили на свои плечи? — Он снова поднял голос, и девушка едва не задохнулась от его оскорбительного тона. — Мне больше нечего добавить, но если через два дня вы все еще будете здесь… Надеюсь, ремонт закончен?

Она коротко кивнула, и по щекам ее покатились крупные капли слез.

— Пожалуйста, пожалуйста! — Он посмотрел на нее измученным взглядом и прижал кулаки к груди. Лицо его выражало крайнюю степень бессилия.

— Поверьте, Андрей Евтеевич, я не знаю, как это произошло. Просто она была такая… Такая безразличная и надменная, что у меня сорвалось с языка. Конечно, я напрасно трачу время, объясняя вам это сейчас… Я даже и в мыслях не имела ничего такого, я даже, можно сказать, обрадовалась, когда увидела ее на пороге. Я хотела ей сказать про вас. Про то, как вы… — она потупила взгляд и выдавила из себя сквозь слезы, — про то, как вы ее любите… А потом…

— А потом вы соврали, что беременны? — язвительно закончил он. — Чудесно… Чудесно! Но хотя бы могли сообщить мне о ее приезде! И прежде всего, — процедил он сквозь зубы, — должны были рассказать мне обо всем сами.

— Меня оскорбило, что она спрашивает о вашей семье. Как она смеет? Сама катается по круизам, а потом, для того, чтобы позлорадствовать…

— Господи! Да какое ваше дело?! — Он резко вскинул лицо, и их взгляды схлестнулись. — С чего это вы вообразили себя матерью Терезой? Какого рожна принялись опекать меня, вместо того чтобы поскорее переехать на свою квартиру? И все, все, все, что вы говорите, — сплошная ложь! Тому, кто солгал однажды, нет больше доверия… — Замолчав, он так посмотрел на Зинаиду, что та похолодела и прижала к щекам дрожащие, мокрые от слез ладони. Его слова западали ей в душу, как тяжелые гранитные осколки. «Боже мой, могла ли я думать, что он так сильно любит ее. Хочешь как лучше, а получается… — Она размазала по щекам слезы и всхлипнула, услышав, как хлопнула дверь за Андреем Евтеевичем. — Но ведь он страдал, я и правда думала, что ему будет так лучше. Лучше сразу отрезать и выбросить, чем отщипывать по кусочку. А она… она все равно собиралась замуж. Не просто так же ее вывезли в круиз… Я говорю ложь? А она? Больница! Ну да, как же! Больные не выглядят такими довольными. И потом… — наконец созналась она себе, — он нравится мне. Какая, к черту, миссия? При чем тут мать Тереза?»

Все еще всхлипывая, она поднялась и посмотрела на себя в зеркало. Очевидно, то, что она увидела в зеркале, еще больше ее расстроило. Подойдя к бару, она достала бутылку коньяка и налила себе полную рюмку.

— Ничего, все перемелется, — пробормотала девушка, чувствуя, как по телу разливаются приятные волны. — Через два дня он меня не выгонит. Я буду делать вид, что ремонт идет полным ходом, а в конце концов скажу, что не успела. А потом он уедет на целый месяц.

— Я не уеду, пока вы будете в моем доме, — услышала она голос у себя за спиной и вздрогнула.

— Ваша сиделка не справится с отцом. У меня есть среднеспециальное образование. Наверное, вы еще не знаете, что я — медсестра. Одни пролежни сколько внимания требуют, — произнесла она извиняющимся тоном. — И… дочь… У вас ведь дочь, за которой нужен присмотр… Ну, поймите же сами, пока вы там обустроитесь… Нужен как минимум месяц, чтобы вам обжиться на новом месте.

— Я устал, — голос его прозвучал спокойно и мягко. — Мне надоело изображать заезженную пластинку, повторяя вам одно и то же. Я не из тех, кто женится, а посему у меня нет желания нести ответственность еще за одного человека, — заметьте, за совершенно чужого мне человека.

— Не нужно…

— Нет, выслушайте. — Он усадил Зинаиду на диван, достал еще одну рюмку и разлил коньяк по сосудам. — Пейте. Я ведь прекрасно вижу, что вы частенько прикладываетесь. Это нехорошо, конечно, но меня это не касается. Так вот, на чем мы остановились? Ах, да. Если я и уезжаю на пять лет в Германию, то только потому, что она выходит замуж. Иначе я ни за что не покинул бы этот город. Он слишком дорог мне. Здесь прошли мое детство, юность, здесь я познакомился со своей будущей женой. Только тут я вспоминаю, как она погибла, как я похоронил ее, уехал, но снова вернулся, встретив здесь Леночку… Я не мог предложить ей выйти за меня замуж только потому, что не мог взвалить на ее плечи отца и дочь. У нее, несмотря на то, что она молода, была такая сложная жизнь, что если добавится ко всему еще и это…

Зинаида вдруг почувствовала к Леночке острую зависть, смешанную с внезапно нахлынувшим раздражением. Где же она, горемыка несчастная? А? Ау-у? Не для того ли она усовершенствовала свой итальянский, чтобы в конце концов найти богатенького Буратино?

Она усмехнулась и залпом осушила вторую рюмку коньяку. Все-таки она еще не настолько пьяна, чтобы говорить это вслух.

Он не заметил ее усмешки и сидел расслабившись, погруженный в себя.

— Я не имел права причинять ей боль. Но я был не уверен… Я почему-то был так не уверен в себе, точно мальчишка! Если бы можно было повернуть время вспять! Еще тогда, когда мы осматривали этот дом и я намекал ей на нашего будущего сына, я все сделал бы иначе. А теперь… она выходит замуж… — Он вздохнул, перевел взгляд на девушку. — Остаюсь два дня. А если быть точным, то два дня и три ночи. Но что может измениться за это время? Ничего, понимаете? А если бы еще тогда вы сказали мне, что она в городе… — Зинаида увидела, как блеснули его глаза, и устыдилась своего недавнего злорадства.

— Извините… — Она взяла его за руку, но он отдернул ее и резко поднялся.

— Сегодня, после разговора с Натальей, я заплатил за месяц вперед сиделке. Дочь моего старинного приятеля будет учиться на заочном в пединституте и жить в моем доме, выполняя одновременно обязанности гувернантки. Ее муж присмотрит за домом, — холодный блеск в глазах Андрея отрезвил девушку. Куда делся сентиментальный и растерянный любовник, потерпевший фиаско? Самонадеянный, бессовестный грубиян! Но разве не сама она виновата в том, что вынуждена сейчас слушать его хлесткие слова? — Так что, милая девушка, ничто больше не должно удерживать вас здесь. Сегодня, сейчас же, сию минуту, вы подниметесь к себе в комнату, соберете вещи, а завтра на рассвете я отвезу вас в Москву. Москва город больших возможностей, так что у вас будет множество шансов устроить свою жизнь. Не обессудьте, что вынужден буду поднять вас слишком рано. Надеюсь, до пяти утра вы сумеете выспаться, потому что к семи я должен быть в аэропорту. Мне предстоит еще один трудовой день. Спокойной ночи.

Поправляя на ходу светлые тонкие пряди волос, Зинаида пошла к лестнице. Родинка на ее подбородке задрожала, она смахнула носовым платком нечаянную слезинку и перехватила насмешливый взгляд Андрея, в глубине которого были холод и неприступность.

— Спокойной ночи, — прошептала она.

Через полчаса она была готова к переезду и целую ночь глядела в потолок сухими глазами, прислушиваясь к беспокойным шагам Андрея и тихим стонам его парализованного отца.

Шины шуршали по влажному утреннему асфальту. Пока еще над городом зависали серые клочья тумана, но, как бы подтверждая прогнозы синоптиков, сквозь туман светлыми бликами проглядывало чистое небо, отмытое от копоти и смога весенними дождями. Последний день мая…

— Да, сударь, — произнес он, сам испугавшись ноток сарказма, изменивших его голос до хрипоты. — Завтра она выходит замуж.

Ветерок, тугой волной ворвавшийся в открытую форточку, поднял надо лбом непослушный вихр. По всему телу пробежала холодная зыбь, и неожиданно он почувствовал, как горько сжалось его сердце.

Андрей свернул с Тверской и, притормозив у перекрестка, замер. По этой улице они когда-то шли. Сидели в этом кафе. Возле бывшего дома графини Разумовской стояли минут двадцать и, дрожа от холода и какого-то необъяснимого внутреннего волнения, ели мороженое. Люди, преодолевающие снежную заметь, кутались в воротники и оглядывались на них, а они только смеялись и теснее прижимались друг к дружке. Запах ее заснеженных волос до сих пор кружил ему голову.

Сейчас сильнее, чем когда-либо, он ощутил, как желанна ему Леночка. Ведь только теряя человека, мы вдруг начинаем понимать, как он нам дорог.

У мусорного контейнера порыв ветра поднял вверх стайку мелко разорванных бумажек. Неожиданно для себя Андрей развернулся, круто подрезав идущую следом за ним машину, пересек двойную полосу разметки и вжал до упора педаль газа.

Леночкино лицо преследовало его — она смотрела прямо ему в глаза своими большими влажными глазами, — и, словно желая избавиться от колдовского наваждения, он рассмеялся. Но до чего же неприятным был этот смех!

Наверное, со стороны он казался сильным и самоуверенным, наверное, улыбка его была мужественной и беззаботной, а смех громким и резким; так и должен смеяться тридцатилетний мужчина, знающий, что ему нужно от жизни. Но все это было ложью! Если б кто-то мог заглянуть в его душу, то почувствовал бы, как щемяще отзывается его сердце на каждое воспоминание о ней.

Она выходит замуж, и нет никого в этом мире, кто мог бы вернуть ему былое счастье, так же внезапно потерянное, как и обретенное.

Оглянувшись вокруг, он лишь смог выдохнуть: «Надо же!» Будто какая-то неведомая сила закружила его по туманным дорожкам и вывела к зданию радиоцентра.

Здесь она работает. Или уже можно сказать — работала? Он слышал, что Леночка собирается провести медовый месяц в Каннах. Недурно. А потом она и вовсе затеряется золотой песчинкой в безбрежных барханах солнечных пляжей. Так что сюда, в это замызганное строение с темно-серыми стенами, мутными окнами и нищенским заработком, ее уже вряд ли заманишь. Разве что приведет своих детей на экскурсию: «Смотрите, цветочки мои оранжерейные, в каких трудных условиях работала ваша мама».

Косая усмешка перекосила его рот, а в голове возникла мысль, что для представителя мужественной профессии он стал уж слишком сентиментальным. Того и гляди разрыдается в голос.

Из подъезда сталинского дома, в квартале от радиоцентра, с пьяными возгласами и громкими сальными шуточками вывалилась группа людей. Андрей попридержал машину — мало ли чего можно ожидать от пьяных.

Прямо над ним повис круг циферблата, и, скользнув взглядом по стрелкам, он всполошился. Господи, до отлета не больше двух часов, и он уже давно должен был переодеться и направляться к АДП за полетной информацией. Еще медконтроль! И нужно проследить за бортинженером. Парень еще совсем неопытный, но ничего, опыт — дело наживное, и сам когда-то был таким же.

Загулявшие граждане удалились, и Андрей резко нажал на газ.

— Черт! — выругался он. — Еще один, надо же…

У обочины, ссутулившись и слегка покачиваясь, — то ли от выпитого лишку, то ли от усталости — стоял немолодой мужчина. В какой-то момент Андрею показалось, что фигура мужчины ему знакома. Он пригляделся. Да нет, вряд ли… Просто голосует человек. Суббота, машин мало, вот и бросается наперерез. Андрей едва не сшиб его, со скрипом замерев колесами прямо у кончиков туфель.

— Ну ты даешь, отец! — Он перегнулся через сиденье и, досадливо сморщась, приоткрыл дверцу. — Так ведь и на тот свет угодить можно…

— Довезите до Внукова, — донесся до него умоляющий голос, и Андрей, удивленно покачав головой: мол, надо же, попутчик, — и пробормотав, что очень торопится, все же согласился.

— Ладно, садитесь. Мне в ту же сторону.

Некоторое время они ехали молча. Андрей все еще думал о Леночке, следил за дорогой и, периодически посматривая на часы, встроенные в панель, просчитывал в уме, как скоро он сумеет добраться до аэропорта.

— Вам во Внуково? В аэропорт? — переспросил Андрей, бросив короткий взгляд на мужчину. Он думал, что попутчик дремлет или бесстрастно следит за мельтешением домов, но наткнулся на странный взгляд, внимательно изучающий его из-под густых седых бровей. Взгляд этот был настолько пронзительным, что Андрею показалось, будто его рассматривают под микроскопом, — у него неприятно засосало под ложечкой.

— Что-то не так?

— Да нет… — Мужчина отвернулся, но через секунду Андрей вновь почувствовал, что он пристально рассматривает его профиль, и внутренне вознегодовал.

— Если не трудно, объясните мне, чем вас так заинтересовала моя внешность? — спросил он не оглядываясь и, стараясь проскочить перекресток раньше, чем зажжется красный свет, прибавил скорость.

Когда Андрей все же повернул лицо к пассажиру, тот, сосредоточенно раздумывая над чем-то, уперся невидящими глазами в поверхность лобового стекла. За очередным поворотом, после того, как они выскочили на Кольцевую и покатили по пустынной в это раннее субботнее утро дороге, перед ними открылась залитая солнцем панорама города. По одну сторону дороги, упираясь в небо и горя окнами новостроек, высились каменные джунгли столицы; по другую, перерезанную магистралью, расстилались зеленеющие, обведенные черной каймой стволов и прошитые вкраплениями галок остроконечно вгрызающиеся в перелески поля…

Теперь по Кольцу. И если смотреть направо, то вскоре можно будет увидеть поворот на поселок Мещерский, а чуть дальше — между Западным и Внуковом — стоит дом Андрея. Часом раньше он ехал по этой же дороге в Москву, отвозя Зинаиду.

— Так вам куда, к самому аэропорту или в поселок? — обратился он к странному старику.

Старик вздрогнул, как будто его вырвали из грез и швырнули в реальность так неожиданно, что он не успел пройти промежуточную стадию.

— Простите, задумался. Что вы сказали?

— Я спросил, куда вам? — терпеливо переспросил Андрей и подумал: нет, они определенно раньше встречались.

Старик глубоко и прерывисто перевел дыхание, затем медленно сквозь прищур воспаленных от бессонницы глаз посмотрел на Андрея.

— Теперь я нахожусь в сомнении — куда. Когда садился в машину знал, но… А вам?

— Что мне?

— Куда вам? — Он выделил «вам», как будто от этого могло зависеть место и его конечного пункта.

— В аэропорт, — Андрей покачал головой, сдержанно усмехнувшись. Сердце бухнуло в груди и упало вниз. Он мгновенно вспомнил, где раньше видел этого человека, и с испугом заглянул в его лицо.

Старик вздохнул с облегчением. Наконец-то они узнали друг друга. Он улыбнулся и дрожащей рукой нашарил в кармане сложенный вчетверо машинописный лист. Хорошая штука — ксерокс.

Андрей заметил знакомый ажурный почерк и, с трудом справляясь с управлением, резко затормозил у обочины.

— Вы торопитесь… Не стоит задерживаться… Мне по пути с вами, и пока у нас еще есть в запасе лишние километры, я прочту вам одно письмо.

Птицы летят… Леночка вспомнила эту странную фразу, когда выходила из аллеи кладбища. Женщина, чей голос был глух и натянуто спокоен, уже давно ушла, и только на холмике темного суглинка еще следы.

Леночка, посмотрев на часы, вдруг вспомнила, что у нее бесконечное множество дел, и ускорила шаг.

Дел? Какие дела? У нее нет ни одного по-настоящему важного дела. Все равно у нее нет никакого выбора — надо возвращаться домой. А дома? Опять пустота, проклятущее платье на плечиках. Ожидание Марка. Ожидание чего-то неясного, дурманного подкатывало комом к горлу…

— Вот и все, — прошептала она. Ей захотелось взвыть, броситься лицом на землю, зарыться в нее, подобно кроту. Но разве есть у нее для этого причины? Разве не самый радостный день ожидает ее завтра?

У кладбищенской ограды сидел безногий калека и, подыгрывая себе на двухрядке, пел жалостливым голосом про долю сиротинушки без отца без матушки.

Леночка выгребла из кармана мелкие бумажки, нашла в сумочке прихваченное из дому большое зеленое яблоко сорта «семиренко» и положила все это в коробку, которая лежала на свободном от ног пространстве сиденья инвалидной коляски.

— Да вознаградит тебя Господь…

Леночка грустно улыбнулась, с сомнением покачав головой.

… Последний день весны. И самое страшное то, что ничего в ее жизни уже нельзя поправить. Нельзя вернуть любовь Андрея, приблизить его глаза, заглянуть в них. Сердце тоскливо сжалось. Где-то он сейчас? Севка наговорил на автоответчик, что Андрей звонил. Зачем звонил? Для того, чтобы поздравить ее со свадьбой? Циник! Безжалостный, бездушный… О Боже, хватит об этом?!

Но все же горько осознавать, что лишь из-за него она идет под венец с нелюбимым. Она никогда не любила Марка! Никогда не полюбит! Зачем тогда все это? Как кролик в пасть удаву…

Еще раз оглянувшись на калеку, Леночка почувствовала, как противный холодок змейкой скользнул меж лопаток. Она вдруг ясно осознала: она тот же калека — у нее вынули из груди сердце, отобрали свободу, прижали к стене… Ничего не осталось. Ничего. А раз ничего, так и печалиться не о чем.

Телефон Натальи не отзывался. Севка ушел на работу. А Наташа? Она в любом случае должна быть дома. Выйти на улицу без Севки и то боится. Может, уехала с ним? Леночка посмотрела на часы, висящие прямо у нее над головой. Без четверти шесть. Надо же, как задержалась на кладбище. Ну и что? Кто ее может ждать дома? Только пустая квартира, выключенный телевизор, скрипучий диван. Даже кошки нет. Раньше она подумывала, что неплохо бы завести котенка. Но котенок — ведь тоже живая душа. За ним ухаживать надо. Общаться с ним, играть, кормить, выпускать на улицу, впускать обратно. Это ведь бесчеловечно — завести животинку, а потом обречь ее на тоскливое одиночество?

Таксист оказался болтливым и чрезмерно любопытным. Будь он немножко посдержаннее, Леночка сама бы попыталась разговорить его, а так сразу отпала охота общаться. Что-то в душе сжалось, замкнулось.

— Спасибо. Сдачу не надо, — сказала она, выходя у своего подъезда и невольно поднимая голову вверх. Ее окон отсюда не видно, зато видны окна тети Клавы.

Вон, стоит, рот разинув. Все выслеживает, вынюхивает, как ищейка. Платили бы ей за это деньги, что ли…

Снова лифт не работает. Леночка поправила на плече сумку и, вздохнув, пошла наверх неторопливым шагом, придерживаясь за перила, чтобы не качаться от голода и усталости. Страшно захотелось есть. Целый день во рту маковой росинки не было.

Она вдруг вспомнила, что и в холодильнике ее пусто. Развернулась и так же неторопливо побрела вниз. Обошла дома, нырнула под арку соседнего дома, купила в киоске, над козырьком которого была большая вывеска «24 часа», упаковку сосисок, пачку майонеза и пару булочек. На остановке стояла молоденькая мама с прелестной малышкой трех-четырех лет Леночка остановилась у края тротуара, пережидая поток машин и невольно прислушиваясь к милой воркотне.

— А знаешь, почему буковка «А» на таблице? — спрашивала мама у девчушки. А та, пылая розовыми щечками, звонким голоском отвечала:

— Не-е, не знаю.

— Потому что — а-ста-нов-ка, — певуче по слогам произнесла мама, и Леночка рассмеялась.

«А-ста-нов-ка», — повторила она про себя и перешла дорогу. К своему удивлению, она обнаружила, что на окнах ее кухни не задернуты занавески. Странно…

Наташечка! Наташечка! Наташечка! Она вприпрыжку подбежала к подъезду. Конечно же, Натальи нет дома по той простой причине, что она решила прийти к ней пораньше. Вместо восьми часов, как договаривались, к шести. И теперь эти дурацкие сосиски ей ни к чему. Наверняка подружка сварганила потрясающий обед. Она такая, она при пустом холодильнике сидеть не будет. Деньги у нее есть — значит, отоварилась в дежурной «Диете» и теперь шкварчит на кухне какими-нибудь обалденными котлетами по-киевски.

Ключ вошел легко, но почему-то не захотел поворачиваться. Леночка подергала дверь. Вот дуреха, даже не заперлась…

Стоп! Сердце учащенно забилось: что-то здесь не то. Подозрительная тишина в квартире заставила ее напрячься и отступить на пару шагов от двери. Дверь не заперта. Этого просто не могло быть! Наташка, сидя в ее квартире… не закрылась…

Где-то в затылке заныло, как будто Леночка долго спала в неудобной позе и отлежала шею. Руки стали влажными и неприятно липкими. Замешкавшись на мгновение, Леночка рывком распахнула дверь. Противный запах газа шибанул в ноздри. Голова закружилась, сердце сжалось, и Леночка стремглав бросилась на кухню.

Из всех конфорок с шипением выходил удушающий, смертоносный газ. Рванув на себя фрамугу, Леночка распахнула окна. Высунула голову из окна, глотнула свежего воздуха и, затаив дыхание, перекрыла вентиль на трубе газоснабжения.

Свежий воздух разметал клочки газового облака. Сквозняком распахнуло двери в комнату, и от неожиданности Леночка вздрогнула.

В стекле двери она увидела мутную тень. Стало жутко, но, преодолевая страх, Леночка тут же вошла в комнату.

На диване лежала Наталья. Глаза ее были закрыты, рот стянут коричневой лентой скотча. Этим скотчем Леночка обматывала коробки с детскими книгами, которые она когда-то собирала и отправляла в интернат. Книжки ей отдавали ее сослуживцы, друзья сослуживцев, друзья друзей…

— Наташа! Наташечка! — Рыдания разрывали ей грудь. Леночка положила руку на живот подруги и опустилась радом с ней на колени.

Снова мелькнула тень. Господи! Да это же платье! Леночка сорвала его с вешалки и бросила на пол. Телефон молчал. Что делать? Она грохнула телефон об пол, выскочила из квартиры и позвонила в дверь тети Клавы.

— Пожалуйста, «Скорую»! — закричала она, барабаня по двери кулаками. — Пожалуйста! Я прошу вас! «Скорую»!

— Чего разоряешься? — ворчливый голос женщины показался ей сладостной мелодией.

— У меня подружка угорела. Она беременная… — запричитала Леночка. — Вызовите «Скорую», я очень прошу вас! — и бросилась обратно в квартиру.

Скотч желтой полоской прилип к коврику. Леночка прижалась ухом к Наташиной груди и услышала короткие, всхлипывающие звуки дыхания, пробивающегося из легких.

— Наташечка, миленькая, хорошенькая… Я… прошу тебя, не умирай!

Наталья открыла безумные глаза и пошевелила губами. Леночка повернула ее на бок, помогла подняться, но та тяжелой безжизненной массой снова повалилась на диван, и вдруг спазмы конвульсивными схватками сжали ее горло. Она глотнула воздух, прикрыла ладонью рот, перекатилась на живот и, свесив голову вниз, захлебываясь собственным дыханием, вытошнила на пол все, что съела дома.

— Фи-ма, — простонала она. — Он был здесь… Я не знаю, что ему нужно… Врача…

— Уже вызвала. Наташечка, любименькая…

— Он улетает…

— Кто? — Леночка придвинулась вплотную к губам Натальи — голос ее стал слабым, дрожащим, едва слышным. — Кто?

— Фима, — коротко выдохнула Наталья и веки ее закрылись… Уже с закрытыми веками она продолжила: — Из Внукова. Рейс… Рейс… Забыла… В Сочи… Еще… — Она снова рванулась к краю дивана, и ее снова стошнило. Зеленая жидкость стекла по подбородку, она задрожала, натянула на себя покрывало и поднесла руку ко влажному, мертвенно-бледному лбу. Рука безвольно упала. Леночка, сбегав на кухню, принесла смоченное водой полотенце, обтерла Наталье рот, щеки, шею. Взяла новое полотенце и положила его широкой полосой на лоб.

— Что еще? Наташечка, что еще? Я найду этого гада! Скота! Наташечка!

В прихожей раздались шаги. Леночка бросилась туда, в надежде, что так быстро приехали врачи. Но ожидания ее не оправдались. Тетя Клава переминалась с ноги на ногу, стоя у самого порога и не решаясь войти в квартиру.

— Вы не могли бы встретить машину? — попросила ее Леночка, и та, кивнув головой, вышла на лестницу. — Только лифт не работает. Пешком…

— Я знаю, — бросила она, уже уходя, и Леночка вернулась к Наталье.

— Андрей… звонил… — Делая после каждого слова паузу, Наталья кивала головой, с трудом выдавливая из себя слова. Ее вновь стошнило. Вернее, все тело скрючил острый спазм, и по лицу побежали слезы. — Андрей… автоответчик… звонил…

— Да ну его! Что Фима? Куда? В какой… — в этот момент бригада «Скорой помощи» вместе с запыхавшейся тетей Клавой вошли в квартиру. Наташа перебралась на носилки, и Леночка бросилась следом за санитарами.

— В Боткинскую? Спасибо! Я позже подъеду. — Носилки исчезли в чреве «скорой помощи», дверь захлопнулась, и Леночка осталась стоять на дороге, глядя вслед машине с красным знаком.

Ее охватил какой-то столбняк. Что делать теперь? Севки дома нет. Искать на работе? А Фима? Гад! Что делать? Кто у нее есть? К кому бы она могла обратиться? Андрей! Ее искал Андрей! Автоответчик не работает, она сама только что грохнула аппарат об пол.

— Звони, конечно, — разрешила тетя Клава и посмотрела на нее сквозь прищур острых глазок.

Номер телефона Андрея она знала наизусть, и никакая сила не могла бы заставить забыть его.

— Простите… — Женский, почти детский голос на другом конце провода ранил ее сердце, но и это ей стало вдруг безразлично, и она продолжила: — Вы, наверное, Зинаида? Я та самая Лена. Григорьева Ленка, которая была у вас… У Евгении Алексеевны… — Зинаида хотела что-то сказать в ответ, но Леночка не давала ей вставить ни единого словечка. Она говорила, как будто строчила из пулемета, боясь, что ее не дослушают и бросят трубку. — Мне нужен Андрей Евтеевич! Срочно! Понимаете, моя подруга… В общем — неважно! Мне нужна его помощь, позовите его, пожалуйста, к телефону.

— Лена? Григорьева? Я вас знаю! Я видела вашу фотографию! Я не Зинаида, я сиделка. А Зинаида… Она больше не живет здесь. Она отремонтировала свою квартиру, и Андрей Евтеевич ее перевез нынче в Москву.

— Да Бог с ней, — Леночка тряхнула головой. И все-таки она почувствовала облегчение.

— Андрея Евтеевича нет. Он задержался в Киеве. Там что-то с шасси. Самолет в починке… А разве он вам не звонил? Он должен был вам звонить! Там что-то с шасси, но он должен был… Какой-то Каратаев в больнице, разве…

— Каратаев? В больнице? А с ним-то что? Боже мой! — Леночка опустилась на вовремя подставленный ей стульчик. Тетя Клава стояла рядом, рот ее был приоткрыт, глаза округлились. В другое время Леночку бы это взбесило, но сейчас… — Приступ? Боже мой… — снова повторила она, вешая трубку и глядя на соседку.

— Водички? Сейчас, сейчас… — через мгновение на кухне брякнул стакан, зажурчала вода, и тетя Клава торжественно, как на приеме, внесла на маленьком подносике воду.

— Пойду я, — Леночка судорожно сделала два больших глотка. Шок начал проходить. Она медленно поднялась, нащупала в кармане связку ключей, но, вспомнив, что квартира не заперта, махнула рукой. — Что-то мне плохо…

— Погоди-погоди… — Тетя Клава засуетилась, понимающе закивала головой, сбегала на кухню, но, тут же вернувшись, встала перед Леночкой и, сцепив руки на груди, быстро замигала, как бы раздумывая, с чего начать разговор.

— Только не говорите мне, что случилось еще что-то плохое. Я этого не вынесу, — пробормотала Леночка.

Тетя Клава торопливо убрала руки за спину.

— Плохое? Нет! Что ты! Наоборот! Я даже не знаю… — она улыбнулась, — как и сказать…

У Леночки запершило в горле.

— Ну? Что же вы?

— Тебя спрашивал какой-то мужчина, — тетя Клава пожала плечами. — Говорит, что он твой… отец…

— Отец?

— Я сама удивилась. Такой, знаешь, представительный. Лет пятидесяти. Говорит, что давно тебя искал. Был, говорит, по тому адресу, где ты раньше жила. В паспортном столе, говорит, был. И какая-то девушка дала ему твой теперешний адрес… Может, врет? Может, и не отец вовсе? А? И то… странный какой-то… Вроде как на машине из Ленинграда, в командировку… А что это я?! Вот тебе телефончик гостиницы, где он живет, прямо ему в номер… А чайку выпить отказался.

Леночка взяла дрожащей рукой клочок бумаги, посмотрела на чуть приоткрытый влажный рот тети Клавы — она все еще шевелила губами, но слов не было слышно, будто женщина вмиг потеряла голос. Леночка набрала номер телефона.

— Алло. — Она была как в чаду. До чего же трудно, оказывается, разговаривать с собственным отцом! Какой незнакомый тембр голоса, как перехватывает дыхание! Как не хватает слов, а мысли сплелись и спутались. Она побледнела, сердце учащенно забилось. — Я… ваша дочь…

Тетя Клава вошла к ней, как делала это и раньше, без стука, и села напротив, перебирая пальцами шерстяной платок.

Уже четверть часа Леночка не мигая смотрела в окно, ожидая приезда отца. Телефонный разговор был коротким. Всего несколько фраз. Ничего не значащих, коротких. Лихорадка ожидания уже достигла своего предела, и Леночке показалось, что она сейчас потеряет сознание. Еще чуть-чуть, и грохнется в обморок.

— Я не мешаю?

— Нет, — Леночка глубоко вздохнула и посмотрела на женщину, как смотрит утопающий на протянутую руку. С неожиданной сердечностью та схватила руку Леночки и сжала ее в своих горячих ладонях.

— Давай помиримся, Лен… А то как-то нехорошо, соседи вроде бы. Ну? Я тогда зря на тебя… Но вот будут свои дети, узнаешь, каково это. Свое, какое бы ни было, всегда дороже всего. А знаешь, как больно, когда… когда вдруг узнаешь такое… Меня-то тоже его отец изнасиловал, а потом в жены взял… Так что есть в кого… Вот и сын мой ту девчонку взял. Она в тюрьму к нему приезжала, чтобы, значит, жениться. И расписались уже. Вот так у него нескладно. А у тебя вон платьишко какое! Э, счастливая… — Она повела плечами и подтерла пальцем непрошеную слезу в уголке глаза. Леночка метнула на нее быстрый взгляд из-под бровей, и тетя Клава поняла, что сказала не то. Она виновато умолкла, потом еще подтерла под глазом и произнесла:

— Я видела того парня, что… помнишь, он во дворе с другим твоим, который как-то ночью в летчицкой форме приходил, дрался. Ну, когда милиция была и всякое такое… — И снова по Леночкиному взгляду она поняла, что говорит что-то не то. Поежилась, вздохнула и отвернулась к окну. — Сперва подружка приходила, потом он приехал, на белой машине. С ним еще девушка была. Только девушка в машине осталась. Она выходила покурить, а я думала, покурит и наверх пойдет, а она села обратно. И больше никого не было. А потом парень спустился, ну минут через двадцать. Я-то знала, что тебя дома нет, но не стала высовываться, — думаю — раз подружка твоя там — значит, она и скажет… — Она повернула к Леночке лицо: — Послушай, а чего она газом отравилась? От него, что ли, беременная? Бросил ее, да? От дуреха!

Снова повисло молчание, тетя Клава подняла с пола платье, отряхнула его и, аккуратно закрепив крючок вешалки на дверце шкафа, повесила его прямо над зеркалом.

Время летело неумолимо — Леночка физически ощущала, как оно проходит сквозь нее, и чувствовала каждый шорох, каждый звук, каждое движение веток за окном. Но и сейчас она не знала, что делать дальше.

Звонок в дверь прозвучал пронзительно и резко. И хотя Леночка долго ждала этого момента, все равно он оказался настолько неожиданным, что заставил ее подскочить. Машинально взглянув на часы, Леночка отметила про себя: без тринадцати восемь.

Бровь несколько раз дернулась, как при нервном тике. Леночка посмотрела на тетю Клаву.

— Иди, иди, — подбодрила она, но Леночка все же помедлила пару секунд, как бы желая удостовериться, что действительно слышала, как в дверь позвонили. Снова раздался звонок, и Леночка бросилась к двери… Она открыла ее, и сердце так и застыло, когда в дверном проеме она увидела высокого, статного, представительного, как выразилась тетя Клава, мужчину.

Он заглядывал в записную книжку.

— Здравствуйте… Так вы и есть… Елена Сергеевна?

— Да… — Леночка кивнула, чувствуя, что не в силах двинуться с места. — Да, — повторила она и вдруг устыдилась того, что она растрепана, прихожая не прибрана и заляпанное пальто уже Бог знает сколько висит на вешалке. У нее внезапно закружилась голова, она отступила, пропуская мужчину вперед, и, с трудом переставляя ноги, прошла на кухню.

Пока Леночка приходила в себя, тетя Клава взяла инициативу в свои руки и с энтузиазмом хозяйничала на кухне.

— Мы уже знакомы, — говорила она под хруст разрезаемых огурчиков и бульканье воды в кастрюльке. — Я — соседка, вы звонили ко мне. Я все передала, как было велено. А Леночка… она просто от того, что на нее столько всего свалилось… Да в один день! Представляете, все в один день! Да она сама все и расскажет, а я покамест за бутылечком.

Тетя Клава ушла, а Леночка совсем растерялась, не зная, как себя вести, о чем говорить, куда смотреть, куда деть влажные руки, которые дрожат.

И все же через полчаса они уже сидели в машине и неслись по расцвеченным неоновой рекламой улицам города.

— Ты собираешься в Сочи? А где же вещи? Или ты встречаешь кого-нибудь? Постой-постой… Но ты же говорила что-то о свадьбе? Или я неправильно понял?

Как трудно было ответить сразу на все вопросы! Леночка только пожала плечами. Она уже успела рассмотреть отца и, кажется, поняла, почему он понравился ее маме. Но почему он не остался с ними? Как жил все это время? С кем? У него есть другая семья, дети, быть может, внуки?

— И снова я останусь один, — как будто отвечая на ее немые вопросы, произнес он. — Ты едешь в Италию?.. А у меня никого, кроме тебя, нет. Никого в целом свете… Зажился…

— Да что вы! — воскликнула Леночка. — Вы еще такой молодой!

Он с сожалением вздохнул, и Леночка решила, что разубеждать его бесполезно.

Они въехали на Большую Грузинскую, где жил Марк. Леночка надеялась, что Марк отвезет ее в аэропорт, а с отцом она договорит позже, когда все уляжется, все неприятности останутся позади.

Леночка повернула ручку настройки радиоприемника. Раздался щелчок, треск, и, пробившись сквозь треск, в салоне зазвучала приятная мелодия, заполнив собой все пространство машины.

— Приехали. Вот твой дом. Подождать?

— Спасибо, — она улыбнулась. — Я позвоню вам, как только освобожусь. До скорого…

Леночка хлопнула дверцей, понимая, что поступает не очень-то вежливо, и побежала к подъезду. Она подняла голову, поискала взглядом знакомые окна, преодолевая желание оглянуться и посмотреть на отца.

За спиной раздался гул мотора — машина отъехала в тот момент, когда Леночка уже набрала код и двери открылись. Окна квартиры Марка были ярко освещены — значит, он дома. До нее доносились голоса веселой подвыпившей компании. Гуляют ребята, мальчишник, наверное, но Марк не пьет, так что он сможет отвезти ее в аэропорт. А может быть, он придумает что-нибудь другое? Она ведь совершенно не представляет себе, что делать. Но делать что-то нужно! Непременно нужно!

Леночка нажала на кнопку звонка. Мелодичные переливы соловьиной трели раздались внутри квартиры, и на мгновение Леночке показалось, будто она оказалась в лесу. Она улыбнулась и снова вдавила кнопку звонка.

— Эй, привет! Ты что здесь делаешь? — Дверь ей открыл друг Марка Эндрю.

— Как что? — удивилась Леночка его вопросу. Однажды они были вместе в ресторане — Марк, она, Эндрю и его жена — русская девушка с нерусским именем Эвелина. — У вас мальчишник, я понимаю, но мне нужен Марк.

Леночка попыталась пройти в квартиру, но Эндрю шутливо раздвинул руки и, повернув голову, крикнул в глубь квартиры:

— Марк! Эй, Ма-арк! Невеста твоя не выдержала одиночества, впускать?

Леночке показалось, что она услышала женский хохот и торопливый приглушенный шепот Марка.

— Ма-арк! Не слышу ответа!

— Пропусти! — Она рванулась изо всех сил и тут же остолбенела, увидев Марка в объятиях пьяной полуголой Анжелики. Марк пытался расцепить сомкнутые на нем тонкие руки, сплошь увешанные массивными браслетами и кольцами. Волосы Анжелики падали ему на лицо, но Анжелика что-то сюсюкала, шептала прямо в его ухо, обхватив его торс ногами, как клещами, и, когда ему удавалось расцепить руки, он тут же попадал в капкан ног.

— Ради Бога, — говорила она, — пусть подождет. Ей и так слишком много досталось, пусть подождет. Сегодня ты мой, мой, мой…

— Лика! Прекрати!

Марк увидел Леночку, их взгляды пересеклись. Он изо всех сил оттолкнул от себя девицу в красном боди — боди с треском разорвалось, и на плече Марка заалел след от острого коготка. Анжелика обиженно скривила губы.

— Вот так значит. Ах ты…! — заверещала она противным голосом. — Так пусть знает, пусть все знает! Ты трахаешь меня, как последнюю суку! Трахаешь и даришь колечки! Вот, смотри… — Она ткнула Леночке под нос увешанную перстнями кисть, и Леночка брезгливо отпрянула. — Видишь, сколько! А сколько еще дома! А сколько еще будет! Ты, червь мороженый! Думаешь, он тебя любит? Ошибаешься!

— Не кричите, — Леночка усмехнулась и, повернувшись, невольно отступила назад. Эндрю растерянно подхватил ее под руку.

— Не слушай ее, — пробормотал он. Анжелика насмешливо кинула в ее сторону упавшее на пол боди и, тряхнув голыми грудками, попыталась снова обнять Марка, но, получив оплеуху, опрокинулась через кресло, как кувшин, наполненный водой. Послышалось какое-то бульканье!

Леночка почувствовала, что голова ее пуста, как высушенная тыква. И на сердце сделалось легко, приятно запело, заиграло, зазвенело. Стало просто-просто. Светло-светло. Так светло и просто ей не было никогда. Она взорвалась смехом. Вот чего она ждала все это время! Ну почему этого не произошло раньше? Все ведь славно, все так славно! Словно по какому-то наитию, Леночка взяла с тумбочки ключи от машины. В связке их всего было два, сейчас — один. Белый «СААБ» Марка должен стоять в гараже. У нее нет прав, но она благодарила Бога за то, что не отказалась от уроков вождения. Ей, может, и трудно было бы вести машину в дневном потоке, но сейчас…

— Леночка, постой… — Марк уже стоял перед нею и, наклонившись совсем близко к ее лицу, пытался объяснить происходящее. В ее уши словно втыкали мелкие гвоздики. Зачем он мешает наслаждаться ей легкостью и светом?

— Мне нужна машина, — сказала она, ощущая, как в ее голове начинает зарождаться еще не осмысленная ею догадка. — Я скоро верну ее, — продолжила она, но Марк вдруг взял ее за запястье и начал обцеловывать ее руку, горячо шепча:

— Машину взяла Вера. Ты ее видела, племянница Штурма. Но завтра, завтра, завтра…

— Прекрати! — выкрикнула Леночка и вытерла руку о ткань кофточки. — Завтра для нас с тобой не будет! Зачем Вера взяла машину? Ну же! Ну?!

— Ей нужно было доехать до аэропорта. У нее в половине девятого самолет до Сочи. Она обещала ее оставить в аэропорту. Но ты же понимаешь, я не мог отказать… Мы с Штурмом друзья, я не мог… Ты куда?!

Леночка уже мчалась вниз. В половине девятого! Ах, зачем же она отпустила Сергея Николаевича?! Дура! Идиотка! Ей осталось на все про все час. Всего-то! А еще нужно поймать такси. И деньги… У нее не хватит денег!

Она бежала к дороге, на ходу вскидывая руку.

— Такси! Такси!

— Леночка, садись, — услышала она и повернулась на звук, благодарно прижав ладони к груди.

— Вы не уехали? Как здорово! Спасибо! Внуково! О, Боже, какое счастье, что вы не уехали… — Голос ее, казалось, звучал откуда-то издалека. В голове эхом отдавался каждый звук. Но она повторяла и повторяла как заведенная: — Внуково, скорее!

— Регистрация билетов на самолет, следующий по маршруту Москва — Сочи, закончена…

— Закончена! Вы слышали, закончена!! — Леночка тряхнула Сергея Николаевича за отвороты пиджака. — Боже мой, ну придумайте хоть что-нибудь! Нам нужно задержать рейс! Там, возможно, летит преступник! Придумайте! Я умоляю вас! — взмолилась она, но тут же метнулась в сторону пропускного терминала: — Задержите рейс! Я требую задержать рейс! — истошно закричала она, но ее голос тут же заглушило сообщение радиодиспетчера:

«Внимание! В аэропорту Внуково произвел посадку самолет, прилетевший рейсом одиннадцать ноль семь — Киев — Москва».

Людская масса задвигалась, заколыхалась, зашумела. Леночку оттеснили, и она вынуждена была вместе со всеми встречающими двинуться к стеклянной двери.

Она увидела знакомый силуэт — вне всякого сомнения, это был Фима. Рядом с ним семенила маленькими шажками девушка. На плече у Фимы была небольшая спортивная сумка, на плече у девушки — маленькая, дамская. Они шли об руку, неторопливо и спокойно. Подъехал автобус. Сейчас они войдут в салон и их доставят прямо к трапу. Он улетит! Он улетит!

Леночка раздвинула локти и, преодолевая возмущенный ропот, наступая на чьи-то ноги, упираясь в чьи-то животы, рванула к двери.

В этот самый момент двери открылись, впуская прибывших рейсом одиннадцать ноль семь, и воспользовавшись толкотней и некоторым замешательством охранника, она ужом проскользнула между чьими-то телами и, совершенно ничего не соображая, побежала к автобусу.

В глазах рябило. Она видела только рубашку стиля «поло» да сумку, покачивающуюся на бедре Фимы.

Девушка рядом с Фимой, пританцовывая, переминалась с ноги на ногу. Она то обнимала его за талию, то поднимала руки и притягивала его голову к своим губам, то брала его под локоть. Но даже на девушку Леночка не обращала никакого внимания. Ее интересовала только сумка. Не потерять бы ее из виду. Только рубашка бежевого оттенка, каких много.

— Стойте! — За ее спиной раздались тяжелые шаги, она бросилась бежать, понимая, что если сейчас ее поймают, то Фима улетит. Глупая, надо было обратиться в милицию. Но кто знает, чем бы это все могло закончиться…

Вдруг Фима оглянулся. Словно искра пробежала между ними. Словно молния полыхнула. В одно мгновение перед Леночкиными глазами представились Рая, Наталья, подрагивающее пламя автомобиля и скрюченный в позе боксера труп на берегу пруда. Все! Вся ее жизнь, казалось, навсегда была связана с этим подонком.

Она закрыла глаза. Всего на миг закрыла глаза — какая-то соринка попала ей в глаз, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы он испарился. Чужие… Все лица вокруг — чужие. Ни сумки, ни рубашки, ни девушки… Может, пригрезилось? Она запрыгнула в автобус, ловя на себе удивленные взгляды, но неожиданно краем глаза заметила, как Фима, уже без сумки и девушки, пересекает территорию аэродрома, удаляясь от отъезжающего автобуса.

Автобус вдруг остановился. По всей вероятности, его остановила охранная служба аэропорта. «Боже, пожалуйста, помоги мне!» — взмолилась Леночка и, снова продираясь сквозь толпу, метнулась в сторону бегущего трусцой Ефима.

— Не меня, его! — истошно кричала Леночка, указывая в сторону бегущего парня. Неимоверным усилием она вывернулась из цепких рук служителей порядка и, побежав наперерез, вдруг оказалась прямо перед Ефимом, который стоял у выхода и пытался протиснуться в зал аэровокзала.

В ту же секунду он схватил ее за волосы и, резким движением обмотав разметавшиеся густые пряди вокруг кулака, притянул ее голову к себе. Острая боль пронзила голову. Леночка попыталась сделать рывок, но виски словно обдало кипятком.

— Стой, сука! Стой! — Острие ножика уперлось ей в горло. Она замерла, оцепенев. Горячая волна окатила кожу у самых корней волос.

Острие ножа при малейшем движении то ощутимо протыкало Леночке кожу, то едва касалось шеи, щекоча ее. Леночка пятилась вместе с Фимой и вращала зрачками.

А Вера скинула с плеча сумку, достала из нее черный пистолет, подала Фиме, и тут же ствол пистолета уткнулся Леночке в висок. Какая нелепость! Как в кино, но такого глупого фильма она не могла себе и представить.

Ефим что-то орал, слюна его попадала ей на лицо, но голос все никак не мог проникнуть в сознание. Наверное, требовал самолет и свободный проход к нему. Деньги? Зачем? У него ведь достаточно своих денег. В далеком заграничном банке.

Неожиданно Леночка поняла, что думает обо всем так, словно бы это происходило не с ней. Ефим прижался спиной к стене. Вера вынула из сумки гранату. Люди, находящиеся в здании аэропорта, словно встревоженные призраки, отшатнулись, образовав широкую полосу для прохода, и Ефим, прижавшись к Леночкиной спине, зажав рукой ее подбородок, так, чтобы было видно дорожку, медленно пошел в сторону стоящего неподалеку самолета.

— Сынок! Сы-ынок! Не надо, не делай этого! — донеслось до Леночкиного слуха, и она не сразу узнала голос Сергея Николаевича. Но когда узнала, внутри у нее все оборвалось. Сынок? Сын? Может быть, он назвал Ефима «сынком» просто так, — точно так же, как любой молодой человек может назвать того, кто много старше его, «отцом».

— Не делай этого!

— Уйди! — эхом отозвалось в Леночкиной голове. — Я прикончу ее! Пристрелю! И тебя, тварь! Чтоб ты сдох, козлина старый! Думаешь, я не знаю… я не сынок тебе! Кретин! Ты всю жизнь меня ненавидел! Прочь с дороги!

Леночка застыла от ужаса, увидев вдруг, как ствол, оторвавшись от ее виска, направил смертоносную пулю в сторону Сергея Николаевича. Она ничего не успела сообразить, как прозвучал выстрел. Удивительно, ей всегда казалось, что выстрел — это гром небесный! Он должен был разорвать перепонки, расколоть небо. Ничего подобного. Хлопок — и все. Голос Ефима был куда громче и страшнее. Сергей Николаевич упал. Снова ободок металла уткнулся ей в висок. Запахло дымом. Запульсировала кровь, заколотилось сердце. Хлопок — смерть. Так просто. Так просто?! И совсем не страшно! Хлопок — смерть.

Вздрагивая от рыданий, над телом Сергея Николаевича склонилась какая-то старушка. Заверещал ребенок, вскрикнула женщина, выматерился охранник, и в ту же секунду Леночка, ощущая, как черная пелена застилает ей глаза, с безумным воплем рванулась к племяннице Штурма. Она обхватила ее за плечи. Граната выпала из рук и с глухим стуком покатилась по бетонному покрытию. Так стучать могло только дерево. Они блефовали, догадалась Леночка. У них деревянные гранаты! Но пистолет-то настоящий.

— Ну, стреляй! — Леночкино лицо превратилось в каменную маску. И, толкая перед собой, как прикрытие, как живой щит, Веру, она направилась к Ефиму. — Стреляй!

Рука его задрожала, палец плавно вдавил спусковой крючок. Вера истерично взвыла, замолотила ногами, затрясла головой и грохнулась на землю, увлекая за собой Леночку.

Ефим, преодолев расстояние одним прыжком, стоял над ними и, отпихнув ногой Веру и коротко усмехнувшись, с силой вдавил курок. Раздался хлопок… В Леночкино ухо как будто вонзилась острая спица. Хлопок — смерть! Она впилась холодными пальцами в лицо, сквозь пальцы протекла липкая горячая струйка крови. Ну что ж… Еще одна нелепость. Умереть и никогда больше не увидеть Андрея. Перед глазами заплясали цветные зайчики.

Казалось, что ей снится сон. «Вытекает кровь, а с ней и жизнь», — мелькнуло в ее голове. Леночка замерла, не смея двинуться с места, боясь расплескать хоть каплю живительного тепла. Последнее тепло… Оно такое приятное!

Где-то за пределами сознания она услышала гортанный выкрик. Как же знаком был ей этот голос! И снова хлопок, еще, еще… Хлопки прекратились, стало совсем тихо, и Леночка улыбнулась. В какое-то мгновение ей показалось, что она взлетела. Наверное, умерла. Тело оторвалось от холодного асфальта. Нет, не умерла. Ее просто кто-то подхватил на руки, и она, словно грудной младенец во чреве матери, услышала глухие удары сердца. Бум-бум-бум. Ее покачивало, как в лодочке. Надежно, спокойно. Бум-бум-бум… Или, может быть, это шаги?

Она слишком устала, чтобы думать, слишком устала, чтобы рассуждать… Вот только отца жаль. Все же не чужой. Или чужой? Как же так? И вдруг она все поняла! Все-все поняла! И заплакала, давясь собственными слезами.

— Не плачь, роднулечка, — услышала она голос Андрея, и сквозь этот голос, сквозь подсознательный вопрос — откуда? — пробилось воспоминание: «Рейс одиннадцать ноль семь — Киев — Москва»… — Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, — повторила она шепотом. Все смешалось в ее голове: шаги, выстрелы, голос. Она простонала, плача и смеясь одновременно. Он вытер с ее щеки слезинку, но тут же набежала следующая. И тогда он стал целовать ей лицо, как будто хотел собрать все ее горе губами. — Выходи за меня замуж. Т-с-с… Не торопись с ответом, у тебя будет время подумать. Целых пять минут! Ровно столько нам идти до медпункта, чтобы замазать зеленкой твою страшную рану.

— Рану?

— Ну да! У тебя оцарапано ухо, это очень опасно!

Его улыбка сводила Леночку с ума, и она закрыла глаза. В ресницах заплескалась золотой рыбкой далекая Альдемарина.

— Но сейчас не время, — неуверенно попыталась возразить она. — Фима… Отец…

Губы его приникли к ее губам, и те бессвязные слова, которые он горячо зашептал ей, погрузили Леночку в мир, где не было места ничему и никому, кроме них.

— Скажи — да.

— Да… — выдохнула она. — Да, да, да!

— Не плачь. — Он счастливо рассмеялся и еще крепче прижал ее к сердцу.

Одного взгляда было достаточно Лене Григорьевой, чтобы полюбить Андрея на всю жизнь. Но надежды на счастье не оправдались. Полагая, что любимый не свободен, она отказывается от Андрея. Но трудно победить настоящее чувство, особенно если тебе отвечают взаимностью. Лена борется с собой, а Андрей решает во что бы то ни стало вернуть свою единственную…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.