Ванго — юноша без прошлого. Он вырос на острове вблизи Сицилии, свободно говорит на нескольких языках, но ничего не знает ни о себе, ни о своей семье. Он жаждет раскрыть тайну своего рождения и навсегда избавиться от страха погони, который знаком ему с самого детства. Для этого он должен найти того, кто погубил его родителей, — теперь Ванго даже известно его имя. Юноше предстоит очень опасное путешествие, ведь по его следу идет настоящий злодей — убийца и торговец оружием Виктор Волк. А еще Ванго преследуют люди Иосифа Сталина, которым приказано во что бы то ни стало расправиться с ним. Чтобы не подвергать смертельной опасности Этель, готовую последовать за Ванго хоть на край света, юноша покидает ее во время очередной остановки дирижабля «Граф Цеппелин», на котором они двадцать дней летели вместе и были так счастливы. На дворе 1929 год, через несколько лет к власти придет Адольф Гитлер, и Европа уже никогда не будет прежней. Удастся ли Ванго спасти себя и тех, кто ему дорог? Суждено ли ему вновь увидеть Этель? Юноша отправляется в долгий путь, чтобы десятилетие спустя наконец раскрыть тайну, которую хранит его прошлое.
В 2010–2011 годах, после мирового успеха фэнтези «Тоби Лолнесс», французский писатель Тимоте де Фомбель выпустил подростковый роман «Ванго», который критики тут же назвали лучшим из лучших. Только во Франции книга разошлась тиражом свыше 100 тысяч экземпляров. «Ванго» — первый совместный проект издательств «КомпасГид» и «Самокат», которые объединились специально, чтобы представить российскому читателю эту захватывающую книгу. В 2014 году вышла первая часть двухтомника — «Между небом и землей». «Принц без королевства» — второй и заключительный том приключенческой эпопеи «Ванго» Тимоте де Фомбеля.
1918 год. Трехлетний Ванго выброшен волнами на берег одного из Эоловых островов близ Сицилии вместе со своей няней — Мадемуазель, которая утверждает, что ничего не помнит. Он растет на острове, вдали от мира, лазая по утесам среди птиц.
В десятилетнем возрасте он обнаруживает в скалах соседнего островка невидимый монастырь, который основал монах Зефиро, чтобы укрыть там от мафии и кровожадных диктаторов несколько десятков человек. Однако четыре года спустя, когда Ванго заявляет, что тоже хочет стать монахом, Зефиро изгоняет мальчика из монастыря, приказав ему сперва повидать мир и лишь потом посвятить себя Богу.
Таким образом, Ванго проводит 1929 год в составе экипажа дирижабля «Граф Цеппелин», рядом с командиром Хуго Эккенером; там же он встречает юную девушку Этель, которая путешествует вместе с братом. Но, едва столкнувшись с внешним миром, Ванго чувствует, что судьба ополчилась на него: какие-то неведомые силы охотятся за ним, желают ему смерти и надолго разлучают с Этель.
Проходит несколько лет, и в тот самый момент, когда Ванго готовится принять сан священника перед собором Парижской Богоматери, его обвиняют в убийстве, которого он не совершал. На него снова начинается охота. Теперь его преследует еще и комиссар Булар со своими людьми. Отныне Ванго обречен скитаться по всей Европе, тщетно пытаясь понять, отчего судьба так жестока к нему.
Отец Зефиро тоже покидает монастырь, чтобы расправиться с торговцем оружием Виктором Волком. Тогда он выполнит обещание, которое двадцать лет назад дал троим друзьям в окопах Вердена.
В вихре событий Ванго наконец узнаёт, почему трехлетним ребенком он очутился на Сицилии: три бандита под предводительством некоего Кафарелло убили его родителей на их собственной яхте у Эоловых островов. В живых остались только Ванго и его воспитательница. Кафарелло потопил яхту, после чего бросил своих пособников и исчез, захватив большую часть загадочных сокровищ, найденных на борту.
Ванго снова отправляется в странствие, чтобы раскрыть тайну своей жизни.
…Душа моя, как дорогой рояль, который заперт и ключ потерян.
Прямоугольная прогалина из примятых колосьев напоминала ложе с балдахином.
Они лежали рядом, почти вплотную. С четырех сторон их обступали золотые колосья. Куда ни глянь, всюду простирались бескрайние поля созревшей пшеницы, тянущейся к солнцу. А в паре километров от них виднелся неподвижный дирижабль, похожий на серебристую каплю среди зеленой травы.
Ей было около двенадцати лет, ему — четырнадцать. Минуту назад она бежала за ним через пшеничное поле, и колосья смыкались за их спинами.
— Уходи! — кричал он.
Она никак не могла понять, куда он бежит.
И вот теперь они лежали, приникнув к земле, лицом к лицу. Она плакала.
— Мы что, прячемся? Зачем?
Ванго прижал два пальца к губам Этель.
— Тихо! Он там… Он охотится за мной.
Колосья даже не шелестели. Царила мертвая тишина. Но воздух пронизывала какая-то неслышная, тягучая нота — голос лета или, быть может, песнь солнца. Ванго смотрел на девочку безумными глазами.
— Объясни, что случилось? — прошептала Этель.
Высохшая земля впитала ее крошечную слезинку.
— Там же никого нет… Ванго, я тебя не узнаю. Что с тобой?
Этель была знакома с ним всего двадцать дней, но ей казалось, что их встреча — начало всему и что он первый человек, которого она по-настоящему узнала.
Двадцать дней. Целая вечность, проведенная вместе. За это время они успели совершить кругосветное путешествие.
Поглощенные друг другом, они начисто забыли о других пассажирах «Графа Цеппелина», о толпах зевак на каждой стоянке, о газетчиках со всего света, которые описывали приключения огромного дирижабля, о фотографах, ослеплявших вспышками магния всех вокруг…
Им чудилось, будто все это время они летели вдвоем. От Нью-Йорка до Германии, а потом, без единой остановки, до Японии. Побродив пять дней по запутанным улочкам Токио, они в три дня перемахнули Тихий океан, пересекли, в рое маленьких самолетиков, залив Сан-Франциско в лучах заката, посетили, под бурные овации зрителей, Лос-Анджелес и Чикаго и, наконец, высадились в Лейкхерсте, близ Нью-Йорка.
Всего этого хватило бы на целую жизнь. Или даже на две жизни, слившиеся воедино.
— Умоляю тебя! — выдохнула она. — Скажи, чего ты испугался? Я помогу…
Ванго снова прикрыл ей рот ладонью. Ему показалось, что он услышал щелчок — как будто кто-то взвел курок.
— Он здесь.
— Кто?
Этель перевернулась на спину.
Ванго стал совсем другим.
Еще три недели назад они не знали друг друга. Познакомились в небе над Нью-Йорком, в первую ночь полета. Как же Этель хотелось вернуться туда и бесконечно переживать все, что было, секунду за секундой, начиная с первых слов:
— Ты что, вообще не говоришь?
Конечно, она молчала. Таков был ее ответ на все вопросы, которые ей задавали последние пять лет. Взяв стакан с водой, она просто отвернулась к окну. Они летели на сто метров выше самых высоких небоскребов — сверкающих столпов света посреди ночной тьмы. Этель даже не поинтересовалась, кто он такой.
— Я знаю, что ты здесь вместе с братом, — сказал Ванго. — Ты никогда не говоришь с ним. А ведь он так заботится о тебе.
На этот раз она повернула голову, и он увидел ее внимательные зеленые глаза.
Все пассажиры давно спали. Она пришла, чтобы выпить воды, и наткнулась на этого паренька, сидевшего в полутемной тесной кухоньке дирижабля. Он чистил картошку. Значит, работал здесь поваренком.
Этель подошла к двери, собираясь вернуться к себе в каюту. И услышала за спиной:
— Если не сможешь заснуть, знай: я всегда тут и меня зовут Ванго.
Эти слова удержали ее на месте. Она повторила их про себя.
«А если я засну, будет ли он еще называться Ванго?» — подумала она. И снова взглянула на него, почти против воли. Она увидела, что он придает форму идеального восьмигранника каждой картофелине, как драгоценному камню. А главное, она поняла: Ванго не похож ни на кого из знакомого ей доселе мира.
Дирижабль уже летел над морем. От Манхэттена остался только светящийся ореол.
Ванго сказал:
— За свою жизнь я тоже произнес очень мало слов. Твое молчание развязывает мне язык.
Она улыбнулась и вышла из кухни, но эта улыбка выдала ее.
Потому что… да, всего через несколько минут она вернулась. Села на какой-то ящик, сделав вид, будто не замечает Ванго. А он напевал песенку на незнакомом языке.
Теперь юноша уже и не помнил, какими рассказами заполнил ту ночную тишину. Знал только, что проговорил до самого утра. Может быть, он начал с картошки, которую чистил. Эта картошка — вареная, тушеная, жареная, тертая, взбитая в пюре — зачаровывала его. Иногда он даже запекал ее, обмазав глиной, а потом раскалывал оболочку камнем. От картошки он, видимо, плавно перешел к яйцу, а от него — к курице и вообще ко всему, что связано с птичьим двором, огородными запахами и лавкой пряностей, ко всему, что, созрев, по осени со стуком падает с фруктовых деревьев. Он описывал треск расколотых каштанов, шипение грибов на сковороде. Она слушала. Он дал ей понюхать баночку со стручками ванили, и, когда она поднесла ее к лицу, наконец-то услышал первый звук из ее уст — что-то вроде невнятного стона, какой издает ребенок, повернувшись во сне.
С минуту они молча глядели друг на друга. Она казалась удивленной.
Ванго продолжал говорить. Позже он заметил, что стручки ванили заставили девочку прослезиться и даже пряный запах дрожжевого теста на кухонной доске пробудил в ней какие-то воспоминания.
Он видел, как она оттаивает.
На следующий день, пролетая над тридцать пятым меридианом, Этель произнесла первое слово:
— Кит.
И действительно, внизу плыл по волнам белый островок, который не заметили даже члены экипажа. Островок становился серым, как только вздымался из пены.
После этого слова прозвучало еще одно — «тартинка», потом «Ванго», а затем и другие, в том же роде, которые тешат глаз или утоляют аппетит. Так продолжалось почти две недели. Этель почувствовала, что к ней возвращается жизнь — как зрение к слепому. Пол, сидевший за общим столом, следил за выздоровлением сестры. Он не слышал ее звучного голоса со дня смерти их родителей.
Двадцать первого августа, как раз перед вылетом из Японии, Этель впервые уловила во взгляде Ванго смятение. Что же случилось в тот вечер?
Этель внезапно вспомнила, что даже мечтам приходит конец.
И вот теперь они лежали в гнездышке из колосьев и солнца. Как это было чудесно — очутиться здесь ранним утром, вдвоем, так близко друг к другу и так далеко от остальных. Этель храбро протянула ему руку и явственно ощутила, как дрожит его рука.
— Дирижабль скоро взлетит. Тебе нужно идти, — прошептал Ванго.
— А ты?
— Я тебя догоню.
— Нет, я останусь с тобой.
— Уходи!
Этель приподнялась, но Ванго удержал ее за руку.
— Пригнись и иди к краю поля, вон туда. А потом беги к цеппелину.
— Ой!
Что-то упало на землю за спиной Ванго. Он проворно подобрал предмет и сунул его за пояс. Это был револьвер.
— Ты спятил, — сказала Этель.
Ванго предпочел бы спятить. Как ему хотелось думать, что все это — его выдумки! Что невидимый враг, трижды за эту неделю пытавшийся его убить, не существовал. Что взгляд Этель может отогнать мрачные тени, окружавшие его со всех сторон.
Этель вырвала руку, отошла на шаг и прошептала:
— Ты обещал. Не забудешь?
Он кивнул, невидяще глядя в пустоту.
И Этель скрылась за стеной пшеничных колосьев.
Она бежала уже минут десять, смахивая с глаз и щек налипшие волосы, как вдруг услышала далеко позади два выстрела. Она обернулась. Золотые колосья замерли, как море при отливе. Этель даже не могла определить, откуда она ушла и где раздались эти звуки.
Издали уже доносился трубный зов сирены дирижабля. Этель растерянно топталась на месте. Но, вспомнив умоляющий взгляд Ванго, она все-таки направилась к цеппелину.
Командир Эккенер кричал так громко, что дрожали стекла кухонного отсека.
— Где он, ваш Piccolo?[1] Куда вы его подевали?
Повар Отто Манц испуганно втянул голову в плечи, его жирные подбородки дрожали, он жалобно причитал:
— Еще в полночь он был здесь и готовил соус. Нате, попробуйте!
И он протянул Хуго Эккенеру ложку с дымящейся подливой, которую тот яростно оттолкнул.
— При чем тут соус! Я спрашиваю, где Ванго?
Кухня находилась в передней части дирижабля. Гигантская сигара рвалась в небо, натягивая причальные канаты. В ее чреве могли свободно разместиться десять каравелл, подобных той, на которой плавал Христофор Колумб.
В дверях появился старший пилот:
— Не хватает двух пассажиров.
— Кого? — взревел Эккенер.
— Нет моей младшей сестры, — сказал человек лет двадцати, вошедший следом за пилотом.
— Господи, здесь не детский сад! Это первый в мире кругосветный перелет! А мы уже на час опаздываем. Ну и где эти детишки?
— Вон они! — закричал повар.
Этель врезалась в толпу, окружавшую цеппелин. Ее брат Пол бросился к окну. Она была одна.
— Поднимите ее на борт! — приказал командир.
Трап уже убрали, и девочку втащили наверх за руки. Пол встретил ее у входа вопросом:
— Где ты была?
Этель сунула в карманы сжатые кулачки. Она в упор смотрела на брата. Ей предстояло решить: либо снова погрузиться в молчание, как это было до встречи с Ванго, либо набраться смелости и в одиночестве пойти по новому пути.
Пол заметил, что сестра в смятении. Она была похожа на лунатика, и брат боялся ее потревожить.
— Я гуляла, — произнесла наконец Этель.
В этот момент к ним подошел Эккенер.
— А где Ванго?
— Не знаю, — ответила девочка. — Я ему не сторож. Разве он не здесь?
— Нет! — отрезал командир. — И здесь его уже не будет. Мы взлетаем.
— Но вы же не улетите без Ванго? — взмолился повар.
— Он уволен. Разговор окончен. Нам пора!
Тут голос Эккенера дрогнул. Этель отвела глаза. Командир начал отдавать приказы пилотам. Отто Манц бессильно привалился к стене и жалобно спросил:
— Но как же Ванго? Неужели вы это всерьез…
— А что, я похож на шутника? — заорал Эккенер, грозно нахмурившись.
Повар, по-прежнему державший деревянную ложку, еле слышно пролепетал:
— Да вы хотя бы попробуйте его соус…
Словно вкус трюфеля мог изменить судьбу мальчика. Но Эккенер уже скрылся. И вдруг раздался возглас метрдотеля Кубиса:
— Вот он!
Этель бросилась в кают-компанию и растолкала пассажиров, сгрудившихся у окна. Она торопливо оглядывала поле, где солдаты сдерживали толпу зевак.
— Вот он! — повторил Кубис, стоявший рядом.
И тут Этель увидела вдали человека. Он бежал к дирижаблю, размахивая руками.
— Да это же господин Антонов!
Борис Петрович Антонов тоже отсутствовал на перекличке.
— Похоже, он ранен.
Антонов и в самом деле хромал, его колено было обвязано шейным платком.
На сей раз к люку приставили деревянную лесенку. Опоздавший рассказал, что поранил ногу. Он провалился в лисью нору, когда отошел подальше от дирижабля, чтобы сделать снимки.
При этом он не спускал глаз с Этель.
У Бориса Антонова был восковой цвет лица и маленькие очочки в железной оправе. Он путешествовал вместе с доктором Куклиным, русским ученым, официальным представителем Москвы, которому поручили следить за перелетом дирижабля над Советским Союзом. Двумя неделями раньше Эккенер решил обогнуть русскую столицу с севера, и десятки тысяч москвичей тщетно ожидали появления дирижабля. Доктор Куклин пришел в ярость. Но на Хуго Эккенера это не произвело ни малейшего впечатления.
Тогда Куклин занялся своим соотечественником Антоновым. Он даже не взглянул на его колено с окровавленной повязкой. Понизив голос, он о чем-то расспрашивал своего спутника. Судя по всему, Куклин был удовлетворен его ответами. Он твердил: «Да… да… да…» — и даже потрепал Бориса Антонова по щеке, как генерал храброго солдата.
Внезапно пассажиры почувствовали толчок: дирижабль взлетел. Этот миг, когда воздушный корабль оторвался от земли под крики толпы и медленно воспарил в безмолвные слои атмосферы, был одним из самых волнующих за все путешествие.
Старый Эккенер сидел в узком деревянном кресле у окна пилотской кабины. Его голубые глаза заволокла легкая грусть. Командир думал о Ванго, об этом четырнадцатилетием мальчике, который провел почти год на борту «Графа Цеппелина» и которого он прозвал Piccolo. Эккенер сразу почувствовал, что у этого паренька загадочная, непостижимая судьба. Он невольно привязался к Ванго. Но с самого начала со страхом ждал того дня, когда мальчик исчезнет.
Эккенер глядел вниз. Они уже поднялись на двести метров, оставив позади муравейник ангаров Лейкхерста. Под дирижаблем простиралось только пшеничное поле. И вдруг Эккенер улыбнулся: прямо под собой он увидел, сквозь дымку, золотисто-желтый простор и крошечную фигурку среди колосьев. Этот образ напомнил ему другие картины: Сахару, уходящую в океан, квадратики японских садов на острове Хоккайдо, полную луну над черными лесами Сибири, — всякий раз это было чудо. Вот и теперь ему казалось, что люди нарочно не собирали урожай, чтобы он смог разглядеть ребенка, бегущего под дирижаблем и оставляющего за собой дорожку притоптанных колосьев.
Этель ушла в свою каюту. Глядя в окно, она не спускала глаз с точки, двигавшейся по земле. Девочка вцепилась в оконную раму. Тень дирижабля медленно, но верно перегоняла бегущего человечка. Этель изо всех сил вытягивала шею, чтобы за ним уследить, у нее бешено колотилось сердце.
— Ванго! — шепнула она.
В этот момент доктор Куклин, стоявший за переборкой в соседней каюте, уронил бокал с шампанским.
Бокал ударился об угол столика и разлетелся вдребезги. Его товарищ Антонов, сидевший рядом, вскочил как ошпаренный.
— Ты абсолютно в этом уверен? — тихо спросил Куклин, приоткрыв окошко.
— Почему ты спрашиваешь? — удивился Борис.
— Я задал тебе вопрос, — настаивал Куклин, не поднимая глаз.
Борис пробормотал:
— Я… Я не успел подойти к телу. Но…
— Что «но»?
— Но я видел, как он упал.
— И ты не проверил?
— Тогда цеппелин улетел бы без меня…
Человечек внизу исчез из виду.
Куклин злобно ощерился.
— Ничтожество!
Ванго остановился. Он был измучен. Ноги, в кровь исхлестанные колосьями, саднило. Задыхаясь, он согнулся и уперся руками в колени.
Вдали затихал рокот моторов. Ванго медленно распрямился. Он не отрывал взгляда от горизонта до тех пор, пока вокруг не наступила тишина.
Раньше здесь простирались пшеничные поля, а теперь стояли складские помещения. Но Ванго узнал черную землю, крошившуюся в его пальцах. Он присел на корточки как раз в том месте, где семь лет назад заставил Этель уйти.
Отсюда и началось бегство.
Прошло семь лет, а он так и не увидел своих врагов.
Еще не рассвело. Накануне вечером Ванго прибыл в Нью-Йорк на пароходе, третьим классом. И тут же отправился в Лейкхерст, где впервые должен был совершить посадку «Гинденбург», новый воздушный гигант фирмы «Цеппелин».
Ванго хотел поговорить с Хуго Эккенером.
За жизнью командира было легко проследить по газетным заголовкам, которые выкрикивали уличные продавцы: «Эккенер в Нью-Йорке со своим „Гинденбургом“! Покупайте Post!»
Вернувшись с Сицилии, Ванго вместе с Этель сел на пароход в Гавре. Девушка рассталась с ним в порту Саутгемптона. Она ехала в Шотландию, а Ванго отплывал в Америку.
Этель не понимала, почему он бросает ее здесь, на набережной, после такой долгой разлуки. Она дрожала под дождем. Он даже не мог толком объяснить, что собирается делать. На сей раз он ничего не обещал, просто стоял молча, и по его волосам струилась дождевая вода. Этель повернулась к нему спиной. Пароходная сирена возвестила конец стоянки.
Никаких прощаний. Вечно одна и та же сцена. Он никогда не забудет взгляд Этель из-под капюшона пальто: в нем была угроза. Этель тоже ничего не обещала.
На западе еще упорно держалась ночная тьма. Дирижабль должен был сесть через два-три часа, не раньше. Было прохладно. Посадочная площадка вдали пустовала. Ванго разлегся прямо на земле, под небом с последними звездами.
Поблизости торчала хибарка из листового железа, и из ее окошечка за ним следил человек в черном.
Над головой Ванго беззвучно кружили чайки. Когда он стоял на палубе пакетбота «Нормандия», подходившего к берегу, их маленькие эскадрильи уже вились над ним, словно он был пахарем или рыбаком. Вот и теперь, несмотря на темноту, пять или шесть чаек отыскали его среди этих ангаров, вдали от моря. Ванго заснул, убаюканный мельканием белых крыльев.
Человек в хибарке подождал еще немного и вышел из убежища, закутавшись в черный плащ контрабандиста. Он подошел к спящему юноше и наклонился, всматриваясь в его лицо. Всполошенные птицы заметались над ними. Человек поднял голову, взглянул на крылатых ночных стражниц, затем расшнуровал башмаки Ванго, снял их с него и удалился.
Когда дневной свет разбудил юношу, ему показалось, что вот-вот разразится гроза. Сквозь полусомкнутые веки он увидел над собой огромную серую тучу. Ванго приподнялся на локтях и вдруг обнаружил, что его обувь исчезла. Он обшарил траву вокруг. Потом схватился за пояс и с облегчением нащупал мешочек с драгоценными камнями. Значит, у него украли только старые башмаки. И больше ничего.
Ванго повертел головой, чтобы оценить угрозу. Серая туча с мерным рокотом плыла в небе. Ее держали в воздухе четыре огромных мотора, а в ее недрах находились более ста человек… Это был дирижабль «Гинденбург», прибывший из Европы.
Ванго вскочил на ноги, ослепленный этим зрелищем. Когда в 1929 году он путешествовал вместе с Этель на борту «Графа Цеппелина», он даже вообразить не мог, что однажды командир Эккенер поднимет в воздух дирижабль неизмеримо больше и тяжелее, где будет и курительная с вертящейся дверью, и алюминиевый рояль, обтянутый желтой кожей. Впрочем, фантазия Эккенера могла двигать и горы.
Ванго босиком помчался к посадочной площадке.
У заграждений уже собралась толпа. Но люди почему-то не выказывали прежнего восторга при встрече с дирижаблем. Казалось, что-то подавляет их безудержную детскую радость. Вокруг царило странное молчание, и в этой тишине резко звучали приказы морским пехотинцам, которые готовились ловить причальные канаты.
Ванго знал причину этой перемены.
Вот уже несколько недель мировая общественность возмущенно обсуждала тот факт, что новейший дирижабль «Гинденбург» стал одним из рычагов пропагандистской машины Гитлера. Листовки с портретом фюрера сбрасывались повсюду, где пролетал дирижабль; из громкоговорителей аппарата звучали нацистские марши; это отвратительное представление обеспечило воздушному кораблю дурную славу, которая докатилась даже до Америки. Ни ветры, ни дожди не могли стереть с корпуса дирижабля кроваво-красный прямоугольник с белым кругом, на котором чернела свастика.
«Гинденбург» замер. Из его чрева выдвинулся трап. Ванго увидел капитана Лемана, который у выхода прощался с пассажирами. С высоты трапа они взирали на толпу с гордым видом первооткрывателей. Безупречно отглаженные белоснежные рубашки, тщательно уложенные волосы или туфли на высоких каблуках отделяли путешественников от остального человечества, словно они прибыли из иного мира, — настолько сильны были чары этого воздушного корабля.
Ванго решил подождать: он подойдет к Эккенеру, когда толпа рассеется.
По трапу спускалась белокурая дама. За ней шли двое молодых людей, они несли ее чемоданы и меховое манто. Ванго проводил ее глазами. Полет на дирижабле стоил тысячу долларов, и мало кто мог позволить себе роскошь путешествовать с собственными слугами. Чаще они следовали за хозяевами в трюмах грузовых судов, охраняя клетку с попугаем и дюжину сундуков с нарядами.
Но тут на выходе показался другой пассажир, который мгновенно отвлек фотографов от блондинки. Кругом шепотом повторяли его имя. Это был знаменитый певец, вернувшийся из европейского турне. На его лице сияла широкая рекламная улыбка. Ванго, сам того не заметив, позволил зевакам увлечь себя вперед. Вдруг в толпе мелькнул и тут же исчез из виду высокий худой человек.
Но потрясенный Ванго успел его узнать. Это лицо давно и надежно запечатлелось в памяти юноши.
Закрученные кверху усы и густые бакенбарды почти полностью скрывали щеки, а коричневая фетровая шляпа затеняла глаза, но это, несомненно, был он.
Зефиро.
Ванго узнал своего друга, отца Зефиро, настоятеля невидимого монастыря на острове Аркуда. Много месяцев назад Зефиро загадочным образом исчез, покинув своих монахов и не оставив адреса.
— Падре! — прошептал Ванго.
Тут его дважды ударили по голове, и он свалился наземь.
Теперь ему оставалось уповать лишь на чудо, над которым, в нескольких километрах западнее, в штате Индиана, в данный момент размышлял инженер Джон Чемберлен, спаситель домохозяек, создатель первой в мире стиральной машины, работающей по принципу центрифуги. Чудо называлось центробежной силой — она-то и вынесла Ванго наружу из бурлящей толпы и швырнула на траву, бледного как смерть.
Открыв глаза, он увидел краешек пальто, мелькнувший за одним из автомобилей. Ванго узнал коричневую шляпу и кинулся следом за ней.
Зефиро… Он не может снова его упустить.
Автобусы «шевроле» заполнялись пассажирами. Ванго подбежал ближе и увидел, как Зефиро бросился за красивой машиной с сиреневым капотом. Не догнав ее, он вскочил в один из автобусов. Ванго сел в следующий. Вереница автобусов двигалась медленно: ей мешала толпа.
Человек, сидевший рядом с Ванго, с подозрением поглядывал на его босые ноги. Пассажир судорожно вцепился в карманы — видимо, опасаясь, как бы у него не украли часы с цепочкой. Мог ли он вообразить, что его сосед нищенского вида прячет на поясе мешочек с рубинами, которых хватило бы на покупку всех обувных фабрик восточного побережья?!
Переезд длился недолго. В четверть восьмого утра желтые «шевроле» уже въезжали на вокзальную площадь Лейкхерста. Из автобусов высадились несколько пассажиров; Ванго заприметил фетровую шляпу и пальто. Он тоже вышел. Под вокзальными часами стоял тот самый сиреневый автомобиль.
Зефиро заглянул в него и ускорил шаг; машина была пуста. Войдя в здание вокзала, он осмотрел помещение и прошел на перрон. Раздались пронзительные паровозные свистки. «Голубая комета», окутанная облаками пара, отправлялась с первого пути.
Это был великолепный голубой поезд с окнами в желтых лакированных рамах, красивый, как новенькая игрушка. Выбежав на перрон, Ванго успел заметить, как падре запрыгнул на подножку вагона. Юноша оттолкнул дежурного, стоявшего у него на пути, и, как был, босиком, помчался за поездом. Двое служащих перебежали через рельсы, пытаясь его задержать.
— Сэр, нельзя садиться в поезд на ходу!
Экспресс уже отходил от станции. Клубы дыма мешали разглядеть конец перрона. Ванго все-таки удалось вскарабкаться на буфер хвостового вагона. И очень вовремя: еще миг, и перрон ушел бы у него из-под ног.
В эту минуту сиреневый автомобиль, стоявший под часами, взлетел на воздух. Взрывная волна выбила все стекла в здании вокзала.
Ванго изо всех сил цеплялся за стенку вагона. Позади раздавались громкие вопли и свистки. Перрон заволокли клубы черного дыма.
Юноша ничего не понимал. С тех пор как ему исполнилось четырнадцать лет, его жизнь была нескончаемой чередой опасностей и злоключений. Земля горела у него под ногами. Позади себя Ванго оставлял лишь пепелище.
Роскошный экспресс «Голубая комета» на бешеной скорости мчался к Нью-Йорку. Правда, его громкая слава осталась в прошлом: он уже не пользовался такой популярностью, как до начала Великой депрессии. Однако этим утром все места были заняты. Ванго прошел по вагонам. На нем был серый картуз. Куртку он нес в руках. В общем, если не считать босых ног, юноша ничем не выделялся из толпы.
В поезде никто как будто не заметил взрыва. Пассажиры читали или дремали в углах купе.
Ванго искал отца Зефиро. В прошлый раз, когда они встретились на Аустерлицком вокзале, падре его даже не узнал. И с того дня вообще не объявлялся; все считали его погибшим.
Совсем близко от Ванго, в головном вагоне первого класса, на диванчике томно раскинулась дама. Она забронировала для себя и своих спутников два купе и поставила в коридоре вооруженного охранника. Контролер, получивший от нее пачку долларов, не посмел возразить. Она с удовольствием терлась щекой о белый мех на своем плече.
Даму сопровождали двое слуг. Они разместились в соседнем купе вместе с телохранителями, крепышами в строгих костюмах. Напротив дамы сидели со шляпами на коленях еще двое мужчин в такой же одежде.
— Меня два месяца не было, — брюзжала дама, — а у вас тут ничего не сдвинулось с места.
Мужчины не реагировали.
— Отвечайте же, Доржелес!
Тот, кто звался Доржелесом, не ответил, зато его рослый сосед собрался что-то сказать, но дама свирепо зашипела, приказывая ему молчать. Тут пушистая белая шкурка на ее плече шевельнулась, сверкнули голубые глаза. Это была ангорская кошка. Дама осторожно склонила голову набок, убаюкивая животное.
Доржелес прекрасно знал, на что способен человек, скрывавшийся под женским обличьем. Нужно было во что бы то ни стало успокоить Виктора Волка.
— Мадам Виктория… Мы обязательно найдем его. Мы знаем, что он вас разыскивает. Он сам придет к нам в руки.
Дама замахала на Доржелеса, словно его голос мог опять разбудить кошку. А потом прошептала:
— Я совсем потеряла сон. Зефиро преследует меня… Я прямо чую его запах.
— Доверьтесь нам. Мы здесь, и мы вас защитим.
— А вы чувствуете его, Доржелес? Чувствуете этот запах серы?
Казалось, она бредит.
— Вы должны нам довериться. Вы сами подвергаете себя опасности, меняя планы на каждом шагу…
— Принюхайтесь, Доржелес!
Никто и подумать не мог, что Виктор Волк будет путешествовать на дирижабле или на поезде. Но Виктор, с его болезненной подозрительностью, внезапно приказал остановить свой огромный сиреневый автомобиль у вокзала и пересел в «Голубую комету».
— Я это предчувствовала, — взвизгнула дама, — я чуяла, что он идет за мной по пятам. Зефиро по-прежнему хочет меня убить.
— В этой машине вам нечего было опасаться. Ведь промахнулся же он в мае, в «Скай Плаза».
Дама ткнула пальцем с голубым ногтем в Доржелеса.
— Нет, это вы промахнулись в «Скай Плаза»! Вы!
Кошка пронзительно мяукнула. Доржелес виновато опустил глаза. Он помнил тот вечер в Нью-Йорке, когда его скрутили и засунули в багажник собственной машины прежде, чем он успел что-либо понять.
Сидевший рядом с ним верзила Боб Элмонд из Чикаго, которого наняли отнюдь не за красноречие, теребил свою шляпу.
— Можешь идти к остальным, — сказал Доржелес.
Боб встал и ударился теменем о потолок. Затем попытался сделать вежливый полупоклон и, выпрямляясь, врезался затылком в багажную сетку.
Когда он наконец вышел, мадам Виктория закатила глаза.
— Этому типу нельзя доверить даже чистку моих охотничьих сапог. И где вы только берете таких недоумков?
Несколько минут они сидели молча. Мадам Виктория прислонилась к окну, рассеянно созерцая пейзаж. Трудно было распознать под этой томной женской личиной безумного Виктора Волка, убийцу и торговца оружием.
— У меня для вас интересная новость, — тихо сказал Доржелес, пытаясь себя реабилитировать.
Мадам Виктория даже не шевельнулась. Доржелес продолжил:
— Мы узнали об этом вчера вечером. Я уже говорил, что личность подельника Зефиро, того, которого мы сфотографировали вместе с ним на вокзале, была установлена…
— Да, и зовут его Ванго Романо, — досадливо ответила дама, вынимая из сумки маленькую косметичку. — Вы никогда не сообщаете мне ничего нового, Доржелес.
— Вчера вечером он прибыл морем в Нью-Йорк.
На сей раз в глазах Виктора Волка мелькнуло легкое любопытство. Он посмотрелся в зеркальце с перламутровой оправой.
— Откуда вы знаете?
— У меня есть свой человек на таможне в порту.
Виктор Волк защелкнул крышку зеркальца и вынул из-за корсажа’ кожаный футляр. Он извлек из него два снимка, положил их рядом и стал разглядывать.
— Ну вот, наконец-то вы сообщили мне хоть что-то стоящее… Я уже давно поняла, что через этого мальчишку мы выйдем на старика.
Доржелес едва сдержал самодовольную улыбку. Он слишком хорошо знал непостоянный нрав своего патрона.
— Покажите этот снимок всем нашим.
Доржелес кивнул и уселся поудобнее.
— Сейчас же! — взревел Виктор. — Сейчас же покажите! Мне нужен этот сопляк!
Доржелес схватил фотографию и вышел из купе.
Ванго осталось осмотреть всего один вагон — последний шанс найти Зефиро. Но тут впереди показался контролер. Ванго толкнул первую попавшуюся дверь справа от себя и юркнул внутрь. Это был туалет первого класса. Окошечко прикрывала занавеска, и в помещении стоял полумрак. Ванго запер дверь и, прижавшись ухом к косяку, стал ждать, когда контролер пройдет дальше.
Отступив назад, Ванго задел ногой какую-то неподвижную массу. Нагнувшись, он тронул ее, но тут же отшатнулся, зажал рот кулаком, чтобы не крикнуть, и рванул вбок оконную занавеску.
У его ног, между раковиной и унитазом, лежало, лицом вниз, скорченное, оцепеневшее, почти голое тело.
— Падре?
Ванго схватил лежащего за волосы и заглянул ему в лицо.
На миг ему стало страшно: вдруг это Зефиро? И, увидев, что это не он, Ванго со стыдом почувствовал облегчение. Он снова посмотрел на человека. Тот был в трусах и нательной майке. Он еще дышал — его грудь слегка вздымалась. Ванго встал на колени рядом с ним. Невозможно было определить, кто это. Незнакомец казался спящим, он что-то сжимал в правой руке. Ванго пригляделся: в скрюченных пальцах поблескивали металлические щипчики.
«Может, это зубной врач?» — подумал Ванго.
Он взял щипцы и поискал на них пятна крови. Ничего. Но так всегда: чем меньше следов насилия, тем сильнее разыгрывается воображение. А что, если это дантист, которому отомстил замученный пациент? Одно Ванго понял сразу: он должен как можно скорее покинуть место происшествия, иначе в нападении обвинят его самого. Он сполоснул лицо холодной водой, отодвинул засов, перевел дух и резко открыл дверь.
Перед ним возвышался Боб Элмонд, цербер мадам Виктории. Ванго вытаращил глаза и побледнел.
Боб нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Великану явно не терпелось справить малую нужду.
— Мне бы пройти, — буркнул он.
Ванго не двигался. Он стоял, решительно загораживая собой прикрытую дверь. Боб нагнулся к нему.
— Тебе плохо, что ли? — спросил он, увидев, что юноша побледнел.
— Да, — ответил Ванго. — Плохо.
Боб потянул носом, словно искал в воздухе доказательства.
— Очень плохо, — повторил Ванго.
Боб Элмонд отступил на шаг. Ванго воспользовался этим, бросился обратно в туалет и запер за собой дверь.
Издав несколько громких, вполне недвусмысленных звуков, он умоляюще крикнул:
— Прошу вас, вернитесь минут через пять!
И услышал, как громила зашагал прочь.
В тесном туалете было невыносимо душно и сыро. Вдруг Ванго почувствовал, как у него в ногах зашевелился «зубодер». От страха и отвращения у юноши закружилась голова, его чуть не стошнило.
Боб Элмонд сел на скамейку в купе, где ехали трое его товарищей и пара слуг. Бессмысленно глядя в пустоту, он с удивлением размышлял о своем поступке. Обычно ему была несвойственна такая обходительность. В другой раз — слово Элмонда! — он вышвырнет этого доходягу на рельсы.
— Тут Доржелес заходил, — сказал один из напарников Боба. — Спрашивал, где ты.
Боб не ответил.
— Патрон велел нам сидеть на месте.
Сначала Боб даже не заметил, что ему протягивают квадратик глянцевой бумаги. Он думал лишь об одном: как бы скорее попасть в туалет. Вынув часы, он стал соображать, когда можно будет снова туда отправиться.
Его сосед продолжал:
— Это новый заказ.
В конце концов Боб машинально взял фото Ванго Романо.
— Только имей в виду: мадам велела взять его живым, — уточнил сосед.
— Не надо требовать от Боба слишком многого, — отозвался третий, который сидел, надвинув на лицо шляпу и подремывая.
Оба хохотнули. Во время их короткого разговора Боб разглядывал фото. Его примитивный мозг мучительно пытался опознать человека на снимке.
И вдруг его осенило. Он вскочил, едва не пробив головой потолок.
— Ах ты сволочь!
От удара из сетки вывалился саквояж.
Боб помчался по коридору. Добравшись до туалета, он пинком вышиб дверь.
— Ах ты сволочь!
В полутьме он увидел пару испуганно вытаращенных глаз.
Боб ухмыльнулся. Попался, голубчик!
Его товарищи, один за другим, подошли к туалету. В коридоре стоял Боб Элмонд, держа за волосы какого-то дрожащего бедолагу. Боб радостно гоготал.
— Вот эта сволочь! — торжественно объявил он. — Зовите Доржелеса!
Но тот, кого он держал за волосы, совершенно не походил на Ванго.
Он был одет только в трусы и майку, клацал зубами и пытался что-то выговорить, давясь слюной, стекавшей по подбородку.
Увидев разочарованные взгляды дружков, Боб Элмонд поднял добычу повыше и пригляделся.
— Ах ты сволочь! — снова взревел он.
И, швырнув свою жертву на пол, ворвался в туалет.
— Да где же он? Клянусь, я его только что видел!
В этот момент появился Доржелес. Боб орал во всю глотку:
— Надо искать по другим вагонам. Он в поезде!
— Кто?
— Вот этот!
И Боб показал снимок.
— Обыщите весь состав! — холодно приказал Доржелес. — И найдите мне контролера. Я хочу с ним поговорить.
Человек в трусах стонал, лежа на полу.
Ванго шел по проходу. Он не хотел привлекать к себе внимание. То и дело тревожно оглядывался. И когда сзади, в десяти шагах от него, замаячил контролер, он кинулся вперед, забыв о всякой осторожности. В это время поезд слегка накренился, вписываясь в поворот. Вокруг Ванго поднялся крик. Юноша мчался из вагона в вагон, не замедляя бега на грохочущих переходах, расталкивая всех на своем пути. Какая-то девушка плюхнулась на колени к старому раввину. Какой-то мужчина упал на клетку с двумя голубями, сломал ее, и птицы оказались на воле.
Контролер бежал следом в вихре птичьих перьев, заслоняя глаза рукой. Он споткнулся о чемодан, вскочил на ноги и понесся дальше. За всю историю железных дорог никто еще не видел контролера, который бы так стремительно гнался за безбилетником.
Но едва мимо пассажиров пронеслись эти двое, как подоспели другие преследователи, куда более свирепые. В поезде воцарился хаос.
Ванго наконец добрался до последнего вагона. Бандиты почти поравнялись с контролером, который с трудом ступал на поврежденную ногу, но не сбавлял скорость.
Доржелес остался в вагоне первого класса на другом конце поезда. Он стоял у двери купе, сжимая в руке револьвер. Теперь он был единственным защитником мадам Виктории, если не считать пары молодых слуг при ее чемоданах.
— Я же заплатил контролеру, чтобы он перекрыл вход в наш вагон! Где он, этот идиот?
И Доржелес раздал лакеям автоматы, приказав стоять на страже вместе с ним.
Ванго оказался в хвостовой части поезда и уперся в двери, ведущие наружу, на пути. Значит, он в ловушке. Деваться некуда. Его обвинят в нападении на зубного врача. Но к обвинениям он давно привык. Поезд уже приближался к Нью-Йорку и теперь шел по взгорью, между огородами, на которых торчали серые хибарки. Придорожные тополя дрожали, когда «Голубая комета» проносилась мимо.
Крик… Ванго даже не успел обернуться. Контролер обхватил его и потащил к одной из дверей. Ванго отбивался. Нападавший толкнул дверь плечом, она распахнулась, и юноша вскрикнул. Сейчас они рухнут на рельсы.
Тут в тамбур ворвались трое мужчин. Самый рослый держал в руке кольт.
— Стоять!
Контролер не колебался ни секунды. Он еще сильнее стиснул Ванго и бросился вместе с ним в пустоту.
Преследователи увидели, как они покатились по земле и исчезли за пригорком.
Боб Элмонд наугад выстрелил семь раз в придорожные кусты, дважды или трижды рявкнул для порядка: «Сволочь!» — и злобно пнул валявшуюся на полу фуражку контролера, украшенную голубыми звездочками.
А Доржелес в первом вагоне все еще вопил:
— Где этот контролер? Где этот контролер?
Вдруг он осекся… Ему ответил чей-то слабый голос. Доржелес посмотрел себе под ноги.
— Но это я… я контролер!
По коридору полз человек в трусах. Он извивался как червяк и тянул руку к Доржелесу.
Ванго открыл глаза. Он лежал среди цветущих кустиков клубники. Вернее, на делянке с кустиками, которые он раздавил, скатившись с железнодорожной насыпи. Видимо, на несколько минут он потерял сознание. Солнце палило нещадно.
Он услышал над собой мужской голос:
— Мне следовало бы расквасить тебе физиономию, малыш.
«Малыш» повернул голову.
Рядом с ним, целый и почти невредимый, в узком контролерском кителе с расстегнутыми пуговицами, сидел красивый, но мрачный отец Зефиро. Устроившись на перевернутом ведре, он надкусывал недозрелый помидор. Рядом с ним лежал небольшой узелок.
— Ты мне всё испортил.
И он выплюнул помидорную кожицу.
— Я гонялся за ним семнадцать лет! Целую жизнь!
Зефиро… тут, рядом… холодный как лед!..
— Да, целую жизнь! А там, в невидимом монастыре, десяткам людей грозит смертельная опасность, и все из-за тебя! Браво, малыш!
Ванго не двигался. Он не мог вымолвить ни слова. Боялся сделать хуже, еще кому-нибудь навредить, сказав что-нибудь не так. Боялся пошевелить пальцем и вызвать землетрясение.
— Разве я тебя просил заниматься моими делами? — продолжал Зефиро. — Ведь я наконец-то добрался до него!
— До кого? — прошептал Ванго.
— До Виктора Волка.
Ванго почувствовал себя уничтоженным.
— Я… я очень сожалею. Но вы тоже… вам тоже не нужно было заниматься мной.
— Нет, это не я, это они собирались тобой заняться, Ванго. Они ищут и тебя. Чтобы отправить на тот свет.
— Меня?!
Ванго снова перестал понимать, кто он — жертва или преступник.
Несколько минут юноша и Зефиро слушали тишину.
— Падре…
Тот не ответил.
— Падре… вы спасли мне жизнь.
— И очень об этом сожалею. Это была непростительная слабость.
Ванго опустил голову. Падре искоса следил за ним. Прошло еще несколько секунд.
— Они гоняются за тобой из-за меня, — сказал наконец Зефиро. — В Париже они видели тебя рядом со мной.
Ванго выпрямился. Все его тело ныло после падения с поезда. Он спросил:
— А тот человек в туалете первого класса, он тоже жертва Виктора Волка?
— Нет.
Зефиро вздохнул.
— Мне нужна была его форма, чтобы добраться до Виктора. Каждый выходит из положения, как может. Но я забыл взять у него компостер и вернулся за ним. И тут я увидел тебя.
— Падре… вы его оглушили, этого контролера?
— Он продажный тип, принял взятку от Виктора. Не думай, что я ищу себе оправданий. Я признаю свою вину. В прошлом месяце я пытался взорвать два дома из тех, что ему принадлежат. А сегодня утром подложил бомбу замедленного действия в его автомобиль…
Ванго вспомнил взрыв и черное облако, окутавшее вокзал в момент отхода поезда.
— Пока Виктор жив, — объяснил Зефиро, — моим братьям-монахам на острове грозит смертельная опасность. Он во что бы то ни стало разыщет монастырь.
И падре снял с листка кузнечика. Он видел, что юноша подавлен.
— Ты как будто не узнаёшь меня, Ванго. Но это я, другого Зефиро на свете нет. Это я построил на клочке суши посреди моря монастырь, где славил Господа нашего над кустами помидоров и наставлял горстку монахов на путь истинный, а теперь стараюсь изловить Виктора Волка. Я все тот же человек, Ванго. И для меня все средства хороши именно потому, что я хочу остаться человеком.
Зефиро взглянул на кузнечика, которого придерживал двумя пальцами.
— Ну, а теперь, — сказал он, — я в который раз задаю себе вопрос… Что мне делать с тобой?
Ванго закрыл глаза. Он вспоминал монастырь, укрытый в скалах высоко над морем.
— Они там всё никак не поймут, чем вы занимаетесь. Думают, что вы сошли с ума.
Зефиро выпустил на волю кузнечика, подобрал узелок и встал.
— Перед тем как вернуться, я должен уничтожить Виктора.
Ванго тоже поднялся.
— Куда мы пойдем?
И тут они оба одновременно взглянули на босые ноги Ванго.
— Это как понимать?
— У меня украли башмаки.
— Украли?
— Да, пока я спал.
— Бывают же такие ненормальные!
И Зефиро снова зашагал вдоль цветущих огородов. На ходу он крикнул:
— Тебе повезло!
И бросил Ванго свой узел.
— Что это?
Ванго развернул небольшой пакет. В нем лежала, завернутая в какую-то одежду, пара башмаков. Он поспешно обулся.
— Спасибо, падре!
— Надеюсь, они тебе впору.
Ванго пробурчал, как бы про себя:
— Кто мог украсть мои башмаки?
— Наверное, тот, кто хотел помешать тебе следовать за ним, — ответил вполголоса Зефиро. — Тот, кто не хотел, чтобы ты погубил всю его работу.
Ванго замер. Он поднял голову, потом взглянул на свои ноги и снова посмотрел на Зефиро, шагавшего среди белоснежных цветов. Да, башмаки пришлись Ванго впору. Они идеально сидели на ноге. Еще бы — ведь это была его собственная обувь!
Зефиро рассмеялся.
— Падре… — прошептал Ванго.
Он не верил своим глазам. Зефиро скрывается от правосудия, подкладывает бомбы в машины, нападает на контролеров, ворует башмаки, — не слишком ли для монаха?
Итак, они направились к большому городу. Зефиро все еще прихрамывал. Монах и юноша разговаривали на ходу — им нужно было многое рассказать друг другу. Они напоминали пилигримов, что бродят по пыльным дорогам, питаются фруктами из садов и отдыхают в тени деревьев.
Время прошло быстро. Вдоль дороги уже теснились дома — чем дальше, тем выше. Зеленых насаждений оставалось все меньше. Вокруг громыхали заводы. Автомобили вытесняли пешеходов в придорожные канавы. Вдали вставал частокол голубых небоскребов.
Ванго всецело доверился падре. Он рассказал ему, для чего приехал в Америку: ему нужно было разыскать убийцу родителей — Джованни Кафарелло. Этот негодяй присвоил себе таинственные сокровища, убив одного из своих сообщников, Бартоломео Вьяджи.
Зефиро выслушал историю о пиратах, убийствах и сокровищах. Такие обычно рассказывают детям. Он попросил Ванго повторить фамилию преступника. Когда Ванго снова ее произнес, в его голосе зазвучал металл, а в глазах блеснула страстная надежда:
— Я найду его. И он мне все скажет.
Зефиро понимал своего юного друга. Ванго хотел не золота, не драгоценных камней, даже не сладости отмщения. Единственным подлинным сокровищем, которым владел Джованни Кафарелло, была истинная история погибшего судна, мужчины и женщины, которых он отправил на морское дно. Кафарелло наверняка знал, кем были родители Ванго и почему этот ребенок, беспомощный и потерянный, был выброшен на черные камни Сицилии.
Ванго стремился найти только одно сокровище — тайну своей жизни.
В пути они иногда останавливались, трясли ветки вишен и наполняли ягодами карманы. Ванго рассказывал Зефиро о своем последнем посещении невидимого монастыря, о сбитых с толку монахах, о том, как они боятся потерять падре навсегда.
— Брат Марко не знает, хватит ли у него сил заменить вас.
Зефиро слушал якобы рассеянно, но про себя молил Бога помочь ему выстоять. Невидимый монастырь был делом всей жизни Зефиро. А кто он теперь? Бандит с большой дороги, недостойный отец своих детей…
Временами он скрывался за изгородью, якобы в поисках лесных ягод, и там, пока Ванго не мог его видеть, корчился от боли и стыда. Он бросил всех близких! И он твердил, бессчетно повторяя, простые слова, слова своих детских молитв, а потом выходил к Ванго с бесстрастным лицом.
Позже, в дороге, Ванго описал ему свою жизнь беглеца.
Его не оставляли в покое ни на минуту. И днем и ночью враги шли за ним по пятам, брали его в кольцо.
— Когда же они наконец остановятся, падре?
Они даже попытались уничтожить его воспоминания, нагрянули на остров, в дом его детства, и увезли с собой его любимую няню, Мадемуазель. Где она теперь? В каких далях ее волшебные руки порхают над горящим очагом и деревянными ложками? Ванго неотступно думал об этом, даже когда за ним гнались в Лондоне… Ведь и там, на лондонских улицах, твердил он Зефиро, и в лесах Шотландии он слышал лай псов, мчавшихся по его следу.
— Да-да, собаки… клянусь вам!
— Успокойся, — прервал его Зефиро, — страх мешает тебе рассуждать здраво.
Ванго остановился.
— Тебе кажется, что тебя преследуют, — продолжал Зефиро.
— Что?
Ванго вцепился в рукав падре и стал яростно трясти его.
— Вы тоже… тоже считаете меня сумасшедшим?
В эту минуту они шли вдоль кирпичной стены, поодаль от дороги. Зефиро уверенным движением схватил Ванго, прижал его к телеграфному столбу и приподнял, так что юноша доставал до земли только носками башмаков.
— Успокойся, малыш.
Зефиро внезапно отпустил его, и Ванго рухнул к подножию столба. Падре небрежно потер плечо, словно его потревожила какая-то мошка.
— Кто тебе сказал, что на островах, в Лондоне и в шотландских лесах тебя преследовали одни и те же люди? Я же говорил тебе, что теперь среди них есть и наемники Виктора Волка. Вдобавок тебя ищет французская полиция. А ты уверовал в некую темную силу, в единого врага… В этом случае тебе остается только бежать к пропасти, словно ты загнанный олень, и прыгать вниз… Но если ты остановишься и спокойно поразмыслишь, то сможешь кое-что сделать.
Зефиро нагнулся и протянул Ванго руку, чтобы помочь ему встать.
— А она? Почему ты не говоришь о ней?
Ванго вздрогнул.
— О ней?
Он замер. О ней он никогда никому не говорил. Откуда же Зефиро знает? Ему чудилось, что его тайна вот-вот вырвется наружу. Он затаил дыхание, чтобы не выдать ее.
— Ну вот, мы почти пришли, — сказал Зефиро.
Он с улыбкой шагал впереди Ванго.
Зефиро спросил просто так, наугад. Но любопытство редко подводило его. Этот крючок он изредка забрасывал и в монастыре, и на него почти всегда кто-нибудь да попадался. «А она?» При этом вопросе бледнели самые добродетельные из монахов.
Она… Для каждого из них, даже для самого Зефиро, эти три буквы были символом какого-то определенного существа — иногда очень далекого, или мечтой, или призраком, или поводом для сожаления.
Так, под воображаемый шелест женских платьев, они молча дошли до центра города.
В тот же вечер двое бродяг расположились над Манхэттеном, среди строительных лесов на одной из башен, такой высокой, что иногда ее верх окутывали облака. Башня была не достроена. Рабочие ушли отсюда после того, как один из них сорвался вниз и разбился. Зефиро воспользовался тем, что стройку забросили.
Там-то, в трехстах метрах над Пятой авеню, они и устроили себе гнездо. Закапал дождик. Ванго уже развел огонь в чугунной бадье, найденной на стройке, а Зефиро продолжал стоять под майским дождем на конце массивной балки, висевшей над пустотой, и вглядывался в город.
— Он там, — сказал падре.
— Где? — спросил Ванго.
Зефиро указал на верхушку соседней башни. Эмпайр Стейт Билдинг сверкал в лучах прожекторов. Но почти все окна были темными. И только под самым шпилем ярко светилась длинная череда застекленных балконов.
— Вон там он и живет.
Ванго подошел ближе.
— Два месяца назад, — продолжил Зефиро, — я уж было решил, что достиг цели. Думал, что всё подготовил как следует. Виктор Волк был в этом номере на последнем этаже, но тут произошло нечто неожиданное.
— Что же?
— Я увидел там кое-кого…
Ванго ждал.
—.. увидел кое-кого и растерялся.
— Кого?
— Ты его не знаешь. Лифт остановился на восемьдесят четвертом этаже, раньше, чем нужно. Я был вооружен до зубов. Дверцы открылись. Передо мной стоял человек. Увидев его, я сразу понял, что сегодня мне Виктора не достать.
— Скажите, как его зовут.
Зефиро с минуту колебался.
— Он работает в Париже, в бригаде комиссара Булара. Его зовут Огюстен Авиньон. Я понял, что он либо тоже едет к Виктору, либо возвращается от него.
Ванго знал это имя. Про Авиньона ему рассказала Этель.
Помолчав, Зефиро снова заговорил:
— Дверцы лифта закрылись, изумленный Авиньон застыл на месте и остался на площадке. Я уверен, что он меня узнал. Я заблокировал лифт в двадцати сантиметрах от этажа Виктора. Он проводил совещание в комнате рядом с лифтом. Я даже слышал его голос. Но так и не вышел на восемьдесят пятом этаже. Спустился вниз, спрятал в чемодан все свое оружие. Один уличный мальчишка стал моим осведомителем. Все последующие дни он дежурил на углу. По его словам, уже назавтра Виктор набрал себе в десять раз больше охранников.
— Значит…
— Значит, Авиньон все рассказал Виктору. Он работает на них. Правая рука комиссара Булара — предатель. Впрочем, я давно это подозревал.
— А Булар в курсе?
— Булар? Не знаю, мне было недосуг ехать обратно в Париж. Я все ему написал. Надеюсь, он получил мое послание.
И Зефиро взглянул на освещенную башню. В лучах прожекторов мелькали нити дождя.
— Если бы тем вечером я пошел на риск и погиб, Авиньон продолжил бы вредить нашему делу. Теперь я знаю, почему Виктор столько раз ускользал от нас. Ему всегда помогал Авиньон.
— Вы пытались подобраться к нему иными путями?
— Нет. Через три дня Виктор Волк покинул Нью-Йорк. Я ждал его возвращения вплоть до сегодняшнего утра.
Дождь усилился.
— У меня возник другой план. Но он обошелся бы мне слишком дорого…
И Зефиро горько засмеялся. Чайки разыскали их башню и теперь кружили над ними, едва не задевая строительные мостки.
— Представь себе, Ванго: я довольствовался сущей малостью, чтобы жить, а сейчас у меня и того нет. Не на что даже купить обратный билет до Европы.
Он вынул из кармана медную монетку, размером не больше пуговицы, и положил ее на тыльную часть руки.
— Видишь? Тут не хватит даже на птичий корм.
И он подбросил монетку. Чайки на лету подхватили ее и умчались в ночную тьму.
— Садитесь к огню, падре.
Зефиро резко обернулся, словно его разбудили. И вздрогнул, обнаружив под ногами пустоту. Он осторожно пробрался по балке к центру башни и подошел к Ванго.
— Виктор Волк… кончилось тем, что я думаю только о нем, — сказал Зефиро. — Что же я буду делать, когда покончу с ним? А что будешь делать ты, Ванго?
Юноша поймал его руку и помог сойти на пол. Зефиро со вздохом посмотрел на него.
— Нас обоих поддерживает только гнев. Чем же мы займемся после?
Ванго не знал, что ответить. И верно: на что будет похожа их дальнейшая жизнь?
Они сели к огню. У стены стояли огромные железные буквы, которые предназначались для фасада. Ванго устроился на ночлег между ножками буквы А.
Зефиро улегся под двумя перевернутыми L, образовавшими для него нечто вроде крыши.
Когда-нибудь эти буквы сложатся в имя, горящее над городом. Ведь каждая башня на Манхэттене являет собой монумент в честь какого-то человека. За несколько лет до этого один механик из Канзаса, Уолтер Крайслер, построил башню высотой около трехсот метров, дабы напомнить всему миру, что он стал магнатом меньше чем за двадцать лет. Благодаря подобным историям Нью-Йорк зарастал каменно-кирпичным лесом.
Легкий ветерок обдувал деревянные подмостки. Зефиро крепко спал. Тлеющий уголек костра отражался в стальной перекладине буквы L, укрывавшей его от дождя. Огонь в бадье давно погас. Ночная тьма скрывала лицо падре.
Ванго медленно подошел к нему, сжав кулак. Он начал нагибаться, но тут же почувствовал, как ему в горло уперлось лезвие.
— Стой!
Глаза Зефиро были открыты. Он выпрямился и узнал Ванго.
Падре продолжал держать нож у шеи своего друга.
— Никогда не подкрадывайся к людям в темноте, малыш. Что тебе нужно?
— Ваш план насчет Виктора… он и вправду обойдется вам очень дорого?
— Да, малыш. Иди-ка спать.
— Насколько дорого?
— Оставь меня в покое.
Ванго разжал кулак.
— Как вы думаете, этого хватит?
В его ладони лежали четыре рубина, каждый величиной с фасолину.
Это была золотистая лань, без единого пятнышка на спине, с глазами обольстительницы. Она стояла в кухне. За окном светало. Лань лакала молоко из большой салатницы, смаргивая белые брызги, застревавшие в ее длинных ресницах. Она не обращала внимания на обитателей замка, которые бегали взад-вперед, разыгрывая обычный утренний спектакль.
Андрей, сидевший на стуле в уголке, с завистью глядел на нее… Мэри приказала ему снять башмаки и посадила отдельно от всех, среди медной утвари. Он отсутствовал шесть месяцев и вернулся только сегодня на рассвете. Его никто не ждал, и было ясно, что примут его плохо.
— Я хочу опять поработать здесь. Мне нужно поговорить с мистером Полом.
Но Пола, брата Этель, вот уже много недель как не видели в замке.
Итак, домоправительница Мэри усадила Андрея в кухне, отругала (что всегда доставляло ей удовольствие), а потом сняла с него грязную фуфайку.
— Лучше я выстираю ее сейчас, — объявила она, — ведь вряд ли ты тут задержишься. Ладно, я выясню, захотят ли хозяева с тобой разговаривать. Но даже если и захотят, Эндрю, я тебе не завидую.
Лилли стояла рядом с ними. Мэри попросила Андрея присмотреть за ней.
— Ей нельзя забираться наверх, в хозяйские комнаты. В этом доме чего только не вытворяют. На Рождество привязали лошадь к пианино!
Андрей не спускал глаз с Лилли, которая разбрызгивала вокруг себя молоко. Он завидовал ей во всем. Лилли была свободна, жила, как хотела, не грешила, никому не вредила, и к ней тут относились по-доброму.
Он же чувствовал, что вот-вот угодит в железные челюсти капкана. Он вспоминал о своей семье в Москве, которая неизбежно заплатит жизнью за все, что он натворит, о младшем брате и сестренке, о матери и отце Иване Ивановиче, — как же тот хотел, чтобы он, Андрей, пошел по его стопам, став механиком. Думал о свирепом Владе-стервятнике: Андрею так и чудились глаза этого бандита, нацеленные ему в затылок, точно двустволка.
Андрей вернулся в замок, чтобы разыскать Ванго и выдать его Владу.
Мэри скрылась где-то в коридорах. Андрей увидел, как Лилли, боднув миску, опрокинула ее и слизала разлившееся молоко. Потом благовоспитанно утерла мордочку ногой, словно салфеткой, подняла голову и поскакала к двери.
— Лилли!
Андрей не знал, дозволено ли ему покинуть свой угол.
— Лилли, иди сюда!
Лань явно не понимала по-русски. Она выскочила из кухни.
Андрей побежал следом. Вместе они пересекли две маленькие гостиные и кабинет, сплошь уставленный книгами. В распахнутые окна лился прохладный майский воздух. На голом паркете лежали квадратные солнечные лоскуты. С подоконников свешивались ковры. Каждое утро Эверлендский замок как будто зевал и сладко потягивался, очнувшись ото сна.
Маленькая Лилли весело гарцевала по залам этого королевства, то и дело оскальзываясь на дубовых, навощенных до блеска порожках. Андрей замешкался, натягивая башмаки, и слегка отстал от нее. Теперь он шел за ланью на цыпочках, подзывал ее шепотом и озирался, из страха попасться на глаза Мэри.
Ему следовало лучше присматривать за Лилли, ведь это было первое поручение Мэри с момента его неожиданного возвращения. Он был готов на все, лишь бы ему разрешили остаться.
Андрей замедлил шаг, увидев, что Лилли остановилась возле этажерки, на которой стояла небольшая кожаная шкатулка.
— Ну хватит, — сказал он. — Иди сюда…
Лань взглянула на него с тем же простодушием, которым он восхищался несколько минут назад.
— Иди сюда, Лилли, Лилечка…
Он стоял метрах в трех от нее, глупо улыбаясь и протягивая к ней руку. Лилли приподняла мордочкой крышку шкатулки, вытащила оттуда три сигары и принялась их жевать. Андрей беспомощно кусал губы. Крышка захлопнулась. Да, здесь Лилли явно чувствовала себя как дома. Breakfast time[2]. Жизнь проще некуда.
Внезапно лань встрепенулась и кинулась к двери.
Когда Андрей выбежал в холл, он сразу понял, что прогулка далеко не окончена. Лань топталась перед ступенями, ведущими наверх. Это была парадная лестница, устланная толстым ярко-красным ковром. Дожевывая последнюю сигару, Лилли бросила на Андрея довольный взгляд и начала взбираться наверх. Видно было, что с лестницами она тоже давно освоилась. В несколько прыжков лань оказалась на площадке.
Андрей колебался, не решаясь подняться следом. Может, лучше вернуться в кухню, найти Мэри, попросить ее о помощи и поплакать у нее на плече? Лилли как будто почуяла его нерешительность. Она вовсе не желала, чтобы он ее покинул, и потому начала жевать золотистую бахрому портьер. Андрей испуганно заохал и бросился в погоню.
Лилли бежала от него по широкому коридору. Перед каждым окном она слегка замедляла ход, чтобы понежиться на солнышке, и в его лучах было видно, как вздымаются ее золотистые бока. Она поднимала голову и блаженно прикрывала глаза. Казалось, лань вот-вот уляжется на пол, разомлев от удовольствия. Но каждый раз какой-то таинственный порыв побуждал ее мчаться все дальше и дальше. В конце коридора она последний раз вдохнула теплый воздух, толкнула какую-то дверь и скрылась за ней.
Андрей долго стоял в замешательстве. Он знал, что вся эта эскапада — чистое безумие. Но даже в самых безумных приключениях наступает момент, когда отход назад гораздо опаснее упрямого наступления.
И Андрей пошел вперед.
Уже ни о чем не думая, он решительно распахнул дверь и шагнул внутрь.
Сцена, открывшаяся его взгляду в этой просторной комнате, больше всего напоминала старинную картину. Лань разлеглась на ковре, в солнечном блеске, возле диванчика, обтянутого голубым шелком. На этом диванчике сидели, плечом к плечу, девушка и паренек, с удивлением глядя на незваную гостью.
Но появление Андрея изумило их еще больше. Парень резко отодвинулся от девушки, собрал разбросанные вокруг бумаги и отошел в сторону. По его лицу разлился жгучий румянец.
Девушка встретила вошедшего ледяным взглядом.
— Извините, — пролепетал Андрей. — Извините… Извините…
Он повторял это слово как заведенный; казалось, его губы так и будут шевелиться до полного изнеможения.
Этель даже не вздрогнула. На ней была белая мужская рубашка и поношенные твидовые брюки с приспущенными подтяжками. Ноги босые, на запястье — голубая шелковая повязка.
Андрей взглянул на паренька, который явно хотел скрыть от него бумаги. Это был Николас, сын Питера, одного из садовников. Он был чуть младше Андрея и намного младше почти двадцатилетней Этель.
Но Андрея удивила не эта встреча, а нечто другое — то, что творилось в нем самом. Он почувствовал, как вслед за испугом в его душе вздымается волна гнева, мощного скрытого гнева, какого он не испытывал очень давно. Он дрожал не только от страха, голода и жажды, но и от ярости. Он понял, что ревнует. На какую-то долю секунды Этель предстала перед ним таинственной, губительно красивой незнакомкой.
Он стоял не двигаясь.
— Что ты здесь делаешь?
— Я искал этого маленького зверя, — сказал он на ломаном английском, указав на Лилли.
— Откуда ты взялся?
— Из коридора.
— А до этого?
— Из кухни.
Этель отчаялась получить связный ответ. Она взглянула на стоявшего рядом Николаса. В отличие от него, она не испытывала никакого смущения, ей было безразлично, что о ней подумают. Появление Андрея тревожило ее по куда более серьезной причине.
— Ты заявляешься в мою комнату как ни в чем не бывало…
— Я хочу работать.
— А зимой, когда в конюшне стояли десять лошадей и нужно было таскать им солому, ты работать не хотел?
— Я был у родителей.
«Врет!» — подумала Этель. Но слово «родители» прозвучало искренне. Он произнес его с болью, как произнесла бы она сама.
— Я хотел поговорить с мистером Полом.
— Я тоже, — ответила она. — Я тоже хотела бы.
Она встала. Тут же поднялась и лань. Этель вздохнула:
— Пола нет в замке. Спускайся, подожди меня внизу.
Андрей вышел. Обратный путь показался ему совсем другим. И не только потому, что на сей раз лань послушно следовала за ним.
Все обернулось совсем не так, как он предполагал.
Этель он увидел не сразу, но ему вернули каморку рядом с конюшней, где теперь стояла всего одна лошадь. В одиннадцать часов Мэри позвала его обедать. Она посадила Андрея за большой стол для слуг одного — словно наказанного ученика. После обеда он заметил Николаса, идущего в сторону озера Лох-Несс. Часом позже Андрею приказали оседлать лошадь и привязать ее рядом с башней. А потом, в сумерках, тоненькая фигурка галопом умчалась на этой лошади к берегу. Андрей узнал Этель и долго провожал глазами ее силуэт.
Около одиннадцати вечера он услышал, как по камням зацокали копыта. Андрей вышел во двор. Лампу у входа в замок он оставил включенной. В ее тусклом свете Этель ослабляла подпругу лошади. Увидев Андрея, она отвела глаза. На ее лице играла странная улыбка. Андрей знаком дал понять, что сам расседлает коня. Этель была так поглощена своими мыслями, что чуть не столкнулась с ним, проходя мимо.
Андрея снова обуял гнев. О чем она думала? О ком? И откуда явилась?
Он повернулся, чтобы уйти в конюшню.
И тут Этель окликнула его:
— Пока Пола нет, ты можешь остаться в замке. Если ты мне понадобишься, я скажу. А когда Пол приедет, он решит твою судьбу.
Андрей покорно кивнул.
Она подошла к нему, пальцем приподняла его подбородок и заглянула в глаза.
— Я буду следить за тобой. Никогда не могла понять, что тебе здесь нужно.
В мерцающем свете лампы Андрей увидел на голубой шелковой повязке, обвивавшей ее запястье, букву V и золотистую звездочку.
И он понял, что она опять виделась с Ванго.
— Это он!
Мадам Булар услышала глухие удары в дверь. Она опустила на колени свое вязанье.
— Явился твой учитель Распутин.
Этот господин безумно раздражал ее. Ну почему он никогда не звонил в красивый колокольчик, который она повесила у входа?
— Не называй его Распутиным, — ответил Огюст Булар. — Можешь идти спать, мама. Мы будем в столовой.
Комиссар Булар вышел в переднюю и отворил дверь.
— Вы пришли минута в минуту, дорогой месье. Как всегда.
И в самом деле, часы пробили полночь. На пороге стоял Влад-стервятник.
Они вошли, под скрип рассохшегося паркета, в столовую, отделенную от гостиной стеклянной дверью. Мать по-прежнему сидела в кресле, и Булар постарался как можно веселее улыбнуться ей через стекло двери. А затем скрылся за портьерой.
Мари-Антуанетта Булар тотчас бросила свое вязанье. Ей шел восемьдесят седьмой год — вполне почтенный возраст, чтобы не принимать на веру всякие небылицы, кто бы их ни рассказывал.
Эти так называемые уроки русского языка всегда ее тревожили. А начались они в марте, с внезапного появления месье Влада. Он вошел в их квартиру бесцеремонно, с железным прутом в руке; комиссар в это время принимал ванну. Мадам Булар тщетно пыталась задержать незваного гостя. В конце концов Булар вышел к нему и после некоторого замешательства пригласил его в столовую, где и состоялась их беседа. Час спустя Булар простился с гостем, а затем объяснил матери, что это его преподаватель русского языка.
— Русского?
— Да, русского.
— Но… зачем тебе русский язык?
— Ну… затем, что…
И он изобразил нечто вроде славянской пляски.
— Затем, что русский — это интересно.
Булар так и стоял голый, обмотанный мокрым полотенцем.
— И этот господин действительно преподаватель русского языка? — спросила его матушка.
— Влад?
— Да.
— Самый лучший.
Мадам Булар казалось, что этот человек с всклокоченной бородой скорее напоминает зловещего монаха Распутина, о котором двадцать пять лет назад ходило столько жутких слухов.
И вот уже четвертый раз за два месяца этот «Распутин» находился в ее доме, в соседней комнате. Оттуда доносились приглушенные голоса. Мадам Булар подкралась к двери и прислушалась.
Слова собеседников звучали неразборчиво, она расслышала только одно — «революция». Тут кто-то поскребся во входную дверь. Старушка поспешила в прихожую.
— Кто там?
— Это я.
На пороге стояла Бланш Дюссак, их консьержка.
— Ну как?
— Он здесь, этот Распутин.
— Я видела, он прошел мимо привратницкой. Вам нужна моя помощь?
И мадам Дюссак вытащила из рукава ночной рубашки длиннозубую вилку для жаркого.
— Пока нет. Погодите. Я скажу, когда понадобится.
— А что, есть новости?
Бланш Дюссак была крайне возбуждена. Подумать только! Из скромной конфидентки она стала, можно сказать, правой рукой мадам Булар.
— Он говорил о революции.
— Господи боже! Да ведь это уже политика.
— Но мой сын не занимается политикой.
— Мари-Антуанетта, а вы уверены, что хорошо знаете своего сына?
Консьержка впервые назвала мадам Булар по имени.
— Теперь уже не уверена, — всхлипнув, ответила старушка.
— Когда в деле замешаны русские, это всегда пахнет политикой.
— Боже мой!
— Нужно сообщить в полицию.
— Но полиция — это и есть мой сын.
— Ах да, верно. Ну, ладно.
— Давайте подождем. В следующий раз я спрячусь в серванте. Идите к себе, мадам Дюссак. Завтра я к вам загляну.
Бланш Дюссак, задыхаясь от волнения, стиснула в объятиях матушку комиссара.
— Будьте мужественны! И возьмите эту вилку. Так, на всякий случай. Я настаиваю. Кто знает, что может случиться. Только верните ее до воскресенья — ко мне на ужин придет племянница.
И бесстрашная консьержка отправилась к себе, оставив грозное оружие в руках подруги.
В этот момент в соседней комнате послышалась какая-то возня. Мадам Булар поспешно уселась в кресло и схватила вязание.
Мимо нее промелькнули Влад-стервятник и комиссар. Хлопнула входная дверь.
Была половина первого ночи. Старушка услышала, как сын зашел в кухню, чтобы вскипятить воду для своей грелки. Возвращаясь через гостиную, он спросил:
— Ты почему не спишь, мама?
— Да как-то не хочется.
Булар заметил, что последние полчаса матушка вязала зимнюю шапку невероятно медленно и не продвинулась дальше узора третьего ряда.
Интересно, что поделывала мадам Булар во время их беседы?
Комиссар сощурился: он не доверял даже родной матери.
Вдруг ему почудилось, будто мимо окна по водосточной трубе проскользнула хорошенькая блондинка. Он растер ладонями лицо. Скоро ему начнут мерещиться розовые слоны. Он явно переутомился.
— Пойду спать, мама.
Он направился к себе, и тут мадам Булар окликнула его:
— Огюст! А как сказать по-русски «спокойной ночи»?
Комиссар не ответил.
Хорошенькую блондинку звали Кротихой.
Она прошла по черепичному карнизу, перепрыгнула на соседнюю крышу, пролетев над узким двориком-колодцем, пересекла что-то вроде плоской цинковой кровли, которая мерцала в ночной темноте, и, выглянув из-за ее края, увидела внизу Влада за миг до того, как он свернул на улицу Эшоде.
Кротиха незаметно пробралась мимо освещенных чердачных окошек и миновала один из крытых садиков, угнездившихся между зданиями. Она часто думала о маленьких животных, которые обитали там, подобно ей, не подозревая о существовании внешнего мира, с его бескрайними равнинами и густыми лесами. Кротиха снова засекла Влада в узком каньоне улицы Висконти. Эту улицу ей удалось пересечь поверху, цепляясь за провода. Но она знала, что дальше так не получится. И она позволила Владу удалиться, а сама спустилась на землю на улице Изящных Искусств.
Кротиха прошла несколько метров по тротуару: стервятник куда-то исчез. Она добежала до Сены, вернулась. Влад ходил не так быстро, чтобы испариться за несколько секунд. Никакая машина не могла его подобрать. Значит, он куда-то вошел.
И тут Кротиха заметила витрину, полуприкрытую железной решеткой. Это была еще работавшая кафешка, где обычно толклись студенты и всякие темные личности вроде ее стервятника. Кротиха мгновенно обнаружила у стойки Влада. Крепкие напитки были приманкой, перед которой он не мог устоять. Этот тиран превращался в покорного раба, стоило ему учуять запах водки.
Кротиха присела под аркой, где ее скрывала тень, и задумалась.
Сегодня она впервые услышала все, о чем говорили комиссар Булар и стервятник. Обычно окно столовой было закрыто, и разочарованной Кротихе, висевшей на водосточной трубе, только и оставалось, что наблюдать за пантомимой мадам Булар, которая шпионила за дверью вместе с консьержкой.
Однако в этом году май в Париже выдался теплый, окно было открыто, и Кротиха не упустила ни единого слова. Правда, разговор оказался совсем не таким, как она ожидала.
Ей всегда казалось, что Булар платил Владу за услуги самого низкого пошиба, которые не мог поручить штатным полицейским. Это предположение объясняло все — и визиты стервятника к Булару, и их общее стремление найти Ванго.
В ее глазах Булар был хозяином положения. Даже красавчик Андрей и тот был у него в руках. И все они неустанно разыскивали Ванго, убившего отца Жана в кармелитской семинарии апрельской ночью 1934 года.
Но истина, которая открылась Кротихе в этот вечер, оказалась совсем не такой однозначной. Булар отнюдь не был хозяином положения. Напротив, это стервятник вонзил в него когти и играл с ним, как с добычей. Он попросту использовал помощь французской полиции и лично комиссара Булара, чтобы найти Ванго. Бесплатную и весьма квалифицированную помощь.
Кротиха далеко не сразу поняла, с чем связан этот шантаж и почему неподкупный Булар ему поддался.
В какой-то момент она пригнулась и увидела в зеркале гостиной такую сцену: стервятник схватил лопаточку для торта, метнул ее через всю комнату, и она вонзилась прямо в сердце хорошенькой крестьянки на небольшой картине.
— Мама! — прошептал Булар.
И в самом деле, на холсте была изображена его мать, только лет на семьдесят моложе, стоящая перед авейронской таверной. Лопаточка рассекла ей грудь. Портрет принадлежал кисти дядюшки Альбера, того самого, который в 1870-х годах уехал в Париж, заделался художником и приютил юного Огюста Булара, когда тот прибыл в столицу изучать юриспруденцию.
Это было единственное полотно, оставшееся от дядюшки. Он назвал его «Ненетта в Обраке».
Булар поспешил снять изуродованную картину и спрятать ее под сервант. На стене остался ее призрак — светлый четырехугольник.
Поступок стервятника объяснил всё. На карту поставлена жизнь мадам Булар. Если комиссар не подчинится, Влад убьет его мать.
Больше Кротиха ничего важного не узнала. Булар выглядел подавленным. Он объяснял стервятнику, что расследование не дает результатов, хотя он разослал объявления о розыске преступника по всей Франции. И даже во все французские посольства за границей. Префект полиции очень удивился, что дело двухлетней давности снова вытащили на свет божий. Булару пришлось оправдываться перед начальством: он сказал, что еще одно — свежее — убийство тоже может быть делом рук Ванго.
— И кроме того, — жаловался он Владу-стервятнику, — в моей бригаде очень мало людей. У моего помощника Авиньона проблемы со здоровьем. Мне так его не хватает! Потерпите еще немного.
Потерпеть? Владу это слово было незнакомо. Терпения у него было не больше, чем у зажженного фитиля, ведущего к брикетам динамита.
Кротиха сидела под аркой на улице Сены, перед маленьким кафе у Академии художеств. Трое студентов вышли из него и торжественно обнялись на прощание. Как это часто с ней бывало, Кротиха думала об Андрее.
Несколько месяцев назад она увидела Влада и Андрея на заснеженной улице и сразу поняла: стервятник намерен его убить. Кротиха, сидевшая над их головами, уже было собралась закричать и броситься в пустоту, чтобы спасти Андрея, но с первой же секунды дело приняло совсем другой оборот.
Андрей торопливо говорил, что напал на след, что скоро все разузнает, что ни один волос не должен упасть с головы его брата Кости или маленькой сестренки Зои в Москве. Эхо голоса Андрея, повторявшее имена обоих детей, тонуло в толще снежного покрова.
Кротиха отчетливо помнила силуэт Андрея в тот миг, футляр со скрипкой, который он прижимал к груди, клянясь найти Ванго в самое ближайшее время. И случилось чудо: стервятник дал себя уговорить.
Именно тогда, сидя на крыше, она приняла решение следить не за Андреем, с его умоляющими глазами, а за Владом, поскольку опасность исходила от этого человека, прятавшего в кармане окровавленный нож. Ах, как ей хотелось пойти за Андреем, стать его тенью, никогда с ним не расставаться! Быть его любящим двойником, пусть даже он и не подозревал о ее существовании.
Но с того дня она больше его не видела.
Голоса студентов уже стихли. Стервятник вышел из кафе и направился к мосту Искусств. Его неверная походка успокоила Кротиху: этой ночью она его не упустит. Она проследила за ним до самого отеля позади универмага «Самаритен». Он пнул стойку, чтобы разбудить ночного портье, вырвал свой ключ у него из рук и исчез на лестнице.
Раньше полудня он, конечно, никуда не двинется. В тот момент хватило бы одной спички, чтобы проспиртованный стервятник запылал, как рождественский каплун[3].
За каких-нибудь пять минут Кротиха добежала до Лувра и пролезла через решетку садов Тюильри. Она шла под шатром липовых ветвей, которые в темноте походили на волшебный лес. Вдали показался сторож с фонарем и собакой. Пес не учуял Кротиху: ее запах перебивали сладкие весенние ароматы. Одним цветком больше, одним меньше — стоит ли лаять по такому ничтожному поводу?
В два часа ночи Кротиха была у своего дома. На сей раз она решила войти через парадную дверь, чтобы не потревожить пару голубей, спавших на водосточной трубе.
— Эмили!
Кротиха замерла на третьей ступеньке лестницы. Вспыхнула люстра. На верхней площадке стоял ее отец. На нем был костюм-тройка, а поверх этого великолепия еще и серый плащ, подбитый шелком. На голове — цилиндр, в левой руке — перчатки. Он отпустил выключатель, подошел к балюстраде и знаком подозвал Кротиху:
— Эмили!..
Она взялась за перила и стала медленно подниматься. Отец присел на верхнюю ступеньку и положил цилиндр на ковер. Казалось, оттуда вот-вот выскочит белый кролик.
— Может, присядешь на минутку?
Его голос звучал как-то неуверенно.
Кротиха вздохнула и села там, где стояла, на три-четыре ступеньки ниже. Последние несколько месяцев отец был сам на себя не похож. Теперь он замирал.
За все эти долгие годы отец замер лишь однажды — в гостиной, на большом портрете, где у него были тонкие усики, а под ногами лежала львиная шкура.
Но даже на той картине, висевшей над камином, он держал в руке карманные часы с золотой цепочкой и пристально смотрел на циферблат.
Год за годом он вихрем проносился через ее жизнь, оставляя ей на столике в передней свои визитные карточки с очередным коротким приказом. Спи. Ешь. Слушайся. В тот год, когда она заболела, он прислал ей в санаторий открытку с одним-единственным словом: Выздоравливай!
Сначала она хранила его визитки в отдельной коробке. Они были все одинаковые — Фердинанд Атлас, пять-шесть адресов, разбросанных по всему свету и подтверждавших, насколько он неуловим, и эти неизменные, торопливо набросанные слова-приказы. Учись. Прекрати. Люби свою мать.
А потом, в один прекрасный день, его жизнь приняла иной оборот. Он начал составлять фразы и твердить это имечко — Эмили, которое давно уже ничего не значило для Кротихи.
Для нее все это случилось слишком поздно.
С тех пор он мог сколько угодно заигрывать с ней, искать ее руку, спрятанную в кармане, целовать в лоб, обдавая запахом табака, въевшегося в шейный платок, произносить бесконечно длинные фразы, демонстрировать зияющие раны, ложиться ей под ноги, наподобие той львиной шкуры… Все было бесполезно.
Теперь казалось, будто это уже она, сидя на лестнице, поглядывает на часы, с нетерпением ожидая, когда ее отпустят.
— Я хотел бы увезти вас куда-нибудь далеко, тебя и твою мать. Я закончил. Завершил все дела. Нужно уезжать, найти где-нибудь надежное пристанище. Твоя мать отказывается понимать, что наше время истекло.
Кротиха уже знала эту песню назубок.
— Она хочет остаться здесь. Не желает все начинать сначала.
Поскольку дочь молчала, Фердинанд Атлас спросил:
— Ну, а ты?
Она встала, поднялась по лестнице и прошла мимо отца, стараясь держаться от него подальше, точно корабль, обходящий рифы под спокойной морской гладью.
Фердинанд Атлас остался сидеть на площадке.
Вдруг он почувствовал руку на своем плече. Дочь, подойдя сзади, поцеловала его в щеку. Фердинанд закрыл глаза.
Войдя к себе в комнату, Кротиха отодвинула штору, чтобы посмотреть на голубей. Они спали, прижавшись друг к другу. Девушка бросила одежду на пол рядом со стулом. Поставила пластинку на граммофон, накинула на раструб полотенце, чтобы приглушить звук. Поколебавшись, еще раз выглянула в окно, но все же легла в постель. В свою домашнюю постель! Это случалось с ней все чаще и чаще. Кротиха считала, что стареет: ведь она так долго спала только в гамаке на крыше.
С пластинки лилась скрипичная музыка.
Андрей ни разу не сказал, куда он ездил, где напал на тот след, о котором сообщил Владу. Она боялась, что он разыщет Ванго раньше нее. И в то же время боялась, что он вообще его не разыщет. Ведь если Андрей не выполнит этот приказ, Влад не оставит ему никаких шансов. Интересно, как все-таки выглядит семья Андрея там, в Москве? Какие они — его младший брат Костя, его сестра Зоя…
— Хотите есть? Ведь вы еще не полдничали…
Стояла прекрасная погода. Мадемуазель поднималась по ступенькам здания Главпочтамта, ведя детей за руки. Константин и Зоя были в школьной форме и в пальто.
— Я зайду только на минутку. А потом пойдем в парк. Смотрите…
Мадемуазель тревожно озиралась. Она говорила не переставая:
— Смотрите, сколько их здесь, этих ступенек. Костя, подтяни брюки! Когда-то я сюда уже ходила. Вас еще и на свете не было. А сейчас хочу взглянуть, как все изменилось…
Письмо она спрятала в кармане Зоиного пальто. Ей было стыдно использовать девочку в своих тайных целях. На ум приходили маленькие барабанщики, которых заставляли шагать впереди солдат, когда те шли в атаку.
Вот уже полтора года Мадемуазель жила в семье Улановых, в квартире, находившейся под пристальным наблюдением. Похитители привезли ее в Москву прямо с Сицилии, так ничего и не объяснив.
Войдя в огромный зал с десятками окошек, она остановилась: у нее перехватило дыхание. Она вспоминала, как очутилась здесь впервые, больше двадцати лет тому назад.
Это событие перевернуло всю жизнь Мадемуазель и привело ее к Ванго.
В те давние времена она учила французскому и английскому шестерых детей в одной петербургской семье. Но это продолжалось очень недолго, всего несколько месяцев. Она была молода, и ее безжалостно уволили, обвинив в намерении соблазнить отца семейства.
Однажды вечером она просто-напросто приготовила для него ужин, поскольку все остальные, включая гувернанток и поваров, отбыли на лето в загородный дом.
И особняк на берегу Невы пустовал.
Супруга хозяина вернулась нежданно-негаданно и увидела на столе прибор, спиртовку, а на ней, в кастрюле, темно-коричневое варево с упоительным запахом.
— Что это такое, Мадемуазель?
— Это для хозяина. Он возвращается поздно. И никогда не ужинает.
Дама повторила:
— Что это такое?
— Я подумала…
Но хозяйка уже кричала во весь голос:
— Что это такое?
Из открытой кастрюли исходил волшебный аромат. Соус кипел и пузырился. На поверхность всплывали кусочки мяса. Иногда сквозняк колебал огонь спиртовки, и варево на миг вздымалось, издавая чмокающий звук поцелуя. Вокруг кастрюли витал белый пар.
Несколькими веками раньше Мадемуазель сожгли бы на костре за такие изыски. Теперь же, в 1915 году, ее всего лишь выставили на улицу.
А говядину по-бургундски выплеснули на цикламены в глубине сада.
Сначала она села на поезд и поехала в Москву. И пришла на этот самый почтамт, чтобы известить о своем возвращении старую тетушку, единственную родственницу, оставшуюся у нее во Франции. Молоденький служащий в окошке продал ей марки и указал на почтовые ящики в другом конце зала. Расстроенная девушка прятала лицо в носовой платок.
И тут к ней подошел Он. Появился, как по волшебству. На нем была суконная куртка и красный шейный платок.
— Вы француженка?
Мадемуазель не посмела ответить. Она еще не успела отправить письмо тетке, только наполовину всунула конверт в щель почтового ящика.
— Я слышал, как вы говорили по-русски.
— Да.
— А вы знаете другие языки?
— Да, еще несколько.
Мужчина выглядел ее ровесником. Мадемуазель выпрямилась и гордо вскинула голову, стараясь отвлечь внимание собеседника от своих заплаканных глаз. Тем временем ее рука медленно вытянула конверт обратно из прорези.
— Вы хотите получить работу? — спросил он.
Она слегка отступила и быстрым движением поправила шляпку.
— Почему вы спрашиваете?
Эта осторожность стоила ей большого усилия: стоявший перед ней мужчина внушал абсолютное доверие.
— Я ищу няню.
— В Москве?
— Нет, в другом месте. Я пока не знаю. Ребенок еще не родился.
Его глаза заблестели.
Мадемуазель надменно вздернула подбородок.
Сначала она решила, что он подошел к ней с низменной целью. Но его открытая улыбка успокоила ее.
— Мадемуазель, прошу вас, если вы согласны, следуйте за мной.
— А вам не хочется задать мне еще какие-нибудь вопросы? Мы же совсем не знакомы.
— Нет.
Девушка сделала вид, что колеблется. Она знала, что парижанин, у которого она работала до Санкт-Петербурга, умер в прошлом году. И что там, на родине, ее никто не ждет. На дворе стоял 1915 год, и Франция уже много месяцев воевала с Германией.
— Прошу вас, — сказал мужчина.
Мадемуазель машинально положила в сумочку письмо тетке. Незнакомец взял ее чемодан. И они уехали на поезде в Одессу, а затем сели на пароход до Константинополя. Причалили они ночью. Мадемуазель не понимала, что с ней происходит. На берегу их ждали два матроса с фонарем. Длинная лодка доставила их из гавани к яхте, стоявшей на рейде.
Внезапно мужчина жестом остановил гребцов и прислушался.
Мадемуазель тоже уловила какие-то странные звуки. Сквозь плеск воды, стекавшей с поднятых весел, сквозь гул старого города с освещенной яхты до них донесся крик новорожденного младенца.
Они переглянулись.
Это был первый крик Ванго.
И вот двадцать один год спустя взволнованная Мадемуазель вошла в зал того же почтамта, ведя за собой Костю и Зою и лелея безумную надежду, что сейчас перед ней опять возникнет человек с красным казацким платком на шее.
Увы, мир стал совсем другим. И тайны в письме, которое она собиралась отослать, были предназначены уже не старой тетушке.
— Марку для письма в Италию, — вполголоса сказала Мадемуазель.
И снова направилась к большим почтовым ящикам, ожидавшим ее два десятилетия.
По дороге сюда она сменила три трамвая, желая убедиться, что за ней не следят. Зоя, стоявшая справа, хныкала, жалуясь, что у нее болят ноги.
Нагибаясь, Мадемуазель видела уголок конверта в кармане у девочки. Неужели это письмо когда-нибудь ляжет на стол добродушного доктора Базилио в домике между фиговым деревом и черной скалой на Эоловых островах?
В конверте была коротенькая записка для самого Базилио и второй конверт — поменьше, но толще — на имя Ванго.
Если он меня ищет, если Вы, доктор, его увидите, если он появится на острове, передайте ему эти пять страниц в прилагаемом конверте. Это очень важно. Там все, что я хотела бы рассказать ему лично. А Вы сами, Базилио, как поживаете? У меня все хорошо. Я воспитываю детей. Они очаровательны. Без них жизнь и вовсе была бы мне в тягость. Вот такие дела. Здесь уже наступила весна. Не знаю, Базилио, увидимся ли мы когда-нибудь, но я думаю о Вас. С тех пор как я далеко от дома, во мне что-то изменилось.
В этом письме самому доктору было посвящено очень мало строк, но впервые за прошедшие восемнадцать лет между ним и Мадемуазель манящим призраком встало слово «мы».
— Няня, я хочу домой.
— Ну конечно, дорогая, сейчас пойдем.
Наконец они подошли к ящику с медной прорезью. Мадемуазель сунула руку в карман пальто Зои.
— Стой смирно, я кое-что сюда положила.
Она нащупала конверт, и тут ей на плечо легла чья-то рука.
— Мадемуазель, не делайте этого.
Она обернулась.
— Они следят за вами. То ли из-за стеклянной перегородки, то ли с верхней галереи. Не делайте этого. Иначе они отправят вас в Сибирь.
Время на мгновение замерло. Перед ней стоял отец Зои, Кости и Андрея.
— Прошу вас, Мадемуазель. Если я позволю вам это сделать, нас обоих арестуют.
Письмо осталось в кармане Зои. Дети бросились к отцу.
— Папа!
Тот обнял их, продолжая говорить с Мадемуазель:
— Пока они уверены, что я за вами слежу, они позволяют вам жить у нас. Мой старший сын Андрей находится за границей. Они всех нас взяли в заложники. Мне приказано поселить вас у себя. Я понятия не имею, что вы натворили, но наши жизни уже два года зависят от вас, и жизнь Андрея тоже.
Мадемуазель знала, что живет в комнате Андрея. Над ее кроватью висели его детские рисунки. Она видела его фотографию, спрятанную в тетради для записи расходов. Чувствовала, что родные тревожатся за него. Но ей никогда не приходило в голову связать свою судьбу с судьбой мальчика на фотографии в белой рамке, прильнувшего щекой к скрипке.
— Идемте.
Дети дали руки отцу.
Мадемуазель последовала за ними.
Вместе они вышли на улицу, залитую ярким майским солнцем, и начали медленно спускаться по лестнице, держась друг за друга, словно альпинисты, идущие по гребню ледника.
В учебниках истории очень мало упоминаний о том, что случилось с одной из самых больших строек на Манхэттене летом 1936 года. Сооружение очередного небоскреба было прервано на много месяцев. Началось с того, что какой-то строитель разбился насмерть, упав с верхней площадки башни. Событие само по себе банальное — такое происходило по десять раз за год, — но тут выяснилось, что погибший был индейцем из племени мохауков и что сюда его привезли силой. Остальные рабочие из солидарности объявили многодневную забастовку.
Доступ на стройку был закрыт вплоть до новых указаний. Архитекторы стремились во что бы то ни стало защитить свое детище, и потому рабочих держали подальше от башни.
Однажды утром на стройку явился владелец в сопровождении секретарши и архитекторов. Их доставили на верхний этаж на грузовом подъемнике. Все называли его Ирландцем. Меньше чем за четверть века он создал банк, распустивший свои щупальца по обе стороны Атлантики. Рассказывали даже, что Ирландец купил тот жалкий отельчик, где проживал в молодости, когда приехал в Америку.
Это был человек лет пятидесяти. Он ходил по строительным лесам, цепляясь за балки руками в массивных перстнях. Для завершения небоскреба требовалось как минимум еще три месяца. Ирландец жевал банан, глядя в зияющий оконный проем. Перед ним нагло возвышался Эмпайр Стейт Билдинг. Если верить газетам, новая башня должна была превзойти его по высоте. Ирландец сунул банановую шкурку секретарше и громогласно расхохотался, когда архитектор пообещал быстро уладить все проблемы.
Подойдя к нему, Ирландец сделал вид, будто хочет столкнуть его в пустоту. Уходя, он заметил в углу кучку мокрого пепла.
— Вы что, разводите здесь огонь?
— Нет, никогда, — ответил начальник стройки.
Ирландец нагнулся и сунул палец во влажные угли.
— А это что? Что, я вас спрашиваю?
Он показал выпачканный палец начальнику, подошел к нему вплотную и нарисовал черный крест у него на лбу.
— Извольте закончить все вовремя!
И спустился вниз.
В августе Зефиро и Ванго основательно обустроились на верхней площадке башни. Они установили там мощную подзорную трубу, в которую наблюдали за окнами Виктора Волка, купили три пишущие машинки, новую одежду и создали нечто вроде поднебесного офиса, в избытке снабженного печатями, штемпелями и бумагой различных сортов. Для этого они продали один рубин.
Том Джексон, маленький нищий с Тридцать Четвертой улицы, был нанят для слежки и прочих мелких поручений.
С высоты они следили за Виктором, подробнейшим образом фиксируя все перипетии его повседневной жизни, все его передвижения. Полный обзор сверху позволял видеть все, что происходило в каждой комнате апартаментов на восемьдесят пятом этаже, устанавливать, с точностью до минуты, когда сменялись телохранители хозяина, когда и как часто в эту крепость впускали посетителей.
Например, к вечеру почти все шторы задергивалась, а последним гостем всегда был элегантно одетый мужчина, которого Зефиро прозвал «адвокатом». В разговорах с другими он держался надменно, как сам хозяин. Приходя, садился за его письменный стол. Полузакрытые шторы не позволяли разглядеть Виктора Волка — вероятно, он диктовал «адвокату» вечерние письма, лежа в постели. Затем «адвокат» уходил. Он же первым являлся на рассвете, к пробуждению мадам Виктории. Все остальное время он отсутствовал.
В конце месяца первое письмо покинуло стройплощадку Зефиро и пересекло улицу с помощью Тома Джексона, одетого как маленький лорд и совершенно неузнаваемого. Секретная операция началась.
Стараясь сохранить инкогнито, Том не вынимал из кармана левую руку с татуировкой Благослови вас Господь, прославившей его в районе ближайших пяти улиц и трех авеню. Он пересек холл отеля «Скай Плаза» так, словно был у себя дома, хотя его ноги сроду не ходили по этим мраморным плитам — всю жизнь он видел их только через окно.
Том Джексон был единственным подручным Зефиро. В свои девять лет он получал пятьдесят центов в неделю, плюс одежда. Целое состояние.
Том выпил стакан зельтерской воды в баре и удалился, незаметно бросив письмо рядом со стойкой портье. Охранники на входе не узнали мальчишку.
Один из служащих подобрал конверт и отдал его портье. Письмо с европейским почтовым штемпелем было адресовано постоялице апартаментов на восемьдесят пятом этаже. В тот же вечер его передали Доржелесу, который и вручил послание мадам Виктории.
Зефиро и Ванго наблюдали с башни за тем, какой эффект оно произвело. Моментально было созвано совещание. К ночи в гостиной Виктора Волка собралось больше десятка мужчин в темных костюмах. Выходя из машин, эти люди расставляли охранников на близлежащих улицах, исчезали за дверями отеля и через несколько минут показывались на триста метров выше, в апартаментах Виктора. Кое-кого из них Зефиро и раньше замечал в его окружении.
Ни один не походил на гангстера. Зефиро узнал знаменитого бруклинского кутюрье, сенатора, нескольких коммерсантов. Их лица окутывал сигарный дым.
— Спектакль начинается, — сказал Зефиро, прильнув к подзорной трубе.
Он знал: ему понадобятся многие месяцы, чтобы уничтожить Виктора, но на сей раз был уверен в успехе.
Ванго собирался выйти на улицу.
— До скорого, падре.
— Куда ты?
Зефиро очень не нравились эти отлучки Ванго.
— Не забывай, что они ищут тебя по всему городу.
— Да вы только посмотрите: ну кто меня узнает?
И Ванго предстал перед ним среди строительного мусора, при свете керосиновых ламп совершенно преображенным.
Облаченный в коричневый костюм, с гладко зачесанными назад волосами, со шляпой в руке, он со смехом вертелся перед Зефиро. Сделанные на заказ маленькие очки с синими стеклами, какие этим летом вошли в моду на Уолл-стрит, скрывали его глаза. В таком обличье Ванго и сам себя не узнавал.
Десять минут спустя он пересекал Пятую авеню, направляясь к Мэдисон-сквер.
Вот уже много недель он проводил ночи в итальянских кварталах Нью-Йорка. Для начала он прочесал, одно за другим, все кафе в Бронксе. А теперь обследовал южную часть Манхэттена и забрел в Маленькую Италию, где нашел несколько ресторанов — сицилийских островков в самом сердце Америки.
Этим вечером он переступил порог «Ла Рокка». Ресторанчик с ярко освещенной витриной находился на углу Гранд-стрит. Внутри пахло каперсами и жгучим перцем.
Сюда Ванго попал впервые.
К полуночи ресторан превратился в игорный клуб. Посетителей сменили картежники, зал погрузился в полумрак. Но и теперь здесь не было той сосредоточенной тишины, какая всегда стоит в подобных местах. Хозяин бегал между столиками, подавая сандвичи с острой колбасой и сыром. В помещении было шумно. На заднем дворе росла гора пустых бутылок.
Ванго подсел к бару, положив рядом с собой шляпу. Вокруг были одни мужчины, если не считать молодой женщины, укрывшейся за стойкой, как за крепостной стеной.
Она ни минуты не стояла спокойно, бегая между кухней и винным погребом.
Увидев глаза девушки, Ванго подумал об Этель. У нее был такой же взгляд — острый и безжалостный, как кинжал.
Вспомнив этот взгляд, Ванго нащупал в кармане письмо от Этель, полученное несколько дней назад: всего три строчки, в которых она холодно советовала ему не приезжать в Европу без предупреждения, так как у нее много дел. Еще один болезненный укол кинжалом.
Ванго даже не понадобилось подзывать барменшу. Она что-то крикнула ему издали, но он не расслышал. Тогда она подошла и повторила:
— Тебе чего,
Это итальянское слово означало «волчонок».
— Я жду кое-кого.
Ванго и в самом деле походил на одного из тех молодых волков, что шастали по Нью-Йорку, надеясь проглотить его с потрохами.
Он нарочно уселся поближе к раковине, зная, что с минуты на минуту девушка подойдет сюда прополоскать грязные бокалы. Пока же она разливала что-то из бутылки без этикетки по пяти стаканам. Продажа спиртного в барах была наконец-то разрешена после тринадцати лет «сухого закона», озолотившего подпольных торговцев.
Один стакан она поставила перед Ванго. Он ничего не заказывал, но все же придвинул его к себе.
— Я ищу человека по имени Джованни, — сказал юноша.
Барменша начала было полоскать стаканы, но тут подняла голову и взглянула на него:
— Джованни? Да половину моих ухажеров зовут Джованни. Как моего отца и деда.
— Джованни Кафарелло.
— Кафарелло?
— Да.
— Кафарелло…
Девушка замерла и вытерла руки. Ее ресницы были густо накрашены, и это делало ее старше. Но все же она выглядела лет на восемнадцать, не больше. Она медленно покачала головой.
— Стало быть, ты ждешь Кафарелло?
Ванго стиснул стакан до боли в пальцах. Он задавал этот вопрос тысячу раз, и уже не впервые его собеседники как-то реагировали на имя Кафарелло. Однако лишь теперь у него появилась надежда.
— Да, я рассчитывал встретить его здесь. Мне нужно с ним поговорить.
— Зачем?
— У меня для него кое-что есть.
Девушка знаком подозвала хозяина.
— Что тут у вас, Альма?
Значит, ее зовут Альмой. В зале галдели всё громче. Она сказала хозяину на ухо:
— Вы помните Кафарелло? Он его ищет.
Тот взглянул на Ванго.
— Кафарелло? Зачем он тебе?
— У меня для него кое-что есть.
— Что же?
— От его отца, с родины.
— Деньги, что ли?
Ванго не ответил. Хозяин протер тряпкой медный кран.
— Не видел его года два, а то и больше. Спроси у Ди Марцо.
— Кто такой Ди Марцо?
— Вон тот толстяк в углу.
Ванго оставил стакан на стойке и подошел к Ди Марцо, который возвышался между столиками, уставленными бокалами, точно ледоход между льдинами.
— Синьор Ди Марцо?
Карты в мощных руках толстяка выглядели совсем крошечными.
— Я ищу Джованни Кафарелло.
— Кого?
— Кафарелло. Мне сказали, что вы знаете, как найти Джованни Кафарелло.
— Синг-Синг, — буркнул Ди Марцо, бросив карты на стол.
Ванго насторожился.
— Синг-Синг?
Сидевший рядом щуплый человечек с прилизанными волосами пояснил:
— Он уже полтора года как в Синг-Синге.
— Но это ненадолго, — добавил Ди Марцо.
И оба ухмыльнулись.
— Синг-Синг?.. — повторил озадаченный Ванго. — Спасибо, синьоры.
И он вернулся к стойке, чувствуя, как от волнения у него скрутило живот.
— Ну как,
— Какой-то Синг-Синг… Что это значит?
Девушка чуть не обрушила пирамиду из стаканов на сточную решетку.
— Это значит, что сегодня вечером он сюда ужинать не придет.
— Почему?
— Потому что для этого нужно два часа плыть на пароходе вверх по Гудзону. Туда легче попасть, чем вернуться.
— Из-за течения?
— Нет, «Синг-Синг» — это тюрьма к северу от Нью-Йорка. Тюрьма для осужденных на смертную казнь.
Она тщетно пыталась поймать взгляд Ванго. Казалось, юноша унесся мыслями куда-то далеко.
Ванго пытался вспомнить силуэт яхты родителей. Грохот шагов на палубе. Выстрелы — сначала в матросов… Ночь ужаса. Он думал о Кафарелло, о том, как наутро тот хладнокровно убил своего сообщника Бартоломео Вьяджи, чтобы завладеть его долей добычи. У Вьяджи на Салине остались жена и три маленькие дочки. Может быть, Вьяджи испугало содеянное. Или замучила совесть. Как бы то ни было, Кафарелло его убил. Ванго знал, что сейчас жива только одна дочь Вьяджи. Бедная девочка! Еще он думал о смерти Мацетты, обо всех тайнах, бесследно канувших в прошлое. Сколько загубленных жизней!..
И наконец, он думал о Кафарелло в камере «Синг-Синга». Об исступленном стуке в двери. О криках в коридорах.
Прошло несколько долгих минут.
— Эй,
Ванго поднял голову. Перегнувшись через стойку, девушка сказала ему:
— Не суйся ты к этим бандитам. Волчатам негоже охотиться вместе с волками. Возвращайся-ка домой и забудь про этого Кафарелло и про «Синг-Синг».
Ванго встал, вынул из кармана деньги — слишком крупную купюру — и неловко сунул ее в руку девушки. Он знал, что та абсолютно права.
— Оставь себе! — сердито сказала она, щелчком отбросив купюру назад, и отвернулась от него. Ей до смерти надоели эти бумажки, меняющие хозяев по сто раз на дню; от них чернели пальцы и темнело в глазах. Она хотела другого. Хотела прикосновения руки, которая не сует деньги.
— Альма, он заплатил? — крикнул сзади хозяин.
— Кто?
— Да этот парень, который только что вышел.
— Да, — ответила она. — Он заплатил.
Ванго пришел в порт к трем часам ночи. Первый пароход отходил только в пять. Причал был пуст. Он постучал в окошко одной из касс.
Дверь приоткрыл какой-то человек. Они с Ванго коротко переговорили. Человек явно колебался. Но когда Ванго отдал ему все деньги, вывернув карманы, тот подхватил фуражку и вышел.
Они направились к катеру. Ванго помог оттолкнуть его от причала и ловко запрыгнул на палубу. Мотор долго не заводился. Ванго прикорнул на носу.
Что ждет его впереди?
Одно он знал точно: добравшись до «Синг-Синга», он попросит о свидании с Кафарелло. «Я приехал с поручением от его отца» — вот что он скажет. На Эоловых островах говорили, что у Кафарелло действительно был отец, которого он подло бросил в жалком домишке между двумя вулканами, сбежав в Америку с похищенными сокровищами. Но кто же откажется от свидания с посланником отца, сидя в одиночной камере?
Другого плана у него не было. Как он поступит, когда Джованни Кафарелло появится перед ним, по другую сторону решетки? Ванго не мог повлиять на ситуацию. Но в одном он был уверен: вечером, вернувшись на причал в Нью-Йорке, он уже получит то, что хотел, — узнает великую тайну своей жизни.
Только это он и мог себе обещать.
Тем временем в коридоре тюрьмы «Синг-Синг» стоял человек, окруженный четырьмя сторожами. Его разбудили среди ночи.
— Это будет сегодня, сейчас.
Тюремный священник несколько минут что-то шептал ему на ухо. Человек уткнулся головой в плечо святого отца. Ему никак не удавалось заплакать.
Голос директора тюрьмы Льюиса Лоуза прервал эти объятия, последние в жизни осужденного:
— Джованни Валенте Кафарелло, пора!
И вот теперь он стоял в коридоре. Даже если бы он завопил во весь голос, другие заключенные вряд ли бы проснулись. В «Синг-Синге» такое было в порядке вещей. За последние десять лет в этой тюрьме казнили больше людей, чем за всю ее историю. Несколько месяцев назад за одну ночь здесь лишились жизни сразу четверо арестантов.
Директор сопроводил приговоренного и сторожей в камеру для исполнения приговора.
Через пятнадцать минут все было кончено.
Льюис Лоуз вернулся в кабинет и рухнул в кожаное кресло. Он управлял тюрьмой пятнадцать лет и все это время открыто боролся за отмену смертной казни. А пока старательно записывал в белой тетради последние слова осужденных. Сегодня утром перед казнью ему довелось услышать нечто особенное.
Кафарелло твердил это уже давно.
Однако те же слова, произнесенные на электрическом стуле, звучали с новой силой. Льюис Лоуз достал с полки позади кресла тонкую белую тетрадку.
Он пролистал ее последние страницы. Здесь были и молитвы, и крики ненависти, и признания в любви, и мольбы о пощаде. Некоторые осужденные просили прощения. Некоторые утверждали, что невиновны. Некоторые в исступлении звали мать.
На самой последней странице директор написал крупными буквами имя Джованни Кафарелло и прибавил внизу:
В три часа пятьдесят минут ночи в тюрьме округа Оссининг, штат Нью-Йорк, осужденный на казнь произнес нижеследующие слова:
Льюис Лоуз закрыл тетрадь. За окном, над рекой Гудзон, вставал рассвет. Послышался гудок парохода.
Эверленд, Шотландия, 29 августа 1936 г.
Шелк скользил между пальцами Этель. Она перебирала белье в комоде и одновременно зорко оглядывала комнату. Потом девушка ощупью нашла прорезь в дне одного из ящиков. Дно приподнялось. Она вынула из тайника тонкую связку писем, прижала ее к груди и, повернувшись, спиной задвинула ящик на место.
Этель взглянула на связанные вместе конверты; их было пять.
Сняв ленточку, она развернула одно из писем и сразу посмотрела в конец, на последнюю строчку, где стояла заглавная буква V. Потом рассеянно пробежала глазами снизу вверх чернильный ручеек из слов. Подняла голову, огляделась. Паркет поскрипывал у нее под ногами. Откуда это ощущение, что она здесь не одна? Вот уже много недель ей чудилось, что сюда кто-то наведывается. Она поделилась своими подозрениями с Мэри, но та убедила ее, что этого не может быть.
Мэри считала делом чести охранять эту комнату. Воздев руки к небу, она клялась всеми святыми, что входит сюда только она, что никто не сможет обмануть ее бдительность.
Однако Этель была уверена в своей правоте. В течение дня кто-то сдвигал с места ее бумаги и книги. А сегодня, открыв дверь, она увидела, что большой ящик комода слегка выдвинут.
Этель закрыла конверт. В камине потрескивал огонь. А может, это дождь стучал в окно… Она едва ощущала в руке ничтожный вес этих коротких — в одну-две страницы — весточек. Медленно подойдя к камину, она бросила туда все пять писем Ванго. И стала глядеть, как они горят. Присев на корточки, она подтолкнула бумажный лоскуток, пытавшийся укрыться в кучке золы. Он вспыхнул и тут же превратился в пепел. Больше ничего не осталось.
Этель встала. Теперь она выглядела невозмутимой. Подойдя к окну по скрипучему паркету, она выглянула наружу. Внизу, у дверей замка, урчал мотор ее любимого автомобиля.
Николас сидел в ожидании на капоте машины. Накидка защищала его от дождя. Впервые в жизни Этель позволила кому-то другому сесть за руль своего «нейпир-рэйлтона». В этой машине Николас ездил за покупками для хозяйки. Все видели, как он мчался через поля. А иногда они вдвоем втискивались на единственное сиденье и уезжали к озеру.
Николас заметил Этель в окне и кивнул ей. Она не ответила. Повернулась к камину. Пламя уже почти угасло.
Через несколько минут Этель подошла к машине, и под скрип гравия они покинули двор замка Эверленд. Мэри тщетно пыталась их догнать. Она кричала им вслед: ей нужно было узнать, в какой комнате разместить герцогиню д’Альбрак, которая должна была приехать на следующий день.
Герцогиня, подумать только!
Этот визит стал для Мэри величайшим событием. Она ликовала. Этель никогда никого не приглашала в Эверленд. Один только сын Кэмеронов наведывался сюда время от времени, по-соседски, втайне от родителей. С тех пор как Томас уразумел, что ему не на что надеяться, Этель иногда приглашала его на чай. И с улыбкой выслушивала рассказы о девушках, с которыми его знакомили. Последняя была очень богата, но до того застенчива, что Томасу удалось рассмотреть только ее волосы, заслонившие лицо, да кончик носа между локонами.
Если не считать этих воскресных визитов, замок пустовал. Пол все еще отсутствовал — вероятно, воевал где-то в Испании. И Мэри с тоской в душе вспоминала то прекрасное время, те осенние вечера, когда целых двенадцать горничных под ее руководством клали грелки в сорок постелей для гостей. В те годы мать Этель приказывала зажигать вокруг замка фонари. А однажды к ним пожаловал сам лорд Деламер и привез в подарок пару слоновьих бивней!
Но герцогиня… это куда почетнее!
Тем временем на втором этаже в пустой спальне Этель затаился призрак. Наконец краешек серо-розового покрывала зашевелился, и призрак выполз из-под кровати. Это был Андрей. Несколько секунд он лежал не двигаясь, потом приподнялся на локтях. Его лицо взмокло от пота. Подойдя к камину, он взял поленце и разворошил им угли. Затем направился к комоду, выдвинул ящик, приподнял дно и обнаружил пустой тайник. Снова покопался в тлеющих углях, вернулся к комоду и обшарил его сверху донизу.
Пятнадцатью минутами раньше Андрей как раз собрался обыскать тот самый ящик с тайником, но тут в комнату вошла Этель. Он успел юркнуть под кровать и оттуда увидел, как она достала тоненькую связку писем и бросила ее в огонь.
Вероятно, он упустил первую возможность узнать, где находится Ванго. Но он не был в этом уверен. Есть ведь еще Николас… Может, это его письма она сожгла с таким безразличием? Он надеялся, что это сгорели послания сына садовника. Андрею была приятна эта мысль. Но в глубине души он не очень-то верил в такую возможность. Да и умеет ли он писать, этот поганец Николас? И вообще, на что он годен — разве только увиваться за женщинами, водить их машины да назначать свидания в амбарах!
Нет, письма наверняка были от Ванго Романо. Андрей уже давно их разыскивал. Откуда они приходили? Найди он их вовремя, это умерило бы аппетит Влада-стервятника. Тогда Андрей и его семья были бы спасены.
Но могло быть и хуже. Вдруг Этель сожгла письма по просьбе Николаса? Разъяренный Андрей сунул руки в нижний ящик, надеясь отыскать там хоть что-нибудь.
— Не двигайся!
Он попробовал выпрямиться.
— Не двигайся!
Голос был таким же ледяным, как ствол охотничьего ружья, ткнувшегося ему в ухо.
— А теперь ложись. И без глупостей!
Андрей лег на паркет, прижавшись к нему другим ухом.
— Руки в стороны, сделай милость!
Не поворачивая головы, Андрей раскинул руки.
Так он пролежал несколько секунд, прежде чем осмелился взглянуть на ту, что ему угрожала.
Мэри! Домоправительница бесшумно вошла в комнату.
Выражение ее лица не сулило Андрею ничего хорошего. Он знал, что эта женщина способна на все. Несколько дней назад он видел, как она хладнокровно перерезала горло свинье, рассказывая при этом, со слезами в голосе, о романе короля Эдуарда и Уоллис Симпсон…[5]
— Что ты здесь искал, Эндрю?
Дрожь пальца Мэри, лежавшего на курке, передавалась ружейному стволу, а от него — голове Андрея. Она решила его убить — и убьет, даже глазом не моргнет.
— Так что же ты искал?
— Ничего.
Мэри явно не понравился его ответ. Громко вздохнув, она сказала:
— Ну и что обо мне подумает мисс Этель, — ведь я ей поклялась, что никто не войдет в ее спальню! Что она подумает?
Он попробовал повернуть голову, но Мэри еще сильнее вдавила ствол ему в ухо.
— Ну, что она подумает, Эндрю?
— Ничего, — прошептал он.
— Вот именно. Ничего.
Мэри взглянула на стенные часы.
— Через четыре минуты в эту дверь постучат братья Лоуренс. Они будут чинить паркет.
И она нажала на ствол так сильно, что под головой Андрея заскрипела дощечка.
— Слышишь?
— Да, — пробормотал Андрей.
Ствол давил все сильнее.
— Я понял, — простонал он.
— Вот и хорошо, теперь лежи и жди. За тобой придут.
Прошла минута. Андрей уже совсем было отчаялся, как вдруг у него в голове мелькнула спасительная мысль.
Он хорошо изучил характер Мэри.
Это его и спасло. Ощепков, знаменитый московский тренер по дзюдо и самбо, всегда говорил, что хорошее знание противника — залог победы.
— Так что ты хотел украсть, Эндрю?
Андрей разжал руку.
— Вот это.
На его ладони лежала скомканная белая тряпица.
Под дулом ружья Андрей машинально выдернул ее из ящика.
— Это?
Мэри наклонилась. Она сразу узнала легкую сорочку, в которой Этель спала теплыми летними ночами: это была память о матери, часть ее свадебного приданого.
— Это? — переспросила Мэри.
— Да, — всхлипнул Андрей.
Нажим ствола резко ослаб. Андрей угадал: лишь одна вещь на земле не могла оставить Мэри равнодушной. Она пролепетала:
— Да ты никак…
Любовь! О да… это, несомненно, была она.
— Эндрю!
— Я больше не буду, мисс Мэри! Никогда!
И Андрей усилием воли выдавил слезы из глаз.
— Только не рассказывайте ей! — взмолился он. — Лучше уж скажите, что я хотел украсть деньги.
Мэри всматривалась в лицо юноши.
«Он ее и вправду любит или это я схожу с ума?» — спрашивала она себя.
— Я не хочу, чтобы она узнала. Мне стыдно. Она меня и так в упор не видит. Пусть я буду вором, скажите ей, что я вор. Я предпочту кончить жизнь в тюрьме.
Мэри совсем растерялась. Какое счастье! Она словно угодила в пятый выпуск «Туманов Глории», где пастух встречает королеву, плавающую в пруду. Однажды она прочитала эту историю на газетном листке, в который был завернут сыр. С тех пор она потеряла сон и покой и каждую неделю покупала в деревне газетку с очередным выпуском.
Стоило ей вдохнуть запах старого овечьего сыра, как она вспоминала о пастухе, который спрятался в дупле и жалобно распевал: «Ах, зачем, ах, зачем я родился пастушком?»
В самых дерзких мечтах Мэри воображала себя той самой королевой, плывущей через пруд. В роли пастушка неизменно выступал комиссар Булар.
— Убейте меня! — воскликнул Андрей.
Мэри вздрогнула.
На сей раз он перестарался. Уж не считает ли он ее полной дурой?
— Можешь рассказывать свои истории мисс Этель, ты, жалкий воришка! Я в них вот ни на столечко не верю! Послушать тебя, так я влюблена в вице-короля Индии.
В дверь постучали: пришли братья Лоуренс.
— Подождите, — шепнул Андрей.
Снова стук в дверь. Андрей взмолился:
— Выслушайте меня!
Мэри заколебалась, и это позволило Андрею сказать:
— Приподнимите мою правую штанину.
Мэри замерла в изумлении. Все это выглядело как-то неприлично. Но любопытство и «Туманы Глории» взяли верх.
И Мэри крикнула плотникам, повернувшись к двери:
— Подождите! Я приберу комнату и разрешу вам войти. Это все-таки дамская спальня.
Не отводя ствол от головы Андрея, она приподняла носком ноги его правую штанину. Войди кто-нибудь в этот момент, он увидел бы пикантную картину: домоправительница почтенного возраста держит на мушке молодого парня, лежащего на полу, и любуется его лодыжкой.
— О Господи!
Мэри увидела под коленом Андрея татуировку: пять букв — ЭТЕЛЬ. Да, сомнений нет, он любит ее хозяйку!
Мэри густо покраснела, словно ей на глазах у полного зала пришлось играть худшую из ролей — мегеры, ополчившейся на отвергнутого юношу. Но это еще не поздно было исправить. Она должна простить мальчику его ошибку — и публика снова полюбит ее.
Мэри представилось, как зрители, ряд за рядом, вскакивают с мест и аплодируют ей, вытирая слезы умиления.
Когда братья Лоуренс наконец вошли в комнату, там их ждала Мэри с пылающим лицом, а за ней стоял Андрей, обхватив сразу три свернутых наспех ковра.
— Я решила заодно выбить ковры, — сказала Мэри. — Поторопитесь. Негоже, чтобы паркет скрипел. Вам придется поработать еще в одной комнате. Завтра к нам пожалует герцогиня д’Альбрак. Я не хочу, чтобы она решила, будто попала в дом с привидениями.
Затем Мэри обратилась к Андрею:
— А ты чего стоишь, ну-ка тащи все это вниз, да поживей!
Дождь к тому времени прекратился.
В течение часа в доме стучали молотки, а во дворе на мокрой траве Андрей выбивал ковры. После каждого удара он исчезал в облаке пыли.
Этель вернулась домой поздно вечером, одна. Машину она оставила перед второй конюшней, служившей гаражом. У «нейпир-рэйлтона» не было дверцы, и из него приходилось выбираться, как из кабины самолета — прыжком. Этель сдернула кожаный шлем с очками и оставила его на сиденье.
Замок был погружен в темноту. Светилось только одно окно на первом этаже. Этель подумала о брате. Возвращаясь вечерами, она всегда надеялась увидеть свет в слуховом окошке под крышей.
Вот уже много месяцев она не получала никаких вестей от Пола. В августе он вернулся в Испанию, узнав о гибели четверых друзей по кастильскому полку в бойне под Бадахосом, вблизи португальской границы.
В газетах Этель читала о создании интербригад, которые поддерживали испанских республиканцев, воюющих с мятежниками. За несколько последних недель многие смельчаки со всего света приехали в Мадрид, чтобы вступить в эти отряды. Этель боялась за жизнь Пола. Она очень хотела, чтобы он вернулся домой, но вместе с тем ей было страшновато: вдруг ему не понравится то, что она затеяла.
Когда приехала Этель, Андрей еще не спал. Он затаился в деннике. Фары погасли. Послышался скрип гравия под ногами девушки. Андрей поплотнее завернулся в одеяло. Теперь снаружи было тихо, только летучие мыши шуршали крыльями в темноте.
Внезапно в конюшне вспыхнул свет. Перед ним стояла Этель.
Она смотрела на Андрея, заслонявшего рукой глаза.
— Ты что, спал?
Ее волосы были стянуты шерстяной повязкой, светлой, как ее кожа.
— Иди за мной.
Андрей боялся пошевелиться. Он решил, что Мэри все рассказала Этель.
— Иди, говорю!
Он поднялся.
Теперь он стоял прямо перед Этель. Никогда еще он не подходил к ней так близко.
Она задержала на нем взгляд, потом направилась в глубину гаража.
— Живее!
Андрей пошел следом. На Этель был старый дождевик как минимум времен мировой войны.
— Ты ведь разбираешься в механике?
Андрей не понимал, куда она клонит. Ему было холодно.
Этель стянула покрывало с белого «роллса».
— Клянусь, я не дотрагивался до него, — воскликнул Андрей, — с тех пор как вы мне запретили.
Она нетерпеливо замотала головой.
— Я хочу, чтобы к завтрашнему вечеру мотор работал как часы. Лицо юноши радостно вспыхнуло.
— Я сделаю все к утру!
— Ну, если хочешь, сделай к утру. Но утром меня здесь не будет. Сегодня ночью я уеду. Скажи Нику, когда все будет готово.
— Нику?
— Николасу.
— Кто это — Николас?
— Сын Питера.
— А при чем тут Николас?
— Это для него.
Этель заметила, что Андрей помрачнел.
— Что-нибудь не так? — спросила она.
Прошло секунд двадцать, и Андрей выдавил из себя:
— Не понимаю.
Этель шагнула к нему.
— Она кому-нибудь служит, эта машина? — спросила девушка.
— Нет.
— Вот я и делаю с ней все, что хочу. Захочу — утоплю в озере, захочу — подарю своей лошади, захочу — посажу в ней хризантемы.
— Но вы же говорили…
— Я передумала.
— А если господин Пол…
— Господин Пол в Испании, играет в войну. Он не намерен возвращаться, чтобы порулить «роллсом». Можно выбрать только одно из двух, такова жизнь.
И она пошла прочь своей летящей поступью. Андрей не верил ушам: ему приказывают чинить машину для Николаса! И он бросил ей вслед:
— А ваши родители…
Этель обернулась.
— Что?
— Мисс Мэри рассказывала, как ваш отец любил эту машину.
Этель опустила глаза и ответила:
— А тебе какое дело? Разве я с тобой говорю о твоих родителях? Вот и ты не говори о том, чего не знаешь.
Она ясно помнила одну поездку с отцом, когда ей было лет пять. Возвращаясь из Глазго, он заехал на вершину холма, выключил мотор, и белый автомобиль спустился сверху на полной скорости и в полной тишине. Этель встала на заднее сиденье; ее платье развевалось на ветру, который гудел и стонал, словно призрак.
И все-таки год спустя, когда отец увидел над замком аэроплан, он сказал Этель, стукнув по кузову «роллса»:
— Погляди на эту несчастную колымагу, — в сравнении с такой птицей она просто жалкая железка!
Но для Этель Silver Ghost навсегда остался самой прекрасной из всех «железок»…
— Сообщи Николасу, когда мотор будет в порядке, — сказала она. — А сейчас принеси мне бензин, я уезжаю.
Андрей поставил канистру позади сиденья маленького «нейпир-рэйлтона».
— Я не хочу будить Мэри. Если спросит, где меня искать, я на севере. Еду в Аллапул[6] встречать старинную знакомую моих родителей, герцогиню д’Альбрак. Вернусь завтра.
Она нажала на газ, и рев мотора в ночной тьме наверняка разбудил не только Мэри и других обитателей замка, но и лань Лилли, спавшую в зарослях папоротника милях в пятнадцати отсюда.
Андрей провел за работой всю ночь. Утром он рухнул на солому. Теперь «ролле» заводился с четверти оборота.
Когда через два часа он проснулся, машина исчезла. Он закричал, добежал до крыльца, никого не увидел и ворвался в кухню, белый от ярости.
— Где «ролле»? — взревел Андрей.
Повар Скотт удивленно посмотрел на него, вытирая руки о штаны. Он готовил ужин для герцогини д’Альбрак, которую ожидали нынче вечером.
— Разве тебя не было утром в замке? Николас, сын Питера, починил его. Мы все ходили смотреть.
— Куда он уехал?
— Да почем я знаю!
Андрей со злости стукнул кулаком по столу и выбежал через черный ход, опрокинув по дороге скамейку. Он промчался по аллее, обсаженной кустами. Питера он нашел в розарии. Он обрезал сухие стебли и мертвые бутоны, чтобы первые осенние бури не повалили розовые кусты.
Подбежав сзади, Андрей схватил его за шиворот.
— Где ваш сын?
Через несколько минут Андрей уже сидел на лошади, с привязанным к поясу тяжеленным гаечным ключом. Он перемахнул через две изгороди и вихрем пролетел буковую рощу, чтобы поскорее оказаться у озера. На мокрой обочине виднелись следы шин «Серебряного призрака». Андрей пустил лошадь в галоп.
Доскакав до утеса, где дорога раздваивалась, он в нерешительности остановился. Судя по всему, машина Этель тоже прошла ночью одним из этих путей. Однако широкую колею, оставленную «роллсом», узнать было нетрудно. Он свернул налево. Лошади передалось его волнение, и она тоже занервничала. Меньше чем за десять минут он добрался до берега, усеянного камнями и заросшего тростником. Ему никогда еще не приходилось здесь бывать.
Дорога вела к лодочному сараю, стоявшему у самой воды. Андрей остановил коня чуть поодаль, чтобы сориентироваться.
Значит, вот где они встречаются — Николас и Этель. В этом сарае на берегу. Андрей припомнил те дни, когда они вместе уезжали из замка. Ну, ничего, больше это не повторится. Он стиснул в кулаке гаечный ключ.
Позади сарая он заметил четыре березы с уже опавшей листвой. За белым частоколом стоял «его» автомобиль. Андрей спешился и похлопал коня по крупу. Тот понял, что должен возвращаться домой. Отойдя немного, конь несколько раз обернулся, словно спрашивая, не нужно ли ему подождать, но потом перешел на рысцу и направился в сторону Эверленда.
Андрей спрятал ключ за спиной и обошел сарай по кругу, не подходя вплотную. Изнутри доносилось металлическое позвякивание и чье-то тихое пение. Значит, Николас там.
Андрей подошел к «роллс-ройсу».
Он далеко не сразу понял, что перед ним. Капот автомобиля был открыт, а внутри зияла пустота. Машину выпотрошили до последней детали, так что через дыры в кузове можно было рассмотреть траву. Бензин вытек на железный поддон двигателя, словно изрубленного топором. Белый корпус «роллса» был испещрен черными масляными пятнами. Все это случилось не из-за аварии: чьи-то руки вырвали мотор из машины, точно сердце из трупа на уроке анатомии.
Андрей провел пальцем по изувеченному двигателю.
От машины ничего не осталось. Куда делась вся эта тончайшая механика, которую Генри Ройс собственноручно, попыхивая трубкой в уголке рта, отлаживал с помощью пилки для ногтей в своей мастерской?
Андрей больше не прятался. Обуреваемый праведным гневом, он пошел к сараю.
Как раз в этот момент Николас открыл дверь и вышел.
— Андрей?
Тот надвигался на него, шагая по мокрой траве.
— Стой, где стоишь, — тихо сказал ему Николас. — Ты не имеешь права сюда входить.
Андрей стиснул в руке тяжелый гаечный ключ.
— Погоди!
Но Андрей уже поднял руку и нанес первый удар.
Николас упал, привалившись к двери. Ключ лишь слегка задел его голову и со всей силой обрушился на плечо.
— Прекрати!
Андрей закричал: «Я тебя убью» — и начал бить его ногами.
Николас, лежавший на земле, сразу понял, что убеждения тут не помогут. Бросившись к Андрею, он вцепился в его ноги, стараясь повалить противника. Они покатились в грязь. Николас был гораздо крупнее и быстро одержал верх.
Андрей отбивался изо всех сил. Наконец Николас уложил его лицом вниз, прижал коленом к земле и заломил руки за спину.
— Уймись, или я тебе их переломаю!
Андрей последний раз дернулся и затих.
Николас подождал еще немного, потом встал, подобрал гаечный ключ и, размахнувшись, забросил его в озеро. Ключ бесследно канул в серые воды Лох-Несса.
Затем Николас подошел к Андрею, который с трудом переводил дыхание, шепча какие-то русские слова.
— Ты меня чуть не убил, — сказал он и скрылся в сарае.
Андрей со стоном перекатился на спину. Николас выглянул наружу.
— Ладно, иди глянь, раз уж пришел.
Но Андрей еще долго лежал на земле, не в силах шевельнуться.
Он никогда не любил драк.
Наконец он приподнялся на локтях, потом на руках и кое-как встал. Стер рукавом грязь с лица и хромая пошел за Николасом.
Войдя в сарай, Андрей прислонился к дверному косяку и тихо пробормотал еще одно русское слово. Николас стоял против света, спиной к окну, выходившему на Лох-Несс.
— Вот, — сказал он.
Посреди сарая, в окружении подмостков, лесенок и тросов, Андрей увидел маленький самолет.
— Это я его нашел, — сказал Николас. — Самолет разбился, и его обломки были погребены там, на холме. Я уже четыре месяца работаю на мисс Этель. Когда ты ворвался в комнату, мы обсуждали, как его отремонтировать. Никто, кроме нас двоих, не знает, чем мы занимаемся.
— Погребены? — прошептал Андрей.
— Да, мистер Пол велел садовникам закопать обломки на холме глубокой ночью. Я тогда еще маленький был. Помню, как отец оттуда вернулся. И только через десять лет он показал мне это место.
Андрей смотрел на двухместный биплан с крыльями, каким-то чудом державшимися на корпусе. Некоторые его части уже были покрашены в белый цвет, но на месте двигателя и пропеллера еще зияли дыры.
Если Андрей правильно понял, лишь этот небольшой аппарат и связывал Этель с сыном Питера. Все остальное было плодом его воображения.
— Мистер Пол ничего не должен знать, — сказал Николас. — Он понятия не имеет, что сестра давно хотела найти самолет и снова поднять его в воздух. Он не желал, чтобы к нему прикасались.
— Почему?
Николас дотронулся до самолета.
— В нем погибли их родители.
У Андрея подкосились ноги. Он сел на кучу досок. Как же эта штука, такая легкая, такая красивая, смогла кого-то убить?
— Когда я его нашел, двигателя в нем не было, — продолжал Николас. — Не знаю, куда он делся. Такие самолеты уже двадцать лет как не выпускают. А мне нужен был мотор в семьдесят лошадиных сил. Жаль, конечно…
Андрей подумал о «роллсе», брошенном под деревьями. Теперь его двигатель стоял здесь, на полу, рядом с белой птицей.
Они даже не услышали, как в сарай вошла Этель.
— Мисс Этель… — прошептал Николас.
Она не ответила.
— Мисс…
— Питер и Скотт мне все рассказали.
Андрей упорно смотрел в пол. Его лицо было черно от грязи.
— Я ведь думал… — начал он.
— Тебе лучше помолчать. И исчезнуть.
Андрей встал и пошел к двери. Этель окликнула его:
— Ты куда?
— В конюшню.
— Зачем?
Андрей обернулся.
— Работать.
Но Этель бесстрастно ответила:
— Нет, ты меня не понял. Я велела тебе уехать. Из Инвернесса ходят поезда, из Форт-Уильяма — пароходы. В Эдинбурге, наверное, можно найти работу… В общем, не знаю. Но отсюда ты уедешь. Это мое последнее слово.
По лицу Андрея трудно было понять, какая пропасть разверзлась перед ним. Его губы скривились в странной улыбке.
«Так улыбаются пропащие люди, — подумал Николас, — те, кто никак не может поверить в услышанное; те, кто видит, как рушится их дом».
Николас испугался, что Андрей упадет в обморок, и двинулся было к нему, чтобы поддержать.
— Стой! — приказала Этель.
Николас подчинился. Но не спускал глаз с Андрея. Однажды ему довелось увидеть такую же улыбку на лице Питера, его отца. Это случилось в тот день, когда к ним пришли и сообщили, что родители Этель, лорд и леди Б. X., погибли.
Питер работал в Эверленде. Он родился здесь, как его отец и мать, дед и бабка. Его сын Николас тоже родился и вырос тут. И вдруг является некто с унылой физиономией судебного пристава и объявляет, что все кончено: маленький британский самолет B.E.2[7] разбился в Египте. На песке рядом с бипланом нашли два безжизненных тела. Затем он сообщает, что их земли будут проданы, что Пола и Этель отправят в лондонский дом и на этом все кончится.
Тогда-то Николас и увидел ту странную улыбку на губах отца.
Он снова сделал шаг к Андрею.
— Стой, Ник! Пускай он уходит.
Этель с первого же дня не доверяла Андрею. Подозрения заставили ее сжечь все письма Ванго. Этого она Андрею простить не могла.
— Убирайся! — повторила она.
В глазах Андрея угасал последний луч надежды. Это длилось несколько долгих минут. Потом он ушел.
По дороге из Инвернесса, огибающей Лох-Несс с севера, мчался экипаж. Никому и в голову не могло прийти, что он везет герцогиню д’Альбрак и ее свиту. Вот и кучер был поражен, когда увидел сошедшую с парохода симпатичную маленькую старушку, протянувшую ему для поцелуя руку с массивным перстнем, в котором сверкал бриллиант. Старую даму сопровождала другая, молодая, и она, видимо, хорошо знала Этель, потому что бросилась в ее объятия прямо на причале. Во время плаванья герцогиню мучила морская болезнь, и теперь она была бледна, как манная каша, что весьма ее огорчало, — ведь обычно ее щечки цвели, словно сирень в парижских садах.
Что же касается ее спутницы, та выглядела значительно свежее. Она должна была всего лишь сопровождать герцогиню на пароходе и намеревалась тут же отплыть обратно. Однако она легко согласилась остаться и провести ночь в Эверленде.
Этель покинула пристань на своем болиде, предоставив обеим дамам экипаж, чтобы они добрались до замка.
За последним поворотом, прямо у озера, герцогиня в пятый раз велела кучеру остановиться и торопливо выбралась из кареты; ее мутило сильнее прежнего.
— Мы почти приехали, — ободряюще сказал кучер.
— Очень хорошо, прекрасно, я только на секундочку… — пробормотала герцогиня.
— Если вам угодно, можете дойти пешком. Вон наш конюх. Он идет из замка и поможет вам добраться.
— Нет, нет, спасибо, вы очень любезны. Все в порядке.
Старушка в непомерно тяжелом платье с трудом забралась на сиденье и прилегла, подложив под голову сумку, битком набитую мотками шерсти.
Ее хорошенькая спутница, едва сойдя с парохода в порту Аллапула, вскарабкалась, как обезьянка, на крышу экипажа и разлеглась там, глядя в серое небо. Точно так же она провела время и в море, выбрав верхнюю палубу и устроившись там на брезентовом чехле спасательной шлюпки.
Она не любила замкнутые пространства.
Оттого и придумала себе, из духа противоречия, такое прозвище — Кротиха.
Лошади тронулись с места, но чуть замедлили ход, поравнявшись с молодым человеком, который шел навстречу со скрипичным футляром на спине.
— Мисс Этель уже приехала? — спросил его кучер.
Андрей, понурившись, не ответил и прошел мимо.
Для него все было кончено.
Лежа на крыше, Кротиха разглядывала две черные тучки в небе: одна проплыла мимо другой, но они так и не соприкоснулись. Если бы Андрей ответил кучеру, она, конечно, узнала бы его голос, обернулась и увидела его.
Она вслушивалась в цоканье копыт, в шелест ветерка, скользившего вокруг нее, между чемоданами. Ей редко приходилось путешествовать. Даже здешний воздух — и тот казался ей непривычным.
Андрей же не мог произнести ни слова. Он знал, что погиб. И уже представлял, как поезд увозит его родных в сибирские лагеря. Проходя мимо экипажа, он мельком взглянул в окошко. Занавеска была отдернута, и ему улыбнулась какая-то старая дама, полулежавшая на сиденье. Неужели это та самая герцогиня д’Альбрак?
Кучер стегнул лошадь, экипаж рванулся вперед, и Кротиха поневоле отвлеклась от созерцания неба. Привстав, она взглянула назад, на дорогу.
Она задумчиво смотрела на удалявшуюся мужскую фигуру, щурясь и отгоняя возникшую у нее безумную мысль. Нет, это невозможно. Откуда ему взяться здесь? И все-таки она не спускала глаз с силуэта юноши, пока тот не исчез в белой дорожной пыли.
— Дорогая моя…
Голос доносился снизу, из экипажа.
Кротиха свесилась с крыши и заглянула в окошко.
— Вам лучше, ваша светлость?
Она произнесла эти слова с улыбкой.
— Гораздо лучше, — ответила старая дама, собрав остатки былой энергии.
Ее взгляд слегка прояснился, а цвет лица напоминал уже не манную кашу, а сливочное масло. Она прошептала:
— Я хотела спросить вас, милочка: сколько юбок должны носить герцогини? Мне безумно жарко.
— Можете снять все, что вам угодно.
— Ну, как я выступила? — тихо спросила старушка, словно только что сошла со сцены.
— Прекрасно! Вы были великолепны.
Герцогиня д’Альбрак скромно улыбнулась.
В обычной жизни ее звали Мари-Антуанеттой Булар.
Все началось в Париже четыре недели назад.
Однажды утром, перед тем как отправиться в полицейское управление на набережной Орфевр, комиссар объявил матушке о предстоящем визите своего учителя русского языка — тот должен был явиться завтра вечером. Они сидели в кухне вдвоем. Мадам Булар как ни в чем не бывало продолжала разливать кофе.
— Я положила тебе в портфель бутерброд с ветчиной, — сказала она сыну.
С самого первого класса школы, то есть еще с конца прошлого века, Булар каждое утро уносил с собой из дома бутерброд, приготовленный его матушкой.
Как только Булар завернул за угол, мать сунула ноги в домашние туфли и бросилась вниз, к консьержке. Та раздвинула занавески на застекленной двери своей каморки.
— Откройте, — прокричала мадам Булар.
Дверь отворилась.
— Завтра, — взволнованно сообщила старушка.
Женщины переглянулись и схватились за руки. Наконец-то настал этот день. Они уже давно разработали план.
На следующий день, с приходом темноты, около десяти часов вечера, в дверь Буларов позвонили.
Комиссар и его матушка кончали ужинать.
Булар с тревогой взглянул на часы.
— Это твой Распутин? — спросила его мать.
— Для него еще слишком рано.
— Пойду взгляну, — сказала она.
— Нет. Подожди.
Булар отодвинул стул и направился в прихожую. Мать навострила уши.
Комиссар вернулся в кухню:
— Это мадам Дюссак. Она приглашает тебя послушать радио.
Вот уже несколько недель, в любое время дня и ночи, консьержка поднималась к ним, чтобы предложить мадам Булар послушать какую-нибудь интересную передачу.
— Ей это доставляет удовольствие, — в который раз объяснила матушка комиссару. — Мы с ней слушаем песни.
Она встала из-за стола и сложила салфетку.
— Ну конечно, иди и слушай сколько хочешь, — сказал комиссар, очень довольный тем, что матери не будет при его встрече с грозным Владом.
Женщины спустились в привратницкую, погасили свет и стали ждать.
Без пяти одиннадцать хлопнула входная дверь.
— Вот он, — прошептала мадам Дюссак.
Стервятник прошел мимо старушек, затаившихся в темноте за занавеской. В руке он держал шляпу. Его голова была обрита наголо и поблескивала в свете люстры.
Влад толкнул стеклянную створку, ведущую на лестницу с правой стороны. При каждом его шаге перила дрожали сверху донизу.
На седьмом этаже он позвонил, и там со скрипом отворилась дверь. Женщины крепко обнялись — для храбрости.
Они вышли из каморки; мадам Булар несла на плече железный прут, а мадам Дюссак вооружилась штыковым ружьем, сохранившимся со времен Франко-прусской войны 1870 года.
Дойдя до лестницы, женщины сложили свой арсенал на ступеньку. Мадам Булар кряхтела от напряжения. Опустившись на колени, они скатали ковровую дорожку. Под ней обнаружился люк, прикрывавший спуск в подвал с бетонными стенами. Он существовал здесь целых полвека — прежде в нем хранили уголь, но теперь, с переходом на газ, им уже не пользовались.
Мадам Булар приподняла крышку люка, орудуя прутом, как рычагом. Мадам Дюссак сунула руки в щель. Пять минут спустя крышка была сдвинута, и перед ними разверзлась черная дыра четырехметровой глубины с остатками угля на дне — настоящая западня для диких зверей.
Затем мадам Дюссак подсадила мадам Булар себе на плечи, и та выкрутила все лестничные лампочки. Между первым и вторым этажами воцарился непроницаемый мрак.
— Готово! Спустите меня, — попросила мадам Булар, у которой от высоты закружилась голова.
— Ну, удачи! А я возвращаюсь на свой пост, — сказала мадам Дюссак.
Женщины пожали друг другу руки, глаза их возбужденно блестели.
Мадам Дюссак сидела на страже у себя в каморке, не выпуская из рук ружье. Теперь ее задачей было помешать влюбленным с третьего этажа вернуться домой. С четырех часов дня она вела счет приходившим жильцам, и все они, как обычно, уже сидели в своих квартирах, а эта парочка с третьего этажа все еще где-то гуляла. Они поженились в начале лета, но до сих пор не усвоили, что приличной супружеской чете подобает быть дома к восьми вечера. Сегодня их позднее возвращение грозило сорвать настоящую военную операцию.
Мадам Булар притаилась под лестницей. В доме было тихо. Старушка раздумывала о том, что заставило ее играть в ковбоев и индейцев — в ее-то восемьдесят семь лет! Она далеко не сразу поняла, что сын не волен в своих поступках. Сначала она предположила, что он попал в какую-то скверную историю. И решила вызвать его на откровенность, а потом строго отчитать. Один раз она уже сделала это, когда маленького Огюста поймали за продажей игральных шариков своим товарищам. И хотя с тех пор прошло шестьдесят лет, было еще не поздно повторить эту процедуру.
Однако последние визиты русского сильно повлияли на ее сына. Это было посерьезнее истории с шариками. Мадам Булар поняла: сыну грозит опасность. И пока этот Распутин разгуливает на свободе, комиссару покоя не видать.
— Вы здесь?
Чей-то голос прозвучал совсем близко от мадам Булар. Обращались явно к ней.
Собрав все силы, старушка метнула в ту сторону железный прут. Он со свистом рассек воздух, но не упал. Мадам Булар затаила дыхание.
— Не нужно шуметь, — сказал голос. — Сейчас я вам все объясню. Я на вашей стороне.
— Кто вы?
— Тот, кого вы хотите поймать, не один. Его ждут еще двое — там, напротив вашего дома. Если этот человек не выйдет, они вас всех уничтожат.
— Как вы меня нашли в такой темноте? — прошептала старушка.
— По запаху духов. У моей матери такие же. Я видела их на комоде в вашей гостиной.
— Как? Вы побывали у меня дома?
— Нет, клянусь вам. Я видела их через окно.
— Господи, да это же на седьмом этаже!
— Мадам Булар, медлить нельзя!
У старушки пошла кругом голова.
— Говорите же, что я должна сделать!
Кротиха бесшумно положила на пол железный прут, который поймала на лету. И спросила:
— А что вы собирались делать?
— Хотела, чтобы он провалился в этот подвал.
Кротиха усмехнулась. «В подвал!» Ох уж эти допотопные методы! Когда она следила с крыши за беготней мадам Булар и консьержки, ей сразу стало ясно, что они готовят какую-то западню. Но подвал… Такого она даже представить себе не могла.
— Прекрасно. И где же он — ваш подвал?
— Да здесь. Прямо передо мной.
В этот момент наверху открылась и тут же захлопнулась дверь. На лестнице раздались шаги.
— Нужно прикрыть эту дыру, — шепнула Кротиха.
Влад был уже на шестом этаже.
— Крышка очень тяжелая, — простонала мадам Булар.
Кротиха ощупью добралась до старушки. Та дрожала всем телом.
— Ну же!
Девушка нашарила громоздкую крышку люка.
Ступени скрипели под шагами стервятника.
На площадке второго этажа он остановился. Ниже было темно, хоть глаз выколи. Влад что-то бормотал. Он ничего не видел.
Когда он наконец спустился, крышка уже лежала на месте, а под лестницей затаились две тени.
«Спасены», — подумала Кротиха.
«Ковер!» — подумала мадам Булар.
Еще один шаг, и Влад с грохотом рухнул на пол.
Разразившись русскими проклятиями, он медленно встал и осторожно, шаг за шагом, начал пробираться вперед в поисках выхода. Но тут он заметил, что потерял шляпу. Изрыгнув еще какое-то ругательство, он стал шарить вокруг себя.
Кротиха почувствовала, как мадам Булар прижалась к ней. Старая дама держала что-то в руках. Это была шляпа стервятника, которая скатилась с него при падении. Кротиха вырвала ее у мадам Булар и бросила в сторону Влада. Тот подобрал шляпу и на четвереньках двинулся к выходу.
Там уже было немного светлее. Влад с достоинством выпрямился, подошел к застекленной двери привратницкой и, глядя на свое отражение, начал приводить в порядок одежду. От сильного ушиба у него пошла носом кровь. Он вытер ее рукой.
Мадам Дюссак, невидимая в полутьме за занавеской, прицелилась в него из ружья. Их разделяли только стекло да эта тоненькая шторка.
Внезапно Влад пригнулся, чтобы проверить, как сидит шляпа, и в стекле ему померещилась женщина со штыком.
Сначала он отшатнулся, потом подошел вплотную, желая убедиться, что не ошибся. Мадам Дюссак в ужасе смотрела на страшное лицо стервятника, прижатое к стеклу, которое он запачкал кровью. Она уже готова была закричать, как вдруг с улицы донеслись чьи-то смешки.
— Влюбленные! — с облегчением прошептала Дюссак.
Входная дверь отворилась, впустив в подъезд юную парочку. Стервятник отвел взгляд от стекла и обернулся.
Это были молодожены. Они шли обнявшись. У мужа за ухом красовался цветок, юная супруга что-то напевала. Мадам Дюссак перекрестилась. Да здравствуют влюбленные!
Влад, поколебавшись, прошел к выходу мимо нежно шептавшейся парочки. Молодая женщина сделала реверанс, и супруги закружились в вальсе перед привратницкой. Она держала туфли в руке.
Стервятник исчез.
Влюбленные чуть не упали, споткнувшись о смятый ковер. Когда их воркование стихло, мадам Булар и Кротиха бросились к консьержке. Она сидела на столе, бледная как смерть.
А на седьмом этаже комиссар никак не мог заснуть, думая о последних угрозах стервятника. Влад дал ему всего месяц, чтобы найти Ванго.
В каморке мадам Дюссак ночь прошла за разработкой нового плана. Кротиха убедила женщин, что Влад шантажирует Булара его матушкой.
— Мною?
— Да. Булар боится за вашу жизнь.
— Ах, мой дорогой мальчик!
— Если вас устранить, все будет гораздо проще.
Мадам Булар вздрогнула.
— Кого устранить? Меня?
— Да. Вы должны исчезнуть.
Старушка возвела глаза к небу.
— Исчезнуть? Господи боже, да куда же мне исчезать?
Кротиха ответила, что это вполне осуществимо; правда, нужно еще как следует все продумать. У нее кое-кто есть за границей.
— За границей?
Мадам Булар уже представила, как она сидит где-нибудь в джунглях и питается жареной саранчой. Она ни разу в жизни не покидала Франции.
Кротиха назначила встречу через две недели.
В условленный день они сошлись втроем под предлогом какой-то замечательной радиопередачи. Музыка заглушала их голоса. Под песню «Вы проходите мимо, не видя меня» в исполнении Жана Саблона Кротиха изложила свой план. Мадам Булар внимательно выслушала все до конца и, узнав, что ей придется выступать под чужим именем, пришла в полное восхищение. Она сама решила, что будет зваться мадам д’Альбрак, герцогиней в изгнании.
Одним воскресным днем в конце августа комиссар проснулся в десять утра. Он выскочил из постели. Почему матушка не разбудила его, чтобы, как обычно, вместе пойти на рынок?
— Мама!
Он пошел на кухню.
— Мама!
На столе комиссар нашел записку, в которой после советов, касавшихся его зимней одежды (шарф, теплая шапка, шерстяные носки), было сказано:
Не бойся за меня.
Делай то, что должно.
Стань таким, как прежде.
Прощай, Огюст, я вернусь.
Комиссар Булар впился зубами в кулак, чтобы не заплакать, — прямо как тогда, сентябрьским утром 1879 года, когда мать оставила его в одиночестве у дверей пансиона в Клермон-Ферране.
Булар старательно изорвал письмо в клочки и начал собирать вещи. И как только матушка все поняла?
Он оделся перед зеркалом в столовой, натянул пальто.
Да, теперь он сможет стать прежним, грозным комиссаром Буларом. Но в одиночку ему не справиться. И он знал человека, на которого можно положиться. Вернейшего из верных.
Час спустя он уже звонил в дверь Огюстена Авиньона.
У подножия самой высокой башни Манхэттена уже много дней стоял фургончик пекарни «Гордон» — красного цвета, с ярко-желтой надписью «Лучшие пончики Нового Света». Стрелка, изломанная под прямым углом, указывала путь к кондитерской за две улицы отсюда.
Кондитерская «Гордон» прошлым летом едва не разорилась, но тут буквально за несколько дней покупателей стало вдвое больше обычного. Человек, оплативший рекламу, предпочел остаться неизвестным. Он же оплачивал стоянку фургона на Пятой авеню. Хозяева кондитерской, муж и жена, наняли троих подручных, чтобы обслуживать всех желающих полакомиться их пончиками.
Зефиро слизал сахарную пудру с пальцев. Он съел уже третий пончик за вечер.
— Ну, что там? — спросил он.
Ванго и отец Зефиро скрывались в том самом красном фургоне напротив Эмпайр Стейт Билдинг.
— Ничего.
Ванго прильнул к круглому глазку, прорезанному во второй букве «о» слова «Гордон». Он наблюдал за входом в отель через улицу. Идея поставить здесь фургончик пришла им в голову после неудачной попытки проследить за одним из посетителей Виктора. Пока они спускались с недостроенной башни, тот исчез.
Теперь половину времени они проводили в этом укрытии. На коленях у Зефиро лежала тетрадь, на лбу был закреплен фонарик.
— Ванго, ты можешь подняться к нам и передохнуть.
Ванго не ответил.
— Я же знаю, что ты не спал всю ночь, — продолжал Зефиро. — Где ты бродил?
— Да так, гулял.
— Но тебе же известно, что человек, которого ты ищешь, мертв.
Ванго оторвался от глазка.
Несколько месяцев назад, когда он добрался до тюрьмы «Синг-Синг», ему сообщили, что Джованни Кафарелло только что казнен. Ванго попросил стул — у него подкосились ноги. Несколько минут он молча сидел напротив старого тюремного сторожа, который принес ему стакан воды.
— Не повезло вам, мой мальчик.
Мало-помалу Ванго пришел в себя. И сказал, что хотел бы получить вещи казненного — он приехал по просьбе отца, живущего на Сицилии. Ему отдали сверток с одеждой и пустой бумажник. С этим скорбным багажом Ванго и покинул тюрьму «Синг-Синг».
Переходя улицу перед тюрьмой, он услышал, как его окликнули, и вернулся назад.
Его звал низенький человечек с двойным подбородком, туго стянутым крахмальным воротником. Подойдя к Ванго, он взглянул на сверток с одеждой, который тот держал под мышкой.
— Вы недаром потратили время, — сказал человек, жуя резинку.
Заметив, что Ванго совсем помрачнел, он добавил:
— По крайней мере вам достался костюм-тройка. Ради него стоило побеспокоиться.
— Кто вы? — спросил Ванго.
— Льюис Лоуз, директор тюрьмы «Синг-Синг». Простите, что не подаю руки. Никого из родных не было на суде. Никто не навещал его в тюрьме. А вот теперь, когда его казнили, у него объявилась куча родственников. Это вы приходили к нам вчера?
— Нет.
— Какой-то человек явился за его вещами. Ошибся днем казни. И даже не захотел с ним поговорить. Сказал, что еще вернется.
— Возможно.
— Есть же такие нетерпеливые люди…
— Ну, я-то приехал по просьбе его отца, он живет на острове, около Сицилии.
Лоуз процедил сквозь зубы:
— Всем вам должно быть стыдно. Шесть месяцев тому назад вы ему были куда нужнее. Адвокат скверно защищал его. Самый паршивый адвокат на свете.
— Я приехал с Сицилии, — повторил Ванго, стараясь говорить с итальянским акцентом.
— Кафарелло ни слова не знал по-английски. И все время твердил одно и то же. Так вот, передайте своим братьям, дядьям и племянникам, что я больше не желаю их видеть в моей тюрьме.
Ванго опустил глаза. Лоуз выплюнул жвачку.
— Мне-то понятно, что он хотел сказать. Он от всех вас отрекался до последнего вздоха. Мир праху его. И позор вам, стервятникам.
С этими словами Льюис Лоуз развернулся и зашагал к воротам.
— Мистер Лоуз!
Директор взглянул на Ванго, который шел следом.
— Мистер Лоуз, скажите мне, что же он такое говорил о своей родне?
Льюис Лоуз остановился.
— Я не Джованни Кафарелло. Вот что он твердил.
И добавил, пристально глядя на Ванго:
— Он стыдился своего имени.
В полутьме фургона Зефиро положил руку юноше на плечо.
— Твой Кафарелло мертв.
— Это не мой Кафарелло.
Зефиро вздохнул.
— Иди-ка отдохни, сейчас ты мне не нужен. Адвокат сегодня уже не выйдет.
Но Ванго снова прильнул к глазку.
Вот уже несколько недель тот, кого они прозвали адвокатом, был объектом их пристального внимания. Зефиро записывал время его приходов и уходов в черную тетрадь. Анализ этих перемещений дал странные результаты. Падре заметил, что, когда «адвокат» появлялся в гостиной Виктора Волка, они не видели его входящим в дверь-вертушку отеля. Зефиро сделал вывод, что в апартаменты Виктора ведет еще один — потайной — ход. Он хотел во что бы то ни стало его отыскать.
Кроме того, Зефиро полагал, что «адвокат» — главное доверенное лицо Виктора. Он приходил к нему по вечерам и ранним утром, всегда без сопровождения, всегда в отсутствие других посетителей. Во время их встреч Виктор уступал ему письменный стол, а сам скрывался где-то за портьерами.
Включив налобный фонарик, Зефиро стал снова изучать записи в тетради.
И вдруг Ванго воскликнул:
— Он выходит!
Зефиро надел шляпу.
— Я иду туда.
— Нет, падре. Не выходите. Они слишком хорошо вас знают. Я сам за ним прослежу.
И он приоткрыл дверцу фургона.
— Ванго! — прошептал Зефиро, заранее сожалея об этой уступке.
Но Ванго уже исчез.
Близилась полночь. На улицах было еще довольно людно. Но никто не заметил паренька, выскочившего из фургончика кондитерской «Гордон».
Ванго сразу увидел, как «адвокат» свернул в боковую улицу. Он ускорил шаг, чтобы его нагнать, и, стараясь остаться незамеченным, перешел на другую сторону. Юноша скрыл лицо за поднятым воротом куртки — якобы из-за холодного осеннего ветра.
А вот «адвокат» явно не мерз в длинном сером кашемировом пальто и шляпе того же цвета. Его лакированные туфли легко скользили по осенним листьям. Он торопливо шагал по улице, лавируя между ночными гуляками. Некоторые курили у темных витрин. Другие прохаживались группами по двое — по трое. Погода предвещала раннюю зиму, и все боялись упустить последние бесснежные ночи.
Ванго не очень-то понимал, что ему нужно. Он просто хотел побольше разузнать об этом человеке. Имя, адрес, сгодится все. Действительно ли он адвокат? Но главное, Ванго хотел увидеть потайной ход, через который завтра утром тот вернется в апартаменты Виктора.
Тем временем в ста шагах позади Ванго скользила маленькая тень. Она жалась к стенам, чтобы остаться невидимой. Это был Том Джексон, нищий мальчишка из Мидтауна[8], состоявший на службе у Зефиро.
В одиннадцать часов вечера «адвокат» вошел в ресторан на углу одной из площадей. Ванго задержался снаружи. Это было французское заведение «Богема» — название незатейливое, однако бокал вина там стоил не дешевле барреля нефти. У дверей торчала пара охранников, выряженных в мундиры наполеоновских гренадеров.
Ванго стоял метрах в тридцати от входа. Он остановил такси.
— Вам далеко ехать? — спросил шофер.
— На другую сторону площади, в ресторан «Богема».
Шофер посмотрел на него, как на умалишенного. Ванго вынул крупную купюру. Он рассудил, что в такие места пешком не приходят. Такси проехало несколько метров, развернулось и затормозило перед охранниками, которые поспешили распахнуть дверцу машины.
Ванго громко поблагодарил таксиста, изобразив французский акцент, и вошел в ресторан уверенно, как завсегдатай. Внутри кто-то в замедленном темпе играл на пианино опереточные арии. Ванго сразу же заметил в глубине зала спину «адвоката», сидевшего за столом с какой-то парой. Внимание юноши привлекла молодая женщина: казалось, она погружена в мечты и не слушает беседу мужчин.
Ванго направился к маленькому столику поодаль. Официантка в костюме бретонской крестьянки устремилась к нему, чтобы взять пальто, но он отказался.
— Я только рюмочку пропустить, — сказал он.
И расположился за низким столиком на диванчике, где уже кто-то дремал. Но «бретонская крестьянка» не оставила Ванго в покое. Что месье будет пить? Юноша указал на стакан соседа:
— То же самое.
Девушка пренебрежительно поморщилась и отошла.
Ванго сделал вид, будто слушает музыку, и начал барабанить пальцами по подлокотнику.
Сосед приоткрыл глаза, и Ванго этим воспользовался.
— Часто тут бываете?
— А что, если да?
Ответ не располагал к приятной беседе. Человек явно не хотел общаться. У него было простоватое, невыразительное лицо, а правый глаз слезился. Но Ванго все же попытался его разговорить. Он указал на стакан, который принесла ему официантка:
— Я взял то же, что и вы.
— Это просто вода из крана.
Тут Ванго понял, почему морщилась «бретонка». Но все же продолжил:
— Скажите, вон тот человек, который сидит к нам спиной, под зеркалом, случайно не Уоллес Бридж?
Имя, конечно, было вымышленное. Правый глаз у соседа начал слезиться еще сильнее. Он посмотрел в сторону «адвоката».
— Не знаю такого.
— А те, кто с ним?
— Это Ирландец и его жена.
— Ирландец?
Ванго никогда не видел Ирландца. Он знал, что тому принадлежит недостроенная башня, откуда Зефиро наблюдал за Виктором. Ирландец был банкиром, но этим его дела отнюдь не ограничивались. Говорили, что он владеет ранчо в Нью-Мексико и виноградниками в Калифорнии. Даже простая вода в стакане Ванго и та вполне могла принадлежать Ирландцу.
— Похоже, у него молодая жена, — сказал юноша.
Человек повернулся к нему, схватил салфетку и вытер слезящийся правый глаз, не спуская левого с Ванго. Он спросил:
— Тебе, может, нужен ее адресок?
— Да нет, — ответил Ванго, — я просто думал…
— А ты не думай.
И тут произошло нечто странное. Женщина, о которой шла речь, встала и посмотрела в сторону Ванго. Потом она взяла сумочку и, не попрощавшись ни с мужем, ни с «адвокатом», медленно подошла к столику Ванго. Выглядела она расстроенной.
Ванго отвел взгляд. Женщина стояла прямо перед ним.
— Он хочет отослать меня домой. Они там обсуждают дела, а мне это надоело. Он сказал, что у них приватный разговор. Вы меня отвезете?
Ванго почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но рядом раздался голос:
— Да, мэм. Я сейчас подгоню машину.
Это сказал его сосед. Он проворно встал, держа в руке черную с золотом фуражку. Значит, это был ее шофер, и женщина говорила с ним.
Она пошла к выходу, человек со слезящимся глазом шагал следом.
Ванго перевел дыхание и уселся поудобнее.
Итак, «адвокат» работает еще и на Ирландца. Наконец Ванго узнал хоть что-то полезное. Он заметил, что рядом с мужчинами освободился стол. С минуту он колебался: не опасно ли подходить ближе? Вообще-то «адвокат» не мог его узнать. Он, конечно, занимался делами Виктора Волка, но вряд ли знал в лицо всех его врагов. Ванго подозвал «бретонку»:
— Знаете, я все-таки решил поужинать. Накройте столик вон там, в углу. Я приду через минуту.
Девушка кивнула, но надменная гримаса так и не сошла с ее лица. Ванго был не похож на того, кто оставляет щедрые чаевые.
Наконец-то он сможет что-нибудь услышать. На протяжении многих месяцев они с Зефиро были всего лишь наблюдателями. Им удалось бросить кусок мяса в муравейник и с верхушки башни проследить за последствиями.
«Куском мяса» было обещание выгодного контракта.
Зефиро придумал хитроумный способ подобраться к Виктору. Он послал ему письмо-фальшивку, в котором выступал посредником нацистской верхушки; Виктору Волку предлагался контракт на строительство оружейных заводов. Поистине сделка века! Во избежание огласки, эти заводы планировалось строить в Германии. А Виктор должен был набрать по всей Америке людей, способных это профинансировать. Контракт сулил огромные прибыли.
Этот план существовал уже несколько лет, но на сей раз в деле фигурировали астрономические суммы. Вероятно, мадам Виктории пришлось многократно пересчитывать нули на своих наманикюренных пальцах.
Из десяти миллиардов долларов общей прибыли Виктору обещали два — о таких деньгах можно только мечтать.
Это предложение было фикцией, выдумкой Зефиро. Он и Ванго наблюдали за ажиотажем, охватившим гостей Виктора Волка в отеле «Скай Плаза». Муравейник пришел в движение. Посетители валили валом, стремясь получить доступ в этот закрытый клуб. Виктор демонстрировал гостям рекомендательное письмо, приложенное к посланию. Под ним стояла подпись Хуго Эккенера, главы компании «Цеппелин» — поручителя, личности безупречной во всех отношениях. Письмо на бланке с факсимиле Гинденбурга внушало абсолютное доверие.
Вокруг Виктора все чокались бокалами с виски. Возможно, гости обсуждали планы на рождественские каникулы, подрастающих детей, охоту на зайцев, загородные дома на Лонг-Айленде. Выписывая чеки на столиках для бриджа, каждый притворялся, будто не знает, что речь идет о танках и пушках, о будущих необъятных кладбищах, усеянных белыми крестами.
Что же до Зефиро, то он старался не думать о том, что подделал подпись своего друга Эккенера, не спросив у него разрешения, и тем самым сильно его скомпрометировал.
В тот момент, когда Ванго вставал с диванчика, чтобы перейти к накрытому столу, в зал вошел один из наполеоновских гренадеров, окинул взглядом помещение и направился к Ванго.
— Там, на улице, какой-то господин хочет с вами поговорить.
— Со мной? Это какая-то ошибка.
— Он остался снаружи и велел мне найти молодого человека, который пришел один.
— Он назвал свое имя?
— Ни свое, ни ваше.
Ванго покосился на двоих мужчин, беседующих в дальнем конце зала. Видимо, его маневру не суждено осуществиться.
— Скажите ему, что он меня с кем-то перепутал.
С этими словами Ванго встал с дивана.
— Мне кажется, у него срочное дело, — сказал гренадер.
— Но кто же он?
— Да вот!
И Ванго увидел Зефиро: бледный как смерть, пряча лицо, тот занял место рядом с ним.
— Сядь, — шепнул он.
Ванго повиновался. Натянутый как струна, Зефиро сидел неподвижно. Наполеоновский солдат исчез.
— Нужно уходить, — сказал падре.
Он произнес это, почти не разжимая губ. К пианисту подошел человек с аккордеоном, и они заиграли вместе французский канкан в замедленном, убаюкивающем темпе.
— Я понял, — продолжал Зефиро. — Я наконец-то все понял.
Ванго же ничего не понимал.
— Когда ты ушел, я поднялся на башню, чтобы осмотреть в бинокль комнату Виктора. Там мыл окна какой-то человек. И тут у меня возникло подозрение. Я вышел на улицу, позвонил в отель…
— Вы с ума сошли!
— …и попросил соединить меня с номером мадам Виктории. К телефону долго никто не подходил.
— А потом он ответил?
— Нет, — сказал Зефиро, почти беззвучно. — Он и не мог ответить.
— Почему?
По лицу Зефиро стекали капли пота.
— Потому что сейчас он сидит впереди нас.
Ванго вскинул голову.
И взглянул на затылок «адвоката».
Этот таинственный человек, который уходил, когда Виктор ложился спать, человек, который ненадолго возникал ранним утром, якобы будил Виктора и снова исчезал…
Этот человек и был Виктором.
— Да, нужно уходить, — сказал Ванго.
— Я хорошо его знаю, — произнес Зефиро мертвым голосом. — Наши лица навсегда запечатлелись у него в памяти. Я тот, кто предал его пятнадцать лет назад, когда был его исповедником. Я тот, кто пытался выдать его Булару. Он меня не забыл. Он узнает нас даже в многотысячной толпе. Если он сейчас обернется, мы погибли…
— Так зачем же вы вошли? Нужно было остаться на улице.
— Потому что, пока я ждал у дверей, подъехали четыре машины с его людьми. Им наверняка выдали наши фотографии. Они сторожат у входа.
Ванго задрожал всем телом.
— А от кого вы узнали, что я здесь?
— От моего верного помощника, малыша Тома Джексона. Он следил за тобой.
И тут торжественно — словно он ждал, когда прозвучит его имя, чтобы выйти на публику, — из-за портьеры входной двери появился Том Джексон собственной персоной. Его вел за руку озадаченный гренадер.
— Мистер, вы оставили своего мальчика на улице, он упал, он плачет, он расшибся до крови, он требует вас. Уж и не знаю, что мне делать!
Зефиро вытаращил глаза. Том бросился к нему на колени. Ванго не спускал глаз со спины Виктора.
Солдат щелкнул каблуками и удалился.
— Обнимите меня покрепче, — шепнул Том, — прижмитесь ко мне лицом и выходите.
— Господи боже… — выдохнул падре.
Он никогда в жизни не брал на руки детей. Впрочем, и Тома никто никогда не носил на руках. И сама эта мысль — спрятать лицо, обнимая другого, — привела обоих в смятение. Они смотрели друг на друга почти с испугом. Но тут в зал вошли двое охранников Виктора.
— Делайте, как он сказал, — прошептал Ванго. — Втроем нам выходить нельзя. Я как-нибудь выпутаюсь.
Падре встал, прижал к себе Тома и двинулся к двери.
«Адвокат» не обернулся; он говорил, а Ирландец слушал.
Когда Том и Зефиро скрылись из виду, Ванго оглядел зал.
У двери в кухню, в глубине помещения, висела картина с изображением нормандского пляжа, усеянного ракушками. Через эту дверь можно было бы выйти. Но Ванго не доверял всем этим служебным и запасным выходам: их всегда охраняли не хуже, чем парадные. Куда больше его заинтересовал дверной проем справа от кухни: между обрамлявшими его портьерами виднелись ступеньки, ведущие наверх, в полутьму. Лестница! Во всех побегах Ванго неизменно спасала высота.
Он выпрямился очень осторожно, словно боялся кого-то разбудить, и на цыпочках пошел к выходу.
— Ваш стакан воды, молодой человек!
Ванго обернулся.
— Вы не хотите заплатить за стакан воды?
Официантка, подбоченившись, глядела на него в упор; бретонский чепчик покачивался у нее на макушке. Люди Виктора стояли у бара как раз за ее спиной.
Ванго порылся в карманах, вынул мелочь.
— Мне кажется, вы собирались ужинать, — проворчала она.
— Я передумал.
— Тогда вам туда, в другую сторону.
— Я только хотел…
— Там у нас кабинет хозяина, клиентам туда нельзя.
— А хозяин…
Девушка указала пальцем куда-то назад. Ванго машинально обернулся и сперва увидел Ирландца: тот так низко склонился над тарелкой спагетти, что разглядеть можно было только его бычий лоб. Значит, вот кто хозяин заведения! Скользнув по этому лбу, взгляд Ванго встретился с глазами другого мужчины, который сидел напротив Ирландца и отражался в зеркале за его спиной. Это был Виктор Волк.
И он пристально смотрел на Ванго.
Виктор даже снисходительно улыбнулся ему, точно старому знакомому, встреченному в весьма сомнительном месте. Потом одним движением выхватил из-за пояса украшенный серебром пистолет, попросил извинения у хозяина, развернулся на сто восемьдесят градусов и прицелился в Ванго.
Зефиро и Том услышали выстрел, когда уже отошли далеко от ресторана.
— Это в него? — спросил Том, остановившись под фонарем.
Зефиро стоял поодаль, в тени. Он не хотел, чтобы Том видел его растерянное лицо.
— Это в него? — переспросил Том, уже готовый мчаться назад.
Повисло тяжелое молчание.
Зефиро несколько раз яростно пнул стену. И схватился за голову. Если это случится, он никогда себе не простит.
Том подошел к нему:
— Падре…
Раздался еще один выстрел.
— Идем, малыш, — сказал монах, не оборачиваясь. — Я не знаю, что там такое. Пошли, надо уходить.
На каждой площадке Ванго пытался открыть дверь, но все они были заперты. Взбегая по ступенькам, он слышал шум — внизу уже поднялась суматоха.
Когда прогремел первый выстрел, люди Виктора тотчас ворвались в ресторан. Они едва не смели наполеоновскую гвардию в медвежьих шапках. Посетители с паническими воплями попадали на пол.
Виктор Волк уже сидел в автомобиле с зашторенными стеклами и раздавал указания своим соратникам.
— Это Ванго Романо. Он нужен мне живым.
Он говорил ровным голосом, но внутри у него все кипело. Стараясь ранить, а не убить Ванго, он промахнулся. У Виктора не было выбора: только этот чертов мальчишка мог привести его к Зефиро, предателю Зефиро, который до сих пор жаждет его смерти. А пока что Ванго сорвал переговоры с самым богатым партнером, с каким Виктору когда-либо приходилось иметь дело.
Сам Ирландец давным-давно исчез, пройдя через кухню в окружении троих дюжих охранников, ужинавших неподалеку от него. У черного хода его поджидал другой автомобиль. Банкир уже много лет держал службу безопасности, достойную президента Рузвельта.
С самого начала группа преследователей потеряла несколько драгоценных минут. Ванго удалось закрыть за собой дверь в зал: засов был только с его стороны, и люди Виктора оказались отрезанными от лестницы. Им пришлось потрудиться, чтобы выбить ее с помощью пятидесятикилограммовой деревянной колоды, на которой в более мирное время рубили свиные туши.
Метрдотелю было приказано не вмешиваться, но при каждом ударе он испускал горестный крик.
Наконец преследователи раскидали обломки двери и, толкаясь, выбежали на площадку. Лестница спиралью шла наверх вокруг кирпичной колонны. Здание представляло собой узкий восьмиэтажный дом. Люди Виктора, как и Ванго, ломились в каждую дверь на своем пути. К счастью, колода не проходила в лестничный проем.
— Да не мог он никуда войти! — кричал метрдотель. — Все комнаты заперты. У меня даже ключей нет. Это бывший отель. Ищите наверху!
Так они и сделали. На последней площадке обнаружилось слуховое оконце, выходившее на крышу, но расположенное очень высоко. Тем не менее оно было открыто настежь. Двое мужчин подсадили третьего, четвертый вскарабкался ему на спину и вылез на крышу. Через несколько мгновений в окне показалась его голова.
— Да, он прошел этим путем. Глядите!
И он помахал серым картузом, найденным на крыше.
— Тут все крыши плоские и соединены друг с другом. Он мог уйти в любую сторону.
Остальные тоже начали было карабкаться к окну.
— Так мы его не поймаем, — вдруг сказал главный.
Преследователи замерли и посмотрели на него.
Это был Доржелес. Он стоял понурившись и уже понимал, в какую ярость придет Виктор, когда услышит его отчет.
— Спускайтесь все! И чтоб я больше вас не видел!
Человек, стоявший на крыше, медлил, не решаясь выполнить приказ.
— А вы посторожите там еще с часок, — сказал ему Доржелес. — Мало ли что…
И он подозвал к себе метрдотеля, который собрался идти вниз вместе с остальными.
— Останьтесь на минутку.
Когда все ушли, Доржелес сказал:
— Объясните Ирландцу, что мои люди всё приведут в порядок. Сюда уже едет плотник, чтобы починить дверь. В котором часу у вас обедают?
— В полдень.
— Все будет сделано до полудня. Что с полицией?
Метрдотель успокоил его:
— Она не приедет.
— Почему?
— Ее просили не беспокоиться.
— А посетители?
— Они будут молчать.
— Почему?
— По той же причине.
Доржелес кивнул. Потом добавил:
— Главное, не забудьте передать своему патрону следующее: мой шеф надеется, что это происшествие никак не помешает их переговорам. Это мелкий инцидент личного характера, который больше не повторится.
— Я передам.
Доржелес вздрогнул: ему послышался какой-то шорох.
— Вы уверены, что он не мог сюда войти? — прошептал он, указывая на ближайшую дверь.
— Уверен. Все заперто крепко-накрепко. Посмотрите на замки. В эти комнаты уже пятнадцать лет никто не входил. Настоящий музей…
И метрдотель спустился на несколько ступенек.
— Не знаю, чем он вам насолил, этот парень, но думаю, что в его интересах поскорей убраться подальше.
Доржелес последовал за ним, и оба вернулись в ресторан.
«Подальше? Ну уж нет», — подумал Ванго.
Поднявшись на крышу, он спустился по фасаду и влез в окно одной из запертых комнат — прямо рядом с Доржелесом.
Когда суматоха улеглась, он огляделся. Музей?.. Нет, это помещение с толстым слоем пыли на мебели и спертым воздухом больше походило на склеп. Кровать и тумбочки были почти не видны под призрачными сетями паутины. Ванго прошел по этому гостиничному номеру, выпавшему из времени. Впрочем, на стене висел календарь 1922 года. Поразительный контраст между этим убожеством и роскошью интерьеров на первом этаже! Это надо же было придумать — открыть шикарный ресторан в дешевом борделе.
Прошел час, и Ванго услышал грохот на лестнице, а затем истошный крик. Этого он и ждал. Человек, оставленный на крыше, покинул свой пост. Его бросили там одного, и, чтобы вернуться, ему оставалось только спрыгнуть. Ванго слушал, как он ковыляет по ступеням. Путь был свободен.
Он подождал еще немного. Затем вылез на кирпичный подоконник и вскарабкался на крышу. Там он нашел свой картуз и взглянул на город, окутанный ночной темнотой. Вокруг все было землисто-серым. Даже здесь, наверху, Ванго казалось, что он очутился в какой-то яме, настолько высокими были окружавшие его башни. Из каминных труб выбивался дым. В нескольких окнах еще горел свет. Кое-где на балконах даже слышались голоса, а во дворе из подвалов доносились песни.
Ванго ушел по крышам.
На рассвете он встретился с Зефиро на верхушке башни, среди строительных лесов. Падре выглядел плохо: он стоял с изможденным лицом, бессильно привалившись к перегородке. Его терзал ужас, стыд за все случившееся с Ванго этой ночью, ведь из-за него парень угодил в ловушку. Он только что уволил Тома Джексона, наградив его премией в два доллара. Зефиро больше не желал вовлекать мальчишек в свою безумную затею. Отныне он будет вершить правосудие в одиночку. Всю ночь, стоя на коленях, он молил Бога, чтобы Ванго вышел живым из этой передряги. Его брюки были протерты до дыр.
Тем не менее падре встретил Ванго холодно, не зная, как выразить охватившее его волнение. Он надвинул шляпу на глаза.
— Забирай свои вещи. Я не хочу тебя здесь видеть. Ты мне больше не нужен.
Юноша молча смотрел на него. Второй раз за его короткую жизнь падре прогонял Ванго.
— Убирайся сию же минуту!
Ванго сложил в сумку свои пожитки, тайком сунул в молитвенник Зефиро один из оставшихся рубинов и подошел к нему.
— Падре…
— Уходи, Ванго.
И Ванго ушел.
Утром официантка ресторанчика «Ла Рокка» пришла на работу первой и увидела молодого человека, спавшего на пороге. Перевернув его на бок, она узнала Ванго.
Он открыл глаза.
Девушка улыбалась.
— Я же говорила, lupo, что ты плохо кончишь…
Ванго прижал к себе сумку.
Официантка перешагнула через него и отперла дверь.
Он встал, отряхнулся. Эту девушку он видел всего однажды, но сразу подумал о ней. Никого другого он в Нью-Йорке не знал.
Стоя на пороге, он сказал:
— Мне нужно где-то пожить несколько дней.
Девушка уже молола кофе.
— Дверь закрой! — крикнула она ему.
Соблазнительный аромат заставил Ванго подойти к стойке. Он смотрел, как девушка сосредоточенно вертит ручку кофемолки. Ее глаза были густо обведены черным карандашом.
— Мисс, я ищу…
Она прервала Ванго на полуслове:
— Я уже слышала.
Она разгрызла кофейное зернышко. Ей было приятно видеть этого парня и совсем не хотелось его отпускать.
— У нашего хозяина есть наверху две комнатки, — сказала она, — но он скряга, каких мало, и даром ничего не дает. Тебе придется заплатить.
— Да мне от скряги даром ничего и не надо.
Девушка снова улыбнулась и продолжила молоть кофе.
— Подожди здесь. Его зовут Отелло. А меня Альма.
Она взяла ведро с водой, тряпку и за двадцать минут до блеска натерла паркет, оставив нетронутым островок под стулом Ванго.
Ванго дремал; минувшая ночь лишила его сил. Он понимал, что, прогнав его, падре, быть может, спас ему жизнь. Но стоит ли эта жизнь спасения? У него больше никого не осталось. Даже Этель и та запретила ей писать. Хуже того, в ее письмо был вложен голубой платок с именем Ванго и загадочной фразой: «Сколько держав даже не подозревают о нашем существовании».
Уходя от Зефиро, он оставил ему этот голубой лоскут — ненужное воспоминание.
Рядом с ним на стойке возникла чашка кофе.
— Я знаю, что он умер, — сказала девушка.
— Кто?
— Человек, которого ты искал. Кафарелло.
— Где?
— В тюрьме «Синг-Синг».
— Откуда вы знаете?
— Его вырезали.
Ванго вздрогнул.
— Кого вырезали?
— Ну, репортаж вырезали из газеты.
— Ах, вот что…
— Да прямо с фотографией. Вон там он висел.
И она указала на доску под бутылками с ликером.
— Я его выбросила в помойку.
— Кого?
— Да репортаж этот. Страх на меня наводил.
— Почему?
— Он ведь иногда заходил к нам. Вот прямо тут и стоял, как ты сейчас. И…
— И что?
— Как подумаешь, что он сотворил.
— А что же он сотворил?
— Ты разве не знаешь? Тогда зачем ты его искал?
— Что он сотворил?
— Сбросил девушку с нового моста над Бронкс-Килл[9]. За это его и арестовали два года назад.
Ванго молча смотрел на Альму.
Почему он никогда не задавался этим вопросом: в каком преступлении обвиняли заключенного из «Синг-Синга»? Опустив глаза, он бессмысленно уставился на белую пенку в чашке кофе.
Девушка, сброшенная с моста.
Жестокость этого преступления меняла все. Странное дело: Ванго очень не хотелось верить, что казненный — Джованни Кафарелло. Но после рассказа Альмы он все-таки решил, что речь действительно шла об убийце его родителей. Вполне возможно, что настоящий Кафарелло мертв и похоронен в общей могиле «Синг-Синга»…
— Так о чем ты хотел с ним поговорить? — снова спросила Альма.
— Кто эта девушка, которую он сбросил с моста?
— Ее имя было в газете. Но я уж не помню. Никто ничего о ней не знал. Кажется, Мария… Или Лаура. Да, точно, Лаура. Она приехала в Америку одна, за полгода до своей гибели.
В этот момент в ресторан вошел хозяин. На плече он нес целый окорок, а ногой катил маленький бочонок.
— Ну-ка, подсоби мне, bella![10]
Альма поставила бочонок на место. Затем ушла вместе с хозяином на кухню.
— Кто он, твой жених? — спросил хозяин.
— Он мне не жених.
Хозяин с удивлением заметил, что Альма слегка зарделась, а ведь она давно привыкла к сальным шуточкам, да и к «женихам» тоже.
— Это клиент, он хочет снять комнату Венди там, наверху.
— А он знает, что Венди там уже нет?
И хозяин расхохотался над собственной остротой, вероятно, вспоминая старушку Венди, которая только что съехала.
— Кончайте смеяться, я серьезно говорю.
Отелло насмешливо прищурился.
— Ах, даже так? Серьезно?
Альма не совсем точно описала своего хозяина, упомянув только его скупость. Это был добродушный и, в общем, порядочный человек. С ней он обращался хорошо. Любил пошутить и первый смеялся над своими шутками. Но он и впрямь был прижимист дальше некуда.
— Ладно-ладно. Как у него с деньгами, у твоего жениха?
Теперь и он говорил серьезно.
— Не знаю.
Хозяин вернулся в зал. Переговоры длились недолго. Ванго сразу принял условия Отелло, и тот оценил это не без сожаления. Все скряги таковы: если клиент не торгуется, они начинают жалеть, что не запросили больше.
— За постельное белье отдельная плата. И за газ тоже. Подушки вам нужны?
Ванго согласился и с этим. Первые двое суток он безвылазно провел в снятой комнате, лежа на отдельно оплаченной перине, под двумя отдельно оплаченными одеялами, уткнувшись лицом в две отдельно оплаченные подушки.
Встав наконец с кровати, он почувствовал, что отлично выспался и что голова у него свежая. Он подошел к окну и потянулся. На полу у порога лежали два или три счета, подсунутые под дверь. Спрятав их в карман, он спустился по лестнице. Было время завтрака. Чтобы попасть в ресторан, Ванго надо было пройти по улице. Падал снег, машины ехали медленнее, чем обычно.
Ванго вошел в зал и сел на диванчик. В кухне кипела работа. Казалось, Альма не замечала его. Но когда он заказал яичницу, она издали ему помахала.
Посетители валом валили в ресторан, и по тому, как они топтались у порога, втягивали в себя теплый воздух, отряхивали снег с обуви и приветствовали хозяина, сразу чувствовалось, как они довольны, что очутились здесь. Они словно одним прыжком перелетели через Атлантический океан и Средиземное море и вернулись на родину, в раннее детство, в воскресное итальянское утро. Отелло же беспокоился о сохранности половичка и то и дело кричал: «Эй, не так усердно!»
— Мне восемнадцать лет, а все меня держат за мамашу, — сказала Альма, ставя перед Ванго яичницу.
— Какой он был?
— Кто?
— Он. Кафарелло.
Альма ответила не сразу.
— Да не знаю. Давай больше не будем о нем. Хватит того, что ты выходишь из своей комнаты раз в три дня… И заказываешь яичницу!
— Но ты же с ним общалась.
— Ну да, как с обычным клиентом, и только. Оставь меня в покое. Я даже фамилии его не знала.
И она побежала к новому посетителю, чтобы взять у него шляпу.
Вернувшись, она задержалась около Ванго.
— Помню только, что он был вежливый и приветливый. Вот это меня и пугает, когда я думаю о нем. Неужто люди могут так ловко скрывать свою жестокость? Девушку, которую он убил, схоронили на Вудлонском кладбище, я об этом читала. Кафарелло и вправду был тихий. Он не говорил по-английски. В Нью-Йорке он чувствовал себя не в своей тарелке. Кажется, он долго работал на западе страны, на коровьей ферме. Хорошо разбирался в мясе.
— Значит, тихий и приветливый… — сказал Ванго.
— Вот это меня и пугает, — повторила Альма и убежала на кухню.
Ванго не знал, что и думать. Он принялся за яичницу. Желток был целый, как полагалось. А белок поджарился только по краям, и они были жесткие и хрустящие. Яичницу припудрили невидимым белым перцем.
Благожелательность Кафарелло не удивляла Ванго: Альма располагала к себе. Странно другое: почему, обладая похищенным с яхты богатством, он отправился пасти коров в американскую глубинку?
Ванго дождался возвращения Альмы из кухни.
— А он был богатый, ваш ковбой? — спросил он шепотом, когда она подошла забрать его тарелку.
— Да, у него всегда были при себе деньги. Много денег. Он не знал им счету. Наш хозяин это заметил.
Теперь все сходилось. И Ванго все больше верил в очевидное: этот Кафарелло был настоящим Кафарелло, казненным за свое последнее преступление — убийство молодой девушки на мосту над Бронкс-Килл.
Ванго резко встал из-за стола, вышел на улицу и зашагал прочь под снежными хлопьями. Альма глядела ему вслед через окно.
Сердце Ванго было полно горечи. Кафарелло умер и тем самым лишил его права отомстить — и узнать правду.
Он бродил по городу целый день, часто присаживаясь на скамейку и наблюдая за прохожими. Он знал, куда идет, но то и дело сворачивал в сторону, чтобы продлить путь. Он мог просидеть на одной скамье целый час и поднимался, лишь когда собравшийся на картузе и плечах снег грозил засыпать его с головой.
Он прошел по нескольким мостам и каждый раз смотрел вниз, на медленно текущую воду, смешанную со снегом.
До Вудлонского кладбища Ванго добрался уже в сумерках. Это было бескрайнее снежное поле, усаженное деревьями. Он постучался в будку сторожа, хотя знал, что его поиски обречены на провал: кладбище занимало десятки гектаров.
Ему открыл человек в пальто и вязаной шапке.
— Извините за беспокойство, — сказал Ванго, — я ищу одну могилу. Тут у вас похоронена девушка.
— Имя, возраст, дата смерти?
— Не знаю.
— Вы шутите? Как это вы не знаете даже ее имени?
— Возможно, ее звали Лаура.
— Возможно?
— Да.
Сторож шагнул было назад, но Ванго окликнул его:
— Погодите. Вы, может быть, вспомните: эту девушку убили в прошлом году или два года назад.
Тот вернулся и подошел к Ванго.
— Вы ее знали? — спросил он.
— Да.
— Тогда почему мне пришлось копать ей могилу совсем одному в разгар июня?
Он долго смотрел на Ванго, потом добавил:
— Ладно уж. Идите по этой аллее, потом сверните на пятую дорожку слева. Увидите деревянный крест между двумя деревьями. Там она и лежит, бедняжка…
Ванго уже шел в указанную сторону и кивнул на ходу.
— Слыхали, что говорил адвокат убийцы? — спросил сторож, с трудом поспевая за ним на негнущихся ногах.
— Нет, — со вздохом ответил Ванго.
— Самый паршивый адвокат на свете. Он заявил, что это была законная самооборона. И знаете, что он еще сказал?
Ванго не ответил.
— Он сказал, что девушка сама напала на обвиняемого.
Ванго не прерывал старика, но ему больше ничего не хотелось слышать.
— Сочинил целый приключенческий роман. Люди в зале даже смеялись. Он показал тетрадь, найденную при этой девочке, — якобы она хотела отомстить ему за давние преступления.
— Спасибо, я уже все понял.
Ванго остановился. Сторож доковылял до него и пожал руку.
— Примите соболезнования, — сказал он.
И ушел.
Еще несколько минут Ванго брел по аллее, оставляя в снегу глубокие следы, и наконец увидел деревянный крест. Зачем он пришел на эту могилу?
Ему негде было молиться за упокой души родителей. Вот почему его позвала к себе эта юная жертва того же убийцы, которая покоилась здесь, между двумя деревьями. И теперь вид креста, склонившегося под снежным гнетом, умиротворил его душу.
Ванго присел на корточки и замер, отыскивая в сердце молитвы или крики, которые помогли бы ему преодолеть гнев. Он так и не понял, почему Кафарелло оставил его в живых тем вечером 1918 года у Эоловых островов. Он думал о Мадемуазель. Неужели и она умерла где-то вдали, унеся с собой все тайны? Жив ли хоть кто-нибудь, кто может рассказать Ванго о его прошлом?
Он потянул вниз рукав пальто, чтобы прикрыть им руку, нагнулся и принялся стряхивать снег с камня у подножия креста.
Наконец он увидел имя — Лаура. Потрудившись еще немного, он очистил от снега всю плиту и разобрал надпись, сделанную масляной краской:
Лаура Вьяджи
Сапина 1912 — Нью-Йорк 1935
У Ванго подкосились ноги, и он рухнул в снег.
Человек, которого директор тюрьмы и кладбищенский сторож в один голос называли «самым паршивым адвокатом на свете», проживал в очень красивом доме на Бродвее.
По всему фасаду шла череда статуй в человеческий рост. Ночью, при свете огней бродвейских театров, они казались армией призраков, среди которых нетрудно было узнать героев древнегреческих мифов — Ясона, Одиссея, Антигону, Геракла. На протяжении многих лет они бесстрастно взирали на идущих мимо простых ньюйоркцев.
Но нынче вечером один из античных ликов, в двадцати метрах от мостовой, мог сильно заинтриговать внимательного наблюдателя: у этого героя были живые глаза.
Ванго стоял на узеньком карнизе и ждал, когда внизу схлынут толпы театралов. Сначала на улицу выплескивалась волна зрителей, только что побывавших на «Безумствах Зигфелда» в театре «Зимний сад»; за ними выходили любители драмы, — одни хохотали, другие спали на ходу, утомленные затянувшимся спектаклем; и наконец на Бродвей возвращалась тишина. Потом разъезжались артисты. Огни на фронтонах гасли. Танцовщицы с затейливыми прическами эпохи древних китайских династий ныряли в такси, заваленные снегом.
Напротив дома адвоката, на фасаде одного из театров, висел рекламный плакат: «Вальтер Фредерик! Весь вечер один на сцене!» — с буквами четыре на два метра и гигантским портретом. Этот самый актер только что вышел на улицу в полном одиночестве, насвистывая песенку; его силуэт казался крошечным на фоне сверкающей афиши.
Ванго не мог знать, что три года назад они вместе нелегально летели на «Графе Цеппелине». Вальтер Фредерик, бежавший из Германии, быстро завоевал известность на Бродвее и в Голливуде.
Ванго удерживал равновесие, стоя на пятках на карнизе в центре фасада. Он ждал, когда наконец погаснет свет в окне над его головой. «Самый паршивый адвокат на свете» сегодня работал допоздна.
Однако вместо того чтобы погрузиться во тьму, окно распахнулось, и из него выглянул человек.
Ванго, укрытый складками гипсового хитона греческой богини, не шевелился. До него донесся запах табака. Он даже слышал легкое попыхивание сигареты при каждой затяжке.
— Снег, снег, снежок… — произнес курильщик; необязательно говорить что-то умное, если считаешь, что тебя никто не слышит.
Затем он бессмысленно пробормотал: «Ну вот, готово дело!» — бросил окурок вниз и захлопнул окно.
Минуту спустя свет погас. Ванго ждал. Наконец «самый паршивый адвокат на свете» вышел из подъезда прямо под ним, и его серая шляпа скрылась за углом.
Ванго вскарабкался на подоконник, вынул из кармана острый гвоздь, вскрыл оконный затвор и запрыгнул внутрь.
Первым делом он направился к письменному столу, где увидел стопку поздравительных открыток, готовых к отправлению. Он посмотрел имя отправителя — мистер Тревор К. Донахью. Да, это был тот самый человек, которого он искал.
На открытках он позировал в адвокатской мантии, на берегу речки, с огромной форелью в руках.
Ванго выдвинул верхний ящик стола. Скрепки были разложены по цветам, ластики обрезаны ножом, чтобы не пачкать бумагу, карандаши подобраны по размеру. И Ванго сказал себе: здесь нетрудно будет найти то, что я ищу.
Во втором ящике он обнаружил пять безупречно отглаженных рубашек. В третьем — зубную щетку с инициалами адвоката, прикрепленную резинкой к тюбику пасты.
«Где же его досье?» — подумал Ванго.
К кабинету примыкала другая комната — видимо, для секретаря. Здесь царил такой же безупречный порядок, но никаких досье не наблюдалось. Комната походила на зал ожидания: несколько журналов, картина на стене, телефон, стеклянная банка с золотой рыбкой.
Ванго опасался, что уйдет с пустыми руками. Золотая рыбка таращилась на него. Где же еще искать? Он уже собирался погасить свет, как вдруг зазвонил телефон. Поколебавшись, Ванго из любопытства снял трубку, но не произнес ни слова.
— Это ты? — спросил мужской голос.
Ванго не ответил, и человек громко расхохотался.
— Да я же знаю, что ты там. Я сижу внизу, в кафе, и вот увидел свет у тебя в окне. Я только вышел из театра. Сейчас поднимусь к тебе. И не вздумай изображать глухого, старина Тревор, — не забывай, что у меня есть свой ключ!
Ванго положил трубку. Отступив назад, он нечаянно скинул на пол банку с рыбкой и ударился спиной о перегородку. Банка разбилась вдребезги; одновременно с этим висевшая на перегородке картина сорвалась с гвоздя. Ванго взглянул на рыбку, исполнявшую на ковре танец живота, и поднял глаза. На месте картины обнаружилась стальная дверца сейфа. Ванго подошел ближе. Осколки хрустели у него под ногами. Он осмотрел сейф. На дверце с помощью ребристых колесиков нужно было набрать шестизначный код. В его распоряжении было меньше двух минут и миллион комбинаций.
Ванго наудачу потянул за ручку, но дверца не поддалась. Зажмурившись, он сделал глубокий вздох и попробовал на короткий миг влезть в шкуру «самого паршивого адвоката на свете». Через двадцать секунд бешеной работы мозга он кинулся в первую комнату, выдвинул ящик стола и схватил блокнот с телефонными номерами. Он открыл его сразу на букве «С», пробежал глазами страницу и наконец увидел то, что искал. Под телефонами Генри Джеймса Симпсона, Филипа Смита и Сантехники фирмы «Сарабанд» было написано «Секретный Код Дж. Эдвардса», а дальше шесть цифр. Ванго был одновременно ошеломлен и счастлив.
Он вернулся к сейфу. И в этот момент позвонили в дверь.
Ванго набрал первые три цифры.
— Открывай, недоумок!
Снова звонок.
Человек за дверью злился от нетерпения.
— Ну, смотри у меня, Тревор! Сейчас я сам отопру! Или у тебя там гости?
Последняя цифра на дверце.
— Я тебя слышу, Тревор!
Сейф открылся. Ванго увидел красную тетрадь, а рядом пачку долларов. Он схватил тетрадь и кинулся к окну. За дверью звякали ключи.
— А вот и я! — произнес голос.
Ванго спрыгнул на карниз и прикрыл за собой окно.
В этот миг незваный гость вошел в комнату.
— Тревор…
Гость сделал еще шаг и увидел на полу золотую рыбку среди осколков.
— Энди!
Он присел, подобрал рыбку, подбежал к бару, схватил две бутылки минеральной воды, бросился в прихожую, вылил воду в ведерко для зонтиков и запустил туда Энди.
Ванго спустился по фасаду с легкостью падающей снежинки. Он вернулся в Маленькую Италию и тут же наткнулся на Отелло — тот закрывал ставни ресторанчика.
— Я забыл включить вам в счет горячую воду, — сказал хозяин.
— Почему же, мы с вами договорились. Десять центов за литр.
— Одиннадцать в зимнее время, если быть точным. Доброй ночи, молодой человек.
— Доброй ночи.
— Знаете, Альма ждала вас допоздна. А вы где-то разгуливаете, будто вам все равно.
Ванго, не ответив, поднялся в свою комнатку.
Записи в красной тетради были сделаны аккуратным почерком, без ошибок. На первой странице значилось: «Эта тетрадь принадлежит Лауре Вьяджи». Когда девушка начала вести дневник, ей было двадцать два года.
Решила уехать. Я его разыщу. Говорила с бедняжкой Пиной Троизи. Он в Америке. Так она сказала. Описала его лицо и фигуру.
Кафарелло Джованни Валенте.
Кафарелло Джованни Валенте.
Лаура писала это имя на каждой странице, словно боялась, что дождь намочит тетрадь и сотрет его. Наверное, она написала его где-нибудь и у себя на теле.
Смотрю на дом, который скоро покину. Над маяком собирается гроза. Вот уже четыре года, как моих сестер нет на свете. И семь лет, как умерла мать. И шестнадцать, как не стало отца. Зачем ждать? Он убил моего отца, Бартоломео Вьяджи. Он убил моего отца. Хотел сделать из него убийцу. Навлек проклятие на род Вьяджи!
Сначала придется сесть на один пароход, потом на второй. Третий отплывет из Неаполя. На билеты денег хватит. Пересчитываю монеты и бумажки. Купила новую одежду у Бонджорно. Говорят, на пароходе из Неаполя можно найти работу, чтобы продержаться первые дни в Америке.
Дальше шли английские слова — Лаура учила язык. Список с переводом: «поесть», «пароход», «работа». Потом фразы: «Здравствуйте! Я ищу друга моего отца, Кафарелло Джованни Валенте с острова Салина на Сицилии». На полях были названия нью-йоркских кварталов, планы улиц, как в путеводителях, и всюду наброски одного и того же лица — лица Кафарелло. И снова, и снова, куда ни глянь, его имя.
Сегодня ночью сплю на причале. Дом продан. Завтра уезжаю. Спрятала немного денег в носок, привязанный под юбкой.
С каждой новой страницей Ванго все глубже проникал во внутренний мир Лауры. И каждая страница напоминала ему собственный бой с тенью. При мысли о маленьком кресте на Вудлонском кладбище на глаза наворачивались слезы. Это воспоминание омрачало надежду, которой дышали записи в тетради Лауры Вьяджи. Ванго уже знал, чем все закончилось. И красная тетрадь разрывала ему сердце.
Я в Неаполе. Здесь холодно. Билеты стоят гораздо больше, чем говорили в Мальфе. Проведу Рождество здесь, поработаю на рыбном рынке. А отплыву в середине января. Пришлось продать пару башмаков.
Дальше шли записи расходов, цена тарелки супа, ночлега у монахинь, потом новые английские слова и обращения к двум умершим сестрам, — эти фразы она пыталась вычеркнуть, но их можно было разобрать:
Я увожу вас с собой. Я сдержу клятву. Не покидайте меня! Помогите его найти! Боже мой, помогите мне его найти!
Ванго медленно изучал страницу за страницей. У него было достаточно свечей, чтобы читать всю ночь. Только знай плати хозяину за каждую каплю растопленного воска.
Внезапно между страницами он увидел лицо Лауры. Фотография была сделана по прибытии в Нью-Йорк и наклеена на карточку иммигранта. Совсем крошечный снимок. Ванго поднес его к свечке, чтобы как следует рассмотреть.
Она не глядела в объектив. Ее взгляд был устремлен в сторону, словно она высматривала в толпе силуэт Кафарелло. Она выглядела моложе своих лет. Волосы острижены очень коротко, скорее всего на пароходе: чуть раньше в тетради была запись о вшах. И действительно, между листками попадались крошечные раздавленные насекомые.
Ванго не отрывал глаз от лица Лауры Вьяджи. И очень нескоро смог перевернуть страницу.
Самыми горькими были записи, сделанные уже в Америке. Прежде Лаура ничего не видела, кроме своих островов. Она знала, что путешественнику достаточно высадиться на Салине или даже на Липари и там, в порту, произнести нужное имя. И всегда найдется человек, который укажет ему дорогу. В Нью-Йорке все оказалось совсем иначе. Как можно отыскать хоть кого-нибудь в этом городе, подпирающем небеса?
В порту — никакого Кафарелло. В первые десять дней поисков — никакого Кафарелло. И по истечении месяца — тоже никакого Кафарелло.
— Карелло… моего шурина зовут Карелло, — сказал ей один паренек, ученик парикмахера, к вечеру сорокового дня. — Только он не сицилиец, он из Калабрии.
И все же Лаура Вьяджи решила посмотреть на этого Карелло, подумав, что он мог нарочно сократить свое имя. Тот оказался пожилым человеком, хозяином бакалейной лавки. Достаточно было взглянуть на его вывеску, чтобы угасла всякая надежда: «Карелло. В Нью-Йорке с 1908 года. Лучшие товары». Значит, он приехал сюда за десять лет до того. Тем не менее Лаура попросила у него вино с островов Липари, чтобы посмотреть, как он среагирует. Старик Карелло попытался уточнить у нее название, но в конце концов выставил бутылку красного калабрийского, утверждая, что именно оно самое лучшее.
Две недели спустя Лаура увидела на улице человека. На груди и спине тот нес два деревянных щита, скрепленных кожаными ремешками. Поверх были наклеены рекламные плакаты, восхваляющие достоинства какого-то сорта мыла.
На следующее утро Лаура Вьяджи вышла на улицы Нью-Йорка, надев на себя пару плакатов с мучившим ее вопросом:
Не знаете ли вы Джованни Кафарелло?
Вероятно, ее принимали за сумасшедшую.
В первые дни она следила за реакцией прохожих. Тут было все: насмешки, удивление, назойливость соблазнителей в аллеях Центрального парка: «Вот он я, Кафарелло! Я тоже вас давно ищу!» Но мрачный взгляд Лауры быстро ставил их на место.
В конце тетради Ванго нашел две склеившиеся страницы. Ему никак не удавалось их разделить. Выйдя из комнаты, он пошел по холодному коридору, припомнив, что в дальнем его конце, под раковиной, видел бритвенное лезвие. На обратном пути он вдруг услышал возле себя голос:
— У тебя кто-то есть?
— Альма?
Девушка сидела на полу.
— Я слышала, что ты там с кем-то разговаривал.
— Что ты здесь делаешь, Альма?
На ней была вязаная шапочка, залепленная снегом.
Ванго вдруг осознал, что, сидя в комнате, читал записи вслух.
— Кто там у тебя? Как ее зовут?
— Да никого там нет.
— Я слышала твой голос. Слушай,
— Не теперь, Альма, я не могу. Давай завтра…
Почему Ванго чудилось, будто в комнате его кто-то ждет? Тетрадь Лауры Вьяджи будто оживала в его руках.
— Завтра, — повторил Ванго. — Договорились?
— Что у тебя там?
Он показал ей ржавое лезвие.
— Ты меня пугаешь, — сказала девушка. — Зачем тебе понадобился Кафарелло?
— Он знал моих родных. Ладно, я пошел к себе.
— Ну, спокойной ночи.
Альма встала и ушла.
Ванго вернулся в комнату и посмотрел в окно: Альма шагала по заснеженной улице.
А девушка думала о том, что хотела рассказать Ванго.
Если бы он нашел для нее минутку, хоть полминутки, Альма поделилась бы с ним внезапным воспоминанием. Она повторила бы ему слова Кафарелло, сказанные в тот день, когда он слишком много выпил:
Я не Джованни Кафарелло.
Она обернулась, чтобы посмотреть на следы в снегу и на окно Ванго в конце улицы.
Ванго снова взялся за тетрадь. Он просунул лезвие между двумя слипшимися страницами и осторожно разъединил их. На бумаге остались пятна ржавчины, но ему все же удалось прочесть:
17 мая 1935 года, восемь часов вечера. Дождь.
Сижу на ступеньках Дворца правосудия. Какой-то тщедушный, лысый, черноглазый человечек подошел и заговорил со мной.
Буквально за минуту он сообщил мне все сведения о Джованни Кафарелло, проживающем в отеле «Неаполь» в номере 35. И исчез.
Остаюсь сидеть под дождем. Вот и конец пути.
Ванго перечитал эти строки. Адвокат даже не потрудился разъединить склеенные майским дождем страницы. Теперь Ванго понял, до чего же скверной была защита. Мистер Донахью, наверное, больше думал о речке, где водится форель, о горах Адирондака[11], куда он собирался на выходные. В мечтах он уже готовил резиновые сапоги, крючки и наживки.
С его стороны это было даже не злым умыслом, а попросту безразличием. Вместо того чтобы прочитать до конца записи в тетради, он, верно, битый час просидел в кабинете, сортируя по цветам скрепки и выводя каллиграфическим почерком надпись «Маленькие конверты» на большом конверте, где они хранились.
Следующие страницы были посвящены слежке. В течение многих дней Лаура ходила за Кафарелло по пятам. Ее удивляло его могучее телосложение: Джузеппина Троизи описала его совсем иначе. Может, на него подействовала перемена климата? Она сама, например, сильно исхудала.
Он гулял по городу, нигде не работал, но денег у него было предостаточно. Лаура не спускала с него глаз, дивясь тому, что видит обыкновенного человека, а не свирепого оборотня. Однажды ночью ей наконец удалось заглянуть в регистрационную книгу отеля «Неаполь», пока сторож храпел у входа. Постоялец номера 35 Джованни Кафарелло действительно родился в Лени на острове Салина в 1885 году.
Она закрыла книгу. Да, это именно он, убийца Бартоломео Вьяджи.
Ванго с болью в сердце прочел последние записи в красной тетради. В них шла речь о семье Лауры. Это были ее детские воспоминания, маловажные и самые обыкновенные — никому другому и в голову бы не пришло запечатлевать их на бумаге.
А Ванго упивался этими незнакомыми ему мелочами. У него не было такого детства. Выведенные чернилами строки помогали Лауре вспоминать.
Шум шагов ночью на крыше, когда родители любовались звездами. Забытые бытовые подробности. Когда отец возвращался домой и открывал дверь, дети уже сидели за столом, и пар от горячего супа стелился низко над тарелками, прибитый сквозняком. После грозы они собирали сломанные ливнем веточки бугенвиллеи и вплетали их в волосы матери. Яркие цветы, украшенные дождевыми каплями. А когда было слишком жарко, все три сестры спали вместе под шатром из мокрых простыней. Потом шли совсем уж пустячные воспоминания: о прирученном навозном жуке, о кошке, случайно запертой в ящике для соли, о прочих смешных происшествиях то там то тут, о побелке дома как-то в июне…
А дальше — о той ночи, когда отец не вернулся домой, отправившись на рыбалку вместе с Джо, сыном старого Кафарелло, таким свирепым, что его и женить не удавалось, и еще с одним, с великаном Мацеттой, у которого был осел в Полларе.
Все трое ушли в море. Позже до Лауры Вьяджи дошли разговоры о случившемся. Они взяли на абордаж судно, стоявшее между островами. На борту оказалось куда больше добра, чем они ожидали. Кафарелло обезумел, превратился в кровавого убийцу. И на следующий день прикончил отца Лауры, чтобы захватить его часть добычи.
Ванго узнал эту ночь. Это была и его ночь. Вот что объединяло их с Лаурой Вьяджи. Ночь выстрелов, ночь пролитой крови.
Тетрадь заканчивалась словами:
Сегодня вечером
Даже точки не было — слово «вечером» слегка загибалось вниз.
Сжимая в руке закрытую тетрадь, Ванго мысленно видел продолжение. Схватка на мосту, над Бронкс-Килл, когда тот возвращался в отель. Победа волка над бедной овечкой Лаурой. Свидетели, которые помогли приговорить Кафарелло к смерти. И финал — электрический стул в тюрьме «Синг-Синг».
На следующий день Ванго покинул Америку. Напоследок он рискнул подойти к подножию башни Зефиро. Увидел огонек на верхушке. Затем отправился на пристань. К счастью, отплытие задержалось на сутки из-за какой-то поломки. В гавани царило веселье: ожидание стало настоящим праздником. Сотни пассажиров неторопливо ужинали в портовых ресторанах. Над грудами чемоданов и дорожных плащей витал запах вина. Дети спали по углам. У трапов распевали песни.
Пароход отошел в полночь, весь в огнях, вальсируя на воде, переполненный радостью жизни.
Послышался пароходный гудок. Ирландец, задремавший в гостиной, похожей на сигарную коробку, отделанную кожей и красным деревом, вздрогнул. Он выбрался из кресла, взял со стола бутылку и в одних носках подошел к широкому окну.
—
Из-за этих пронзительных гудков и отвращения к иммигрантам он собирался в самом скором времени покинуть район доков Манхэттена и перебраться в Мидтаун. Но строительство его башни опять затянулось.
Тот, кого прозвали Ирландцем, надолго припал к бутылке, потом шумно фыркнул, как тюлень, вылезший из воды. Кроме этого виски, ничего ирландского в его крови не было.
Он посмотрел вслед удалявшимся пароходным огням, потом взглянул на свое отражение в стекле. Левой рукой он пригладил казацкий платок на шее. С той ночи, когда он устроил бойню на яхте возле Эоловых островов — а было это восемнадцать лет назад, — Кафарелло никогда не расставался с этим кроваво-красным платком, подарком моря, которое сделало его богачом.
Комиссар Булар прохаживался в нижнем белье по коридорам полицейской префектуры. Часы показывали пять утра. Здание было погружено во тьму.
— Черт возьми, ну и холод! — Комиссар шаркал шлепанцами по паркету и проклинал эту полярную стужу.
Отыскав шерстяное одеяло, он закутался в него.
Вот уже несколько недель по вечерам он бродил в поисках угла потеплее, где можно было бы переночевать. И каждый раз повторялось одно и то же: в одиннадцать часов Булар засыпал под своим письменным столом и просыпался посреди ночи с ощущением, что ноги у него превратились в ледышки. Тогда он вставал и бодрым шагом ходил по коридорам, а потом снова ложился где-нибудь, свернувшись калачиком.
Сегодня утром он открыл дверь архивного отдела и остановился в проходе между стеллажами. Ему показалось, что от бумаг исходит особое тепло, и стоит ему улечься среди картонных папок, как он сразу заснет. Наконец он нашел теплое местечко в разделе убийств, под полкой с делами о преступлениях на почве ревности. Он завернулся в одеяло и закрыл глаза.
С тех пор как бедная матушка Булара уехала, он не покидал здание на набережной Орфевр. Но перед тем как там укрыться, он постучался в квартиру своего верного Авиньона в доме на задах Сорбонны. Судя по всему, его визит оказался совсем некстати. Они полчаса объяснялись на лестничной площадке, и только после этого Авиньон пригласил комиссара войти.
Булар был ошеломлен тем, что увидел. Он впервые пришел в дом к тому, с кем вместе работал в течение двадцати лет. Огюстен Авиньон жил один в трех сумрачных комнатах. Стены были сплошь облеплены документами и газетными вырезками — перед глазами Булара промелькнули все уголовные дела, которые они расследовали вместе. Среди всех этих бумаг комиссар не увидел ни одной личной вещи. Спальный тюфяк лежал в коридоре. С кухонных шкафчиков были сняты дверцы, а сами они — туго набиты книгами и папками. Булар сделал вид, что не заметил свою фотографию внушительных размеров, висевшую в крохотной гостиной.
— Вы позволите? — спросил комиссар, усаживаясь под собственным портретом.
Авиньон освободил диванчик от вещей.
Булар провел пальцем по пыльному столику.
— Квартира принадлежит вам?
Таков был единственный приемлемый вопрос, который пришел ему в голову по поводу этой берлоги.
— Мне.
— Что ж, хорошо…
Оглядывая комнату, Булар восхищенно выпятил губу, как будто выяснилось, что Авиньон владеет несметным богатством.
— У вас не найдется кофе, дружище? — спросил комиссар.
Авиньон вытаращил глаза.
— Кофе?
Можно было подумать, что Булар попросил у него по меньшей мере шесть бутылок шато-икема урожая 1921 года[12]. Он направился к закутку с маленькой кухней.
Комиссар начал объяснять, в каком положении он оказался. Угрозы русского, отъезд матери, необходимость найти убежище и вновь серьезно взяться за работу. А главное, желание покончить с делом Ванго Романо…
Стоя в противоположном конце комнаты, Авиньон старался не встречаться взглядом с Буларом.
— Кто-нибудь знает, что вы здесь? — неожиданно спросил он.
Комиссар недоуменно вскинул брови:
— А что?
Авиньон, казалось, занервничал еще больше. Он продолжал рыться в ящике — должно быть, искал кофеварку.
— Да мало ли… За вами могли следить.
Булар отрицательно покачал головой.
— Не волнуйтесь.
Авиньон застыл вполоборота к комиссару.
Булар огляделся, приметил закрытые ставни, фотографии на стенах. И почувствовал, что начинает задыхаться. Что за жизнь вел этот человек? Теперь он лучше понимал, почему в последние месяцы Авиньон так часто отлучался с набережной Орфевр. Малый был явно нездоров.
— Вы слишком много работаете.
Эту фразу комиссар произнес впервые в жизни.
— У вас нет подружки?
И эту — тоже впервые.
— Вы слишком серьезны. Надо иногда и развлекаться.
Комиссар просто фонтанировал свежими идеями. И последняя была совсем уж неожиданной:
— Можно мне переночевать у вас, дружище?
Авиньона затрясло, он бессмысленно уставился на комиссара. Булар почувствовал его замешательство.
— Конечно, если у вас не будет проблем с соседом…
— Почему вы заговорили о моем соседе?
— Потому что я сейчас с ним столкнулся. И он со мной поздоровался.
Авиньон вздрогнул.
— Значит, он видел, как вы вошли?
Комиссар подошел к Авиньону.
— Вы плохо выглядите. Не волнуйтесь, вам ничто не угрожает. Я сейчас уйду. Заночую на набережной Орфевр. Никому не говорите о нашей встрече. Увидимся завтра утром, в спокойной обстановке. Вы мне понадобитесь.
И Булар тотчас исчез.
Авиньон по-прежнему стоял на кухне в полной прострации. Его пальцы, все еще скрытые в ящике, судорожно сжимали ручку стального секача, и он был не в силах их разжать.
Авиньон собирался вонзить его прямо в грудь Булару. Удачнее момента и быть не могло. Виктор Волк остался бы им доволен. Но у него не хватило сил поступить так с человеком, которого он боготворил и уже столько лет предавал.
Итак, Булар затаился в префектуре. Это было единственное место, где его не будет искать стервятник-«Распутин». Никто, кроме Авиньона, не знал, что комиссар каждый вечер оставался ночевать в этом огромном учреждении. Только как-то утром одна секретарша вскрикнула, обнаружив в ящике своего стола мужские трусы. Осторожный Булар так никогда и не явился за ними в отдел находок на третьем этаже.
В эту январскую ночь, лежа на полке в глубине архива, комиссар не спал. В тысячный раз он мысленно рисовал то, что называл своей «звездной картой».
Таков был его способ размышлять.
Закрыв глаза и представив себе ночное небо, он расставил на нем звездочки — все элементы своего расследования. Затем вообразил связи, которые могли существовать между отдельными звездами. Покончив с этим, он пришел к убеждению, что Ванго не убивал отца Жана, найденного мертвым в своей келье в 1934 году. «Напротив, — подумал Булар, — отец Жан умер, потому что отказался выдать Ванго убийцам».
Таким образом, пули, которые не попали в юного беглеца и вонзились в фасад Нотр-Дам, явно были связаны с убийством отца Жана и с русским, который и теперь охотился за Ванго. Мать уехала из-за того же русского — комиссар присовокупил это обстоятельство к своему «созвездию» в виде темной планеты.
С самого начала посреди этого неба сиял треугольник, вершинами которого были Ванго, Этель и дирижабль. Эта загадка не давала Булару покоя. Этель рассказала ему о том знаменитом кругосветном перелете в 1929 году. Но одного этого было недостаточно, чтобы созвездие заговорило.
При таком подходе к расследованию в темноте проступали самые неожиданные связи. Следуя от одного созвездия к другому, он обнаружил связь между мадам Булар и Этель. Это казалось странным, но вполне возможным. Так, блуждая между звездами, он ступил на мостик, соединяющий преследователя — русского — и дирижабль…
В эту ночь, вдыхая запах старых бумаг, комиссар хотел расширить свою звездную карту. Когда расследование буксовало, он старался связать его с другими. Не открывая глаз, он мысленно перебрал все свои крупные дела последних лет — убийства, ограбления, мошенничества и прочие нераскрытые преступления, — сопоставляя их со свидетельскими показаниями и датами таинственного пути Ванго.
Целый час он бился над этой загадкой, примеривая ее, словно Золушкин башмачок, к сотням других подозреваемых, с которыми сводила его служба.
В помещении царила почти абсолютная тишина. Только со стороны секции справочников, откуда-то снизу, доносилось тихое похрустывание: это неустанно трудилась архивная мышь.
Внезапно комиссар вскочил на ноги. Подбежав к двери, он нажал на выключатель, и в помещении одна за другой стали зажигаться лампы. Перед ним возник лабиринт стеллажей десятиметровой высоты. Широкими шагами Булар направился в глубь архива. Он лихорадочно метался от одной стены к другой. Комиссар передвигал стремянку на колесах, забирался наверх, рылся в бумагах, снова спускался. Пачка досье у него под мышкой все росла. Он складывал их в коробку, бежал к другому концу стеллажа, читал надписи на ящиках, приплясывая на месте от нетерпения. Выбрав один из них, доставал подшивку бумаг, старый блокнот или журнал, куда в 1935 году заносили протоколы допросов. Тяжело дыша, он почесывал себя по животу и, удовлетворенный лишь наполовину, катил лестницу дальше. Так солдат передвигает свою баллисту у вражеского форта. Прибыв к нужному месту, он запрокидывал голову и начинал штурмовать новую стену.
Внезапно в проходе между стеллажами Булар на кого-то наткнулся.
Он даже не удосужился остановиться, только поднял упавшую коробку.
— Это вы, Авиньон? Возьмите коробку и идите за мной.
— Комиссар…
— Берите же ее. Я нашел.
— Но…
— Бросьте все остальное. Главное — коробка.
— Уже восемь часов, пришли служащие.
— А мне-то что? Пойдемте.
Авиньон подхватил коробку.
— Там все, что нам нужно, — сказал Булар.
— Я думаю, комиссар, что вы…
— Думайте что угодно, дружище. Пойдемте ко мне в кабинет.
Он выключил свет и открыл дверь.
Они вместе вышли в коридор. Авиньон с коробкой в руках шел впереди. Комиссар следовал за ним. Люди сторонились, уступая им дорогу.
Булар шествовал в нижнем белье, которое туго обтягивало его пухлые телеса, с высоко поднятой головой и торжествующей миной. Он не обращал внимания на испуганные лица окружающих. Архивистка, которой он кивнул, стыдливо прикрыла глаза руками.
Идущий перед ним Авиньон старался смягчить ситуацию, бросая на всех жалобные взгляды. Но Булар продолжал шагать, гордо выпятив живот. По дороге он пожал руку префекту полиции, которого сопровождали советники, затем свернул направо, в последний коридор. Остановившись перед дверью, на которой золотом сияла табличка с надписью «Булар», он пропустил вперед Авиньона, вошел сам и закрыл дверь.
— Давайте сюда коробку.
Комиссар вывалил содержимое на письменный стол. Затем сдернул с радиатора свои брюки. За дверью наверняка уже скопилась целая толпа любопытствующих.
— Похоже, я кое-что откопал, дружище.
Говоря это, он застегивал пуговицу над пупком.
— Пока не знаю, куда это нас приведет, но это явно не пустяк.
Булар вытащил толстую папку из-под самого низа и раскрыл ее на столе.
— Говорит вам о чем-нибудь эта дата?
Он уже надевал рубашку.
Авиньон прочитал первую строчку:
— «24 июля 1935 года».
Он помолчал несколько секунд, раздумывая.
— Нет, — сказал он, — ни о чем не говорит.
Булар вдруг яростно пнул ногой дверь. Было слышно, как с той стороны от нее отскочили любители подслушать чужие разговоры.
— Так будет спокойней, — пояснил Булар. — Ладно. Смотрите фамилию под номером 27.
В реестре были записаны те, кто в этот день посещал префектуру.
— «Этель Б. X.»
— Совершенно верно. А теперь под номером 42.
Авиньон скорчил едва заметную гримасу, прежде чем прочитать:
— «Смерть крысам… Дератизация». Это…
— Отец Зефиро. А теперь откройте вот эту на той же дате.
Он вручил лейтенанту новую папку. Авиньон пролистал ее и начал зачитывать показания.
— Читайте то, что в самом конце. Там, где о дражайшей м-ль Дармон…
— «М-ль Дармон, сорока девяти лет (возраст указала сама истица), секретарь комиссара Огюста Булара, готовящаяся выйти на пенсию через два месяца, заявила, что разговаривала с молодым человеком, который проник в кабинет, спустившись с крыши, и передал ей письмо, подписанное „Ванго Романо“».
— Хорошо, теперь вернитесь на предыдущую страницу, читайте первый абзац.
— «Объявлена тревога. Все выходы перекрыты. Допрос особо опасного преступника в подвале. См. секретные досье для установления личности».
— Вот и всё, дружище.
— Что «всё»?
— Этель, Ванго, Зефиро и Виктор Волк в одном месте, в один и тот же день — это вас не удивляет?
Авиньон сглотнул и пожал плечами.
— Такое случается.
— Да, действительно. Такое случается. А теперь посмотрите это.
Он протянул лейтенанту три скрепленных листка. Авиньон начал читать. Какие-то показания начала 1920-х годов на пожелтевшей от времени бумаге. Человек, который хотел сохранить инкогнито и поэтому подписывался инициалами «М. 3.», сообщал о торговце оружием Викторе Волке и давал всю необходимую информацию для его ареста в церкви Сент-Антуанского предместья Парижа.
Листы дрожали в руках Авиньона. В тот день в приходе Святой Маргариты, когда все в полиции были уверены, что злодей уже не выскользнет из рук правосудия, Авиньон в первый раз предал Булара, дав Виктору уйти. С тех пор он лгал не переставая. Это он, Авиньон, тринадцать лет спустя ослабил ремни на запястьях Виктора, и тот смог головой направить луч прожектора на Зефиро. И он же через несколько дней помог Виктору бежать в специальном поезде через Испанию. И он же в течение пятнадцати лет каждую неделю давал этому преступнику отчеты обо всех действиях французской полиции.
Авиньон замолчал. Булар взглянул на него.
— Продолжайте.
— Слушаюсь.
Он безжизненным голосом зачитал все пункты обвинения, которые этот безымянный священник предъявлял Виктору. Перечень был ужасающим.
— Можно не зачитывать всё? — пролепетал Авиньон.
— Нет.
И Авиньон продолжил. Булар ходил взад-вперед около письменного стола. Лейтенант дочитал до конца и умолк.
Комиссар вопросительно поднял брови.
— Дальше?
— Дальше… Не могу разобрать, — промямлил Авиньон.
— Дальше! — раздраженно сказал Булар. — Читайте последнюю строчку!
Лейтенант снова погрузился в бумаги. Зефиро, который и был автором письма, на последней странице приписал несколько фраз:
— «После того как Виктор Волк будет арестован, запрещаю поддерживать со мной связь. В особых случаях обращаться только к одному человеку: господину Хуго Эккенеру, владельцу фирмы „Цеппелин“».
Булар выжидательно смотрел на своего помощника.
— Вот оно, — сказал комиссар. — Недостающее звено! Дирижабль! История Ванго связана с делом Виктора. Это так же верно, как то, что меня зовут Огюст Альбер Сиприен Булар.
Он выхватил из рук лейтенанта три страницы.
— Их связывает «М. 3.»!
— Как?..
— Ванго знает Зефиро!
Авиньон чувствовал одновременно облегчение и ужас. Он было подумал, что разоблачен, но этого не случилось. Он мог бы успокоиться, но догадка Булара создавала проблему. Уже больше года назад Виктор сообщил Авиньону о близких отношениях Зефиро и Ванго. И лейтенант был уверен, что комиссар воспользуется своим открытием, а это приведет к полному пересмотру дела Виктора.
Хуже того — Булар начнет поиски Зефиро. А между тем Зефиро узнал, что Авиньон — предатель. Разоблачающая его телеграмма уже была отправлена из Нью-Йорка в Париж, но Авиньон принял меры, и ее перехватили прежде, чем она попала в руки Булару.
— Комиссар… Я не очень понимаю, что вы собираетесь делать.
Тот взял с бювара кусочек мела, повернулся к грифельной доске и сорвал пришпиленные к ней листки бумаги.
Глубоко вздохнув, он начертил большой белый крест.
— Вот. Все, что мы можем сделать, находится здесь. Четыре способа найти Ванго.
Он пририсовал стрелки к каждой оконечности креста.
— Виктор, Этель, Эккенер и Зефиро.
Потом приписал заглавные буквы.
— Виктор — на западе. Его два раза видели в Америке. Этель — на севере. Эккенер — на востоке. А Зефиро…
Авиньон жадно ловил каждое слово.
— Зефиро — на юге.
Целых четыре года Авиньон пытался вызнать, где находится убежище Зефиро. Этим вопросом был буквально одержим Виктор Волк, который знал о существовании невидимого монастыря, но никак не мог понять, где он находится.
— Надо искать в этих четырех направлениях, — заключил комиссар. В дверь постучали.
— Войдите!
— Господин комиссар, кандидатки ждут вас в голубой приемной.
— Именно сегодня?
— Как всегда по четвергам, господин комиссар.
Булар что-то пробурчал сквозь зубы.
— Сейчас приду.
— Еще с вами хочет поговорить господин префект.
— О чем?
— Думаю, об инциденте.
— О каком инциденте?
— Об утреннем.
Булар явно не понимал. Авиньон, стоявший рядом, отважился на объяснение:
— Думаю, речь идет о вашем внешнем виде.
— А что было не так с моим внешним видом?
— Э-э…
Авиньон неопределенным жестом указал на нижнюю половину тела своего патрона.
— Э-э… Трусы.
— И что? Чего хочет префект? Посоветовать мне другой цвет?
Сконфуженный посланник переминался с ноги на ногу.
— Ладно, — сказал Булар. — Пойду посмотрю кандидаток. А вы, Авиньон, разберитесь, что там за проблема у префекта.
Он влетел в голубую приемную как ураган.
В течение двух лет комиссар Булар вел смотр кандидаток на пост секретаря взамен м-ль Дармон, которая вышла на пенсию и уехала в свой зеленый уголок в Баньолё. Он так к ней привык, что никак не решался сделать окончательный выбор. Булар каждый четверг устраивал смотрины четырем молодым женщинам, всякий раз надеясь, что ни одна ему не подойдет.
Кандидатки сидели в маленькой приемной, закинув ногу на ногу.
— Хочу сразу вас предупредить: я страшно неуживчив, — сообщил Булар, врываясь в комнату.
Он вытащил стул на середину комнаты и уселся перед ними. Сегодня их было пять.
У первой, нарядно одетой брюнетки в очках, он поинтересовался, какие книги она читает. В ответ та что-то промямлила, стала рыться в сумочке и наконец дрожащей рукой вытащила увесистый том в темно-синем переплете — «Кодекс профессиональной этики полицейских».
— Вы это читаете?
Она прикусила губу.
— И как — интересно? — ухмыльнулся он, листая книгу.
У второй кандидатки он спросил, сколькими пальцами она печатает на машинке. Третьей дал упражнение на устный счет, а затем предложил рассказать басню «Волк и ягненок». Четвертая побледнела, почувствовала себя плохо и была выведена из приемной прежде, чем до нее дошла очередь.
Тогда Булар обернулся к самой юной претендентке, сидевшей на крайнем стуле справа. Ее волосы были собраны в строгий пучок, однако это не делало ее взрослее.
— Что, по четвергам нет уроков?
— Нет.
Ответ прозвучал решительно и даже нагло.
— Ваша мама, верно, ждет вас внизу? — спросил Булар с притворной заботливостью.
— А где ваша мама? — парировала девушка в том же тоне.
Булар затеребил ухо. Остальные кандидатки сидели, опустив глаза.
— Мадемуазель, вам известно, что вы находитесь в здании полиции? Вы уверены, что сможете выйти отсюда, когда захотите?
— Не я одна останусь здесь сегодня допоздна.
Она смотрела на него в упор. Но Булара трудно было смутить.
— Сколько вам лет?
— Меньше, чем вам, — ответила Кротиха.
— Как вы прошли предварительный отбор?
— Через окно.
Комиссар вскочил со стула.
Булар не стал звать подкрепление.
Он посчитал, что и сам справится с этой девчонкой. Подойдя поближе, он внимательно оглядел ее, прикидывая, какой вопрос задать, чтобы разрядить обстановку.
— Что, по-вашему, входит в обязанности моего секретаря?
— Приносить почту…
— А еще?
— Это все, — сказала Кротиха. — Потом я буду уходить домой. Мне есть чем заняться.
В дверь два раза постучали, и на пороге появился Авиньон. Он сказал что-то на ухо Булару.
— Дамы, — объявил комиссар, — можете идти. Мы пришлем вам ответ по почте.
И он обернулся к Кротихе.
— А вы останьтесь, мадемуазель. Подождите меня здесь.
Остальные девушки продефилировали мимо комиссара к выходу. Авиньон и Булар последовали за ними. Кротиха разглядывала небо сквозь оконное стекло. Выйдя из приемной, Булар запер дверь на два оборота.
— Кто она? — спросил Авиньон.
— Кандидатка, которая меня интересует.
— Вы боитесь, что она улетучится?
— Вот именно. О чем вы хотели поговорить? Давайте, выкладывайте скорее.
Авиньон осмотрелся и тихо сказал:
— Я тут подумал о том, что вы мне говорили.
— И поэтому решили меня побеспокоить?
— Послушайте. Кроме вас только я видел отца Зефиро. В тот день, когда он приезжал опознать Виктора.
— И что?
— Я мог бы поехать к нему. Я готов хоть сейчас.
— Сейчас? Вам что, нужен отпуск, Авиньон?
— Я стараюсь быть вам полезным. Если вы укажете мне место, где он скрывается…
Булар ухватился за мочку уха. Это была государственная тайна. И однажды он уже поставил ее под угрозу.
— Мне надо подумать.
Однако он сразу понял, что это толковая идея. С русским, который ходит за ним по пятам, лишняя осторожность не помешает. Авиньон не хуже него справится с делом, проведя разведку на Аркуде. К тому же комиссар был не прочь сам съездить в Эверленд, к прекрасной Этель…
— Пойдемте, — сказал он. — Я покажу вам одну довольно странную особу.
Он дважды повернул ключ в замке и толкнул дверь.
Голубая приемная была пуста.
Булар бросился к окну.
— Она же говорила… говорила!
— Что?
— Что входит и выходит через окно.
Высунувшись на улицу, оба вглядывались в двор-колодец.
— Это маловероятно, — возразил Авиньон, оценивая высоту.
— Но очень на нее похоже. Ах, чертовка! Кто эта девица?
Комиссар направился к единственному стулу, который не стоял в ряд с другими у стены. На голубом бархатном сиденье лежал конверт.
Булар открыл его.
— Что там? — спросил Авиньон.
— Это личное.
Он сунул письмо в карман. У него не было сил читать его сейчас. Письмо было от матери. Оно начиналось с рецепта зимнего крем-супа из каштанов.
А в это время на крыше Кротиха сбросила туфли на высоких каблуках, распустила пучок, спокойно добралась до западного фасада Дворца правосудия на площади Дофина и только там спустилась на землю. Теперь она шла вдоль реки. После пяти дней непрерывных дождей уровень воды сильно поднялся, местами река даже затопила набережную. Кротиха уселась на краю сквера Вер-Галан[13], там, где он разрезал Сену на две части.
Наступит ли такой день, когда она сама получит от кого-нибудь весточку? Кротиха проводила свою жизнь, соприкасаясь с чужими судьбами, проскальзывая между ними, незаметно их меняя. Ванго, Этель, Андрей, Булар… Она спасала людей. Она была ангелом-хранителем, парящим над миром.
Но если говорить начистоту, что оставалось ей самой? У нее был друг — Ванго: она не видела его уже три года. У нее был возлюбленный — Андрей: он даже не подозревал о ее существовании. А семья… Она трещала по швам. Вечерами, отправляясь в город на ужин, мать трепала ее по щеке рукой в длинной, выше локтя, шелковой перчатке. Отец сдавал на глазах. Ни единая душа не испытывала к ней привязанности. Никто не задерживался рядом с ней.
Она несла свою службу ангела как никто другой, но не хотела быть ангелом. Ей была нужна обычная, земная жизнь.
Кротиха благоговейно хранила в памяти один день и одну ночь, проведенные в Шотландии два месяца назад. Это было необыкновенное воспоминание.
Она впервые в жизни погладила лошадь. Она сидела вдвоем с Этель в каминном зале и слушала музыку. Она швыряла камешки в озеро; идя по траве, чувствовала тяжесть сапог, облепленных глиной. Она носила шляпу старшего брата Этель, который был в отъезде. Она загоняла в хлев овец. Она смеялась до слез, одевая мадам Булар к ужину. У нее перехватило дыхание от невозмутимости дворецкого, когда фальшивый бриллиант герцогини упал в тарелку с супом. Запасшись факелами, они с Этель ночью проникли в самолетный ангар, и потом до утра Кротихе снилось их приключение. С первыми лучами солнца она взобралась на вершину бука, карабкаясь по веткам, еще покрытым инеем. За завтраком ее ошеломил поток вопросов от обитателей Эверленда. Она даже немножко рассказала о себе:
— Я часто остаюсь одна. С кем не бывает.
Мэри дала ей с собой несколько сдобных булочек, сказав, что она может угостить родных:
— У вас же есть, наверное, братик или, ну я не знаю… возлюбленный. Ну конечно, возлюбленный…
И Мэри стала умолять девушку, чтобы та доверила ей свою любовную тайну. Ее любовную тайну! Кротихе даже сама мысль казалась невероятной.
— Вы только посмотрите на эту барышню! При таких-то локонах у вас должна быть куча кавалеров! — настаивала Мэри.
И она положила ей в сумку еще три булочки — так, на всякий случай.
Кротиха уже переступила порог, когда к ней подошла мадам Булар и вручила письмо для сына.
— Вы возвращаетесь в Париж. Не могли бы вы передать ему это лично в руки?
И поцеловала Кротиху в лоб.
Этель ждала, сидя за рулем автомобиля.
Когда они выехали на дорогу, ведущую в порт, Этель попросила Кротиху аккуратно распечатать конверт и прочитать письмо.
— Зачем?
— Так будет лучше. Я не хочу, чтобы ее путешествие оказалось бесполезным.
В письме не должно было быть ни единого намека на то место, где сейчас находилась мадам Булар. Кротиха прочитала его, повысив голос, чтобы перекрыть шум мотора. Это послание успокоило и растрогало девушек. Оно содержало множество рекомендаций и напоминало письмо матери к сыну в летний лагерь, с наказом хорошо кушать и не давать себя в обиду.
Кротиха смотрела на темные воды Сены. Что теперь делать? В конце лета исчез Влад-стервятник. Он где-то прятался. Укрывшийся в своей крепости Булар уже наверняка снабдил портретом преступника каждого французского полицейского.
Андрей пропал еще раньше. Жизнь Кротихи утратила всякий смысл.
Кротам нужно очень мало воздуха, очень мало света и свободного пространства. Они живут в одиночестве одиннадцать месяцев в году, не знают солнечного тепла, передвигаются бесшумно. Но даже им надо для чего-то жить.
Мадемуазель вошла в проходную автомобильного завода. С ней было трое детей — Костя, Зоя и Сетанка.
— Я хочу поговорить с Иваном Ивановичем Улановым.
— Зачем?
— Со мной его дети.
— Он там, дальше, в сварочном цеху. Но не ходите к нему с детьми.
Она усадила их на скамейку.
— Подождите меня здесь.
Зоя взяла Сетанку за руку. Костя, сидя рядом, играл палочкой.
Мадемуазель прошла через несколько цехов, где автомобили стояли рядами, как буханки на противне. Механики смотрели ей вслед. В последнем цеху она увидела отца Андрея. Весь в копоти, он лежал под ревущим двигателем. Мадемуазель окликнула его.
Он не сразу ее услышал. Рядом с ним двое мужчин сваривали какие-то железные детали. Механик встал и подошел к ней, вытирая руки.
— Иван Иванович, у нас неприятность, — сказала Мадемуазель.
— Что-то с детьми? Где они?
— Они здесь. Все дело в Сетанке, их подружке из парка Сокольники. Сегодня утром мы вышли из дома, чтобы идти в школу. А она поджидала нас на улице. Думаю, она никого не предупредила о своем уходе. Не хочет говорить, где живет.
Механик выключил двигатель.
— Она здесь?
Мадемуазель кивнула, и они направились в первый цех.
— Вы знаете ее фамилию?
— Нет. Мы всегда видели ее с няней. И всегда в парке. Но сегодня няни с ней нет.
Они подошли к детям.
— Что случилось?
— Она хочет жить у нас, — сообщила Зоя отцу.
Механик сел между девочками и вздохнул. Теперь на скамейке сидели четверо. Костя по-прежнему играл своей палочкой. Мадемуазель сидела неподалеку, под стенными часами.
— Как тебя зовут?
— Светлана.
— Мы всегда звали ее Сетанкой, — сказала Зоя.
— Сетанка, — повторил Иван, положив руки на колени.
Ему было сорок пять лет, но у него были руки старика.
— Тебе что, дома плохо?
— Плохо.
— У нас тоже не всегда все хорошо.
Он увидел, как в кабинет начальника цеха вошли трое мужчин.
Иван осторожно взял Сетанку за руку.
— Пожалуйста, скажи нашей няне, где ты живешь. Она проводит тебя домой. А потом ты сможешь прийти к нам поиграть.
Сетанка с сомнением взглянула на Мадемуазель. Зоя ободряюще кивнула подружке.
И тут Иван увидел, что начальник цеха жестом подзывает его к себе. Трое мужчин разом повернулись в его сторону. Иван встал со скамейки.
Мадемуазель молча смотрела на него.
Один из троих вышел на порог и окликнул механика.
— Ждите меня здесь, — сказал Иван детям.
Он обогнул серую машину. Начальник цеха куда-то исчез.
Мадемуазель пересела поближе к детям.
В кабинете пахло табаком и бензином. Ивану велели сесть. Один из троих все время стоял в дверях, как будто кого-то ждал.
— Иван Иванович, у тебя есть новости от сына? — спросил самый низкорослый, расчищая стол от инструментов, чтобы облокотиться на него.
— Нет.
— У нас тоже.
Иван молча смотрел прямо перед собой.
Коротышка достал из кармана мятый белый лоскут и шумно высморкался. Через стекло он поглядывал на цех.
— Ты всегда работал механиком? — спросил он, вытирая губы.
— Да, — сказал Иван.
— Твой сын Андрей не хотел идти по твоим стопам?
— Он музыкант.
— Я знаю. Но есть рабочие, которые занимаются музыкой в свободное время. Он что, лодырь?
— Он талантливый музыкант. Пришлось выбирать.
— Почему?
Иван не ответил.
Простуженный коротышка сердито засопел и рявкнул:
— Я спросил — почему?
— Потому что надо было выбирать.
И он положил руки на стол ладонями вверх. Черные от сажи пальцы все в порезах, указательный искривлен. Разве можно играть на скрипке такими руками?
Тут заговорил второй:
— Андрей уже четыре месяца в бегах.
Иван поднялся.
— Мне запрещено с ним общаться. Я ничего не знаю.
— Мы ему доверяли, Иван Иванович.
— Он поехал в Париж учиться музыке. У него все документы были в порядке…
— Дурак, дело не в документах. Я сам ему их выдал. Вместе с бумагами Андрей получил особое задание.
— Я ничего об этом не знаю.
Простуженный коротышка знаком подозвал товарища и что-то сказал ему на ухо. Он хотел, чтобы его оставили наедине с отцом Андрея. Двое других вышли. Коротышка взял со стола медный болт.
— Иван Иванович…
— Да?
Мужчина вертел болт между пальцами.
— Твой сын знал, что с вами будет, если он сбежит. Вот это меня удивляет. Он знает, что вас ждет. И ты тоже это знаешь.
Да, он догадывался. За последние два года множество людей попали в лагеря — из своих домов исчезали мужчины, женщины, целые семьи. Говорили, что их увозят на рудники, туда, где зимой бывает пятьдесят градусов мороза.
— Андрей найдется, — сказал Иван. — И объяснит свое отсутствие.
— Наш человек в Париже, который ведет это дело, так не думает. Четыре месяца… слишком долгий срок. Этому может быть два объяснения. Первое — ему на вас наплевать. Он просто спасает свою шкуру. Жертвует семьей.
Иван сидел, опустив глаза. Коротышка снова перевел взгляд на цех.
— Мои товарищи верят этому объяснению. Оно, конечно, правдоподобно. Но я, уж не знаю почему, думаю иначе…
Коротышка снова высморкался. Он смотрел, как один из его помощников, сидя за рулем автомобиля, пытался въехать в заводской гараж поближе к бензоколонке. Другой делал вид, что играет с белокурым мальчуганом.
— Второе объяснение, — продолжал коротышка, не прекращая наблюдать за этой сценой, — заключается в том, что Андрей Иванович спасает собственную шкуру, думая, что о своей вы позаботитесь сами.
— Не понимаю.
Тот улыбнулся.
— Он знает, что у тебя есть план спасения семьи…
— Какой план?
— Бежать за границу… А может, ты придумал другой маневр?
— За нами круглосуточно следят.
— Поэтому я подозреваю, что твой план хитрее: шантаж или еще какой-нибудь преступный умысел.
Он впился в Ивана маленькими горящими глазками.
— Ты от меня не уйдешь.
Снаружи двое других припарковали машину так, чтобы было удобно заправляться. Рабочий заливал в бак бензин. «Товарищи» подошли к детям и позвали их в машину, поиграть. Мадемуазель отказалась, но не смогла удержать детей. Костя уже забрался на заднее сиденье, за ним, смеясь, побежали девочки. Сетанка уселась за руль. Она уже забыла обо всех своих горестях.
Мадемуазель так и осталась на скамейке.
Присев на край стола рядом с Иваном, коротышка через стекло наблюдал за детьми.
— Чьи это?
— Мои, — ответил Иван.
Коротышка долго молчал, потом достал очки.
— Твои?
— Да.
— Что они здесь делают?
— Да так, мимо проходили…
— И что?
— Женщина — это их няня, — объяснил Иван. — Вы ее прислали, чтобы она у нас жила.
Коротышка не отводил взгляд.
— Один, два… три.
— Что?
— Трое детей.
— С Андреем — да, трое, но…
— А это еще кто?
Его глазки сощурились за стеклами очков.
— Девочка на переднем сиденье…
Иван подавил вздох.
Коротышка так и сидел на столе, невнятно бормоча:
— Девочка… там…
Внезапно он выронил болт, и тот покатился по полу. Коротышка встал, вышел за дверь и направился к машине. Подойдя вплотную, он наклонился к водительской дверце. Девочка крутила баранку.
Он постучал в окно. Сетанка обернулась.
Он сделал ей знак опустить стекло, как это делают на контрольно-пропускных пунктах в военное время. Девочка не двигалась. Зоя и Костя спокойно сидели сзади. На мальчике была шляпа одного из «товарищей». Сетанка колебалась. Она все еще сжимала руль.
Коротышка снова постучал в окно.
— Откройте, товарищ шофер, — важно сказала Зоя.
Сетанка покрутила ручку, опуская стекло.
— Здравствуй, — сказал коротышка.
— Здравствуйте.
Сетанка смотрела вперед.
— Что ты здесь делаешь, Светлана Иосифовна?
— Я уезжаю.
— Куда?
— Со своими друзьями.
— Скажи мне, Светлана, куда? Куда вы едете?
— В Италию.
Через несколько секунд Иван Иванович увидел, как коротышка выкрикнул приказ, открыл заднюю дверцу, поспешно схватил Костю за руку и вытащил из машины. С другой стороны его товарищ выволок кричащую Зою. Мадемуазель бросилась к ним и прижала детей к себе. Сетанка сидела, вцепившись в руль.
Отец выскочил из конторы и кинулся к детям. Его схватили прежде, чем он успел к ним подбежать. Он начал было отбиваться, но получил удар локтем в лицо. Его швырнули на заднее сиденье, по бокам уселись два «товарища». Коротышка сел за руль, отодвинув Сетанку на пассажирское место. Она сжалась в комок. Вспыхнули фары, и автомобиль рванул вперед. Опрокинув тележку, он дал задний ход, выехал на дорогу и умчался.
Мадемуазель стояла одна с рыдающими детьми. Зоя кричала: «Сетанка! Сетанка!» Костя звал отца.
Мадемуазель била дрожь. Может, все это из-за нее? Вчера в парке она решилась передать маленькой Сетанке письмо для доктора Базилио, чтобы она незаметно бросила его в почтовый ящик. Вдруг они что-то узнали?
Она замерла, прижав к себе детские головки.
К ней подошел начальник цеха, бледный как полотно.
— Уходите отсюда. Мне не нужны неприятности.
Иван сидел в машине и больше не сопротивлялся.
— А я не ошибся! — сказал коротышка, торжествуя.
У Ивана были выбиты зубы, и кровоточила разбитая губа.
— Но до такой гнусности я бы не додумался. Ты расскажешь нам, что собирался сделать с дочерью товарища Сталина.
Иван Иванович Уланов уже ничего не понимал. Он чувствовал, как по шее что-то течет. Из его рта сквозь осколки зубов вырывались какие-то слова. Прислушавшись, можно было разобрать, как он произносит имя сына и все время твердит: «Как же ты мог?»
Острова возникли перед Ванго совершенно неожиданно.
Северо-западный ветер принес туман, который стеной встал на пути корабля, до поры скрывая сушу от глаз. Но вот наконец и они — Эоловы острова.
Ванго не знал, по какой случайности эта цепочка из скал, зелени и огня посреди моря стала центром его жизни, точкой отсчета. Восемь каменистых островков и окружающие их подводные рифы были тем местом, где он словно родился заново.
Он притулился под мачтой, обхватив руками колени. Солнце в парусах окрашивало все вокруг в шафрановый цвет. Сидевшая рядом женщина держала деревянный ящик с цыплятами. Она протягивала им палец, и они клевали его. В накидке, прикрывающей голову от солнца, она была похожа на Деву Марию. Вокруг с десяток пассажиров спали, их давно уже не волновала красота горизонта. Ванго искал глазами дымящуюся верхушку вулкана Стромболи.
Дорога оказалась очень долгой. Во Франции, на другом скалистом острове, он обессилел и чуть было не поддался искушению смерти. После прибытия пакетбота в Шербур он чувствовал себя потерянным. Кафарелло умер в Америке, унеся свою тайну в могилу. И теперь Ванго не знал, как жить дальше. Он провел несколько дней в маленьком нормандском городке, бесцельно бродя между портом и вокзалом. Корабли отплывали в Англию, — на любом из них можно было добраться до Шотландии. Но он боялся. Кто знает, что ждет его в Эверленде?
Поэтому Ванго отправился пешком на юг, вдоль моря. Он шел уже много дней, сопровождаемый чайками, забыв о еде и сне. Корка льда хрустела под его ногами. В деревнях дети при встрече с ним пугались.
Глубокой ночью он подошел к подножию скалы Сен-Мишель.
Сильный отлив угнал море за горизонт. Скала возвышалась посреди песчаной отмели, озаренной луной. Вверху вырисовывался шпиль аббатства, черный даже на фоне ночного неба. Ванго поднимался по узким улочкам — одичавший, замерзший. Он подумал: не постучать ли в громадную дверь бенедиктинского аббатства, чтобы попросить приюта, подобно паломнику на пути в небесный град Иерусалим? Но ему стало стыдно. Он не мылся с тех пор, как покинул Нью-Йорк. И не знал, куда должен идти. Он больше походил на опустившегося бродягу, чем на пилигрима. Ванго взобрался на стену и, удерживая равновесие, пошел по крышам. Его тень покачивалась в лунном свете.
Вскарабкавшись по стене монастырской церкви, он отыскал укромный уголок на колокольне и улегся там, вконец измученный, под защитой архангела Михаила.
Ванго казалось, что он теряет рассудок. Он лежал с закрытыми глазами, и ему мерещились какие-то торжественные гимны, пляшущие огни факелов. Он не ощущал холода каменного пола. И едва дышал. Внизу начиналась ночная служба. Вереница монахов с пением вошла в церковь. Ванго чудилось, будто их факелы жгут его изнутри.
У него не было сил пошевелиться. Ему хотелось остаться здесь навеки. Запах ладана одурманивал его. На мгновение Ванго испугался собственного бессилия. Зефиро говорил ему, что нельзя вечно убегать, когда-то все равно придется сделать выбор. Но он гнал от себя любую мысль о сопротивлении. Здесь ему было хорошо, он забыл о своей бесприютности, безвольно сдался холоду и усталости.
Едва рассвело, под шпилем центральной башни закричали чайки. Один из монахов, каменщик, решил подлатать колокольню и взобрался наверх, не обращая внимания на колкую утреннюю изморозь. Там он и обнаружил Ванго.
Зима стояла суровая, и обитатели монастыря поднимались на колокольню очень редко. Сперва монах счел юношу давно умершим. Чего только не заносило сюда ледяным ветром! После сезона штормов у подножия башни находили даже рыб. Может, ветер принес с прибрежной скалы и этого бродягу? Монах накрыл Ванго своим плащом, перекрестил. И тут, на всякий случай коснувшись его запястья, он вдруг нащупал пульс и понял, что юноша жив.
Двое монахов на веревках спустили Ванго в церковь. Его устроили в свободной келье и напоили горячим молоком. Через три дня ему полегчало. Но он не думал о времени — просто наслаждался покоем. Сначала он решил остаться до Рождества, потом до Крещения, потом до Великого поста.
Эти зимние месяцы пролетели так же мгновенно, как пролетает таинственный миг, наступающий сразу после пробуждения. Ванго запомнил лишь одно — ощущение свободы, близкое к тому, что он испытывал в детстве. К нему вернулись силы. Он старался не попадаться на глаза монахам. Каждое утро покидал бухту и шел бродить по берегу, в высоких травах. Он встретил там вороную лошадь и не стал придумывать ей кличку. Ванго самостоятельно, словно первый на свете индеец, научился ездить верхом. Ел он на кухне, ограничиваясь ломтями хлеба с маслом и мидиями. Заходил в море во время прилива, шел против ледяного течения, нырял. А по ночам перелезал через монастырскую стену.
Ванго ждал. Каждый раз он наблюдал за службой снаружи, лежа за витражным окном.
Однажды Ванго увидел сокола, кружившего высоко в небе. Вернувшись в аббатство, он подумал о Мадемуазель, похищенной из-за него, о невидимом монастыре, осиротевшем без Зефиро. Разве брат Марко мог заменить падре? Он подумал о доме. Он знал, что первым делом должен вернуться домой.
Ванго оставил на кухне в коробочке с солью прозрачный сапфир, заплатив тем самым за чудесное спасение, данные ему кров и хлеб с маслом. И пустился в путь. Безымянная лошадь шла за ним до первой деревни, а потом они расстались.
Спустя несколько недель Ванго прибыл в портовый городок Ринелла на юге Салины. Он собирался и дальше двигаться по суше — пройти пешком этот дикий край и перебраться через прибрежные утесы, отделяющие Ринеллу от Поллары, деревушки, в которой прошло его детство.
Мадонну с цыплятами окружили девочки. Она позволила самой младшей взять одного птенчика в руки.
Ванго смотрел на них с пристани. Он подумал о Лауре Вьяджи и ее сестрах. Они росли здесь, дышали сладковатым запахом моря. От них ничего не осталось.
— Не сжимай его так сильно, — говорила женщина. — Держи так, будто это бабочка.
Малышка послушно разжала кулачок, и цыпленок выскользнул у нее из пальцев. Вокруг засмеялись. Цыпленок засеменил по рыболовным сетям. Ванго побежал за ним между штабелями ящиков. Девочки захлопали в ладоши и с радостными криками побежали к нему, но Ванго спрятался за буйками и знаком велел детям молчать. Сидя в засаде, он долго ждал. Цыпленок, видно, решил, что опасность миновала, и остановился в трех метрах от Ванго.
Огюстен Авиньон носил соломенную шляпу. В порту, на причале, он увидел стайку детей, увлеченных каким-то зрелищем. С ними была женщина. Оказалось, все сосредоточенно наблюдали за цыпленком, прижавшимся к буйку. Дети стояли не шевелясь. Сценка была очень выразительной и напоминала ожившую картину.
Авиньон даже сделал фотографию.
Тут один из нанятых им рыбаков тронул его за руку. Второй уже сидел в лодке. Они договорились о работе на один день, и надо было успеть вернуться на Салину до темноты. Авиньон забрался в лодку. Рыбаки непрерывно что-то ему говорили. Но Авиньон не понимал ни слова.
Когда они выходили из порта Ринеллы, Авиньон услышал возгласы. Судя по всему, суета вокруг цыпленка продолжалась. Наверное, детям удалось его поймать. Тесной толпой они окружили какого-то парня, его почти не было видно.
—
— Нет, — возразил Авиньон. — Не Аванти!
Он с беспокойством развернул карту Сицилии и, ткнув пальцем в серую точку, которую Булар обвел красным, старательно выговорил:
— А-ли-ку-ди.
Ванго нес ящик с двумя дюжинами яиц. Их подарила ему мадонна с цыплятами. К полудню он дошел до кратера Доллары и уже мог разглядеть одинокие домишки-крапинки на дне этой чаши из терракотовой глины, как будто надколотой со стороны моря. В это время года солнце не проникало в глубь древнего вулкана.
Ванго начал медленно спускаться. Иногда он останавливался, чтобы еще раз посмотреть на белое пятнышко своего дома. Он надеялся увидеть дымок над крышей. Ему очень хотелось, чтобы на террасе появилась Мадемуазель. Ванго вглядывался в море, в другие острова, в исчезающий на горизонте маленький белый парус. На каждом шагу он сбивал сухие стебли укропа, боясь наступить на маленьких птичек, которые бросались ему в ноги.
На миг Ванго остановился перед бывшим логовом Мацетты. Вход был завален ветками. Еще сохранилось вмурованное в камень металлическое кольцо — чтобы привязывать осла.
Ванго пошел прямо к белым домикам. Здесь царили прохлада и полумрак. Он привычно нашарил ключ в дупле оливы, поставил ящик с яйцами на террасу и отпер дверь.
Авиньон смотрел на крохотную лодочку со спущенным парусом, которая ждала его далеко внизу. Рыбакам было заплачено вперед — оставалось надеяться, что его не бросят здесь одного. Он взбирался наверх уже два часа, но каменным уступам не было конца. Ему уже казалось, что у острова Аликуди просто нет вершины.
Авиньон понимал всю важность своей разведки. Виктор Волк называл это убежище норой. Он раздобыл список тех, кто там укрывался, письмо Зефиро в Ватикан с описанием своей задумки и еще кучу сведений, но так и не узнал, где находится «нора». По приказу Виктора были обысканы карманы Папы и его секретарей, обследованы все глухие уголки Европы, все укромные места, горные поселения, карстовые пещеры и заброшенные рудники. Он без колебаний приказал бы бросить в кипяток, как омаров, пару-тройку кардиналов, если бы это помогло развязать им язык.
Авиньон не сказал о своей поездке Виктору Волку. Ведь тот не забыл, что лейтенант пощадил Булара, который пришел к нему домой просить убежища. Авиньон приехал сюда на разведку. Если он найдет «нору», он попросит у Виктора свободу в обмен на свое открытие. И тогда, может быть, начнет все с чистого листа. Он больше не хотел лицемерить: служить правосудию и тут же предавать, предавать каждую минуту.
Эту двойную жизнь он начал вести сразу после войны. Виной тому стал один каталонец — портной по профессии и мелкий уголовник.
Прознав о темных делишках портного, Авиньон припер его к стенке. Тот обещал найти Виктора, если полицейский поможет ему бежать.
Арестовать Виктора Волка! Наконец-то у Авиньона появится возможность поразить своего начальника и завоевать его уважение. Он согласился. Но портной не спешил выполнять обещание. Шли недели, он просил о все новых и новых услугах, и Авиньон каждый раз ему помогал. Каталонец встречался с ним в кабаке в предместье Сен-Мартен. Даря лейтенанту очередной костюм, сшитый на заказ, он кротко излагал свои просьбы. И Авиньон похищал досье преступников из кабинета Булара, передавал записки заключенным, разваливал политические дела.
В тот день, когда лейтенант шел на встречу с Виктором, он осознал, что пути назад уже нет. Он продался уголовникам всех мастей, стал их пособником. Каяться было уже поздно.
Как только Авиньон увидел Виктора, он узнал в нем того самого портного. Хитрый замысел торговца оружием сработал великолепно. Лейтенант попался в расставленные сети.
Авиньон ускорил шаг и огляделся. Кто будет жить среди этих каменных завалов? Булар наверняка ошибся, указав ему это место.
Да и рыбаки пытались ему втолковать, что на этой скале нет ничего интересного. Вообще ничего. Он показал им фотоаппарат и вынул из кармана три камешка.
— Я есть геолог. Я не есть турист.
Он помогал себе жестами, тщательно произнося слова, как будто общался с аборигенами Никобарских островов.
Наконец Авиньон поднялся на почти ровное плато, которое тянулось до северной оконечности острова. Два кролика бросились от него наутек. Он держал перед собой нарисованную Буларом карту с его же пометками. Рисунок был ясен: следовало пройти вперед несколько сотен метров так, чтобы гора осталась слева. Авиньон вскарабкался на невысокий, но крутой склон, спрыгнул в траву, огляделся. И тут сердце его учащенно забилось.
Камни внизу составляли прямоугольник, точь-в-точь как на рисунке Булара.
Авиньон спустился в лощину.
Пробравшись между утесами, он посмотрел вокруг. Ему показалось, что он стоит посреди руин какого-то древнего города или храма, в которых теперь хозяйничает природа. Невидимый монастырь потонул в буйных зарослях. Густая зелень сплошь покрывала каменные стены, проникала в узкие проемы. Керамические и деревянные трубы оросительной системы прохудились. Ползучие растения захватили фруктовый сад. Рядом с упавшим на террасу миндальным деревом дремал кролик. И никаких признаков человеческого присутствия — одни лишь развалины некогда процветавшего хозяйства.
Несколько лет назад для парижской Колониальной выставки перед Эйфелевой башней были воссозданы индуистские храмы Ангкора. Авиньон несколько раз ходил на них смотреть. И теперь, как и в 1931 году, он ужасно боялся, что наступит на змею и что в пальмовой рощице его подстерегает тигр.
Он отважился войти в одно из зданий и оказался в темных, совершенно пустых залах, пахнущих сыростью. В слабом свете, проникавшем через грязные окна, виднелись голые стены, местами поросшие мхом. Куда же делись обитатели монастыря?
Миссия Авиньона потерпела крах. Лейтенант неподвижно стоял в темном зале. Он чувствовал, что кольцо вокруг него сжимается все сильнее. Зефиро исчез. И вместе с ним все остальные.
Авиньон пошел вдоль стены и остановился перед окном. Внизу была площадка из каменных плит. Там лежала кучка каких-то оранжевых чешуек. Он наклонился и увидел морковные очистки. Они еще не успели потемнеть. Значит, их оставили здесь не больше часа назад. Авиньон подобрал одну кожурку и внимательно ее рассмотрел.
Сначала он подумал, что это работа кроликов — остров ими просто кишел. Но разве кролики счищают с моркови кожуру? Авиньон этого не знал, он родился в Париже и никогда не был в деревне. Кожура явно была срезана ножом. На такое способен только очень смышленый кролик. Авиньон читал, что некоторые виды крупных обезьян умеют пользоваться примитивными инструментами…
— Не оборачивайтесь.
Но полицейский обернулся. И увидел вовсе не орангутанга. Это был всего лишь Пиппо Троизи.
Мужчина стоял в тени сводов. В одной руке он держал нож, в другой — морковку. Это был маленький круглый человечек, заросший до глаз, в драной шляпе — очевидно, какой-то местный бродяга.
— Уходите. Это мой дом.
— Я ищу людей, которые жили здесь раньше, — сказал Авиньон.
Человек затряс головой. Каждый говорил на своем языке и не понимал другого. Авиньон сказал одно из немногих итальянских слов, которые он выучил:
— Монахи?
— Их здесь нет. Уже давно.
Авиньон бросил морковную кожуру. Он понял.
— Монахи… есть… где?
Он надеялся, что будет понятнее, если он произнесет слова не в том порядке.
— Уехали. Прямо и непосредственно.
— Вы… монах?
Авиньон хотел подойти, но человечек попятился и стал размахивать морковкой. Теперь его лицо оказалось на свету.
— Я же говорю — уходите! — приказал Пиппо.
— А Зефиро?
— Кто вы?
— Я… Зефиро… друг.
— Не знаю такого.
Пиппо Троизи показал морковкой на дверь и прибавил:
— Проваливайте отсюда. И обо мне никому ни слова.
Авиньон вышел, снова оглядел заросший сад и обернулся к Пиппо. В обрезанных по колено штанах и изношенной рубашке тот походил на толстого Робинзона. Может, он даже не застал то время, когда здесь жил Зефиро со своей братией. Прямо у ног Пиппо пробежал кролик. Он пнул его, и тот полетел в кусты самшита.
— Ухожу, — сказал Авиньон и поднял руки, словно сдаваясь.
Пиппо Троизи шел за ним по пятам. Авиньон все время оборачивался, чтобы посмотреть на развалины монастыря. Отойдя на несколько сотен метров, он вдруг спросил:
— А Ванго? Ты знать Ванго?
Увидев изумление на лице Пиппо Троизи, он махнул рукой и отказался от дальнейших расспросов.
Когда они подошли к краю плато, откуда было видно крохотное рыбацкое суденышко, Пиппо уселся на скалу, поджав под себя ноги подобно индейскому вождю, и стал наблюдать, как Авиньон спускается к берегу.
Из-под ног лейтенанта срывались камни. Он то и дело оглядывался на человека, который смотрел ему вслед. Авиньоном овладело отчаяние, хотя он и не подавал виду. Его план провалился.
Он был на высоте пятисот метров над уровнем моря. На спуск ушел добрый час. Рыбаки крепко спали под парусом, натянутым как палатка. Авиньону пришлось их растолкать.
Наконец Пиппо Троизи увидел, как лодка отходит от берега.
Он выждал еще немного и отправился в путь. Минут за пять он дошел до развалин невидимого монастыря, потом свернул на едва заметную тропинку и стал подниматься по склону холма. Наверху, с трудом переведя дух и удостоверившись, что белый парус выходит в открытое море, он обругал нескольких кроликов, попавшихся ему под ноги, и перебрался через нагромождение скал, похожее на причудливый лабиринт. Затем сдвинул груду веток — под ними был круглый вход, вырытый в земле. Пиппо полез в него головой вперед и, как всегда, застрял. Ляжки были не самой худой частью его тела. Ноги болтались в воздухе, и он продвигался вглубь с помощью рук.
Кое-как протиснувшись внутрь, он провалился в подземную галерею, которая почти вертикально уходила вниз. Его подняли два человека. Толстые оплывшие свечи освещали крипту из черной пемзы.
— Они уплыли, — сказал Пиппо, вставая на ноги.
Брат Марко повернулся к тридцати монахам невидимого монастыря. Пиппо Троизи прибавил:
— Я не знаю, кто это был. Он искал Зефиро и Ванго.
Если из пчелиного улья убрать матку, рой вырождается: пчелы перестают работать и дичают.
С тех пор как исчез Зефиро, монахи приуныли. Их не покидал страх. Они ушли из монастыря, предоставив природе медленно стирать следы их пребывания, и укрылись в подземелье. На Пиппо возложили обязанность изображать помешанного Робинзона перед случайными путешественниками.
Их новое убежище называлось «женской крепостью»: в те времена, когда пираты совершали набеги на острова и грабили местных жителей, здесь прятались женщины. Мужчины же оставались на берегу и защищали свои дома. Тридцать монахов в шерстяных рясах сменили женщин под сводами из темной застывшей лавы.
Ночью монахи поневоле думали о них: о матерях, молодых девушках, девочках, которые, подобно им, ждали в темноте, быть может, пели песни и тоже боялись внезапного появления шайки убийц. Все еще не зная, что случилось с Зефиро, они жили в страхе, что к ним кто-то нагрянет.
Но днем братья все-таки выходили наверх. Они забросили огород и сад, вскрыли ульи, пересадили пчелиные семьи в расщелины прибрежных скал. День, когда пришлось открывать загон с кроликами, стал худшим в жизни Пиппо. Он смотрел, как зверьки исчезают в кустах, и еще больше ненавидел этих наглецов. Но, выпустив их на волю, он лишь навлек на себя новую волну кроличьей любви.
Итак, монахи жили, как первобытные люди, занимаясь охотой и собирательством. На заре они выходили из пещеры и отправлялись в одичавший сад за фруктами и в огород за овощами, рвали фиги, охотились на кроликов с луками и стрелами, кормились рыбой и прочими дарами моря. Не оставляли после себя никаких следов. Засыпали землей кострища. По вечерам брат Марко, подвешенный на веревках, собирал в скалах мед, считавшийся целительным средством. И каждый монах получал от него по ложке.
Фруктовые деревья дарили братьям урожай. Но с приходом зимы добывать пропитание становилось все труднее. Море штормило, рыбачить было невозможно. Они ловили птиц, забрасывая на скалы крючки с наживкой. Два раза в неделю маленький отряд мародеров выходил в море и под покровом ночи высаживался на других островах, совершая налеты на амбары и курятники. На следующий день, пропахшие салом и испеченными в золе кукурузными лепешками, они поочередно исповедовались одному из братьев, который, едва закончив трапезу, осенял их крестным знамением и прощал все их грабежи.
На соседнем острове, у себя дома в Полларе, Ванго рассматривал два лежащих на столе предмета. Дорожную флягу и книгу. Он разжег огонь в камине и прикрыл ставни на нескольких окнах.
Только что он сполоснул лицо водой из ведра и теперь вытирался полотенцем, расшитым розами со вьющимися стеблями. Стояла ночь. Уже два дня он обыскивал дом и двор своего детства, чтобы найти хоть какую-нибудь подсказку, оставленную Мадемуазель или ее похитителями. Но нашел только это — книгу под раковиной да металлическую флягу, которая плавала в колодце.
Пустая фляга была закрыта пробкой с железным замком-защелкой. Ее мог бросить в воду какой-нибудь охотник, присевший на край колодца. Фляга как фляга. Никакой тебе весточки от потерпевших бедствие, второпях нацарапанной на клочке бумаги. Только запах окислившегося металла.
На горлышке был выгравирован медведь. Зверь показался Ванго уж очень необычным, и он решил взять флягу с собой. Теперь она лежала перед ним на столе.
Ванго долго рассматривал медведя, вставшего на дыбы.
Вторая находка — книга — оказалась словарем русского языка. Раньше он никогда ее в доме не видел. Впрочем, Мадемуазель много лет прожила здесь без Ванго… Она знала русский и вполне могла купить этот словарь.
Весьма сомнительно, чтобы один из бандитов, похитивших Мадемуазель, явился сюда со словарем вместо револьвера, а уходя, в спешке засунул его под раковину. Эта книга ни о чем не говорила Ванго, но он взял ее в руки, открыл и погрузился в размышления.
Он вновь увидел себя и Мадемуазель. И вдруг осознал: языки, песни, кулинарные рецепты, ежедневные ритуалы — то, что осталось от их прошлой жизни и не исчезло под водой у берега Скарио, — все это было наследством из слов и пристрастий, доставшимся ему от Мадемуазель. Ванго никогда не приходило в голову спросить: откуда эти языки и эти песни?
Почему он понимал слова в русском словаре? Почему лучше всего ей удавался именно этот суп? Почему Ванго всегда засыпал под греческие колыбельные? Откуда взялись на вышитых ею полотенцах эти розы с шипами, если они не росли на острове? Все это пришло из прошлого; тайны кричали о себе отовсюду, а он их не слышал. Каждое воспоминание детства казалось Ванго нераскрытой посылкой в шелковистой бумаге.
А сокровище? Ту треть, что осталась от Мацетты, Ванго, как пират, спрятал в пещере у себя на острове. Другие две трети исчезли вместе с Кафарелло.
Ванго взял словарь и флягу и направился было к окну, но внезапно бросился на пол, сжался в комок и откатился к камину. Все это заняло не более трех секунд.
Сложив свои находки у ног, он постарался восстановить дыхание. Потом оглядел комнату, привстал и, сгорбившись, перебежал к другому окну. После этого посмотрел в щель между ставнями и снова согнулся пополам.
Ванго пополз к двери. Теперь ему даже не понадобилось выглядывать наружу. Из кустарника доносился отчетливый хруст. Дом был окружен. Ванго видел не меньше пяти теней перед входом. Еще двое наверняка зашли сзади.
Все было ясно. Они снова напали на его след. Ванго повернул ключ в замке.
Потом схватил ведро, из которого умывался, и вылил воду на догоравшие угли. Комната погрузилась в темноту. В этот момент дверная ручка заскрипела. Он вовремя запер дверь!
Кто-то ходил по крыше. Ванго знал, что после прибытия на остров вел себя неосторожно. Он не удержался и затеял игру с детьми, которые пришли в восторг и устроили ему овацию. И все из-за какого-то незадачливого цыпленка! Ванго думал, что, если он высадится в маленьком порту Ринеллы, за ним не смогут проследить. А ведь можно было дойти вдоль моря до безлюдного места и сразу скрыться. Но он зачем-то затеял эту клоунаду для трех маленьких девочек, которые напомнили ему о Лауре Вьяджи и ее сестрах.
Как отсюда выбраться? Он хорошо знал этот беленный известью дом-кубик. Тайных ходов не было. Каждое окно легко просматривалось снаружи. В каминную трубу едва пролезала рука. В доме не было ни подвала, ни чердака. Ванго оставалось только принять бой.
Ставень рядом с Ванго разлетелся на куски от удара деревянного тарана. Слабый свет ночных звезд проник через разбитое стекло. В дыру пролезла рука и отвела оконную задвижку. Ванго подкрался к подоконнику и спрятался в темноте под ним.
На подоконнике появилась тень. Ванго бесшумно схватил незнакомца, повалил его на пол и ударил по шее сзади. Тот сразу потерял сознание. В окне появилась вторая тень, и Ванго точно так же обезвредил и ее. Оставшиеся снаружи слышали только шуршание одежды. Прошла еще минута. До Ванго доносились приглушенные голоса. Несмотря на холод, он взмок от ужаса при виде двух тел, которые лежали на полу, привалившись к его ногам. За восемь лет в бегах его инстинкт выживания обострился. Он страшился собственных рук, не зная, на что они способны.
В окно полез третий. Он смог увернуться от удара и вместе с Ванго покатился к камину. Мужчина сопротивлялся изо всех сил, но юноше удалось зажать ему рот рукой. Ванго налетел плечом на валявшийся на полу русский словарь, подобрал его и оглушил им противника. Тот остался лежать. Ванго прихватил еще и флягу и вернулся к своему посту под окном с двумя орудиями защиты.
У его ног послышалось какое-то бормотание. Один из неприятелей приходил в себя. В том, что он говорил, невозможно было разобрать ни слова. Ванго уже приготовился одним махом вбить ему в голову всю словарную премудрость. Но, уже занеся над головой книгу, он вдруг понял, что тот бормочет.
Человек говорил не по-русски. Это был древнегреческий. Первые строки Евангелия от Иоанна. «В начале было Слово…»
Ванго опустил книгу.
— Брат Джон?
— Ванго? — спросил мужчина, кривясь от боли. — Это ты?
Чей-то голос за окном окликнул монаха.
— Я здесь. С Ванго!
Четвертый человек перемахнул через подоконник.
— Ванго? Что ты здесь делаешь?
— А вы?
— Мы голодаем там, наверху.
— Голодаете?
— Пиппо Троизи сказал, что в доме давно никто не живет. Мы искали еду. Где остальные?
— Они здесь.
— А брат Пьер?
— Боюсь, у него пробита голова. Мне очень жаль.
— Кто это сделал?
Ванго пожал плечами. Монах все понял.
В окне показалась последняя тень. Их было пятеро. Пять монахов, пять благородных разбойников с большими мешками через плечо, одетые в темную, под цвет ночи, одежду.
— Наберите в ведро воды из колодца, — сказал брат Джон. — Я попробую привести в чувство остальных. Придется нести их до лодки.
— Я пойду с вами. Помогу, — сказал Ванго. — Мне надо поговорить с братом Марко.
— У тебя есть какая-нибудь еда?
— Яйца.
— Сколько?
— Две дюжины.
— Пиппо ждет нас на пляже.
Но Пиппо на пляже не было. Он добрался до порта Мальфы и там привязал лодку к бакену возле прибрежных скал. Потом нырнул и доплыл до набережной. Теперь он сидел, привалившись к лачуге портовой сумасшедшей — своей жены Пины Троизи, — и слушал.
Пиппо делал это каждый раз, когда возил монахов мародерствовать. Впервые он осмелился подойти к лачуге накануне Рождества. Его жена с кем-то беседовала. Это был доктор Базилио. Она рассказывала ему, что набралась терпения и ждет мужа. Говорила о корабле, на котором вернется Пиппо. Взволнованный, он слушал, как Базилио просил ее повторить, когда и откуда прибывают корабли.
Приходя вечером к лачуге, он почти всегда заставал доктора. Пина и Базилио мало-помалу сдружились. Доктор выслушивал жену Пиппо. Он старался понять, чем она живет, что привело ее сюда. Говорил с ней о своем, рассказывал о пациентах.
Она всегда ждала его с легким ужином, аппетитные запахи щекотали ноздри Пиппо Троизи. В этот вечер он почувствовал знакомый аромат жареных кабачков — жена обычно шинковала их тонкими полосками. Пиппо сглотнул слюну. Сквозь тонкую стенку хижины до него доносилось потрескивание керосиновой лампы, похожее на хруст накрахмаленной простыни.
— Я только что вернулся с Липари, — сказал доктор.
— Я видела вас утром, вы приехали в девять двадцать семь.
— Там живет один старик, которому запрещено покидать остров. В молодости он семь лет провел на каторге. Дни его сочтены.
— Вы его лечите?
— Да. Он коммунист, уроженец Венеции. Синьор Муссолини его не жалует, поэтому и сослал сюда. Уже семь лет, как он на Липари.
— Я никогда не видела коммунистов, — сказала Пина. — Какие они?
Пиппо за стеной не смог сдержать улыбки.
— Его даже коммунистом теперь не назовешь. Он четыре года прожил в Москве и стал совсем другим. Но чтобы досадить властям, делает вид, будто его взгляды никак не изменились.
Доктор вытер рот салфеткой.
— Если он когда-нибудь вернется, ваш Пиппо, то наверняка уже другим человеком. Непохожим на прежнего.
— Я тоже стала другой, — сказала Пина. — К счастью.
Пиппо Троизи навострил уши.
— А вас это не пугает?
— Конечно, пугает. К счастью. — И тут же спросила: — А у вас разве не было страха при первых встречах с ней?
В своих беседах они иногда упоминали женщину, которую Базилио все не мог забыть. Мадемуазель.
— Знаете, я ведь всего лишь несколько раз пожал ей руку.
— Сколько дней прошло с тех пор? — спросила она.
— Я не считал. А вы?
Он знал страсть Пины к цифрам. Она говорила: «Если я не посчитаю сегодняшний день, зачем мне следующий?»
— А вы? — повторил Базилио.
— С тех пор как он ушел, прошло двадцать два месяца, две недели и три дня.
Пиппо, как всегда, ушел в смятении. Он бросился к морю, доплыл до лодки и, забираясь в нее, чуть не перевернулся. Он насквозь промок, но все же начал грести. Небо было усыпано звездами. Он думал о жене.
А в это время Базилио сказал Пине Троизи:
— Вы знаете, в том письме… Письме от нее…
— Да. Напомните мне фразу, которая вам так понравилась.
— «С тех пор как я далеко от дома, во мне что-то изменилось».
— Да, далеко от вас. Я помню.
— В письме был еще один конверт для мальчика, Ванго.
— Ванго — это малыш из Поллары, — сказала она.
— Его уже давно здесь нет. В общем, не знаю, хорошо ли я поступил, но что сделано, то сделано: я распечатал конверт.
— Сегодня?
— Нет, несколько недель назад.
— Этого вы мне не говорили.
Базилио смущенно улыбнулся.
— Письмо написано по-русски.
— Тогда можно считать, что вы его не открывали, — сказала она, желая успокоить доктора.
— Сегодня старик с Липари мне его перевел. Тот самый венецианец. Он говорит по-русски.
Помолчав, Пина спросила:
— И что же там написано?
Он ответил не сразу.
— Она рассказывает Ванго обо всем. На пяти страницах. Я переписал письмо полностью. Вы не представляете…
Базилио поколебался, но все-таки продолжил:
— Вы помните, как они появились на пляже, в кабачке Тонино, в ту ночь, когда был шторм?
— Конечно, помню. Там еще был Пиппо.
— Она пишет, откуда они приехали, она и малыш. Пишет о родителях Ванго. Вы не представляете, Пина. Вы не представляете, что в этом письме. Оно раскрывает такие тайны…
— Тогда не рассказывайте мне ничего.
Пиппо Троизи разглядел шестерых на узкой полоске пляжа Поллары. Почти все лежали на гальке. Подойдя ближе, он узнал Ванго — тот стоял по колено в воде. Пиппо посадил в лодку монахов — как избитых, так и невредимых — и крепко пожал руку Ванго. Ветра не было, и парус висел на мачте.
— Ты исчезаешь, но всегда возвращаешься, — сказал Пиппо.
Они отплыли от берега. Лодка прошла мимо скал Фаральони.
— Тяжелая жизнь настала, — прибавил Пиппо, продолжая грести.
— Марко заменил Зефиро? — спросил Ванго.
— Не совсем.
— А кто его заменил?
Никто не ответил. Было холодно. Лодка приближалась к островам в полной тишине. Наконец с кормы раздался голос:
— Страх. Его заменил страх.
Это сказал брат Пьер, который наконец пришел в себя. Лодка шла к Аркуде. Весла с громким плеском разрезали воду. Парус так и не подняли.
— Мне нужно поговорить с Марко, — сказал Ванго. — У меня есть новости о Зефиро.
Спасаясь от дождя, в лавку вошел странный субъект. Андрей сразу узнал посетителя и уже не спускал с него глаз.
На носу у Булара были очки в массивной оправе, глаза за ними казались посаженными неестественно близко. На нем была желтая непромокаемая шляпа и дождевик того же цвета, а на ногах — черные ботинки, в которые он заправил чересчур длинные штаны. Булар изменил внешность, явно желая остаться неузнанным, и для пущей убедительности что-то беззаботно насвистывал себе под нос.
Заложив руки за спину, комиссар стал разглядывать образцы красок.
Андрей работал в этой лавке с того дня, как ушел из Эверленда. Чтобы больше не повстречаться с Владом-стервятником, он остановился в первом же городе, до которого успел дойти. В эту лавку напротив вокзала, торгующую красками, его наняли кладовщиком и посыльным. Хозяин немало на этом выгадал — платил Андрею вдвое меньше обычного, хотя тот ни на минуту не покидал лавку и даже спал в подсобке.
Хозяин вышел из-за кассы и направился к Булару. Андрей стоял поодаль.
— Вы что-то хотели?
— Да.
— Вы француз?
Булар нахмурился. Как тот догадался?
— Видите ли… Мои предки жили во Франции, — объяснил комиссар, старательно выговаривая английские слова, чтобы ни у кого не осталось сомнений в его принадлежности к оксфордскому клубу «Буллингдон»[15]. — У вас тонкий слух, господин… Каларз.
Он как раз прочитал фамилию на вывеске над кассой: Грегор Каларз.
— Грегор, — поправил хозяин. — Френсис Грегор. «Каларз»[16] — это магазин.
— Ну да, разумеется. Вот что: я собираюсь навестить одну очаровательную юную приятельницу на другом берегу Лох-Несса. Решил сделать ей сюрприз.
Он хотел подмигнуть, но его массивные очки свалились с носа, и, подхватывая их, он угодил себе пальцем в глаз.
— Я уверен, что она будет в восторге! — заметил Грегор, разглядывая стоявшего перед ним старого хрыча, его ветхий картонный чемодан и края брючин, торчавшие из ботинок.
— Я с утра пытаюсь поймать машину, — сказал Булар, — но уже потерял всякую надежду.
— Здесь нет такси.
— Я так и подумал. Не будете ли вы так любезны меня подвезти?
— Здесь нет такси, — повторил господин Грегор, который был единственным торговцем на вокзальной площади и каждый день жалел, что держит магазин красок, а не автостанцию.
Булар посмотрел на улицу. С неба низвергались потоки воды.
— Кажется, я вижу у тротуара фургон с вашей фамилией, господин Каларз.
— Грегор.
— Да-да, Грегор.
— В этом фургоне привозят товары.
Комиссар кивнул.
— Понятно. Товары. Очень жаль. Мне остается только пожелать вам удачного дня.
И Булар направился к двери.
— Но я могу продать вам зонтик, — нахально заявил Грегор.
— Зонтик? — повторил Булар, обернувшись. — Куплю с удовольствием!
Френсис Грегор достал зонтик. Цену он заломил непомерную.
— Ну и ну! — сказал Булар, роясь в карманах. — Из чего сделан этот зонт? Из красного дерева? А может, из черного?
Он вынул купюру, положил ее на стойку и пошел к застекленной двери, снаружи затянутой густой пеленой дождя. Зонтик остался на стойке.
— Вы не взяли зонт, — презрительно заметил Грегор.
— Я и не буду его сейчас забирать.
Грегор вытаращил глаза. Булар вернулся к кассе и, укладывая очки в футляр, добавил:
— Простите, забыл сказать: мне нужна доставка.
Хозяин разинул рот. Андрей был в восторге.
— Доставка… зонта?
— Да.
— А… куда?
— Я же вам сказал: к молодой особе, которая живет на противоположном берегу Лох-Несса.
— Но…
— Впрочем, объяснять, как туда ехать, слишком сложно. Я сам покажу дорогу, господин Каларз.
Машина, в которой ехали Мэри и герцогиня д’Альбрак, вышла из строя и стояла на обочине. Мэри оставила герцогиню внутри. Открытый капот дымился под ливнем. Мэри удалось затушить огонь своим пальто. Теперь она накрылась с головой прожженным пальто и ждала попутки на краю канавы. Дождевые капли, словно маленькие бомбы, бухались ей на плечи. Бывает, что на шотландских возвышенностях выпадает два-три метра осадков в год. Вполне достаточно, чтобы утонули все местные лягушки.
Мэри жалела, что затеяла эту авантюру. Несколько часов назад герцогиня обнаружила, что у нее кончилась шерсть для вязания. Какую только пряжу ей не предлагали — она все отвергла. Ей нужны были нитки определенного цвета и толщины. Вот Мэри и усадила ее в машину, не спросив разрешения у хозяйки. Она хотела отвезти герцогиню на прядильную фабрику, куда доставляют всю овечью шерсть из Эверленда.
— Ваша светлость, вы сможете выбрать шерсть прямо на живой овце!
Эта идея воодушевила старую герцогиню. На овце! Сидя на заднем сиденье, она захлопала в ладоши. Женщины быстро нашли общий язык. По крайней мере, первые три километра прогулка была восхитительной. И обе совершенно забыли, что ни одна толком не умеет водить машину.
Теперь Мэри изрядно переживала: как это она не предупредила Этель о поездке? А что, если бы автомобиль полностью сгорел и она вернулась в замок с обугленным трупом герцогини д’Альбрак!
Дорога раскисла от дождя и стала совсем скользкой. Андрей сидел за рулем. Булар пытался завести разговор, но юноша отделывался короткими фразами. Нет, он работает здесь недавно. Да, господин Каларз — хороший хозяин. Нет, он никогда не слышал о замке Эверленд. Ехал он при этом очень уверенно, объезжая ямы, как будто знал их наперечет. На каждом повороте было слышно, как перекатывается зонтик — единственный груз в этом кузове.
Неожиданно они увидели на обочине автомобиль.
Андрей начал тормозить. Он не был в замке несколько месяцев, и возвращение туда беспокоило его. Но он ни минуты не раздумывал, когда хозяин поручил ему эту доставку. Эверленд по-прежнему притягивал его. За зиму он увидел Этель только раз, когда она приехала в лавку, чтобы выбрать краску — Андрей не сомневался, что для самолета. Николас ждал на улице, в машине. Андрей прятался на складе, пока хозяин обслуживал Этель. Она не торопилась. Он услышал, как она громко прочла названия красок:
— Синий кобальт, жженая умбра, желтый неаполитанский…
Другие названия она произносила шепотом, как стихи:
— Карамель, цвет бедра нимфы, амарантовый…
У Андрея закружилась голова, и вовсе не от запаха растворителя.
Когда Этель покинула магазин, он не удержался и выскочил из подсобки, чтобы взглянуть на нее. Ему показалось, что Николас, сидящий за рулем, в последнюю секунду его заметил. В глубине души Андрею, наверное, этого и хотелось. Этель с тех пор не приезжала.
Он вел фургон по эверлендской дороге, но к замку подъезжать не собирался. Никто не должен знать, что он все еще живет в этих краях.
Андрей снова сбавил скорость.
— Бедняги, у них случилась авария, — сказал Булар. — Объезжайте их и остановитесь.
Они были в десятках метров от автомобиля. Из него шел дым. Рядом стоял человек, с головой закутанный в пальто.
Андрей наклонился вперед, пытаясь разглядеть машину. На этой дороге подобные происшествия случались нечасто.
— Внутри тоже кто-то есть, — сказал Андрей.
— Вы уверены? — спросил Булар.
К заднему стеклу прижалось чье-то лицо. Фургон «Грегор Каларз» почти поравнялся с автомобилем.
— Вот это да! — вздрогнув, пробормотал комиссар. — Женщина с пальто на голове, которая нам машет… Это же Мэри!
Свою мать на заднем сиденье он не разглядел.
Андрей с силой нажал на газ, и фургон, пробуксовав несколько секунд, сорвался с места. Когда кабина поравнялась с дверцей автомобиля, из-под колес фургона на стекло выплеснулся целый фонтан грязи. Комиссар только успел заметить мечущийся за окном неясный силуэт.
— Вы что, ненормальный?! — заорал Булар.
Но Андрей только прибавил газу. Вдруг Мэри успела его узнать? Последние километры он проехал на бешеной скорости, не слушая упреков, которыми осыпал его Булар.
— Бедная женщина попала в отчаянное положение, стоит на обочине и ждет помощи! Вы дикарь, молодой человек! Я требую, чтобы вы вернулись!
Андрей высадил комиссара в конце аллеи, ровно в том месте, где оказался сам, когда приехал сюда несколько лет тому назад.
— Хам! Обливать женщин грязью! Зонты он развозит! Да вы хуже своего хозяина!
Он продолжал выкрикивать ругательства в адрес шофера, но фургон уже мчался обратно по другой дороге.
Тем временем в Эверленде все пребывали в страшном волнении. Отовсюду неслись крики. Замок обыскали снизу доверху. Заглянули даже в кусты гортензии. Но герцогиня будто испарилась.
Этель жалела, что была недостаточно бдительной.
— Я уверена, что ее похитили, — сказала она Скотту.
Тот вытаращил глаза. Он вспомнил истории о красавицах, похищенных драконами. Но кто станет похищать «красавицу», которой под девяносто? Престарелый дракон?
Этель выглянула из окна. Где теперь ее искать? Вдруг девушка заметила вдалеке фигуру — человек, казалось, плыл по аллее, безуспешно пытаясь открыть зонтик. Она пригляделась.
— Это он! Это Булар!
Она спустилась с лестницы и выбежала наружу. Комиссар ждал ее, стараясь держаться по возможности прямо. Его ботинки громко хлюпали при каждом шаге. Теперь Этель поняла: это Булар забрал свою мать.
— Что вы с ней сделали? Где она?
Комиссар не знал, что и думать.
— Она хотела вас защитить! — продолжала Этель. — Ей было страшно за вас. Я знаю, что она писала вам в Париж. Скажите, куда вы ее увезли?
Булар ничего не понимал. О ком она говорит? И тут он вспомнил о Мэри.
— Погодите! — сказал он, думая, что разобрался. — Вы ошибаетесь. Я никого не похищал. Это чистая случайность. Ее автомобиль попал в аварию, и она ждет помощи. Надо поехать туда и выручить ее.
Этель как будто не поверила, но все же направилась к машине. Булар последовал за ней.
— Да, она прислала мне письмо, — сказал он. — Никому не говорите об этом, Этель. Как вы узнали? Очень прочувствованное письмо. И я был тронут, не скрою. Но вы можете себе представить, чтобы я похитил женщину, как какой-нибудь кочевник? Я, комиссар Булар! Нет, я приехал не за этим.
— Бедная, под дождем, — бормотала Этель, — посреди дороги… Такая старенькая!
— Ну, не преувеличивайте, — возразил он, семеня сзади. — Я, конечно, гораздо моложе. Но она еще очень привлекательная женщина.
Этель остановилась. Неужели он говорит о своей матери?
— Простите, комиссар. Речь идет…
Булар наклонил голову, и вода со шляпы потекла ему на ноги.
— О чувствах… — сказал он. — Речь идет о чувствах.
— Но о чьих?
Он разволновался.
— О чувствах полицейского, ведь он тоже человек. А также о его сердце, которое бьется под орденом Почетного легиона и Военным крестом. А еще о…
— Но она…
— Мэри? Ну… Думаю, она поняла, что я так и останусь старым служакой-отшельником. У этой истории не будет продолжения.
Этель смотрела на него с таким изумлением, что Булар счел необходимым объясниться:
— Я скажу ей это другими словами, не бойтесь. Она поймет.
— Вы встретились в Эверленде только с Мэри?
— За кого вы меня принимаете? За сердцееда? Думаете, я обольстил всех ваших служанок?
— Вы никого больше не видели на месте аварии?
— Кажется, видел какую-то пассажирку на заднем сиденье, но в таких обстоятельствах…
— Тем лучше.
— Кто она?
— Это наша гостья. Мисс… Тертлдав[17].
— Тертлдав?
— Да. Мы не знали, куда она подевалась.
Три последующих дня напоминали три акта водевиля. Во-первых, состоялась встреча комиссара и Мэри после разлуки. Это была долгая немая сцена с потупленными взорами и трепетом ресниц. К счастью, госпожа Булар подхватила простуду и теперь была прикована к постели в своей комнате. Мэри и остальных слуг предупредили, что герцогиня д’Альбрак ни в коем случае не должна знать о присутствии в замке комиссара. Мэри была страшно заинтригована. Но когда Этель объяснила, что герцогиню и Булара когда-то связывали очень близкие отношения, Мэри была потрясена.
— Не надо бередить старую рану, — сказала Этель.
Осознав себя соперницей герцогини, Мэри оценила всю серьезность положения. У нее даже походка изменилась. Она глубоко сострадала этой сломленной женщине и, как сторожевая собака, ревностно оберегала тайну.
Что касается Булара, то ему сказали, что гостья на втором этаже, мисс Тертлдав, больна и чрезвычайно заразна. Он не должен вступать с ней в контакт.
Все это превратило жизнь замка в хитросплетенный спектакль. Повсюду хлопали двери. Ночью по коридорам слонялись тени.
Но рядом с этим водевилем разыгрывалось совсем другое представление.
— Этель, я хочу поговорить с вами о Ванго.
После ужина комиссар вошел в маленькую библиотеку. Они остались одни. Этель хотела выйти, но он загородил ей проход.
— На этот раз, — сказал он, — я здесь ради его же блага. Обстоятельства изменились. У меня больше нет никаких подозрений насчет Ванго.
— Вы единственный, у кого они были.
— Мадемуазель, перед вами человек, которого преследуют.
— Бедняжка!
— Я выбрался из префектуры по канализационной трубе.
— Мои соболезнования.
— Вы слышите? По канализационной трубе!
— Охотно верю. Я даже чувствую этот запах. Пропустите меня, или я закричу. Ваш Ванго меня больше не интересует.
— Присядьте на минутку. И выслушайте меня.
— Я не люблю сидеть. Предпочитаю стоять или лежать.
— Этель, я приехал просить вас о помощи. Мне нужно увидеться с Ванго. Думаю, я знаю, кто его преследует. Я могу ему помочь, Этель. Он в опасности.
— В опасности? — спросила она. — Что-то не верится.
— Я знаю, что он знаком с неким Зефиро. Вам известно, кто такой Виктор Волк?
Она не ответила.
— Виктор Волк — убийца, — сказал Булар.
— Вы любите пугать девушек, комиссар.
— Ванго может помочь мне найти Виктора.
Этель предостерегающе подняла палец.
— Вот видите! Вы приехали сюда, чтобы использовать его.
— Нет.
— Пустите меня, я хочу спать.
— Зефиро пытался поймать Виктора, и теперь от его убежища на острове остались сплошные развалины. Я посылал туда человека. Его свидетельство однозначно: никто не выжил. Вот что ждет Ванго.
— Да, вы действительно любите пугать девушек.
Булар вздохнул.
— Назовите мне адрес или место, где он сейчас находится.
— Мои родители умерли, мой брат Пол сейчас, может быть, гибнет в бою за Испанию, и вы думаете, что, если бы я могла спасти Ванго, я бы этого не сделала?
Булар долго молчал. Он наблюдал за Этель, ловя малейшие перемены в ее лице. Он ни разу не пережил личной трагедии, страстного чувства, никогда не держал за руку женщину — если не считать девочки в Авейроне, когда ему было десять лет. Зато он хорошо изучил человеческую природу.
— Я уверен, что вы знаете, где он.
— Дайте мне пройти.
Комиссар Булар открыл дверь и сказал:
— Однажды он позовет вас на помощь, но будет слишком поздно. И вы вспомните обо мне.
Он снова посмотрел на нее.
— Вы вспомните обо мне.
И Булар отправился в свою комнату.
Этель видела, как он поднимался по лестнице в конце коридора. Она осталась в библиотеке. Каждый раз, когда она оказывалась одна, в ее душе словно открывались шлюзы. Страх, сомнение, одиночество — все эти чувства, обычно спрятанные внутри, теперь затопили ее, как река. Что она могла сделать? Да, она знала одно место в Нью-Йорке, на перекрестке, где в последнее время жил Ванго. Должно быть, он еще там.
Этель сомневалась до последней минуты, рассказывать ли об этом Булару. Через несколько недель она пожалеет о своем решении и будет сожалеть о нем еще долгие годы.
На следующее утро комедия развернулась с новой силой. Мэри плакала на кухне. Комиссару кто-то подсовывал письма под дверь. Он подбирал их, стоя на коленях прямо у порога.
Комиссару назначались свидания, на которые он не являлся, а в коридорах продолжалась игра в прятки. Однажды ночью кто-то начал во весь голос распевать арии Оффенбаха. К счастью, Булар спал очень крепко и не мог узнать голос своей матушки. Это был словно хор мадам Булар, герцогини д’Альбрак и мисс Тертлдав, и понадобилось целых пять человек, чтобы заставить старушку замолчать.
Когда комиссар уехал, появилась надежда, что в замке станет немного спокойнее.
Но Мэри заперлась в своей комнате, прихватив зонтик, который забыл комиссар. Ее рыдания были слышны даже на чердаке. Герцогиня д’Альбрак пела, стараясь их заглушить. Этель колотила в дверь Мэри. Она боялась, что горничная заколется этим зонтом, как Дидона[18] — мечом отвергнувшего ее возлюбленного.
Два дня спустя, утром, Мэри вышла из комнаты. Она принесла герцогине чай с молоком, намазала маслом тосты.
Занавес упал. Волнения в замке улеглись, но в душе Этель нарастала тревога.
Хуго Эккенер решил срезать путь и пошел через зоологический сад. Это было время младенцев, нянь и стариков, которые грелись на солнце в окружении цветущих нарциссов. Вся остальная Германия работала. Было одиннадцать часов утра.
Командир Эккенер остановился, чтобы посмотреть на сборку вольера. Он внимательно наблюдал, как решетки соединяют вместе. Ему всегда было интересно, что происходит вокруг. Сварка старой клетки, полет воробья, полог, закрывающий колыбель, — его могло вдохновить все что угодно. Огромный дирижабль «Гинденбург» летал всего лишь год, а в голове Хуго Эккенера уже появились новые проекты.
В это утро его взгляд незаметно скользнул с металлического кружева вольера на молодого человека в фуражке, который чего-то ждал неподалеку, засунув руки в карманы. Эккенер уже видел его вчера на другом конце города. Власти частенько вели за ним слежку, но обычно ее не поручали желторотым мальчишкам. Эккенер направился к кирпичному павильону. Молодой человек последовал за ним. Командир всерьез разозлился. Ему назначили встречу в близлежащем кафе, и у него не было ни малейшего желания привести туда за собой эту пиявку.
Он вошел в павильон рептилий. Здесь пахло протухшим мясом. На дорожках никого не было. Меланхоличный удав, свернувшись кольцами, спал за стеклянной перегородкой. Хуго Эккенер торопливо пересек помещение, выбрался через пожарный выход между двумя вивариями с ящерицами и бесшумно прикрыл за собой дверь. Из-за кошмара, в котором пребывала его страна, он, уже почти семидесятилетний старик, все еще играл с властями в кошки-мышки. Диктатура держит людей в форме. Он все больше склонялся к этой мысли.
Отдышавшись, он приметил трех мамочек с колясками. Вот кто ему нужен! И Эккенер пристроился к ним. Ускользнув таким образом от слежки, он стал заглядывать в коляски, изображать «дедушку», расточать улыбки дамам и, наконец, показал фокус, демонстрируя, как на монете в две рейхсмарки под орлом то исчезает, то появляется свастика.
— Хоп!
Одна из женщин, подумав, спросила, не он ли тот самый господин с дирижаблем.
— Я?
Он долго отнекивался, уверял, что его часто об этом спрашивают, что знаменитый командир дирижаблей гораздо старше и волос у него на голове гораздо меньше. Нет, если говорить начистоту, он торговый агент, занимается сигарами. И Эккенер достал одну из кармана.
— Вы на него так похожи!
— Пожалуй, немного. Но у него нос потолще, вам не кажется?
Командир проводил этот мирный караван, пахнущий миндальным молоком, до живой изгороди, обогнул ее, помахал мамочкам и закурил. Когда он подходил к чугунным воротам, «хвоста» уже не было.
Эккенер пересек улицу и вошел в почти пустое кафе.
Один-единственный посетитель сидел за столиком и читал газету. Это был его товарищ Эскироль, парижский врач.
Хуго Эккенер смотрел на него и вспоминал, как однажды зимним вечером они впервые встретились в кафе на улице Паради; еще там был Зефиро и Жозеф-Жак Пюппе, боксер-парикмахер с Берега Слоновой Кости. Война подходила к концу, и появилась надежда, что теперь все будет иначе. Но они ошибались. Наоборот, с тех пор каждая их встреча означала, что миру по-прежнему угрожает опасность.
Эккенер сел напротив своего друга.
— Ты читаешь по-немецки, доктор Эскироль?
Тот опустил газету.
— Нет, я смотрел вот на это.
Он показал фотографию рейхсканцлера Гитлера с ребенком на руках. Эккенер даже не взглянул на нее. Он горячо пожал Эскиролю руку.
— Сколько лет прошло? — спросил Эккенер, выпуская облако сигарного дыма.
— Два года, не меньше.
— Где сейчас господин Пюппе?
— На Лазурном Берегу, работает над своим загаром.
Эккенер подозвал официанта. Они заказали горячий шоколад и молча посмотрели друг на друга сквозь дымовую завесу.
— Мне всегда становится страшно, когда ты просишь о встрече, — сказал Эккенер.
Эскироль улыбнулся.
— Есть новости о Зефиро? — спросил командир.
— Абсолютно никаких.
Эккенер всегда беспокоился о Зефиро.
— Тогда что?
— А ничего, — сказал Эскироль. — Париж в порядке. Пациенты тоже. Я лечу премьер-министра, и он передает тебе привет.
— Очень любезно с его стороны, — недоверчиво протянул Эккенер.
— Я просто хочу попросить тебя о маленькой услуге.
Командир Эккенер раздавил в пепельнице свою сигару. Каждый раз речь шла о какой-нибудь «маленькой» услуге. Им принесли шоколад. Взбитые сливки клубились над краями чашек.
— Я сейчас готовлю к поездке одного пациента, — сказал Эскироль.
Эккенер молча смотрел на друга.
— Его должен принять на лечение мой коллега за границей. В Америке. Этот пациент не переносит морских путешествий.
— Сочувствую.
— Это очень большой человек.
Эккенер не понимал, что это значит. Он как-то разбил нос одному «большому человеку», который вздумал тайком курить на «Графе Цеппелине».
— «Большой» в каком смысле? — спросил командир. — Не пролезает в дверь?
Эскироль попробовал шоколад и сказал:
— Мне бы хотелось, чтобы он полетел на твоем «Гинденбурге».
— Когда?
— Первым же рейсом в Нью-Йорк.
— Сейчас туда рейсов нет.
— А когда будут?
— Третьего мая. Вылет из Франкфурта.
— Тогда он подождет до третьего мая.
— Ты же говорил, что он серьезно болен.
— Его болезнь подождет.
Не спуская глаз с друга, Эскироль облизал палец, измазанный шоколадом.
— Я знаю, что у тебя появилась новая четырехместная каюта с окном, — сказал Эскироль. — Этого господина сопровождают двое, и он хочет, чтобы они были рядом.
— А он не хочет, чтобы я тоже был рядом — в его ванной комнате? В нижнем белье?
— Нет.
— Ну что ж, очень кстати. Меня даже не будет на борту.
— Как так? — воскликнул Эскироль.
Эккенер старательно намазал булочку маслом.
— Я как раз уеду в Австрию. Командовать дирижаблем будет Макс Прусс.
Доктор Эскироль уселся поглубже в кресло.
— Этот господин Вальп, которого я лечу, — сказал он, — мечтает пожать тебе руку.
— Прости?
— Он не поднимется на борт, пока не пожмет тебе руку.
— Ты шутишь?
— Нет.
— В таком случае надеюсь, он не заразен.
С решительным видом Эккенер протянул Эскиролю нож для масла и обнажил правое запястье.
— Режь. Потом отдашь ему, пусть пожмет.
— Брось шутить, командир. Дело и вправду очень серьезное.
— Вот это меня и беспокоит. Если дело серьезное, то, боюсь, я не смогу тебе помочь.
И Эккенер замолчал, глядя на друга.
Доктор чуть отодвинулся от него вместе с креслом и сказал:
— Я видел фотографии с ваших Олимпийских игр.
Хуго Эккенер помешивал ложечкой шоколад. Эскироль продолжал:
— Сто тысяч зрителей на стадионе дружно, как один человек, вскидывают руки, приветствуя дирижабль… Это был пик твоей славы, разве нет?
В августе 1936 года Олимпийские игры в Берлине стали триумфом Гитлера и дирижабля «Гинденбург». Цеппелин, украшенный нацистскими символами, пролетел над стотысячной толпой.
— Замолчи, Эскироль.
— Почему я должен молчать?
— Гитлер хотел, чтобы дирижабль носил его имя…
— «Адольф» — очень подходящее имя для дирижабля.
— Я не разрешил. Но надо было как-то смягчить отказ. Знал бы ты, как я ненавидел тогда эту власть!
— Смягчить отказ! — ухмыльнулся Эскироль.
— Перестань. Ты все прекрасно понимаешь.
— Нет, не понимаю. Я прошу тебя всего лишь пожать руку этому человеку. Я заплачу за него и за его друзей. И за свою каюту тоже.
— За свою?
— Я буду жить в ней с Жозефом Пюппе.
Эккенер изумленно уставился на Эскироля.
— Он тоже болен? Прямо эпидемия какая-то.
— Он никогда не был в Нью-Йорке. Я покажу ему город.
— Очень мило.
Эккенер вздохнул. Что затеяли его друзья? Он побарабанил пальцами по столу. Эскироль огляделся по сторонам. В кафе по-прежнему никого не было. Две официантки обедали недалеко от входа.
— Снаружи тебя поджидает друг, — сказал Эскироль.
Эккенер не шевельнулся.
— Где?
— Он пришел следом за тобой. И сел на скамейку напротив окна. Парень в морской фуражке.
— Сколько лет?
— На вид нет и двадцати.
Хуго Эккенер выругался и, обернувшись, подозвал одну из официанток.
— Возьмите за шкирку вон того мальчонку и приведите сюда!
Через несколько минут юношу поставили перед ними. Он вытянулся по стойке смирно, слегка покачиваясь взад-вперед.
Эккенер собрал куском булочки остатки шоколада со дна чашки.
— А ну убирайся отсюда вместе со своей фуражкой, и чтобы я тебя больше не видел.
— Есть, командир.
— Кто тебя послал?
У парня забегали глаза.
— Кто тебя послал? — заорал Эккенер.
Доктор Эскироль внимательно наблюдал за этой сценой.
— Я… сам пришел, командир.
Эккенер сложил свои сильные руки на коленях.
— Как ты сказал?
— Я пришел сам.
— И что ты от меня хочешь?
— Полететь с вами, — ответил юноша.
— Мне никто не нужен. Вон отсюда!
— У меня для вас письмо.
Хуго Эккенера словно толкнули в грудь. Много лет назад один мальчик сказал эти же слова: «У меня для вас письмо» — и достал рекомендательное письмо от отца Зефиро.
— Давай его сюда.
Парень расстегнул куртку, приоткрыв на несколько секунд шерстяную подкладку с узором из свастик. Он вынул из внутреннего кармана лист бумаги, сложенный треугольником.
Хуго Эккенер повертел письмо в руках и развернул его.
На листочке было всего несколько слов. Но Эккенер читал их довольно долго. Он взглянул на юношу.
— Как тебя зовут?
— Шифт.
— Откуда у тебя такое имя?
Парень начал тараторить слова одной нацистской песни. Там говорилось о «сплоченных рядах» и «коричневых батальонах».
— Ясно. Спасибо, — прервал его Хуго Эккенер.
— Я на вашей стороне, — сказал Шифт.
Он достал из кармана кинжал. Эскироль привстал, но командир знаком велел ему сесть. Он взял кинжал из рук юноши. На рукоятке были выгравированы слова «Кровь и честь» — девиз гитлеровской молодежи.
— Видите, я с вами.
— Да. А теперь убери это.
Тут Шифт начал читать новые стихи.
— Замолчи.
Эккенер вынул свою визитную карточку. Эскироль подавленно наблюдал за ним. Записывая что-то на картонке, командир продолжал говорить, как врач, составляющий предписание пациенту.
— Что ты умеешь делать, Шифт?
— Все.
— Ты можешь таскать тяжелые вещи?
— Да.
— Поезжай на франкфуртский аэровокзал. Знаешь, где он?
— Да.
— Покажешь мою записку господину Клаусу. Он найдет тебе работу. Поезжай прямо туда, договорились?
— Да.
— Нигде не задерживайся. Сразу садись в поезд. А потом спросишь господина Клауса и останешься там.
Юноша взял карточку, щелкнул каблуками и вышел. Кинжал с надписью «Кровь и честь» остался на столе.
Эккенер проводил мальчика взглядом. Ему казалось, что он вернулся на несколько лет назад и видит уходящего Ванго.
Доктор Эскироль сидел перед Эккенером и глядел ему прямо в глаза.
— Я вижу, некоторым просителям ты не отказываешь.
— Это правда.
— Ты изменился.
— В самом деле, я изменился.
И Эккенер тяжело вздохнул.
— Все меняются в тот или иной момент…
— Ты мне отвратителен.
— К примеру, тебе известно, что я изучал психиатрию в Лейпцигском университете?
— Не увиливай от ответа, командир.
— Я хотел быть психиатром. Получил докторскую степень. А потом передумал. Надо уметь меняться, Эскироль. Теперь я понимаю, как бы я страдал. В психиатрических лечебницах больных не лечат, их уничтожают.
— Я не об этом с тобой говорю, — сказал Эскироль.
Он отлично знал, какие чудовищные законы против психически больных людей, придумали нацисты. Гитлер уже десять лет говорил о необходимости соблюдать «расовую гигиену».
— Ты все сваливаешь в кучу, — настаивал Эскироль.
— Нет, я говорю тебе о том, что я видел своими глазами, в отличие от тебя.
— Ты соучастник всего этого. К тебе пришел какой-то тип, и ты помог ему с работой, потому что он принес рекомендацию сверху.
Эккенер задумчиво скреб большим пальцем по скатерти. Вид у него был усталый. Он придвинул письмо юноши к Эскиролю.
— Хочешь на нее посмотреть, на эту рекомендацию?
— Нет.
Все же он протянул руку и взял листок. Письмо было написано красивым почерком, внизу стояла неразборчивая подпись. Эскироль не умел читать по-немецки.
— Кто это писал? — спросил он.
— Он сам. Шифт.
— Так это фальшивка?
— Нет, это подлинный документ: рецепт приготовления свинины с капустой.
— Что, прости?
— Свинина с капустой: тушить полтора часа и ни в коем случае не перемешивать.
— Так он сумасшедший?
— Да, хроническая шизофрения с помутнением сознания. Ты разве не заметил? Чему же ты учился в Париже? Гулял с девушками по Латинскому кварталу?
Доктор Эскироль слегка растерялся.
— Ты видел его глаза? — продолжал Эккенер. — А как он мотал головой? Ничего не заметил? Этот парень никогда и рядом не стоял с гитлеровскими молодчиками, и слава богу. Иначе он был бы уже в лаборатории, а человек в белом халате проводил бы эксперименты над его мозгом.
— Поэтому…
— Я нашел ему надежное укрытие. Может быть, его прислали мои университетские друзья. А может, это чистая случайность. Не важно. Он будет таскать баллоны и ящики в наших франкфуртских ангарах, и для него это наилучший вариант.
Эскироль молчал, держа в руке письмо.
— Прости. Я был неправ.
— Мне приходится каждый день выбирать между кровью и честью. Так-то, доктор.
Эккенер поднялся, положил на стол купюру, воткнул в нее кинжал и направился к выходу. Эскироль окликнул его:
— Постой! Когда мы теперь встретимся?
Эккенер притворился удивленным.
— Дав мае, во время посадки на «Гинденбург». Разве это не считается?
И он вышел. На улице его белоснежная грива и кашемировое пальто привлекали всеобщее внимание. Эскироль видел, как Эккенер взмахом руки останавливает поток автомобилей, чтобы пересечь улицу: ни дать ни взять переход Моисея через Красное море.
Эскироль выпил стакан воды и еще несколько минут сидел за столом в раздумьях.
Потом он спросил, откуда можно позвонить, и ему указали на лестницу, ведущую вниз. Десять минут спустя, после борьбы с телефонисткой, с помощью нескольких немецких слов, которые он знал, Эскиролю удалось наконец соединиться с Женевой.
Он попросил к телефону Венсана Вальпа.
— Господин Вальп? Это я, доктор Эскироль. Я в Берлине. Все будет готово к началу мая.
На другом конце провода молчали.
— Вы меня слышите? Мы вылетаем третьего мая из Франкфурта.
Эскироль услышал короткие гудки.
И так было всегда.
В каком бы обличье он ни был — Венсана Вальпа, Виктории или в любом другом — Виктор Волк никогда не говорил по телефону. Он выслушивал и клал трубку.
На лестнице стоял голый по пояс мужчина. На нем были только брюки. Он смотрел на Мадемуазель, которая открыла ему дверь и, казалось, была очень удивлена.
— Иван Иванович дома? — спросил он.
— Нет. А кто вы?
— Когда он вернется?
Мадемуазель не ответила. Он настаивал:
— А его жена дома?
— С тех пор как товарища Уланова здесь нет, она работает на заводе в ночную смену.
Мадемуазель встревожилась, оказавшись среди ночи один на один с этим человеком. Он выглядел заспанным, его руки были безвольно опущены. Она открыла не раздумывая, как только услышала стук в дверь. Каждую минуту она ждала возвращения отца Кости, Зои и Андрея.
— Я ваш сосед со второго этажа, — сообщил мужчина. — Я знаю, что у вас в семье неприятности.
— Не беспокойтесь, спасибо.
И Мадемуазель потянула дверь на себя.
— Постойте! — сказал он и вставил ногу в проем.
— Прошу вас, — возразила Мадемуазель тихо, но твердо, — дети спят.
Она вытолкнула его ногу и захлопнула дверь.
— Откройте! — потребовал он.
— Приходите завтра. Я одна с детьми. Я не имею право никому открывать.
— Подождите, — не унимался он. — Выслушайте меня! Мне только что позвонил Андрей. Он хочет поговорить с отцом. Он перезвонит через несколько минут.
Наступило долгое молчание, и наконец дверь медленно открылась.
— Андрей?
— Сын Уланова. Он иногда посылает письма через нас. Андрей дружил с моим сыном. Он хочет поговорить с отцом.
— Я уже вам сказала, что отца здесь нет.
— Тогда пойдемте со мной. Он перезвонит, чтобы узнать новости.
— Я не знакома с Андреем. Что я ему скажу? Он уехал еще до того, как я попала в этот дом. Я просто живу в его комнате.
— Вы единственная, кто может ему что-то рассказать.
— Но дети… я не могу оставить их одних.
— Они все равно спят.
Мадемуазель вспомнила слова, сказанные отцом Андрея. О том, что их жизни связаны. И что поступки Андрея определяют их судьбу.
Мужчина взял швабру, стоявшую на лестнице, и вставил ее в дверной проем.
— Пойдемте со мной. Дверь останется открытой.
— Я не знаю, что ему сказать.
— Пойдемте же.
— Я не могу.
Мадемуазель говорила это, уже спускаясь по ступенькам и все время оглядываясь на дверь. Они вошли в квартиру на втором этаже. Узкий темный коридор вел в кухню, где и находился телефон. Там за столом сидела старая женщина.
— Это моя мать. Жена спит в соседней комнате.
Они втроем сели за стол. Мадемуазель налили чаю. Старая дама подавала чай так, как это делалось в знатных домах, которые еще помнила Мадемуазель. Они ждали. Телефон висел на стене у двери.
— Когда он позвонит, мы выйдем, — сказал мужчина. — Я не хочу слушать, что вы ему скажете.
К стене был приколот почти новый плакат, посвященный двадцатой годовщине революции. Мадемуазель разглядывала нарисованные лица — ребенка, несущего кирпичи, женщины, указывающей мастерком на горизонт. Старуха неподвижно сидела напротив, положив руки на стол. Она не сводила глаз с гостьи.
— Вы француженка? — спросила старуха по-французски.
— Да, — ответила Мадемуазель.
На лице старухи появилась улыбка.
— Я выросла и работала в Париже, — объяснила Мадемуазель. — Но я очень давно там не была.
И уже очень давно она не говорила о себе таких простых и правдивых слов.
— Я не была во Франции, — ответила старая дама. — Но когда-то я хорошо знала французский. Я его не забыла. Разговариваю сама с собой по-французски.
— Замолчи, мама, — сказал мужчина, который не понимал ни слова из их разговора.
Они продолжали сидеть в тишине. Внезапно старуха быстро произнесла:
— Вам надо вернуться в Париж. Когда-то надо возвращаться домой. Мой муж умер в ссылке. Такое горе.
Чтобы не сердить сына, она поднялась, поставила заварочный чайник в раковину и пошла к двери. В этот момент зазвонил телефон.
Мужчина подал матери руку, и они вышли, прикрыв за собой дверь. Мадемуазель стояла рядом с телефоном. Когда звонок раздался в пятый раз, она сняла трубку.
— Алло!
— Алло!
Голос доносился откуда-то издалека и звучал неуверенно.
— Мама?
— Нет.
Мадемуазель растерялась. Что она могла сказать?
— Алло! — повторил голос Андрея. — Кто у телефона?
— Здесь нет твоих родителей, Андрей.
— Кто вы?
— Я няня Кости и Зои.
— А где родители?
— Твоего отца арестовали. Я не знаю за что.
На другом конце провода было тихо.
— Алло! — сказала Мадемуазель.
Может быть, связь прервалась. Но в этой тишине она вдруг почувствовала необычайный прилив смелости. И начала говорить:
— Я не знаю, Андрей, почему твоего отца арестовали, не знаю, где ты и что делаешь. Я ничего не знаю. Я не знаю тебя. Ты меня слышишь? Твои детские скрипки висят над моей кроватью. Над твоей кроватью. Я попала к вам случайно. Мне ничего не объясняют.
Она прислушалась к потрескиванью в трубке и продолжала:
— Но я хочу тебя предупредить вот о чем. Думаю, кто-то следит за каждым твоим шагом, и все, что ты делаешь там, меняет жизнь здесь. Это мне объяснил твой отец, перед тем как его увезли. Я боюсь, что твоего отца забрали из-за тебя.
В трубке по-прежнему не было слышно ни звука. Мадемуазель, наверное, говорила сама с собой на этой кухне, как старая дама, которая по вечерам читала стихи Верлена, обращаясь к пустому столу, плакату и самовару.
— Андрей, ты меня слышишь? Скажи, если да. Подумай хорошенько. Вдруг ты можешь что-то сделать, чтобы его отпустили. Ты нужен ему. Ты нужен брату и сестре. Ты нужен матери. Ты меня слышишь, Андрей?
Она по-прежнему сжимала трубку в руке.
— Если ты все еще меня слышишь, держись…
Связь не прерывалась, и Андрей все слышал. Но не смог произнести ни слова. Стояла ночь, он находился в магазине красок «Грегор Каларз» в Инвернессе. Он едва осмелился позвонить.
Треск усилился. А потом настала тишина. Он положил трубку и закрыл лицо руками. Отец…
У него больше не было выбора. Его план был давно готов. Телеграмма из трех слов. Оставалось только отнести ее в Эверленд. Но вот уже несколько недель он не решался прибегнуть к помощи Этель ради спасения семьи.
Андрей бросил взгляд на телефон, стоящий на конторке. Наверное, с него нечасто звонили в Москву. В любом случае, когда хозяину придет счет, Андрей будет уже далеко. А Ванго попадет в лапы стервятника.
Мадемуазель вернулась в квартиру, поправила одеяло маленькому Косте, который всхлипывал во сне. Она даже не подозревала, к каким последствиям приведет ее поступок. Из-за нескольких сказанных ею слов началась новая охота на Ванго.
Сетанка заперлась в кабинете отца. Она слышала, как за дверью кричит ее няня, Александра Андреевна:
— Вот он сейчас приедет и будет очень сердиться! Выходи сейчас же, или я выломаю дверь!
Сетанка знала, что няня не станет ломать дверь в кабинет Иосифа Сталина. Ей было немного стыдно, что она вывела из себя эту славную женщину, заменившую ей мать, да и всю остальную родню.
— Он сам запер меня в этом доме! Я хочу в Москву! Так нельзя обращаться с одиннадцатилетними девочками!
Сидя в кресле перед письменным столом, она выдвинула один из ящиков.
Сетанка жила на сочинской даче уже почти четыре месяца, с тех самых пор, как ее насильно увезли из цеха, где работал отец ее подруги Зои. Тогда органы доложили о попытке ее похищения. Сетанке очень хотелось, чтобы ее похитили, но она объяснила старшим, что всего лишь попробовала сменить семью. И ни словом не обмолвилась о конверте с итальянским адресом, который бросила в почтовый ящик по просьбе няни своих друзей. Она обожала секреты.
— Сетаночка, открой… Сейчас твой папа придет.
Иногда Сетанка пряталась под столом и не показывалась целый день. Чтобы выманить ее оттуда, няня бросала две горсти сахарного песка на раскаленную сковороду и ждала. Против запаха карамели девочка не могла устоять.
Сетанка вынула из ящика письмо — она часто его перечитывала. Старинная бумага, почерк с сильным наклоном вправо, как будто буквы повалены ветром. Письмо казалось очень загадочным. Оно начиналось словами «Дорогая мама», и Сетанка каждый раз говорила себе, что она сама могла бы написать эти фразы: «Я жив и знаю, что вы меня не забыли…» Сетанке хотелось обратиться с такими словами к своей матери, погибшей, когда девочке было шесть лет. Неизвестный назначал встречу «дорогой маме» на мосту в Петербурге и уточнял: «Пожалуйста, не выходите из экипажа и даже не останавливайтесь. Вы и так увидите меня на мосту под бронзовыми конями и убедитесь, что я жив». Почему ее отец хранил это письмо?
Сетанка особенно внимательно рассматривала подпись в конце письма: слово ROMANO латинскими буквами, а под ним большая W.
— Он приехал, Светлана. Быстро выходи!
Внизу хлопнула дверь. Сетанка сунула письмо в ящик и задвинула его.
Александра Андреевна слышала, как скрипят под ногами деревянные ступеньки. На лестничной площадке появился Иосиф Сталин.
— Товарищ Сталин, девочка не может выйти из кабинета. Наверное, ключ застрял.
— Бедная, бедная моя малышка!
Няня с первого взгляда заметила, что он вернулся в превосходном настроении.
— И ты, няня, не полезла через окно, чтобы ее спасти?
Он улыбался. Она промолчала.
Сталин вынул из кармана большой ключ и подошел к двери.
Изнутри Сетанка увидела, как ее ключ выскользнул из замочной скважины и упал на ковер. Через секунду дверь открылась.
— Ну вот, теперь ты свободна! — сказал отец.
Он обнял ее, как будто собирался вынести из огня. Но она даже не улыбнулась.
— Я хочу вернуться в Москву, — сказала она.
Сталин посадил ее на пол прямо у выхода в коридор.
— Я хочу в Москву.
— Ну, думаю, ты скоро туда вернешься, — сказал он, и глаза его хитро блеснули. — Было одно маленькое затруднение, но оно почти устранено.
Это маленькое затруднение не давало ему покоя ровно двадцать лет. И называлось оно «Ванго».
Сетанка вышла в коридор.
Отец вернулся в кабинет и запер за собой дверь. Подойдя к окну, он бросил взгляд на поникшие розовые кусты. Сталин уже давно ими не занимался. Он открыл ящик стола и вынул письмо.
Скоро пройдет это наваждение, закончится эта изнуряющая охота. Скоро он сможет порвать на клочки проклятое письмо, которое его люди нашли в разграбленном петроградском дворце, среди груды семейных фотографий и открыток со святыми.
Тогда он был молод и только что вернулся из сибирской ссылки, где провел несколько лет.
Это был 1917 год, произошла революция. Сталин вернулся в столицу русских царей. Он хотел, чтобы от рухнувшей империи и ее наследников ничего не осталось. И тут обнаружилось это письмо, написанное несколько лет назад. В нем говорилось о ребенке, который должен был скоро появиться на свет.
В 1929 году двое его людей, Куклин и Антонов, отправились в кругосветное путешествие на дирижабле. Там им на глаза попался платок с вышитой буквой У, который принадлежал четырнадцатилетнему юноше. Об этом они немедленно доложили Сталину. Именно в это время Сталин захватил всю власть в СССР. Ему оставалось лишь отдать приказ, и с того самого летнего дня 1929 года охота на мальчика не прекращалась. Но Птенец все время ускользал.
Зато уж теперь с ним точно будет покончено.
Праздник в особняке Фердинанда Атласа был в самом разгаре. Гулял весь дом, от погребов до чердака. А дочь хозяина, Кротиха, сидела на крыше.
Внизу оркестр играл фокстрот и джаву. Гости танцевали парами, от их топота дрожала мраморная плитка и сотрясались бокалы в буфете. Собственно, оркестров было два: на верхнем этаже струнный квартет соединял пары в медленном танце. Люди на диванчиках перешептывались. На каминной полке горели свечи. В погреб мог войти любой желающий. Гости спускались и выбирали себе вина. Элегантно одетые мужчины выносили бутылки в сумочках своих жен. Госпожа Атлас притворялась, что ничего не видит.
Кротиха наблюдала за отцом. Господин Атлас сидел на балконе прямо под ней, на деревянном кухонном стуле. Он смотрел вниз, во двор, куда всё прибывали и прибывали гости. За каменной балюстрадой его никто не видел. Он был похож на наказанного, всеми забытого ребенка, который не осмеливается встать со стула.
Кротиха покинула свою комнату через окно. И очень вовремя! В ее дверь кто-то ломился. От гостей некуда было деться.
Кротиха жалела, что не последовала за Этель, которую встретила утром на Монмартре. Они поговорили всего несколько минут и расстались. Новости были тревожными. Девушки подумывали уехать вместе на поиски Ванго. Если бы Этель взяла ее с собой, Кротихе не пришлось бы сейчас охранять свою спальню от незваных гостей.
Час назад она передвинула комод и забаррикадировала дверь, услышав в коридоре чей-то разговор и смешки:
— Это комната их дочери…
— Разве у них есть дочь? Ты шутишь!
В конце концов Кротиха сняла с кровати одеяло и устроилась на крыше, чтобы наблюдать за отцом.
За спиной Фердинанда Атласа появился человек. Она узнала шофера.
— Спасибо, что поднялись, Пьер. Оставьте пакет на столе.
— Спокойной ночи, месье.
Шофер уже выходил, когда хозяин окликнул его:
— Пьер, напомните мне название того городка, о котором вы говорили утром.
— Герника.
— Это в ваших краях?
— По другую сторону испанской границы, но это тоже моя родина. Я баск.
— Герника…
— Да.
— Ее разрушили?
— Гитлер хотел опробовать свои самолеты. Это произошло позавчера.
— Много убитых?
— Не знаю, месье.
Фердинанд Атлас молча кивнул.
— Пьер, вы думаете, начинается война?
— В Испании уже скоро год как идет война.
— А разве немцы в Испании?
— Не знаю, месье.
Кротиха увидела, как отец ослабил узел черного галстука.
— Спасибо, Пьер. Я вам очень завидую — вы можете идти спать. А мне придется вернуться к этим людям.
Едва шофер открыл дверь, комната наполнилась громким смехом — в нее ворвались трое или четверо человек во главе с госпожой Атлас.
— Вот он, наш славный Фердинанд. Смотрите-ка, он дуется.
Отец Кротихи встал.
— Фердинанд, эти дамы хотели осмотреть нашу спальню. Послышались крики восторга. Гости истоптали расстеленную на полу тигровую шкуру и гурьбой поспешили на балкон.
Кротиха притаилась на крыше. Она видела, как отец спокойно взял стул за спинку и поднял его над головой. Радостные крики оборвались. Он швырнул стул в сторону спальни, разбив стеклянную дверь.
— Фердинанд! — закричала жена.
Но он уже исчез.
Люди, привлеченные шумом, столпились в спальне. Кротиха видела, как отец большими шагами пересекает двор.
Несколько минут гости, словно туристы на поле битвы, прохаживались вокруг супружеской кровати, поскальзываясь на осколках. Внезапно оркестр заиграл «Все хорошо, прекрасная маркиза» — песенку, которая последние два года пользовалась оглушительным успехом в кабачках, и почти все вернулись в зал.
Кротиха уже вздохнула было с облегчением, но увидела, что трое мужчин остались на балконе. Они закурили.
— Похоже, быть войне, — сказал один.
— Надо ловить момент. Скоро вечеринкам в этом доме придет конец.
Третий что-то ответил глухим голосом, и она не разобрала слов. Зато услышала следующую реплику:
— Да, его фамилию упоминал в палате депутатов господин Валла[19]или кто-то из его друзей… Очень смешной каламбур о нем и его миллионных сделках. Точно не помню.
— Если они возьмутся за Атласа, то просто так не отпустят.
Мужчина с глухим голосом, должно быть, вспомнил каламбур, потому что после нескольких произнесенных им слов друзья разразились хохотом. Кротиха услышала слово «еврей». Как-то утром, еще до того, как ворота выкрасили в черный цвет, она увидела на них это слово, написанное большими буквами, — его в их доме никогда не произносили. Она отломила кусок черепицы.
Между тем на балконе обсуждали картины, висевшие в большой гостиной, неизменное очарование госпожи Атлас («несмотря ни на что») и превосходное шампанское. Один из гостей заметил, что хозяин всегда принимал их радушно, а потому заслуживает их лояльности. И добавил, что собирается поговорить об этом с депутатом от департамента Ардеш.
— Да, я буду его защищать!
— Во всяком случае, пока у него не закончится вино! — послышалось в ответ.
Двое других притворились шокированными. Но они были пьяны и не могли сдержать смех.
И тут сверху из темноты на них упал кусок черепицы. Он оцарапал щеку господину с глухим голосом, отбил край бокала с шампанским и заскользил по паркетному полу в спальне.
У Кротихи не было сил подслушивать дальше. Она перескочила на соседнюю крышу.
В это время оркестранты отдыхали, и гости долго слушали скрежет черепицы по паркету — как будто кто-то бросил ледышку на замерзшее озеро.
А Кротиха уже бежала по крышам. Не успела она швырнуть вниз черепицу, как кто-то в темноте бросился за ней вдогонку. Она знала эти крыши наизусть с семи лет. Обычно ей ничего не стоило уйти от преследователя. Здесь, наверху, она легко обгоняла прытких чердачных кошек и никого не боялась. Однако незнакомец ни в чем ей не уступал. Он мчался с той же скоростью, но чуть правее, как будто знал, что с крыши могут лететь куски черепицы или осколки цинковой кровли и у того, кто бежит сзади, всегда есть риск поскользнуться.
Кротихе не верилось, что кто-то из тех троих так быстро отреагировал на ее выходку. К счастью, немного дальше, во дворе, зажатом домами, рос каштан — она могла спрятаться в его ветвях. Ей осталось перемахнуть через две крыши. На первой раскинулась широкая терраса. На второй в три ряда торчали каминные трубы, через которые ей предстояло перелезть. Добежав до дерева и остановившись на краю желоба, Кротиха обернулась и обнаружила, что преследователь исчез. Верхушка дерева была прямо под ней. Она разбежалась и прыгнула. В ту секунду, когда она была в воздухе, какая-то тень метнулась с противоположной стороны двора и тоже бросилась в гущу ветвей.
Казалось, в кроне каштана дерутся голуби — противники сцепились и сотрясали листву. Но вскоре борьба прекратилась.
— Может, хватит?
Наступила долгая пауза.
— Кто здесь? — раздался наконец голос Кротихи.
— Это я.
И Кротиха оказалась лицом к лицу с Ванго. Они не виделись три года.
— Что ты здесь делаешь?
— У вас сегодня праздник, и я надеялся тебя увидеть.
— Ты был у нас?
Они не касались друг друга. Кротиху била дрожь, она тяжело дышала.
— Я хотел войти к тебе в комнату, но ты забаррикадировала дверь, — сказал Ванго.
— Я?
— Да.
— Так это был ты?
— А когда я влез в окно, тебя уже не было…
— Я не знала, — с улыбкой сказала Кротиха. — Я закрылась не от тебя.
Она схватила его за рукав: для нее это было высшее проявление нежности.
— Так ты виделся с Этель? — спросила Кротиха.
— Я еду к ней, я хотел…
Кротиха отодвинулась.
— Тыс ней встречался сегодня? Она знает, что ты здесь?
— Не беспокойся. Я понимаю, что она больше не хочет меня видеть…
— Ванго…
— Но мне нужно с ней поговорить.
Кротиха повысила голос.
— Ванго! Она уехала.
— Что?!
— Она получила твое письмо и поехала за тобой.
Ванго отломил ветку над головой, чтобы сквозь листву проникло немного света. Лицо Кротихи выступило из тени.
— Где она?
— Она должна была уехать из Парижа сегодня вечером.
— Но куда?
— В письме ты просил ее приехать.
— Что ты такое говоришь? Она ведь запретила ей писать.
— Она показала мне телеграмму. Всего три слова. Ты звал ее на помощь.
Ванго почувствовал, как у него бешено забилось сердце.
— Они установят слежку, — сказал он. — Будут следить за ней, чтобы найти меня. Где она сейчас?
— Она упоминала одно место, о котором ты ей когда-то говорил, — строящуюся башню на перекрестке. Она отправилась в Нью-Йорк.
Ванго словно молнией пронзило: Зефиро. Этель приведет их к Зефиро!
И, как всегда, Кротиха внезапно осталась на дереве одна. Он даже не попрощался.
Ванго приехал на уже опустевший вокзал. Последний поезд на Шербур только что ушел. Юноша растормошил дремлющих машинистов. Ему указали на самую дальнюю платформу. Он вскочил в товарняк, который отбывал в Кан.
Измученный, Ванго улегся между мешками с зерном. За всю ночь он ни на минуту не сомкнул глаз. Ранним утром, когда поезд подходил к канскому вокзалу, Ванго ухитрился запрыгнуть на крышу грузовика и доехать до Валони, где взял напрокат велосипед, чтобы преодолеть последние двадцать километров.
Он доехал до шербурского порта и бросился к пирсу. Слишком поздно.
Пароход «Европа» отплыл еще ночью.
— Спи, Гинди, поспи еще немного.
Шифт катил перед собой тележку с пустыми баллонами. В ангаре суетились механики. Висящий над ними «Гинденбург» уже проглотил свои двести тысяч кубометров водорода. Шифт неотрывно смотрел на него. Туловище дирижабля округлилось. Это был настоящий великан длиной с дюжину теннисных кортов. Внутри он был цвета белесой пудры. Шифт разговаривал с ним с утра до вечера, беззвучно шевеля губами. Он обращался к нему, как к другу, — Гинди.
— Спи себе до вечера…
Хуго Эккенер попросил Шифта разговаривать про себя. Юноша старался изо всех сил. Он усердно работал и держался в тени. Чтобы насытить Гинди, нужны были сотни газовых баллонов. И Шифт целыми днями подвозил их к дирижаблю.
Рабочие проводили предполетный осмотр. Двое или трое еще висели внутри на тросах под сводом дирижабля.
Вылет «Гинденбурга» в Америку был назначен на вечер. В начале сезона он уже пересекал Атлантику, совершив несколько перелетов в Бразилию. За зиму в дирижабле обустроили еще двенадцать кают. Рейс в Нью-Йорк был первым из запланированных на 1937 год. Билеты еще оставались, зато на обратный рейс мест уже не было. «Гинденбург» теперь мог поглотить больше семидесяти пассажиров и почти столько же членов экипажа. Настоящий людоед!
Мимо прошел капитан Прусс, и Шифт со своей тележкой встал как вкопанный. Разинув рот, он пожирал глазами золотые нашивки на рукаве капитанского кителя. Помощник, как всегда, на ходу перечислял капитану нерешенные проблемы. Вышел из строя кухонный генератор, стюарды не могут толком застелить койки, погрузка на борт тысяч тонн воды идет очень медленно, жена главного инженера вот-вот родит…
— Какого ответа вы от меня ждете? Найдите замену инженеру или увезите его жену!
Помощник записывал за шефом.
— Лучше скажите мне, что метеосводка не обещает грозу, — пробурчал Прусс.
— Сегодня точно нет. Но вот рояль…
— А что с ним не так? — В голосе капитана снова послышалось раздражение.
На верхней палубе в салоне по правому борту стоял рояль из алюминия, обтянутый ярко-желтой кожей. На таком рояле можно было безбоязненно играть Шуберта с задором обитателей Островов Зеленого Мыса или острова Эллис[20].
— Настройщик ждет у двери, а я не знаю, что делать. Вы просили его…
— Я? Я ни о чем его не просил! — возразил капитан Прусс. — Вы думаете, мне больше нечем заняться? Он не расстроен, этот рояль?
— Я в этом не разбираюсь, но когда я играю…
Помощник изобразил игру и фальшиво запел ноктюрн.
— Ладно, — сказал Прусс. — Скажите ему, пусть настроит.
Шифт шевелил губами, уставившись на золотые капитанские галуны.
— Этот парень все еще здесь? — спросил Прусс, заметив юношу.
— Это протеже командира.
— Хайль Гитлер! — отчеканил Шифт, вскинув правую руку.
Прусс прошел мимо.
— Кажется, командир Эккенер у себя в кабинете?
— Кажется, так, капитан.
— А я полагал, что он должен быть в Австрии на совещании.
— Не могу знать.
Они ушли. Шифт покатил тележку к выходу.
В восемь вечера к аэродрому, расположенному в пустынной местности, с разных сторон подъехали два автомобиля. Первый — черный, немецкого производства со швейцарскими номерами. Второй — большой ярко-красный «бугатти» — на ходу косил траву своим низким бампером.
Машины остановились на почтительном расстоянии друг от друга. Шум двигателей затих, и наступила тишина.
Из первого автомобиля вышли двое мужчин. Каждый держал правую руку под пиджаком у левой подмышки и не спускал глаз со второй машины, готовый в любую секунду открыть огонь. Дирижабль уже вывели из ангара, и он так засверкал под лучами вечернего солнца, что был виден по крайней мере за километр.
Из красного автомобиля целую минуту никто не выходил. Двое напротив ждали. Изредка они обращались к кому-то в своей машине. Они не хотели показывать, что нервничают. Внезапно дверцы «бугатти» распахнулись. Первым вышел водитель. Это был пожилой мужчина в шоферской ливрее и белых кожаных перчатках. Его черные ботинки блестели так, будто он усердно чистил их последние два часа. Шофер держался солидно, его лицо было абсолютно непроницаемым. Ему даже не требовалось открывать рот, по всему было видно, что он англичанин.
Следом за ним появился второй мужчина. Эскироль был само воплощение элегантности: удлиненный пиджак, полосатые брюки из натурального шелка. Он поигрывал шляпой с пурпурной лентой. Черные волосы, слегка смоченные туалетной водой с тончайшим ароматом, серебрились на висках.
Доктор Эскироль опирался о дверцу, слегка заслоняясь рукой от солнца. Стояла тишина. Мушки беззвучно летали в вечернем свете. Лишь время от времени слышался скрип остывающего двигателя.
Наконец появился третий. Это был чернокожий мужчина невысокого роста, с такими массивными плечами, что они с трудом пролезли в открытую дверцу. Одет он был как андалузский принц. Изумрудный пиджак с сиреневыми лацканами, жемчужного цвета жилет, широченный, небрежно завязанный черный галстук, брюки, обшитые золотом. Возможно, Жозеф Пюппе слегка перестарался. Но ему было велено не скупиться на расходы, и он честно выполнил приказ.
На носу у него красовались темные очки в черепаховой оправе, на каждой руке — по три кольца, а резная рукоять трости была выполнена в виде воробья. Итальянские туфли из цельных кусков кожи были надеты на босу ногу. Запястье обхватывал шнурок от правой боксерской перчатки, в которой он провел последний поединок. Тот самый, на арене Буффало в Монруже: он отправил в нокаут одного американца и после этого завершил свою карьеру. Жозеф Пюппе походил на принца, но на принца современного, одетого по последней моде: на левой руке — узкие часы, какие носят женщины, на локтях — бархатные нашивки, в манжетах — палисандровые запонки, а на черных подтяжках — зажимы из слоновой кости, которые промелькнули под его жилетом, когда он облокотился на кузов автомобиля.
Эскироль направился к черной машине. К доктору подошел один из вооруженных мужчин. Эскироль поднял руки. Его тщательно обыскали.
— И вы двое тоже! — приказал охранник.
Пюппе и шофер также подверглись досмотру.
Охранник вернулся к автомобилю и открыл заднюю дверцу.
Из машины вышел человек и зашагал навстречу Эскиролю и Пюппе. На нем был скромный, если не сказать унылый костюм, который никак не вязался с нарядами двух щеголей. Мужчина выглядел настороженным.
— Где господин Эккенер?
— Господин Вальп, у командира возникли сложности. Его с нами нет.
— Я приехал разговаривать с Эккенером, — сказал Вальп.
— Я не смог вас предупредить. Командира сегодня не будет на «Гинденбурге».
Венсан Вальп вынул из кармана носовой платок и прижал его к губам.
— Вы… заставили меня приехать из Женевы просто так?
— Конечно, нет, — возразил Эскироль. — Вы знакомы с боксером Жозеф-Жаком Пюппе?
— Думаю, да, — ответил тот, глядя на андалузского принца.
— Он здесь по той же причине, что и вы. Участвует в крупной сделке. Но у него есть сомнения. Перед тем как заключить ее, он хочет встретиться с Эккенером.
Пюппе улыбнулся и уточнил:
— Это не сомнения, доктор, вы преувеличиваете. Но я видел всего лишь подпись Эккенера внизу страницы. Мне надо пожать ему руку, чтобы доверять. К тому же я вложил в эту сделку много золота — столько же, сколько весят оба ваших телохранителя, господин Вальп. Я такой же, как вы. Я должен совершенно точно знать, на что иду.
Вальп обернулся, чтобы прикинуть вес своих охранников. Стало быть, речь шла о трехстах килограммах золота. Теперь он глядел на Пюппе с большим уважением.
А Пюппе улыбался, потому что знал: все его золото — это лучик солнца, который только что упал на его ботинки. Даже ножницы в парикмахерском салоне, где он работал, и те ему не принадлежали.
Однако Пюппе поручили сыграть роль богатого отставного боксера, вкладывающего деньги в подпольную торговлю оружием. И Пюппе справился с ней великолепно.
— Вы сможете встретиться с командиром Эккенером, господа, — объявил Эскироль. — Он не летит с нами в Нью-Йорк, но ждет вас в своем кабинете.
Прошло несколько секунд, и Венсан Вальп сложил платок, а Пюппе сунул под мышку трость с воробьем на рукоятке. Они расселись по машинам, которые медленно, словно траурный кортеж, поехали к «Гинденбургу».
В первом автомобиле Эскироль обратился к шоферу:
— Гарри, когда вы нас высадите, возвращайтесь в Монте-Карло…
— Да, месье.
— И поблагодарите еще раз госпожу Соланж.
Вдова посла госпожа Соланж была клиенткой салона Жозефа Пюппе. Она одолжила ему свой красный «бугатти» вместе с шофером Гарри в обмен на набор из двадцати шампуней.
Эскироль впервые рисковал так безоглядно: даже Эккенер ничего не знал об этой затее. И теперь нужно было импровизировать.
У трапа дирижабля их ждала неприятная сцена. Одна пассажирка из Италии вдруг обнаружила, что ей придется заплатить пять марок за каждый килограмм багажа из пятнадцати сверх нормы. Она утверждала, что ее никто об этом не предупредил. Стюардесса Имхоф — единственная женщина в экипаже — пыталась ее успокоить. Но дама утверждала, что она весит на двадцать килограммов меньше большинства пассажиров, и в доказательство тыкала пальцем в госпожу Климан, супругу богатого промышленника, производителя мотоциклов.
Тем временем бессменный метрдотель цеппелина Кубис метался по салонам, проверяя, все ли в порядке. Было почти четверть девятого. Через несколько минут пассажиры начнут подниматься на борт.
Один из молодых поваров, Альфред, расставлял на столиках цветы. Кубис заметил, что он прихрамывает. В коридорах сновали грузчики и разносили багаж по каютам. На лестнице пахло лилиями. Кубис застал одного из стюардов сидящим на табурете перед роялем.
— Что ты делаешь?
Вернер вздрогнул и уронил стопку полотенец, которые должен был разложить в ванных комнатах.
— Он не играет, — объяснил Вернер.
— Кто?
— Рояль.
Кубис подошел и взял аккорд. Рояль отозвался нестройным шумом.
— Где настройщик?
— Наверное, уже ушел.
Кубис снова нажал на несколько клавиш.
— Поработал он паршиво.
— Хотите, я его найду?
— Конечно, нет. Займись лучше полотенцами.
Кубис взглянул на часы. Звать другого настройщика было некогда. Он займется этим по возвращении. Метрдотель не так уж расстроился, что путешествие пройдет без рояля: он знал, что на борту будет капитан Леман. Тот любил проводить время за аккордеоном. И за роялем. К радости пассажиров и к несчастью для Кубиса. Еще прошлой зимой метрдотель яростно сопротивлялся появлению рояля на дирижабле.
Через минуту Кубис спустился по трапу навстречу пассажирам. Он поздоровался с каждым. Не хватало еще пятерых. Они не воспользовались гостиничным автобусом и должны были приехать своим ходом. Кубис велел увезти валявшуюся на виду тележку с пустыми баллонами, которая пугала одну пассажирку с тремя детьми.
— Отойди от нее подальше, Ирен, — сказала она старшей дочке.
— Это пустые баллоны, мадам, — объяснил стюард.
Никто не стал сообщать этой женщине, что во время полета у нее над головой будет в сто раз больше взрывоопасного газа. Соединенные Штаты запретили продавать немцам гелий, и тем приходилось рисковать. Водород немного легче гелия, но чрезвычайно легко воспламеняется. Из суеверия на борту почти не говорили об этой угрозе. Впрочем, на заводе Цеппелина очень давно не было серьезных аварий.
Люди торопливо поднимались по трапу. Капитан Леман, на сей раз летевший простым пассажиром, беседовал в сторонке с какой-то парой.
При этом он явно играл на публику. Говорили, что это журналисты из Берлина, которые пишут о нем книгу. Леман становился все более значимой фигурой в командном составе дирижаблей — у него не было такой стойкой аллергии на нацистов, как у Эккенера.
Внизу у трапа среди других пассажиров стоял Джозеф Спа, американский акробат, завершавший свое европейское турне. Несколько минут назад он выскочил из такси вместе со своей собакой Уллой. Он рассказывал о себе какому-то шведу в черном пальто и шляпе. При этом то и дело вставал на пуанты. Он опоздал на корабль, отплывший из Гамбурга, и, поскольку его очередное выступление должно было состояться уже на следующей неделе, ему пришлось выложить несколько сотен долларов за пропуск в небо…
Хуго Эккенер находился в своем кабинете и смотрел в окно, из которого был хорошо виден дирижабль.
— Нет, я не беспокоюсь, так что и тебе не о чем волноваться. Через три дня ты все поймешь.
Эккенер обращался к кому-то сидевшему в тени. Он нервно развернулся и направился к выходу. Не успел он коснуться двери, как та вдруг широко распахнулась. На пороге стоял молодой судовой врач, доктор Рюдигер. Лицо его было багрового цвета.
— Курт?
— Командир, здесь какие-то люди говорят, что у них с вами встреча.
— Вы даже не стучитесь, Курт? Это что, новый порядок?
— Но они сейчас…
Из-за его спины выглянул Эскироль. Эккенер отстранил Рюдигера.
— Я так и думал, что это ты. Вот она, пресловутая французская вежливость.
Когда же за врачом неожиданно возник Пюппе в сногсшибательном наряде, Эккенер потерял дар речи. Эскироль поспешил взять ситуацию под контроль. Он торопливо заговорил:
— Командир, вот я и приехал, как мы договаривались. Может, опоздал на пару минут. А это наши друзья, я вам о них рассказывал.
В кабинет следом за Пюппе вошли трое мужчин.
— Вы знаете, как эти люди важны для нас. Прежде всего, позвольте представить: господин Венсан Вальп, о котором мы с вами так много говорили в Берлине.
Эккенер посмотрел на Эскироля, бросавшего на него умоляющие взгляды, и пожал протянутую руку Вальпа.
— Очень рад, — сказал тот.
— Ну да, мой друг говорил мне о вас, — пробормотал Эккенер. — Не знаю, насколько он хороший доктор, но при необходимости вы всегда можете обратиться к господину Рюдигеру, нашему судовому врачу.
Маленький Рюдигер утвердительно кивнул головой.
— Надеюсь, что долечу до Нью-Йорка в добром здравии, — удивленно сказал Вальп.
— Будем надеяться, — сердечно ответил Эккенер. — В любом случае вас ждет прекрасная каюта. И совершенно новая. Я знаю, что вы летите с сопровождением.
И он принужденно улыбнулся двум «гориллам», стоящим позади.
— Думаю, нет нужды представлять вам великого чемпиона Жозеф-Жака Пюппе. И для вас не секрет, что теперь он наш партнер в грандиозном предприятии, которое… о котором вам известно.
Эккенер ничего не понимал. Пюппе с сияющей улыбкой тряс его руку. Командир открыл было рот, но Эскироль молниеносно перехватил инициативу:
— Вы, конечно, следили за карьерой нашего друга, за его поединками…
Эккенера так и подмывало рявкнуть: «Что это за чертов балаган?!»
Тем временем Пюппе стискивал ему пальцы, а Эскироль продолжал заливаться соловьем:
— Да! Вы, несомненно, помните его в апогее славы, командир. Если я вам скажу…
— А я его знаю, — послышался голос в глубине комнаты. — Я его уже видела.
В кресле Эккенера за письменным столом сидела молодая особа, которую никто до сих пор не замечал.
Пюппе наконец выпустил руку Эккенера.
— Я очень хорошо его запомнила, — добавила юная незнакомка.
Командир медленно массировал себе кисть.
— Я не успел представить вам мадемуазель…
Этель поднялась. Эккенер пояснил:
— Мы как раз спорили, когда вы появились со всем вашим…
— Со всем нашим уважением, — веско заключил Эскироль, подходя к Этель.
Но девушка смотрела только на Пюппе.
— Мадемуазель летит этим же рейсом, — сказал командир Эккенер. — Она только что приехала и сообщила мне об этом. Это моя крестница. Она летит в Нью-Йорк, чтобы отыскать…
Он замешкался.
— Отыскать моего жениха, — закончила Этель.
Сегодня решительно все заканчивали за командира его мысли.
— Да, господин Пюппе, я вас сразу узнала, — прошептала она, улыбаясь.
Эккенер нахмурил брови.
— Я видела вас в Лондоне, на стадионе Холборн, — продолжала Этель. — Мне было пять или шесть лет. Отец водил меня на бокс.
Они поприветствовали друг друга. В это время Венсан Вальп потянул Эскироля за руку и тихо сказал:
— Мы договаривались о встрече с Эккенером наедине.
— Конечно, так и будет, — уверил его Эскироль. — Командиру это очень важно.
Он шагнул к Эккенеру и остановился, прислушиваясь. С «Гинденбурга» донесся сигнальный гудок. Для Эскироля он прозвучал как колокольный звон, возвестивший о перемирии; как боксерский гонг, останавливающий избиение. Он почувствовал себя солдатом, узнавшим, что война окончена; осужденным, получившим помилование. Пора было уходить.
— Боже мой, — воскликнул Эскироль, взглянув на небо. — У нас больше нет ни минуты! Цеппелин сейчас взлетит!
И он с расстроенным видом, но ликуя в душе, повернулся к Вальпу:
— Мне ужасно жаль.
Следующие две минуты прошли в полной сумятице.
Все разом двинулись к двери. Маленький Рюдигер столкнулся с охранниками Вальпа. Эккенер попытался схватить Эскироля за шиворот, чтобы получить объяснения разыгранному здесь спектаклю, но тот сумел вывернуться. Венсан Вальп что-то бормотал сквозь зубы.
Одна лишь Этель немного задержалась.
Эккенер проводил ее до конца коридора.
— Напиши мне, когда его найдешь! — крикнул он вслед.
— Да, напишу.
— Напиши, что с ним все в порядке.
Трап вот-вот должны были убрать. Все бежали по полю.
Этель поднялась на борт последней. Отдали швартовы, и дирижабль взлетел.
«Гинденбург» походил на роскошный отель в межсезонье: на его борту расположились всего тридцать шесть пассажиров, хотя он мог вместить вдвое больше. Путешественникам казалось, что они очутились в весеннем Довиле или Сан-Ремо, где курортников мало и гостиницы пустуют. Зонтики от солнца сложены, почти все столики свободны, а хозяин отеля и пляжа находит время поболтать с немногочисленными постояльцами. Экипаж из шестидесяти одного человека усердно выполнял привычные обязанности. Повара с легкостью обслуживали три дюжины пассажиров. Поэтому, когда за два часа до вылета неожиданно появилась Этель, Эккенер без труда нашел для нее свободную каюту.
Расставшись с Кротихой в Париже, Этель решила, что ей будет гораздо удобнее поехать во Фридрихсхафен и улететь на цеппелине, чем плыть на корабле.
Она надеялась выиграть несколько дней, но в итоге потратила много времени впустую. На второй день пути ее автомобиль потерял управление, съехал в кювет и перевернулся. В соседней деревне ей обещали, что машину отремонтируют быстро, но прошло два дня, а Этель все еще томилась в отеле «Золотой лев», ожидая чуда, которое так и не случилось. Отель пустовал и, как нарочно, принадлежал владельцу той самой автомобильной мастерской. На отремонтированной машине ей удалось доехать до конца улицы. Там мотор опять забарахлил. Она бросила свой многострадальный «нейпир-рэйлтон» и пересела в поезд.
Прибыв во Фридрихсхафен, она обнаружила, что ангары пусты. У «Графа Цеппелина» была промежуточная посадка в Бразилии, а «Гинденбург» вылетал на следующий день из Франкфурта. Она снова села в поезд и приехала во Франкфурт как раз вовремя. Этель потеряла в общей сложности неделю.
Эккенер встретил ее очень тепло.
Этель показала ему телеграмму Ванго. Голубой листок с тремя словами:
Срочно. Приезжай. Ванго.
Он снова и снова перечитывал эти три слова, а потом заговорил, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно:
— Милая Этель, он храбрый юноша. И привык сам выпутываться из передряг.
Этель знала это; именно потому телеграмма и встревожила ее. Если уж «храбрый юноша» просит о помощи, значит, он в отчаянии. Эккенер распорядился выделить девушке каюту. Ему сообщили, что еще два билета купили путешественники, неожиданно прибывшие из Норвегии. Если немного повезет, дирижабль будет укомплектован.
Поднявшись на борт, Этель обнаружила, что каюты «Гинденбурга» занимают два этажа. Наверху было пятьдесят спальных мест. К ним добавили еще двадцать на нижнем уровне, по левому борту. Ее поселили в каюте прямо над лестницами верхней палубы. Войдя к себе, Этель легла и тут же заснула. Было девять часов вечера. Она проснулась в полночь, сполоснула лицо над умывальником, еще раз взглянула на телеграмму, приколотую к зеркалу, и вышла из каюты.
Она чуть не заблудилась. Внутри дирижабль был совсем не похож на маленький семейный пансион, каким ей запомнился «Граф Цеппелин». «Гинденбург» больше напоминал флагманский корабль. Каюты находились в центре гондолы, с двух сторон их огибали две красивые застекленные прогулочные палубы. В салоне не было ни души. Казалось, все спали. Этель увидела рояль и нежно провела по нему рукой. На пюпитре лежала карточка с надписью «Неисправен». Несмотря на это предупреждение, Этель решила нажать на клавишу. Си-бемоль отозвался замогильным стоном, фа-диез прозвучал не менее ужасно. Девушка пошла дальше. Открыв какую-то дверь, она оказалась в комнате с картинами на стенах. Здесь пассажиры могли читать и писать письма. Этель обнаружила, что бодрствует не она одна. За маленьким столом сидел мужчина и рассматривал фотографии в газете. Он поднял глаза и спустил очки на нос. Этель знаком попросила его не беспокоиться и пошла прямо к большому наклонному окну. Было пасмурно и темно. Лишь кое-где на земле виднелись светящиеся точки.
Этель хотелось, чтобы на дирижабле полностью погасили свет. Тогда она смогла бы любоваться ночью. Она помнила тот вечер, когда они с Ванго следили за двумя огоньками фар, которые перемещались под ними, далеко внизу. Это было во время кругосветного путешествия в 1929 году, они тогда пролетали над Россией. Ванго сидел у окна «Графа Цеппелина» и сочинял об этих огоньках разные истории. Два велосипедиста посреди ночи на сельской дороге. Они наверняка возвращались домой с какого-нибудь праздника. Ванго придумал им имена. Девушку звали Елена. Она ехала немного впереди, юноша за ней. Когда огоньки перемещались быстрее, Ванго говорил, что они спускаются с горы, и просил Этель прислушаться. Он уверял, что слышит задорные возгласы летящих вниз велосипедистов. А потом огоньки сбавляли скорость, сближались и замирали на месте. Этель смотрела на Ванго. Огоньки гасли.
— А что теперь? — спрашивала Этель.
Ванго улыбался.
— Что происходит теперь? — настаивала она.
Но он не отвечал.
Этель отвернулась от окна и подошла к мужчине за столиком. Он заснул над газетой, прижавшись щекой к фотографии, на которой подводная лодка таранила пакетбот. Девушка потушила его лампу и вышла из комнаты.
Этель упрекала себя, что не поехала к Ванго раньше. Она хотела, чтобы у него было время разобраться в прошлом и однажды он вернулся к ней освобожденным. А пока безропотно ждала, вкладывая всю душу в ремонт маленького самолета, на котором разбились ее родители. Иногда ей казалось, что она сама придумала все грозившие ей опасности, чтобы как-то объяснить отсутствие Ванго. Стремясь защитить юношу, она перестала ему писать и попросила его о том же. Но каждое утро она вырывала из рук Мэри почту, втайне надеясь увидеть на конверте знакомый почерк.
Этель спустилась по трапу и прошла мимо своей каюты. На нижней палубе царила гораздо более оживленная атмосфера. Крошечный бар еще работал. На диванчиках сидели трое мужчин и что-то обсуждали. Бармен нарезал лимоны. А за дверью повышенной прочности находилась знаменитая курительная комната площадью двадцать квадратных метров — самое востребованное помещение на этом воздушном судне.
Этель вошла в курительную. Бармен Макс закрыл за ней дверь, которая обеспечивала небольшое избыточное давление в комнате[21]. Сквозь дымовую завесу она увидела десяток мужчин в глубоких креслах. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы различить в облаке дыма Жозефа Пюппе. Он сидел у окна и курил огромную сигару. Увидев Этель, Пюппе улыбнулся.
— Вы курите? — спросил он, когда она подошла ближе.
— Нет. Но здесь даже ковры курят.
И действительно, Этель глотала дым, просто открывая рот.
Пюппе украдкой следил за одним из охранников Вальпа, сидевшим У двери.
— Значит, — спросил он, — ваш отец любит бокс?
— Да, — ответила Этель.
— А вы?
— Я не знаю.
Этель не хотела признаваться, что при одной мысли о боксе была готова заплакать: она вспоминала, как отец шепотом объяснял ей на ухо тактику противников.
— Это не тот вид спорта, которым обычно увлекаются девочки, — заметил Пюппе.
— Почему бы и нет. Кстати, я уже взрослая.
Он взглянул на нее.
— Что вы собираетесь делать в Нью-Йорке? — спросила Этель.
— Понятия не имею.
Он смотрел на охранника, который поднялся из кресла.
— Никому не говорите, — продолжал Пюппе, — но я не знаю, что я тут делаю. Я выполняю просьбу друга.
— Он здесь?
— Надеюсь, что да. Я его еще не видел.
Этель не удивилась. Она обожала тайны.
— Где же он?
— Не знаю. Может, прячется в рояле.
Этель расхохоталась.
Она не подозревала, что в эту самую минуту в пустом салоне наверху крышка рояля тихонько поднялась. Два глаза внимательно осмотрели зал. Никого. Крышка приоткрылась еще шире. Из рояля с трудом вылез человек. У него затекло все тело. Это был настройщик.
— Тогда я понимаю, почему этот рояль так фальшивит, — сказала Этель в курительной.
— А вы пробовали играть? Вам не следовало этого делать. Ведь молоточки бьют прямо по моему другу, когда кто-то стучит по клавишам.
Жозеф Пюппе привстал.
— Макс!
Он сделал знак бармену.
Тот подошел с подносом в руках.
— Я о вас не забыл, — сказал он Пюппе.
— Нет-нет, отдайте лучше мой бокал тому господину, который хочет уйти.
И он указал на мужчину у двери.
Бармен исполнил его просьбу. Этель увидела, как охранник, взяв бокал, снова уселся в кресло.
— Я не хочу, чтобы этот тип шатался по коридорам, — прошептал Пюппе в ответ на вопросительный взгляд Этель.
Этажом выше в пустом салоне настройщик осторожно закрывал крышку рояля. С четырех часов дня до двух ночи он, скрючившись, лежал внутри и читал молитвы, чтобы убить время. Тело ломило так, что он еле выпрямился. Затем, потянувшись, начал с хрустом разминать пальцы.
У него были грубые руки садовника, а никак не пианиста.
Это был Зефиро.
За его спиной открылась дверь.
— Месье?
Он не обернулся. Какой-то мужчина с опухшим со сна лицом только что вышел из читальни.
— Месье!
— Что вам угодно? — отозвался Зефиро.
— Мы уже прилетели?
Зефиро обернулся. Человек держал в руке газету.
— Сомневаюсь. Полет продлится три дня.
— Это вы потушили мою лампу?
— Нет. Вам бы следовало идти спать.
— Где мы сейчас?
Мужчина направился в другой конец салона. Зефиро тяжело вздохнул. В курительной Этель наконец присела.
— Вы знаете кого-нибудь из пассажиров? — спросила она Пюппе.
— Практически никого. Вы заметили тех двоих, которые притворяются, что не смотрят на вас?
— Нет.
— И вы не замечаете, что здесь все смотрят на вас?
— Нет.
— Женщина в курительной комнате — все равно что негр в немецком дирижабле. Это выглядит так же странно.
Жозеф Пюппе разбудил любопытство Этель. Она слушала его очень внимательно.
— Например, эти двое, которые смотрят на вас чаще других: я уже долго за ними наблюдаю.
— И кто же они такие?
— Представляются норвежцами.
Она окинула их быстрым взглядом. Пюппе почти докурил сигару.
— Вы хорошо знаете Норвегию? — спросил он.
— Нет.
— Я тоже. А жаль. Впрочем, и они не знают.
— Как это?
— Думаю, они никогда не были в Норвегии.
— Почему?
— Потому что они говорят по-русски.
Он отмахнулся от дымного облака, как будто перелистнул страницу. Этель сосредоточенно слушала.
— Я измолотил одного русского в девятнадцатом году на ринге в Бельгии. Клянусь вам, он говорил на том же самом языке, что и они.
— Измолотили?
— Да, сделал из него отбивную.
Зефиро четыре раза негромко постучал в переборку каюты. Дверь открылась. Они с Эскиролем сжали друг друга в объятиях.
— Ненормальный! — сказал Эскироль. — Ты понятия не имеешь, на что нас толкаешь.
— Но ведь мы с тобой поклялись.
Оба помнили о проекте «Виолетта», родившемся в рощице близ деревни Фальба. Тогда, в разгар войны, четверо друзей дали друг другу клятву. Итальянский капеллан, немецкий летчик, французский доктор и стрелок-пехотинец с Берега Слоновой Кости.
— Виктор Волк здесь?
— Вальп здесь, — поправил его Эскироль.
Зефиро кивнул.
— Мне наплевать, как его сегодня зовут.
— Он в своей каюте, внизу. Двое телохранителей по очереди сидят при нем. Он вообще не выходит. Еду ему приносят в каюту.
— А что Эккенер?
— Думаю, все прошло не так уж плохо. Сущий анекдот. Вальп пожал ему руку. Могло быть и хуже, ты ведь отказался посвятить Эккенера в наш план.
— Он бы не стал играть в нашу игру.
— Кто знает, Зефиро…
— Виктор прячется в той большой каюте в глубине гондолы?
— Да. Одна семья с тремя детьми очень хотела занять эту каюту, но я ее отвоевал. Все остальные в его коридоре свободны.
— А как насчет стюарда?
— Ему запрещено входить и к нам, и к нему. Он предупрежден.
— Хорошо.
Эскироль посмотрел Зефиро прямо в глаза.
— Когда это произойдет? — спросил он.
— В последнюю ночь, перед приземлением. Где Жозеф?
— С твоей стороны было неразумно выдавать его за воротилу, промышляющего тяжелым вооружением. Это безумие.
— Ты мог предложить кого-то другого?
— Пюппе хорошо известен своей миротворческой деятельностью.
— Где он? — снова спросил Зефиро.
— Он следит за вторым телохранителем в курительной комнате. Теперь, когда ты вылез из рояля, я могу отпустить старину Пюппе.
Эскироль пошел к двери.
— Принеси мне поесть, — попросил Зефиро.
Он растянулся на полу и закрыл глаза.
— Ты не хочешь лечь в постель?
— Я монах, Эскироль. Я сплю либо на полу, либо в рояле.
Увидев в дверях курительной Эскироля, Пюппе встал.
— Кажется, за мной пришли.
Он взял руку Этель и склонился так низко, что коснулся ее лбом.
— Спокойной ночи, мадемуазель.
Некоторые пассажиры смотрели на них осуждающе.
Пюппе был в восторге. Он знал, что прошлым летом великий немецкий боксер Макс Шмелинг, уложивший в двенадцатом раунде негра из Алабамы Джо Луиса, возвращался в Германию на этом же самом «Гинденбурге». Для нацистов его триумфальное возвращение стало символом превосходства арийской расы.
Пюппе, улыбаясь, слегка поклонился присутствующим и вышел.
Этель оставалась в курительной еще несколько минут и успела рассмотреть обоих норвежцев. Теперь они демонстративно повернулись к ней спиной. Она заметила, что они принесли напитки с собой: в их металлических фляжках могло быть только молоко, так брезгливо они морщились при каждом глотке.
Первый был здоровенный бородатый детина с бритой головой. Он все время молчал. Второй заметно нервничал и курил одну сигарету за другой, скручивая их на колене и набивая светлым табаком. Он что-то тихо говорил своему товарищу, и тот согласно кивал при каждой паузе.
Проходя мимо них к двери, Этель заметила, что на горлышках обеих фляжек выгравирован медведь с оскаленной пастью.
С утра поднялся северо-западный ветер. Капитан Прусс решил взять курс на Северную Атлантику. Таким образом, дирижабль шел против ветра. Предстоял очень сложный полет, но пассажиры об этом даже не подозревали. «Гинденбург» уже не раз показал свою надежность при любой погоде. Но капитану Пруссу не удалось скрыть озабоченность от экипажа. Он не засиживался за обедом и проводил много времени в своей рубке. Дирижабль опаздывал. Прусс знал, что среди пассажиров обратного рейса будет немало англичан, которые рассчитывают прибыть в Европу на следующей неделе, чтобы увидеть коронацию Георга VI. Опоздание было крайне нежелательным.
Расстроенный рояль только ухудшал ситуацию. Музыка могла бы немного снять напряжение. Несколько месяцев назад капитан Леман дал полуторачасовой концерт, во время которого все и думать забыли о бушевавшей грозе.
Вечером второго дня Эскироль постучал в дверь каюты Венсана Вальпа. Она находилась в конце коридора, который тянулся до самого киля дирижабля. Это была одна из немногих кают с окном наружу, а главное, только в ней хватало места для четырех коек.
— Кто там?
Вопрос был задан через дверь.
— Это я, — сказал Эскироль.
Дверь приоткрылась, и охранник спросил:
— Что вам нужно?
— Я хотел бы пригласить месье Вальпа выпить со мной в кают-компании.
Эскиролю было необходимо хоть на несколько минут выманить из каюты ее обитателей, чтобы изучить обстановку, перед тем как Зефиро приступит к операции.
— Нет, — буркнул Вальп, не подходя к двери. — Мне не хочется пить.
— Он не желает выходить, — пояснил охранник.
— У нас есть бутылка шампанского, которую командир Эккенер оставил специально для нас.
— Пейте без меня.
Дверь захлопнулась.
Эскироль вернулся к Зефиро, который ждал в каюте на диванчике вместе с Пюппе.
— Он не выйдет.
Переодевшийся во все темное Зефиро был в полной боевой готовности.
— Тогда я займусь им прямо в его логове. Устройте так, чтобы они были там все втроем.
— Я думал, тебе нужен только Виктор.
— Нельзя, чтобы они забили тревогу до того, как цеппелин приземлится в Лейкхерсте.
И Зефиро положил перед собой парабеллум с тремя патронами.
В час ночи с 5 на 6 мая 1937 года в небе над Северной Атлантикой произошло нечто совершенно необъяснимое.
Этель лежала на койке, с которой все это время почти не вставала. Глаза ее были открыты. Она не спала с самого первого вечера на дирижабле. Булар предупреждал: однажды Ванго позовет ее на помощь, но будет поздно. Сердце ее сжималось, она думала только о нем.
Внезапно раздались звуки музыки.
Кто-то играл фугу Баха, и рояль звучал превосходно.
Этель села и прислушалась. Потом встала, надела пальто прямо на ночную рубашку и вышла в коридор. Отовсюду бежали пассажиры: они спешили в салон. Там за роялем сидел капитан Леман, его руки порхали над клавиатурой.
Видимо, какой-то скучающий путешественник, прежде чем пойти спать, от нечего делать нажал на клавишу. И выяснилось, что рояль в полном порядке.
Что же случилось? Как могло произойти такое чудо? Никому и в голову не пришло, что рояль просто освободили от начинки весом в восемьдесят килограммов. Кто-то уверял, что нашел между струнами четки из оливкового дерева. От этой истории веяло тайной.
Дождавшись, когда все пассажиры соберутся вокруг рояля, Эскироль пошел в каюту предупредить Зефиро.
Зефиро приподнял квадратную панель, которую выпилил в потолке из легкой фанеры, подтянулся и оказался в металлических дебрях каркаса дирижабля.
Снизу доносились звуки рояля. Все пространство наполнилось музыкой Баха. Зефиро пробирался в темноте над потолком верхней палубы.
Он старался идти вдоль балок, чтобы не сбиться с пути и не рухнуть в какую-нибудь каюту, наступив на ее фанерный потолок. Он считал пролеты: сейчас под ним должна быть лестница. Свернув налево, он начал спускаться по алюминиевой мачте с просверленными в ней отверстиями. Рояль стоял прямо за стеной.
Теперь Зефиро пробирался над новыми каютами нижней палубы. Каюта Виктора Волка была десятой по счету, но Зефиро остановился, не дойдя до нее. Он удостоверился, что оружие при нем, вынул из-за пояса кинжал — острый, как опасная бритва. Вырезал в полу отверстие и пролез в него. Виктор и его люди должны были сидеть рядом, в соседней каюте. Через узкое боковое оконце просачивался скудный свет. Он исходил от прожекторов, освещавших темные облака, сквозь которые летел дирижабль.
Как Зефиро и надеялся, каюта, в которую он проник, была очень шумной из-за работающих поблизости моторов. Значит, он сможет действовать, не привлекая внимания. Прижавшись ухом к перегородке, он уловил еле слышный шорох. По каюте Виктора кто-то ходил.
Зефиро взглянул на часы. Они показывали двадцать минут второго. Эскироль и Пюппе знали, что операция начнется в час тридцать. Они должны были убедиться, что в это время оба телохранителя Виктора находятся рядом с ним.
Следовательно, у Зефиро было десять минут, чтобы приготовиться и напасть. Он должен был прорезать отверстие в переборке под кроватью в каюте Виктора. Этот надпил в стене у самого пола наверняка никто не заметит. В последний момент будет достаточно протолкнуть доску вперед. И в час тридцать он окажется наконец рядом с Виктором. Он мысленно повторил последовательность действий. Он знал, под каким углом ему стрелять, чтобы шальная пуля не попала в баллоны с водородом.
Ему предстояла очень сложная операция — все равно что удалить опухоль, не затронув соседнего жизненно важного органа. Ведь цеппелин был бомбой, готовой взорваться в любую минуту. Но Зефиро ждал этого момента больше восемнадцати лет. Он чувствовал, что способен на все.
Нагнувшись, он приготовился проползти под койкой к переборке.
Но едва он оперся ладонью на пол, как чья-то потная рука вцепилась в его запястье, а в плечо впились острые ногти. Он с трудом сдержал крик. Нападавший выскочил из-под койки, зажал шею Зефиро между ногами и стиснул колени так сильно, будто хотел его задушить. Зефиро отчаянно сопротивлялся. Ему никак не удавалось достать нож или пистолет. Сцепившись, они откатились к противоположной стене, прямо к умывальнику. До сих пор ни один не проронил ни слова. Были слышны только приглушенные звуки борьбы. Наконец Зефиро удалось высвободить руку, но он лежал на спине и не мог достать оружие. Он схватил край висящей над ним шторы, которая закрывала вешалку, резко дернул вниз и одним махом накинул ее на шею врага, как удавку. Еще несколько мгновений — и Зефиро овладел ситуацией. Когда штора сдавила ему горло, противник перестал сопротивляться.
Зефиро думал, что имеет дело с одним из охранников Виктора, но, когда он повернул к окну лицо побежденного, оказалось, что это совсем молодой паренек, лет двадцати, не больше. Его взгляд молил о пощаде.
— Ты кто? — шепотом спросил Зефиро.
— Хайль Гитлер! — ответил паренек.
Зефиро рукой зажал ему рот.
Когда он отнял руку, парень что-то забормотал, но различить удалось только несколько слов: «рейх», «раса» и «кровь».
— Как зовут? — спросил Зефиро.
— Шифт.
Падре ослабил штору у него на шее. Юноша уже не дергался.
— Что ты здесь делаешь?
— Гинди меня проглотил.
— Кто это — Гинди?
— Дирижабль. Гинди.
Зефиро не мог поймать безумный, мечущийся взгляд Шифта.
Нелегал.
Значит, он просидел в этом убежище почти три дня. Зефиро освободил его и сел на койку. Достав часы, он понял, что не успеет проникнуть в соседнюю каюту через перегородку. Три его мишени будут вместе еще недолго.
— Гинди меня проглотил, — повторил Шифт.
Зефиро сжал кулаки. В прошлом году в Нью-Йорке он упустил Виктора из-за Ванго. Теперь его план снова разрушает мальчишка, которому нет и двадцати.
— Ты умеешь считать до тысячи?
— Один, два, три, четыре…
— Считай до тысячи и не двигайся.
— Пять, шесть…
— Стоп! Начнешь считать, когда я скажу.
Он посмотрел парню в глаза.
— Если двинешься, Гинди будет недоволен. Ты понял?
Шифт кивнул.
— Залезай в свое укрытие и считай.
Парень повиновался.
— Один, два…
— Потише.
— Три, четыре…
— Еще тише!
Наверху, в большом салоне, умолк рояль.
Зефиро подошел к окну, обернул руку шторой и выбил стекло. Потом прислушался. За стеной было тихо. В разбитое окно ворвался ледяной ветер. Накануне пассажиры видели дрейфующие в море обломки айсберга. Зефиро разбил еще три стекла и выдернул из пазов рейки, которые их разделяли.
— Семьдесят шесть, семьдесят семь… — торопливо бормотал Шифт за его спиной.
Зефиро положил на пол перед окном алюминиевую стремянку. Вынул из-за пояса парабеллум и крепко сжал его в руке. Наклонившись, он выглянул в разбитое окно. Снаружи было страшно холодно. Несмотря на встречный ветер, дирижабль летел со скоростью сто километров в час. Зефиро задвинул ступни поглубже под перекладины лестницы, чтобы не упасть.
Лестница упиралась в стену под окном. Зефиро осторожно вытянулся и попробовал заглянуть в соседнюю каюту. Ветер свистел у него в ушах.
В первую минуту ему показалось, что в каюте никого нет. Однако, изогнувшись посильнее, он увидел за стеклом, прямо перед собой, чью-то спину. А где же двое других? Зефиро так и подмывало выстрелить. Он давно не подбирался к Виктору так близко. Но он подумал об Эскироле и Пюппе: те тоже рисковали жизнью. В этот момент он увидел, что на койке слева из-под одеяла высунулась нога. Значит, один охранник спал. Не хватало второго.
В это время в курительной комнате Эскироль подошел ко второму охраннику.
— Вас зовет месье Вальп.
— Что?
— Месье Вальп, — повторил Эскироль.
— Что с ним?
— Ваш коллега передал мне, что месье Вальп попросил стакан воды.
Охранник недоверчиво посмотрел на него и направился к двери. До половины второго оставалась минута. Эскироль метнул взгляд на Пюппе, который наблюдал в окно за угольно-черными облаками.
— Это знак, что погода испортится, — сказал он бармену Максу.
— У месье Спа в нижней каюте воет сука. Вчера он принес ей говяжьих костей от жаркого со сморчками, но она все равно не успокоилась.
— Наверное, боится грозы, — предположил Пюппе.
— Капитан Прусс говорит, что, пока гроза не пройдет, мы будем кружить над побережьем.
Зефиро, все еще державшийся за раму разбитого окна, увидел, как в каюте Венсана Вальпа открылась дверь. Второй охранник вошел со стаканом воды в руке и что-то сказал. Падре не мог его слышать. Вальп закрыл дверь. Зефиро пытался пошевелить закоченевшими пальцами. Сейчас ему нужно будет выстрелить три раза. Три раза нажать указательным пальцем на курок. Первый охранник поднялся с койки. Теперь все трое стояли. Зефиро по-прежнему видел только спину Вальпа. Он ждал. Впереди, в нескольких десятках метров, гудел двигатель.
В тот момент, когда один из охранников прошел перед Вальпом, тот обернулся, и яркая электрическая лампа высветила его лицо.
Из глаз Зефиро брызнули ледяные слезы.
Вальп с недоумением смотрел на принесенный ему стакан.
Это был не Виктор Волк.
«Доржелес!» — подумал Зефиро.
Виктор Волк никогда не был Венсаном Вальпом. Доржелес — правая рука Виктора — заменил его на время этой поездки в Европу. А они дали себя провести! Виктор со своим звериным нюхом снова обманул их.
Зефиро плакал, стоя на пронизывающем ветру. Он чувствовал, как слабеют ноги. Он выпустил из руки парабеллум, и тот полетел в пустоту.
Ему хотелось одного: последовать за ним. Второй раз в жизни он обращал свой беззвучный протест к небесам, к Богу. Впервые это случилось во время войны, в Вердене, когда в двух шагах от него десять человек вмиг превратились в кровавое месиво. И теперь, когда Зло опять взяло верх, он снова проклинал Бога, летя на высоте четырехсот метров над океаном. Отныне помощи ждать было неоткуда.
И тут, совсем рядом с ним, раздался голос:
— Всё!
Между перекладинами лестницы показалась голова Шифта.
— Я досчитал до тысячи!
Зефиро посмотрел на него и сказал:
— Тяни меня за ноги, малыш. Тяни обратно.
Эскироль и Пюппе ждали. Они сидели у рояля, который Кубис накрыл черной тканью, чтобы никто больше не терзал его слух. Оба уставились в противоположный конец салона.
Пюппе первым увидел вошедшего.
— Смотри.
Эскироль затаил дыхание.
Человек оказался охранником Венсана Вальпа.
Он подошел к ним и поочередно оглядел обоих. На Пюппе был халат из голубой парчи. На Эскироле — простой замшевый жилет и широкие брюки.
— Месье Вальп не просил воды.
— Не просил? — удивился Эскироль. — Вы уверены?
— Зачем вы сказали принести ему воды?
— Я думал, в такой духоте… Чувствуете, приближается гроза?
Телохранитель выплеснул воду из стакана, разбил его о рояль и ушел.
Пюппе и Эскироль поспешили в каюту и заперлись там. Что же случилось с Зефиро?
На следующее утро за завтраком капитан Прусс объявил:
— Посадка откладывается на несколько часов. В Лейкхерсте гроза, а у нас достаточно топлива, чтобы полетать над побережьем Нью-Джерси. Мы прибудем после полудня.
— Но меня ждет жена с тремя детьми! — возмутился Джозеф Спа.
— Ей сообщат.
— Пусть еще немного понаслаждается тишиной, пока не вернулась ее шавка, — съязвила дама, которой не давал спать собачий лай.
Один из пассажиров объявил, что рассчитывал увидеть сверху свой дом, самый высокий на побережье.
— Мы постараемся доставить вам это удовольствие, дорогой сэр. Я пришлю к вам старшего штурмана.
Пассажиры почти не утомились от перелета. Им, конечно, не терпелось сойти на землю, но на столе уже стояли горячие тосты, в яичнице пузырились ломтики бекона, а серебряные кофейники распространяли волшебный аромат. Жаловаться было не на что.
Только Этель расстроилась донельзя, узнав об опоздании. Она догнала Прусса на лестнице.
— Вы уверены, что мы не можем приземлиться сейчас?
— Да, мадемуазель. Вас тоже встречают?
— Именно. И это очень важная встреча.
— Желаете кого-нибудь предупредить?
— Нет.
Она увидела, что позади нее стоит один из норвежцев, в которых Пюппе признал русских. Это был бородатый детина, напоминавший Распутина, каким его изображали в книжках. Ей показалось, что он ходит за ней по пятам.
Этель вернулась в каюту, захлопнула дверь и легла на койку.
Тем временем в недрах стального каркаса цеппелина сидели двое. Зефиро и Шифт прятались между баллонами водорода.
— Что будешь делать потом? — спросил Зефиро.
Шифт не ответил. Казалось, он даже не понял вопроса.
— Я тоже хотел бы дрейфовать, как ты, — сказал Зефиро. — Просто плыть. А мне приходится грести все время против течения. Я устал.
Но, встретившись взглядом с парнем, он понял, что ошибся. Вся жизнь Шифта тоже была борьбой. Он не был похож на щепку в сточной канаве — он уже давно плавал самостоятельно.
— Если хочешь, я заберу тебя с собой.
Шифт поднял глаза.
— Я живу с друзьями на острове посреди моря. У меня есть пчелы.
Шифт улыбнулся. И Зефиро снова вспомнил, как Ванго появился в невидимом монастыре.
— Я увезу тебя, и будем там жить.
Он вынул из кармана смятый лоскут голубого шелка с желтой вышивкой и повязал его на запястье. В складке платка была видна заглавная буква V.
— И знаешь что еще, малыш: я познакомлю тебя с одним моим другом, который немного похож на тебя.
Дирижабль медленно разворачивался над толпой.
У края летного поля находился невзрачный деревянный ангар длиной почти в тридцать метров. Первый этаж был завален разной железной рухлядью. Наверху хранилось сено: раз-два в год на поле косили траву. Но поскольку дирижабли не едят сено даже зимой, его запасы росли с каждым годом. Тюки сена громоздились до самого потолка. Никто не знал, что с ним делать.
Однако у окна, где пахло пылью и сухой травой, место было расчищено. Здесь Виктор Волк наблюдал в бинокль за «Гинденбургом». Рядом с ним стоял мужчина со снайперской винтовкой. Он только что собрал ее из деталей, принесенных им в футляре от контрабаса.
— Надо следить за последним окном по правому борту. Сигнал дадут оттуда, — объяснил другой мужчина, смахивающий на танцора аргентинского танго.
Виктор опустил бинокль и презрительно взглянул на говорившего. Он и так все это знал. И просил только одного — тишины. Виктор Волк послал в Европу Доржелеса под именем Венсана Вальпа, чтобы тот убедился в серьезности предстоящей сделки. Ирландец также хотел гарантий. Судя по последним новостям, во время полета Доржелес получил все необходимые подтверждения, но он еще не виделся с Хуго Эккенером, единственным поручителем, достойным доверия. Если встреча с командиром Эккенером прошла хорошо, Доржелес вывесит в окне каюты белый платок. Если же платок будет красным, значит, сделка оказалась обманом.
Профессиональный стрелок, пересчитывающий рядом патроны, был нанят именно ввиду второго исхода. Несколько пальцев у него было сломано, но, чтобы совершить убийство, достаточно и одного. Если платок будет красным, Виктор прикажет немедленно убить этого господина Пюппе и его таинственного компаньона, как только они ступят на американскую землю.
«Гинденбург» продолжал снижаться. Он сделал последний разворот, позволявший обозреть его нос и капитанскую рубку. Сейчас наконец-то покажется правый борт дирижабля!
— Ну что? — спросил танцор.
Виктор не отрывал глаз от бинокля. Он знал, что неудача будет стоить ему нескольких миллиардов, самого грандиозного контракта в его жизни. Красный платок в окне также означал бы, что ему нанесено оскорбление, которое можно смыть только большой кровью. Снайпер ждал. Дирижабль повернулся еще немного.
— Белый, — сказал Виктор. — Белый!
— Браво! — воскликнул «аргентинец» за его спиной. — Гарантии получены. Мои поздравления!
— Этель…
Это имя рвалось прямо из его сердца. Ванго бежал к «Гинденбургу».
Корабль высадил его в нью-йоркском порту два дня тому назад. Он сразу бросился к башне, вскарабкался по лесам. Стройка так и стояла заброшенной. Ванго обнаружил пристанище Зефиро за огромными стальными буквами, которым так и не нашлось применения. Было видно, что здесь уже давно никто не живет. И никаких следов падре. Что, если Этель привела за собой врагов Зефиро? А вдруг они схватили и ее?
Ванго прождал на стройке всю ночь. Утром, вконец истерзанный тревогой, он перешел на другую сторону улицы и, забыв об осторожности, обратился к портье «Скай Плаза»:
— Мне надо передать кое-что мадам Виктории, которая живет в апартаментах на восемьдесят пятом этаже.
— Кому, простите?
— Мадам Виктории.
Портье полистал журнал.
— У нас нет постоялицы с таким именем. И никогда не было.
— Но зимой кто-то снимал этот номер несколько месяцев подряд. Возможно, я спутал имя. Проверьте.
— Нет, — возразил портье, — восемьдесят пятый этаж находится на ремонте уже три года. На нем нет номеров.
— Уверяю вас…
— Пожалуйста, не настаивайте. Уходите, прошу вас.
И Ванго ушел. Он побрел по улицам наугад.
На Центральном вокзале он нашел на скамейке оставленную кем-то газету. На последней странице всего в нескольких строчках сообщалось о прибытии в Нью-Йорк «Гинденбурга». Ванго посмотрел на часы.
Этель будет на борту. Он ни минуты в этом не сомневался.
Пока он бежал по летному полю к дирижаблю, его не оставляло чувство, что он сам загнал Этель в ловушку. Это из-за него она оставила дом и прилетела сюда, преследуемая убийцами. Почти десять лет назад он бросил ее посреди поля в Лейкхерсте после их трансатлантического перелета на «Графе Цеппелине». Он сделал это, чтобы оградить ее от смертельной опасности, которую сам ощущал постоянно. Когда он оставил ее одну на набережной в Саутгемптоне, причина была та же: он дорожил ею больше всего на свете.
Перед ним на бешеной скорости промчался двухцветный форд-купе. Машину заносило в сторону, и шины оставляли глубокие следы в мокрой траве.
В это время Этель стояла в салоне дирижабля с чемоданчиком наготове. Глядя в окно, она смотрела на приближавшуюся землю. Люди внизу, на поле, уже больше не казались муравьями. Она различала даже детей и перья на дамских шляпах и не могла не заметить черно-белый автомобиль, который подъехал к деревянному амбару.
Форд-купе затормозил возле двери. Из него вышел мужчина и начал подниматься по лестнице, приставленной к стене амбара.
Виктор Волк смотрел, как стрелок разбирает винтовку. Впервые Виктор был доволен, что оружие не пригодилось. Время от времени его одолевали сомнения: стоит ли ввязываться в эту рискованную игру со ставкой десять миллиардов? Но теперь он начинал верить, что выиграл.
— Господин Виктор…
Стрелок так и не избавился от аргентинского акцента. Виктор резко обернулся, чтобы приказать ему заткнуться.
— К вам тут человек… — сказал мужчина, гладкие волосы которого блестели не меньше, чем его остроносые туфли.
Виктор повернулся еще на четверть оборота и увидел, как между тюками сена возникла чья-то фигура.
Это был Ирландец. Он стряхивал сухую траву с пиджака.
Виктор изобразил улыбку, которой он больше не удостаивал никого в мире. Улыбку с оттенком уважения.
— Ваши люди внизу пропустили меня, — сказал Ирландец. — Они не очень-то бдительны.
— Они знают моих друзей не хуже, чем я.
Ирландец подошел к окну. Он смотрел на дирижабль, которому оставалось сто пятьдесят метров до земли.
— У вас тут прекрасный обзор.
Виктор кивнул.
— Какие новости? — спросил Ирландец.
— Хорошие.
— То есть?
— Мои люди получили в Европе гарантии. Сделка чистая.
— Вот как!
— Я бы не втянул вас в сомнительное дело.
— Правда? И кто же эти ваши люди на борту?
— Доржелес и еще двое. Доржелес работает со мной с самого начала.
— Это же сколько лет!
Ирландец продолжал нервно отряхивать пиджак, хотя на нем уже не осталось ни былинки.
— Я могу идти? — спросил стрелок, закрыв футляр для контрабаса.
— Нет, — тихо сказал Ирландец, прежде чем Виктор успел ответить.
Виктор Волк вздрогнул. Ирландец подошел к нему почти вплотную.
— Могу я попросить вас об услуге?
— Да, — сказал Виктор.
— Я вымазал руки, пока пробирался по этому хлеву. У меня во внутреннем кармане лежит фото. Можете его вынуть? Не хочу пачкать рубашку.
Виктор медленно протянул руку и, сунув ее в карман Ирландца, осторожно пошарил там. Виктору было сильно не по себе. Он еще никогда не видел этот красный шейный платок так близко.
«Подарок покойного друга», — однажды объяснил Ирландец.
Виктор нащупал в кармане бумажный квадрат.
— Держите, — сказал он, доставая фотографию.
— Нет, посмотрите сами. Говорю вам, у меня грязные руки.
Виктор Волк вновь подошел к окну, разглядывая фото.
— Это Жозеф-Жак Пюппе, — уверенно сказал он.
— Именно.
Двигатели «Гинденбурга» гудели уже не так громко, а сам он опускался все ниже. Виктор внимательно смотрел на снимок.
Он мгновенно все понял.
Пюппе был сфотографирован с боксерскими перчатками на шее. Он стоял посреди поля, утыканного белыми крестами. Кладбище Дуомон под Верденом. Пятнадцать тысяч надгробий и в десять раз больше безымянных солдатских могил. Внизу под снимком шла подпись курсивом:
Ж.-Ж. Пюппе — чемпион мира по боксу и борец за мир
— Вы уверены, что хорошо знаете ваших друзей? — спросил Ирландец.
Виктор Волк молча смотрел в окно. Только что он потерял миллиарды и сейчас потеряет самого богатого партнера. Надо было дать ответ быстрый и убедительный. Развернуть ситуацию в свою пользу.
— Приготовь карабин, — приказал он стрелку.
Стрелок снова разложил футляр на полу.
— Вы уверяли, что сделка чистая, — сурово сказал Ирландец. — Но это ловушка для крыс. И я уже почти засунул в нее лапу, Виктор. Из-за вас. Как крыса. Пюппе часто принимает участие в таких махинациях. А уж эта — самая грандиозная. Не знаю, как зовут второго, но мне известно, что он француз и что он с ним заодно. А ваш Доржелес — простофиля.
— Я все исправлю, — сказал Виктор еле слышно. — Пюппе, Доржелес и все остальные… они мне за это заплатят.
Он наклонился, вынул особую длинную пулю из верхней части футляра от контрабаса и протянул ее снайперу. Ирландец молча наблюдал.
— Это зажигательная пуля, — сказал стрелок со сломанными пальцами.
— Зарядите ею.
— Она у меня одна. И я не могу убить человека такой пулей.
— Я знаю. Достаточно будет одного выстрела.
Он обернулся к дирижаблю, с которого как раз сбросили полтонны воды, чтобы он снижался медленнее.
— Шевелитесь! — приказал Виктор.
— Но…
И тут снайпер все понял.
— На борту трое наших людей. Там Доржелес…
— Знать не знаю никакого Доржелеса, — отрезал Виктор и, выхватив из кармана пистолет, наставил его на стрелка. — Делайте, что вам говорят.
Было видно, что Ирландцу понравилась эта попытка искупить вину. Он ухмыльнулся и пошел прочь, аккуратно обходя тюки сена. Ему не следовало здесь задерживаться. Он спустился, сел в машину и уехал.
Ванго находился на краю площадки, куда должен был вот-вот приземлиться «Гинденбург». С цеппелина уже сбросили тросы. Небо роняло редкие дождевые капли. На мгновение ему показалось, что он видит в окне Этель. Ванго попытался пробиться вперед, но его оттолкнули. Служащие из причальной команды ловили тросы, однако «Гинденбург» был еще в нескольких десятках метров от земли.
Внезапно на корме цеппелина блеснула какая-то точка.
И тут же вспыхнуло пламя. В толпе раздались крики ужаса.
Ванго даже не понимал, что с ним творится. Кричит он вместе со всеми или нет?
За несколько секунд дирижабль превратился в горящий факел. Журналист, который вел прямой репортаж, продолжал говорить в микрофон севшим голосом:
— Все в дыму, он горит, он падает! Боже, он падает на людей! О, несчастные пассажиры!
Смотря на бушующее пламя, Ванго думал только об Этель. Ловушка! Ему казалось, что это он устроил пожар. Это пепелище… всю жизнь оно преследовало его! «Гинденбург» рухнул на землю вертикально, носом вниз. Ванго бросился к огненному столбу, от которого отбегали десятки теней. Это были люди, тянувшие тросы, чтобы спустить дирижабль на землю. Началась паника.
— Этель!
Сквозь рев пламени он наконец услышал собственный крик.
— Этель!
Еще минута — и все будет кончено.
— Этель!
Горящий водород стремительно пожирал «Гинденбург». Однако, подбежав ближе, Ванго увидел силуэты людей, выбиравшихся из огня. Значит, не все погибли! Ванго подхватил одного из них. Тот весь почернел от дыма. Юноша оттащил его подальше и замахал руками, подзывая на помощь. Еле различимые в дыму спасатели подбегали к уцелевшим.
Поблизости, с другой стороны дирижабля, какой-то человек только что вынырнул из гигантского костра. Он наполовину обгорел, но не чувствовал боли. На руках он нес безжизненное, изуродованное огнем тело. Он положил его на опаленную траву и рухнул рядом.
— Шифт! — позвал Зефиро, тряся его за плечо.
Но Шифт уже ничего не слышал. Лежа около него, обессиленный Зефиро понял, что и его время на исходе. Он чувствовал, как боль пульсирует в теле, захватывает все его существо. Зефиро толком не мог поднять веки. Однако ему почудилось, что он видит перед собой чье-то лицо.
— Падре…
Это был Ванго.
Зефиро попытался пошевелить губами.
— Это вы, падре? — спросил Ванго.
Он наклонился ниже.
— Живи… Уходи и живи, Ванго. Забудь все. Начни сначала.
— Падре…
— Забудь.
И Зефиро слабо улыбнулся.
— Я не смог. Но ты дай мне клятву. Не надо мстить. Вычеркни прошлое.
Ванго колебался.
— Клянись!
Ванго поклялся.
Тогда Зефиро медленно поднял правую руку. И Ванго увидел на запястье падре свой голубой платок.
— Возьми его, — сказал умирающий.
Ванго осторожно развязал платок. Он был цел, обуглился только один уголок. Огонь остановился у вышитой звездочки.
— Он твой. Но ты должен отдать его этому мальчику, который так похож на тебя. Он был бы этому рад.
И Зефиро указал на Шифта.
— Давай же, Ванго. Это твое спасение. Все будут думать, что ты погиб.
Зефиро прибавил:
— И тогда ты выживешь.
Ванго прижался щекой к щеке Зефиро, и падре стал шептать ему на ухо. Слезы Ванго капали на лицо друга.
— Уезжай туда, где тебя не знают, — задыхаясь, говорил Зефиро, — где никто не будет тебя преследовать.
Предвкушая развлечение, Ирландец отъехал на пару километров и остановился посреди луга. Сидя на капоте автомобиля, он курил и любовался жутким зрелищем, словно красивым закатом.
Этель еле выбралась из-под обломков. Она шла босиком по горячим углям, вытаскивая из пламени каждого, в ком еще можно было признать человека. Удивительно, но посреди этого пекла она промокла насквозь: баллоны с водой спасли девушке жизнь, взорвавшись прямо над ней, когда начался пожар. На нее как будто обрушился водопад Виктория. Теперь, когда прибыли спасатели, она хотела только одного — найти такси до Нью-Йорка. Это был вопрос жизни и смерти. Кто-то заметил глубокий ожог на ее правом плече. Пожарные попытались увести ее с собой, но она, не переставая думать о Ванго, ускользнула от них и бросилась к обугленному каркасу «Гинденбурга». Она надеялась, что по другую его сторону стоит какой-нибудь автомобиль.
Увидев голубой платок на обгоревшем трупе, Этель не остановилась. Она продолжила бежать, старалась изгнать из памяти эту картину.
Машина. Нью-Йорк. Пятая авеню. Тридцать четвертая улица. На свете существовало только это.
А потом она осознала, что бежит все медленнее, что возвращается назад. Этель упала на колени перед мертвецом, у которого было сожжено лицо. С немым воплем она взяла в руки голубой платок.
В эту минуту ее издалека увидел Ванго. Он позвал ее, но она не услышала. Он бросился было к ней, но, не добежав двадцати метров, остановился как вкопанный.
Какой-то мужчина в полусгоревшем пальто пристально смотрел на Этель. Он наблюдал за ней несколько минут. Это был один из выживших, тот, кто походил на Распутина. Влад-стервятник — а это был он — выглядел невозмутимым и как ни в чем не бывало отхлебывал из фляжки.
Ванго увидел, как мужчина подошел ближе и отшвырнул фляжку. Она отлетела так далеко, что упала почти рядом с юношей. Этель, словно окаменев, стояла на коленях перед обожженным до неузнаваемости телом.
— Ванго…
Ванго подобрал фляжку. Он узнал медведя, выгравированного на горлышке. Они снова были здесь. Он подумал, что только его смерть положит этому конец. Только тогда люди перестанут погибать из-за него.
К Этель подошли спасатели. Они что-то тихо говорили. Но она как будто их не замечала и по-прежнему сжимала в пальцах голубой платок. Они взяли ее за руки. Она стала отбиваться, но их было четверо. Она закричала.
Другие спасатели положили на носилки тела Зефиро и Шифта. Уже были подсчитаны жертвы: двадцать четыре погибших и двенадцать пропавших без вести. Шестьдесят два человека спаслись, и это казалось настоящим чудом.
Сквозь дымовую завесу Ванго неотрывно смотрел на Этель, которая безостановочно повторяла его имя.
Влад-стервятник преспокойно направился в город. Он должен был сообщить в Москву, что все кончено.
Ванго пошел прямо, в безлюдную пустошь.
Какой-то человек остановил санитаров, несущих Зефиро.
— Я ищу брата, — сказал он и, приподняв край простыни, открыл лицо падре.
— Это ваш брат?
— Да.
— Сочувствую вам. Скажите его имя. Нам нужно опознать погибших.
— Его звали отец Зефиро.
Впервые Виктор Волк произнес это имя с удовольствием.
Над обломками последнего в истории пассажирского цеппелина летали грифы. Ванго медленно брел по лугу. В небе то и дело вспыхивали зигзаги молний.
Ванго сорвал с себя рубашку. Он оставлял позади все, даже любовь.
Он не знал, что в конце прошлого века его отец пережил то же самое — свое новое рождение.
Мадемуазель рассказывала об этом в письме, которое ждало Ванго у доктора Базилио. Однажды утром его отец тоже отказался от своего прошлого, оставив в нем всех, кто его любил. И там, где его никто не знал, он начал все сначала. Как и отец, Ванго испытывал голод и страх, которые, может быть, чувствуют все новорожденные.
Деревянный дворец с разноцветными крышами, галереями и выступающими над ними колокольнями появлялся из-за сосен внезапно. Его окружали поросшие лесом холмы. Он словно попал сюда из волшебной сказки и казался необитаемым. Только и было слышно, как журчит внизу речка Оцхе, сбегая по камням и теряясь где-то в ущельях. Было девять часов утра, и роса на траве уже высохла. День обещал быть жарким.
На обочине дороги стоял человек и смотрел на эти живописные окрестности. На нем был слишком просторный светлый китель и белые лосины. За его спиной стояла удивительная машина — первая модель трехколесного мотоциклета с объемом двигателя триста кубических сантиметров. Мотоциклет ему доставили поездом из Парижа. Несколько месяцев назад он был выпущен на заводе «Де Дион-Бутон»[23].
Вот уже восемь лет этот человек жил в горной кавказской долине. Он приехал сюда в 1891 году, после того как заболел чахоткой во время кругосветного путешествия с братом. Когда они были в Бомбее, он вдруг начал кашлять кровью. Пришлось оставить брата Ники и вернуться домой.
Среди десятка дворцов, принадлежавших его семье, он выбрал этот, чтобы жить тут в одиночестве, под охраной лишь нескольких солдат. Местные минеральные воды должны были его вылечить. Но они не помогли.
Тот, кого сестра и мать называли Плющиком, в окружении гор и лесов окончательно превратился в нелюдимого мечтателя. Он был слаб здоровьем, но с утра до вечера разъезжал по окрестностям. Любил одиночество, но иногда устраивал костюмированные балы, на которые съезжались гости со всей округи. Они танцевали и купались в реке до самого восхода. Плющик часто оставался ночевать в горах, и там любовался звездами. Живя вдали от столицы, он приказал вышить на платке, который никогда не вынимал из кармана, фразу из его любимой книги — «Мыслей» Блеза Паскаля: «Сколько держав даже не подозревают о нашем существовании».
Этими словами Паскаль хотел сказать, сколь мал человек в сравнении со Вселенной. А Плющик видел в них свою заветную мечту — спрятаться от мира.
Однако нельзя было сказать, что мир его совершенно забыл: о нем постоянно ходили разные слухи. Несколько раз Плющика объявляли мертвым. В газете «Нью-Йорк Таймс» даже вышла статья, посвященная его кончине. Ему приписывали любовную связь с одной из кавказских княжон. Говорили о незаконнорожденных детях, о тайных браках. Этот болезненный и замкнутый молодой человек двадцати восьми лет был героем всевозможных легенд.
Мать Плющика, императрица Мария Федоровна, выглядела моложе сына и любила его больше остальных детей. Иногда она без предупреждения приезжала из Санкт-Петербурга. Он делал вид, что здоров и ведет себя благоразумно. Три дня он проводил с ней на деревянной террасе за горячим чаем, а во время очередного приступа прятался и кашлял в подушку. Когда же экипаж Марии Федоровны скрывался с глаз на дальнем конце моста, Плющик исхудавшей рукой посылал матери воздушные поцелуи. И каждый раз думал, что больше ее не увидит. А потом не спешил уходить: летом слушал пение птиц, разглядывал форель в реке, а зимой смотрел, как обрушиваются с верхушек елей шапки снега.
Но в это утро прощание в долине обещало стать последним. Лейтенант Буасман, несший караул у входа во дворец, позволил ему выехать на мотоциклете, несмотря на запреты семьи и советы врачей. Офицер лишь предупредил его о медведе.
— Говорят, его видели в верховье реки. Возьмите мое ружье.
Плющик с улыбкой отказался.
Через несколько минут он все же выключил двигатель на дороге, усыпанной сосновыми иголками, и устремил взгляд на оставшийся внизу дворец. Проведя некоторое время за созерцанием мира, который ему предстояло покинуть, он вновь завел двигатель и на полной скорости поехал на запад. Собственная тень слегка опережала его. Мотоциклет оглушительно ревел. Плющик обогнал арбу, в которой везли кувшины с молоком, и помчался дальше. Сзади у него была предусмотрительно привязана десятилитровая канистра с бензином. Он решил доехать до побережья и морем добраться до Константинополя. Туда, в порт, по его секретному распоряжению была доставлена яхта. Он хотел исчезнуть.
Не проехав и двух километров, он сбавил скорость и снова остановился. Рот заполнился густой жидкостью. Выплевывая ее, он увидел, что его белый китель весь забрызган кровью. Он заглушил мотор рядом с канавой и, согнувшись пополам, стал откашливаться.
Плющик с трудом взобрался на мотоциклет. Арба с молоком догнала его и теперь тащилась сзади. Он знал, что жить ему осталось недолго, но желал умереть в одиночестве, посреди моря, и сделал все необходимые приготовления. Он не хотел закончить свою жизнь в этой канаве среди гор. Ему было нужно всего несколько недель вдали от всех, на свободе, которой у него никогда не было.
Мотоциклет еле двигался вперед. Женщина на арбе увидела, как молодой человек, вцепившись в руль, клонится то в одну, то в другую сторону. Мотор заглох. Молочница соскочила с повозки. Она узнала его: несколько минут назад он обогнал ее и улыбнулся. Она не была уверена, что к нему можно подходить. Но все-таки подошла, и очень вовремя: он буквально упал ей на руки. Вся одежда на нем была испачкана кровью.
— Что я должна сделать, Ваше Высочество?
— Ничего, — ответил он. — Ничего.
Его лицо все больше бледнело, а руки бессильно повисли. Перепуганная молочница опустила мужчину на землю и вернулась к арбе, чтобы взять кувшин с водой. Она хотела его напоить, но он крепко сжимал зубы. Тогда она смыла кровь с его лица. Он потерял сознание, но, погружаясь в забытье, услышал, как женщина горестно воскликнула:
— Он умер! Царевич умер!
Она опустила его на землю и отправилась во дворец, чтобы сообщить печальную новость. Лошадь с арбой осталась на дороге.
Через полчаса примчались двадцать казаков из дворцового гарнизона во главе с лейтенантом Буасманом. Они обнаружили только мотоциклет, арбу и кровавые следы. Тело царевича исчезло. Молочница рыдала все сильнее.
— Он умер у меня на руках!
Лошадь тоже пропала — по-видимому, она оборвала упряжь.
Буасман склонился над следами. На обочине земля была взрыта, а трава примята.
Тут лейтенант вспомнил о медведе.
Когда Георгий открыл глаза, он уже не чувствовал вкуса крови во рту, ему дышалось свободнее. Услышав слова молочницы, он почувствовал глубокое облегчение. «Царевич умер». Вот он — покой, достойный загробной жизни. Его легкие еще горели, но он был жив. И что-то в нем изменилось.
Пять лет назад его старший брат Ники стал Николаем II, Императором Всероссийским. Именно тогда болезнь обострилась. Плющик даже не смог приехать на похороны отца. С этого дня он стал Наследником Цесаревичем, следующим после брата, потому что у Николая II тогда еще не было сына.
А это означало, что Георгий-Плющик мог в любой момент по праву занять царский трон.
С этого времени его не покидали мысли об отъезде, тайном бегстве или смерти. Чахотка только усилила эти желания. Корона висела над ним как дамоклов меч, он не хотел быть императором. И мечтал только об одном: лежать на вересковой пустоши и смотреть на звезды.
«Царевич умер». Как ни странно, эти слова вернули его к жизни. Он подумал о «Царевне», яхте своего деда Александра. Она ждала его на Босфоре.
Он подумал о том, что вместе со смертью получил свободу, и встал на ноги.
Георгий не мог идти, только стоять. Он смотрел на лежащий на дороге мотоциклет. Женщина еще не вернулась. Он подошел к лошади, снял с нее хомут и ласково заговорил с ней. Слишком слабый, чтобы сесть верхом, он заставил ее опуститься на колени, как в цирке, и взобрался ей на спину. Животное взбрыкнуло. Это была упряжная лошадь, которая никогда не ходила под седлом. Она встала на дыбы, чтобы сбросить седока. Но Плющик продолжал с ней разговаривать, обхватив руками за шею. А потом ударил каблуками по крупу и пустил галопом на запад.
Впоследствии никто не мог вспомнить всадника, почти лежавшего на лошади. Он проехал, не останавливаясь, больше ста километров. Шея лошади была вся в крови. Но Плющик этого не замечал, он мчался через леса Грузии.
Глубокой ночью он оказался на черноморском берегу, на песчаном пляже Чаквы[24]. Море тихо вздыхало, набегая на берег.
На следующее утро его нашла маленькая девочка. Она говорила по-русски с акцентом. Опустившись рядом с ним на колени, она стала ему что-то напевать, пока ее брат ходил за взрослыми. Плющик смотрел на нее и даже не мог кашлять, у него уже не было сил. За девочкой высокой стеной стояла бамбуковая роща.
Наконец появились женщины. Они шли работать на чайные плантации, которыми были покрыты все окрестные холмы. Они сразу поняли, что Георгий умирает. Это были переселенцы из Анатолии[25], которые жили здесь, в Чакве, на восточном побережье Черного моря. Мать девочки устроила его у себя в доме посреди бамбуковых зарослей. Вся ее семья говорила по-гречески. Плющик несколько раз вставал с постели, порываясь уйти, но силы покидали его уже у двери. Он отхаркивал кровь в миску, которую девочка ополаскивала по десять раз на дню.
Это был конец, и Георгий это знал.
Он мечтал умереть среди волн, один на один с чайками. А вынужден был смотреть на море сквозь стебли бамбука, а вместо птиц видел восьмилетнюю девочку.
Климат этой части Кавказа был почти тропическим. Чайная плантация давала прекрасный урожай. Ею управлял китаец, господин Лау, который оставил родину ради того, чтобы заложить одну из первых плантаций чая в России. Он всегда ходил с орденом на груди, который вручил ему царский министр за службу на благо империи.
Господин Лау пришел к больному, о котором ему сообщили работницы.
— Он умирает, — сказала женщина, приподнимая занавеску, за которой лежал молодой человек.
— Нет, — возразил китаец. — Еще не умирает. Он умрет завтра.
Девочка, стоявшая рядом с ним, вздрогнула.
Лау посмотрел на Георгия. Пальцами раздвинул ему веки, разорвал рубашку на груди, положил ему руку на сердце. И после этого ушел. Девочка последовала за ним.
Вечером она вернулась с полотняным мешком, в котором лежали сложенные квадратами бумажные пакетики. Она развернула их один за другим. В них оказались какие-то порошки. Это было лекарство господина Лау. В первом пакетике лежала смесь из индиго, костной муки и цветов гардении. Во втором — измельченные в пудру рисовые зерна, корни шелковицы и солодки.
Девочка залила кипятком несколько щепоток. Получился темный отвар.
На следующее утро Георгий был жив. Еще через день — тоже. А через неделю ему захотелось сесть на ступеньки крыльца, чтобы посмотреть на молодые побеги бамбука. Потом он смог дойти до поля, чтобы увидеть, как собирают чай. Всех удивляло, почему он так много времени проводит на плантации.
По утрам, проснувшись, он щипал себя за руку и убеждался, что еще жив.
Георгий немного говорил на греческом и знал большинство европейских языков. Он смешил сборщиц чая, спрашивая их, почему на этой плантации трудятся только женщины и дети.
— А что же вы не трудитесь?
Он пожимал плечами.
— Я еще не выздоровел, сударыни.
На самом деле он никогда не думал о том, чтобы заняться каким-то делом. Его единственным делом было родиться, а потом, каждый день своей жизни, нести на себе бремя этого рождения.
Однажды утром Георгий решил сходить к дому господина Лау. Подойдя ближе, он спрятался за деревьями. Красивое белое здание стояло на берегу. Когда-нибудь он спросит у китайца, откуда у него такие познания в медицине. Неужели ему, Плющику, суждено выздороветь? Внезапно он услышал шорох за спиной.
Господин Лау стоял позади него, согнувшись в низком поклоне и держа в руках, словно священный дар, красную коробочку.
— Принимайте это еще пятьдесят дней.
Когда Георгий шагнул к нему, господин Лау, не поднимая головы, встал на колени и положил коробочку на землю. Рядом лежал сложенный вчетверо газетный листок.
— Еще пятьдесят дней.
Георгий хотел поднять господина Лау. В ответ китаец склонился еще ниже и уткнулся лбом в траву. Потом он выпрямился и, покачивая головой, стал медленно пятиться назад, пока не исчез за деревьями.
Георгий подобрал коробочку. Открыв ее, он обнаружил те самые порошки, которые принимал. Затем развернул листок. Это была первая страница московской газеты.
На ней он увидел фотографию гроба, усыпанного цветами, в центральном нефе Петропавловского собора. Всю страницу занимала статья в траурной рамке. Заголовок гласил: «Скончался Георгий Александрович Романов».
Значит, господин Лау его узнал.
Плющик даже не стал возвращаться в дом посреди зарослей бамбука. Он ушел, не сказав никому ни слова.
Босоногая девочка по имени Елена, стоя с тяжелой корзиной в руках, смотрела, как он направляется к морю.
Яхта, освещенная факелами, встала на якорь в двухстах метрах от берега. Десятки людей смотрели на ее отражение в воде. Одни сели на песок, другие вошли в воду по пояс. Никто не осмеливался заговорить. В небе не было ни луны, ни звезд, свет шел только с моря — от этой сияющей яхты.
— Вот видишь, я же тебе говорила, — прошептала девушка, задыхаясь от волнения.
— Только что причалила?
— Два часа назад. Было еще светло. На корме флаг, но я не знаю чей… Может, это турецкий султан бежит из Константинополя.
— Ты говоришь бог знает что, Рея.
— Но ведь идет война…[26]
— Смотри!
Рея подумала, что сестра показывает пальцем на вспышки на другом, дальнем берегу. Но она показывала на корму яхты. С нее как раз спустили лодку, от которой по воде пошли сверкающие круги. В лодку сели двое матросов с фонарем и начали грести к берегу.
— Пойдем, Рея.
Они подошли к тому месту, где должна была причалить лодка. Испуганные зеваки разбежались. Один из матросов спрыгнул в воду, взял с лодки фонарь и, приподняв его, осветил сначала лицо тринадцатилетней Реи. Смутившись, она перевела взгляд на стоявшую рядом девушку, как будто хотела, чтобы смотрели только на ее сестру. Та была старше — на вид, по крайней мере, лет двадцати, с длинными, ниже талии, волосами. Ее лица почти не было видно. Она заслонилась от слепящего света фонаря.
— Я ищу господина Лау-Джень-Джау, — сказал матрос.
— Вы можете говорить по-гречески. Ведь вы грек? — спросила девушка.
— Я ищу господина Лау.
Даже на греческом он говорил с каким-то странным акцентом.
— Сейчас господин Лау, скорее всего, спит, — ответила она. — Его дом вон там, внизу. Он хозяин нашей плантации.
— Я должен доставить его на корабль.
— Зачем?
— Мой хозяин хочет пригласить его на чай.
— Но ведь у самого господина Лау достаточно чая, чтобы заварить им все Черное море, — удивленно ответила девушка.
Посмотрев на огни яхты, она смутилась и добавила:
— Моя младшая сестра проводит вас в дом господина Лау.
Рея повела матроса за собой.
Второй сложил весла. Мелкие волны разбивались о нос лодки. Девушка присела на серые камни. Она смотрела на гордый силуэт яхты, на три мачты, обвитые гирляндами из электрических лампочек. Пятьдесят метров чистого золота. Кому она принадлежит? Ей показалось, что с яхты доносится музыка.
— Ваш хозяин — принц? — спросила она.
Матрос улыбнулся. Он курил аргосский табак.
— Может быть, не знаю. Хотя я плаваю с ним уже десять лет.
— У него есть семья?
— Нет.
На берегу появился господин Лау. Орден Святого Станислава криво висел на его груди, и было видно, что оделся он наспех. Рея села на песок рядом с сестрой. Все зеваки давно разошлись. Какой-то пес рылся в водорослях, выброшенных на берег. Господин Лау устроился на корме. Он был очень взволнован. Вслед за ним в лодку забрались двое матросов и начали грести широкими взмахами в сторону яхты.
— Иди домой, Рея.
— Почему?
Берег совсем опустел.
— Иди спать.
— А ты?
Старшая сестра неотрывно смотрела в море, на светящийся силуэт судна. Когда лодка, обогнув яхту, исчезла из виду, девушка встала и подошла к воде. Она приподняла юбку и завязала ее на талии.
— Иди спать, Рея.
— Что это ты делаешь?
Она смотрела, как сестра продолжает идти вперед. Под водой постепенно исчезали ноги, колени, вот вода дошла до пояса. Тогда, даже не потревожив морскую гладь, девушка нырнула и вынырнула уже далеко от берега. Она плыла в открытое море и, обернувшись, махнула Рее рукой, чтобы та шла домой. Снова нырнула, и разглядеть ее в ночной темноте было уже невозможно.
Рея побежала обратно в заросли бамбука.
Господин Лау сидел на ковре с чашкой в руке. Напротив него сидел Плющик. На его плечах лежал красный казацкий платок.
— Мне очень жаль, что я побеспокоил вас среди ночи, — сказал он.
От горящих свечей в длинной каюте пахло воском, как в церкви.
Господин Лау почтительно склонил голову.
— Я хотел подождать до утра. Но на море к западу идут бои. Я должен вовремя уплыть, чтобы не оказаться в ловушке.
Китаец снова наклонил голову.
— Я приехал, чтобы выразить вам свою признательность, — сказал Георгий. — Тогда я исчез, не поблагодарив вас за то, что вы меня вылечили.
Господин Лау открыл было рот, чтобы ответить, но промолчал.
— Я знаю, что вы хотели сказать, — снова заговорил Георгий. — Вы подумали, что впервые покойник благодарит своего врача.
Лау кивнул. Они долго молчали. Наконец китаец осмелился заговорить:
— В газетах писали, что ваша матушка была в большом горе.
— Я не хотел жить, я мечтал умереть. Это не моя вина.
— Тогда это моя вина, Ваше Высочество.
— Не называйте меня так.
Лау еще не попробовал чая. Он только вдыхал его аромат.
— Когда-нибудь вы все-таки должны открыться вашей матушке, — сказал он.
— Обо мне все уже забыли.
— Но не она.
— Ни слова об этом!
Георгий пристально смотрел на свечу. Яхта покачивалась на волнах.
— Вы приехали еще и за тем, чтобы узнать, не проговорился ли я, — сказал китаец.
И наконец пригубил чай.
— Турецкий, — заметил он.
— Да.
— Я никому не сказал, — продолжал господин Лау. — Ни единой душе. Я никому не доверяю. Мой торговый агент часто повторяет одну пословицу, которая в ходу у него на родине: «Открой секрет немому, он заговорит».
Плющик согласно кивнул. Фитиль свечи затрещал, коснувшись расплавленного воска.
— Может быть, я и встречусь с матушкой, — сказал он.
— Обещайте мне это.
Георгий знал, что его мать не осталась до конца траурной церемонии. Она вышла из собора совершенно убитая горем. Скача в окровавленном кителе прочь от Аббас-Тумана, Плющик знал: никто не станет рассказывать об исчезновении тела. И без того слишком много проклятий тяготело над их семьей. «Великий князь Георгий Александрович скончался». Этого было достаточно. В землю опустили гроб, в котором вместо покойника лежали его книги.
— Я уехал из своей страны и больше никогда не видел мать, — объяснил китаец.
Плющик бросил взгляд на господина Лау. Тот улыбался. Только чашка подрагивала в его руках.
— И моя мать умерла, — добавил Лау.
Застекленная дверь, выходившая на палубу, открылась, и на пороге появился матрос.
— Я же приказал нас не беспокоить! — сердито сказал Георгий.
Матрос отступил на шаг.
— Прошу прощения…
— Выйди.
— Мы там, на корме, кое-что выловили из воды.
Он был бледен.
— Я велел тебе выйти.
— Но я…
— Уйди!
Дерзкий матрос, однако, подошел к хозяину и сказал ему на ухо лишь одно слово. Георгий нахмурился. Красный платок соскользнул с его плеч.
Матросы на яхте были родом с Кипра. Как и все средиземноморские рыбаки испокон веков, они втайне мечтали однажды поймать в свои сети сказочное существо. И матрос только что сказал по-гречески волшебное слово: «Левкосия», «белокожая дева» — так звали одну из сирен.
Георгий поднялся. Может быть, он тоже искал фею или сирену во время своей пятнадцатилетней одиссеи? Он обследовал все пещеры и скалы Средиземного моря до самого Гибралтара. Но рядом с ним по-прежнему не было женщины.
Он вышел из каюты и направился к корме. У штурвала собрались все члены экипажа. Над ними раскачивались два фонаря. На палубе, испуганно съежившись и сжав кулачки, сидела «сирена» в мокрой юбке и с мокрыми волосами, скрывавшими лицо; она походила на котенка, которого еле живым вытащили из воды. Никто из матросов не осмеливался к ней подойти.
Георгий хотел набросить на нее свой платок, но не решился. Слегка наклонившись, он убедился, что вместо хвоста у «сирены» пара босых ног.
Появился господин Лау. Оглядев собравшихся, он отстранил матросов, встал рядом с Георгием и окликнул девушку:
— Елена?
Между прядями волос показалось лицо. Ее глаза встретились с глазами Плющика. Она сильно изменилась, но они узнали друг друга. Умирающий от чахотки и маленькая девочка из Чаквы.
— Что ты здесь делаешь, Нелл?[27]— спросил господин Лау.
Но ответа не последовало.
Совсем близко шли военные действия, но яхта еще десять дней простояла в бухте. А когда в одно холодное утро она ушла в море, многие оставшиеся на берегу плакали. Нелл уезжала вместе с Плющиком. Их венчание состоялось ночью. Священник по православному обряду возложил на их головы венчальные короны. От этой тяжести на голове Георгий покачнулся.
На заре к морю пришла мать Нелл и расцеловала дочь. Господин Лау держал над ними черный зонтик.
Маленькая Рея спряталась в бамбуковых зарослях. Она забралась на крышу хижины и сидела там, в гуще листвы на ветру, который качал бамбуковые стволы. Она смотрела на скопление людей, и ей было грустно, как на похоронах.
Нелл не позвала ее и не поцеловала на прощание.
Золотой краской Георгий нарисовал на носу яхты красивую золотую звезду.
Ветер надул паруса. Следующим летом черноморские проливы оказались закрыты: на Дарданеллах и Босфоре разразилась война. Молодожены обещали вернуться, но прошлое со зловещим лязгом захлопнуло перед ними двери.
Яхта с ее новой звездой больше не появилась в Чакве.
Но однажды, несмотря на патрули и линкоры, курсирующие в районе военных действий, яхта встала на якорь в порту Константинополя. Георгий поручил Нелл заботам экипажа. Шел 1915 год; через неделю-другую на свет должен был появиться их ребенок. Георгий пообещал жене вернуться до его рождения.
Впервые за много лет Плющик оказался в Санкт-Петербурге.
Выполняя обещание, данное господину Лау, он увиделся с матерью на мосту позади Аничкова дворца. Эта встреча длилась лишь мгновение. Георгий назначил ее в письме, а в доказательство того, что это действительно он, переписал на бумаге французскую фразу со своего голубого платка — девиз его молодости, вышитый золотом: «Сколько держав даже не подозревают о нашем существовании». Внизу он поставил автограф, который придумал в пятнадцать лет и вырезал на дереве.
Фамилия царствующей семьи — Романов — была написана латиницей. Последняя буква была удвоена и вышита внизу, отдельно от других:
ROMANO
W
W как weeping willow, «плакучая ива», — это прозвище он получил от учителя английского, мистера Хита, который научил его ловить рыбу на муху. С тех пор Георгий, уже тогда нелюдимый и печальный, целые дни проводил у реки, склонившись к воде вместе с деревьями. Впрочем, сестра Ксения уверяла, что он скоро пустит корни и, как плющ, обовьет стволы ив. Так он стал Плющиком.
В письме матери он рассказывал о том, что с ним произошло, о выздоровлении, о своей новой жизни. «Дорогая матушка, я жив и совершенно уверен, что вы меня не забыли». Если она захочет его увидеть и убедиться, что это действительно он, ей достаточно в пять часов вечера проехать в экипаже по Аничкову мосту. Он будет стоять там рядом с бронзовым конем. Но она не должна останавливаться.
Он написал также, что скоро станет отцом.
Георгий стоял под дождем. Сначала он услышал цоканье копыт. А потом увидел, как мимо проехала карета с запотевшими стеклами.
Прибыв в Москву, он встретил на вокзале Мадемуазель. И сразу обратил внимание на ее покрасневшие глаза, прямую осанку, чемодан в руке, услышал ее французский акцент. Тогда он незаметно вошел за ней в здание почтамта и там предложил работать у него. Он искал няню для будущего ребенка и был уверен, что родится девочка.
Но родился принц. Ванго. Принц без королевства.
Письмо Георгия хранилось у его матери. Когда же два года спустя в России разразилась революция, оно было найдено в одном из опустевших дворцов.
Сидя на палубе, покрытой ковром, и слушая пение Нелл, Плющик осторожно вытянул ножом золотую нитку из второй буквы V, вышитой на голубом платке. Осталась только одна как в имени его сына — Ванго.
ROMANO
V
Было десять часов вечера; Мадемуазель наполняла медный таз горячей водой из кувшинов. Ванго спал на руках у матери. Вот уже несколько дней яхта находилась далеко от театра военных действий. Плющик сложил голубой шелковый квадрат. Он не подозревал, что когда-нибудь эта надпись на платке выдаст его сына, и враги начнут за ним охоту.
Вот показался первый маяк острова Крит. В тот миг достаточно было порыва ветра, чтобы платок выпорхнул из рук Плющика и исчез под водой. Тогда судьба Ванго сложилась бы совсем иначе.
В своем пятистраничном письме к Ванго Мадемуазель рассказывала об этом и о многом другом — просто, но выразительно. Она также писала о сокровище, которое мать Плющика спрятала на яхте в начале революции. В письме подробно описывался маленький порт, где однажды ночью на борт погрузили бочку с оттиском царской печати на замке.
Доктор Базилио долгие годы вновь и вновь перечитывал это письмо.
Когда-то давно он даже купил русский словарь, чтобы проверить значение некоторых слов, переведенных ему каторжником с Липари. Потом, когда Мадемуазель исчезла, оставил словарь в ее опустевшем доме в Полларе.
На этих пяти страницах она также коротко рассказывала о своей парижской молодости и даже о том, где тогда жила, что еще больше заинтриговало Базилио. Это был точный адрес того места, где она работала перед отъездом в Россию в 1914 году. Когда же Ванго приедет за письмом Мадемуазель, которое заполнит белые пятна в его жизни?
Для Базилио многие фразы, обращенные к Ванго, оставались загадочными и полными поэзии.
Видишь, на самом деле я все помню. И звезда, которую я вышила на твоем голубом платке, точно указывает на место трагедии по отношению к нашим островам, образующим букву V.
Эти слова явно ни о чем не свидетельствовали, даже если расположение Эоловых островов на море и впрямь напоминало букву V. Переводчик с Липари наверняка ошибся. Но Базилио все равно любил эти лирические строки, которые, как он считал, адресованы ему.
Пробило девять утра, но было темно, как ночью. Вот уже два года башенные часы Парижа — в соответствии с берлинским временем — показывали на два часа меньше.
Двое мужчин шли по Елисейским Полям. Первого звали Огюст Авиньон. На шее у него был черный шерстяной шарф, на голове — шляпа, надвинутая до ушей, чтобы защитить их от колючего холода. За ним шел молодой человек, прижимая к груди тяжелый портфель. Авиньон говорил беспрестанно, отдавая короткие распоряжения, похоже, лишь ради того, чтобы как можно чаще слышать ответ молодого помощника:
— Да, комиссар.
Авиньон был комиссаром всего девять месяцев и еще не привык к новому званию.
— Его действительно зовут Макс Грюнд?
— Да, комиссар.
— Выясните его должность.
— Да, комиссар.
— Я всегда обращался к нему просто «месье». И теперь выгляжу как дурак.
— Да, комиссар.
— Что?!
— Простите, комиссар. Немцы каждый день открывают новые канцелярии. Мы уже вконец запутались.
Уличные фонари не горели. Город тонул во мраке. Им встретились мужчины, с трудом толкавшие тяжелую тачку с дровами.
— Еще далеко?
— Сто метров, комиссар.
— Вам стоит послушать, как я с ним разговариваю. Дело пахнет жареным.
— Понимаю вас, комиссар.
— Значит, отправляетесь в отпуск, Муше?
— Да, до Рождества.
— Чем займетесь?
— Жена хочет навестить родных в Ницце.
— Когда начинается ваш отпуск, Муше?
— Со вчерашнего дня.
— Прекрасно.
Авиньон слушал себя, и ему казалось, что он узнает интонации великого Булара. Он подражал ему изо всех сил, пытаясь вырасти в собственных глазах: демонстрировал значительность, суровость и великодушие больше, чем это было ему свойственно. И, как правило, попадал впросак.
— Передайте привет вашей жене. Моника, кажется?
— Нет, Элиза.
— Лиза, ну да, разумеется.
— Элиза, комиссар.
— Не придирайтесь, Муше. И веселого Рождества вашим детям.
— Да, комиссар.
У Муше не было детей. Авиньон выбрал его помощником, поскольку тот был молод и никогда не видел прежнего комиссара, а значит, в его глазах Авиньон не был обречен выглядеть бледной копией Булара.
— Это здесь, — сказал Муше.
— Что бы там ни говорили, у них губа не дура, — заметил Авиньон.
Они остановились перед чугунными воротами. С балкона красивого особняка в глубине двора свешивался флаг со свастикой. Франция проиграла войну, и Германия оккупировала все, чем славилась страна.
Они предъявили удостоверения.
— Комиссар Авиньон к Максу Грюнду.
Полицейские пересекли двор, вошли в вестибюль и попросили секретаршу доложить о них. Она пригласила их сесть и пошла по лестнице наверх. В здании стояло приятное тепло. Двери непрерывно хлопали, по коридорам сновали военные с папками в руках. Какой-то солдат заменял витражную секцию в двери: гестапо только недавно реквизировало это великолепное здание. Муше присел на банкетку. Авиньон продолжал стоять. Заметив прислоненную к стене и закрытую тканью картину, он подошел к ней и откинул край материи.
На холсте был изображен мужчина, стоящий посреди гостиной. Он смотрел на карманные часы, у его ног лежала львиная шкура.
— Вам нравится?
На лестничной площадке возник Макс Грюнд. Муше вскочил с банкетки. Авиньон, не отрывая взгляда от картины, спросил:
— Это вы на портрете?
Грюнд не ответил. Он сделал Авиньону знак следовать за ним.
— Подождите меня здесь, Муше, — пробормотал Авиньон, доставая два документа из кожаного портфеля.
— Но у меня же еще протоколы. И другие фотографии…
— Ладно, идемте.
Муше заторопился. Пока они поднимались по лестнице, Грюнд орал на грузчика, который толкался около картины. Муше отлично понимал немецкий; Макс Грюнд требовал убрать мужчину с часами: «Избавьте меня раз и навсегда от этого еврея!» Наверное, его не впервые путали с бывшим владельцем особняка.
Муше и Авиньон вошли в кабинет.
— Какое у вас дело? — спросил Грюнд. — Я очень занят.
Он сел за письменный стол, но им сесть не предложил. Секретарша, которая встречала их внизу, теперь сидела за пишущей машинкой у двери. Муше внимательно разглядывал комнату. Видимо, совсем недавно она была спальней: на стене еще виднелись остатки бархата и дерева от изголовья кровати. Три высоких окна впускали много света. Балкон выходил во двор.
Авиньон подошел к столу и положил на него две фотографии.
— Арман Жавар и Поль Серрини.
Грюнд закурил. Стоило произнести слово, как пишущая машинка начинала стучать.
— И что? — спросил Грюнд.
— Вы их знаете?
С первых дней службы в гестапо на берегу Боденского озера Макс Грюнд демонстрировал отличную память и организаторский талант.
Именно благодаря им он за десять лет прошел все ступени карьерной лестницы и несколько месяцев назад был назначен на высокий пост в Париже. Французский он выучил за четыре недели.
— Я могу даже назвать вам даты их рождения, — сказал Грюнд. — Жавар родился 15 сентября 1908 года…
— Это ваши люди?
Грюнд покачал головой и показал на портрет маленького усатого брюнета с безупречным пробором.
— Его.
— Так что мне с ними делать? — спросил Авиньон, который сразу узнал Адольфа Гитлера.
— Вы оставите их в покое.
— Они пытались ограбить банк на улице Помп.
Муше достал из портфеля протокол.
— Вы оставите их в покое, — повторил Грюнд.
Авиньон притворно улыбнулся. С самого начала оккупации он ежедневно оказывался в таком положении. Половина уголовников Парижа пользовалась покровительством немцев. А в пятнадцати минутах ходу отсюда, на улице Лористон, обитала целая банда, безнаказанно орудовавшая по всему городу. Но Авиньон был связан по рукам и ногам.
— Еще что-нибудь? — спросил Грюнд.
— Нет. Благодарю вас. Пойдемте, Муше.
Они направились к двери.
— Подождите, — приказал Грюнд.
Секретарша печатала каждое сказанное слово, и это очень нервировало Авиньона.
— Вы получили от меня пригласительный билет?
— Нет, я…
— Господин комиссар, — перебил его Муше, — господин Грюнд имеет в виду приглашение на Новый год…
— Я не знаю, о чем речь, — скривившись, ответил Авиньон.
Пишущая машинка снова застрекотала.
— Я послал вам в префектуру приглашение, — сказал Грюнд. — Тридцать первого декабря состоится ужин в дружеском кругу. Будут те французы, которых я собираюсь поблагодарить. Хочу показать, как плодотворно сотрудничают два наших народа.
Авиньон вернулся к столу.
— Господин Грюнд, буду с вами откровенен. Я совсем недавно стал комиссаром. И мне неловко перед префектом полиции, а также господами Бриноном и Буске[28]. Я предпочту, если вы пригласите комиссара Давида; уверен, он будет рад.
— Тем не менее приглашены вы, комиссар, а не кто-то другой. До свидания. Я на вас рассчитываю.
Когда они вышли на улицу, Авиньон повернулся к Муше.
— Вы меня сейчас чуть не погубили!
— Да, комиссар.
— Я просил вас забыть об этом приглашении.
Он говорил сквозь зубы.
— Если будете продолжать в том же духе, я переведу вас охранником в Дранси[29].
— Да, комиссар.
— Вот что, Муше: вы сейчас быстро всё уладите. Найдите мне список приглашенных. Я не хочу прослыть коллаборационистом[30]. Я делаю свою работу, как могу. Война есть война.
— Но у меня поезд через час, господин комиссар.
— Никаких поездов. Вы никуда не едете. Скажите жене, что сами виноваты.
— Но, господин комиссар…
— Забудьте вы эти довоенные радости! С ними покончено!
— Мне надо поехать на вокзал, предупредить жену. Все наши пропуска у меня.
— Ладно, жду вас в полдень на набережной Орфевр. Я вас предупредил, Муше!
— Да, господин комиссар. Я мигом.
Муше остановился посреди тротуара. Утро давно наступило, однако вокруг по-прежнему стояла необычайная тишина. Ее нарушали лишь удалявшиеся шаги комиссара.
Тишина в городе воцарилась с лета 1940 года. От редких проезжавших машин по улицам долго металось эхо. Некоторые парижане вспомнили о существовании лошадей, и теперь эти клячи таскали повозки с дровами и другой поклажей, распространяя по городу запахи деревни.
Муше пересек проспект, спустился в метро и направился к платформе, с которой поезда шли в сторону Венсенского леса. На перроне рядом с ним стоял мужчина и читал толстую книгу, обернутую в газету. Они вместе вошли в вагон и сели на одну скамью.
— Я уже никуда не еду, — сказал Муше.
— Почему?
Мужчина держал на коленях раскрытую книгу.
— Потом объясню. Но кто-то должен отвезти чемодан.
— Мы встретимся с остальными на вокзале. В буфете.
На следующей остановке Муше пересел в другой вагон.
Он сошел на станции «Лионский вокзал». В буфете его ждали трое — молодая женщина и двое мужчин. Все четверо обнялись и расцеловались, словно близкие родственники.
Им принесли черную жидкость, отдаленно похожую на кофе. Муше сразу же расплатился. Вошел мужчина с книгой и сел за соседний столик. Он незаметно поглядывал на входную дверь и слушал их разговор.
— Я никуда не еду, — сказал Муше. — Я нужен Авиньону.
— А что Грюнд?
— Я был у него сегодня утром. Все в точности совпадает с планом. Даже число ступенек на лестнице. В кабинете есть балкон. Мари знает свое дело.
Они повернулись к молодой женщине, которая пила воду из стакана.
— Как поступим с чемоданом?
— Я попробую освободиться двадцать четвертого числа, — сказал Муше.
— Это будет слишком поздно.
Снаружи, прямо напротив них, солдаты в зеленой форме изучали расписание поездов.
— Я должен отвезти его сам. У меня есть удостоверение сотрудника Министерства внутренних дел. Это надежнее.
— Я могу поехать туда с обычным пропуском, — предложил один из «родственников».
— Нет, — тихо сказал мужчина с книгой, даже не глядя на них.
Сидя в стороне, он незаметно участвовал в собрании.
— Мы не будем рисковать, — продолжал он. — Сезар на этом настаивал. Подождем до двадцать четвертого.
Он встал и вышел. Через минуту вышли двое других с чемоданом.
Муше остался сидеть рядом с Мари. Неподалеку от них две женщины обнимались, прощаясь друг с другом.
— Откуда ты так хорошо знаешь все кабинеты у Грюнда? — тихо спросил Муше.
— Я помню людей, которые жили там раньше, — сказала Мари.
Муше пододвинул к ней газету.
— Здесь сообщение для Сезара.
Мари подцепила мизинцем перышко в стакане. Кодовым именем «Сезар» звали шефа их подпольной организации. Никто не знал его в лицо.
— Будут и другие сообщения, — добавил Муше. — Встреча завтра в шесть часов. Станция «Одеон», на перроне.
— Может, лучше наверху?
— Тогда перед киоском, и зайдем в кинотеатр.
— А документы, которые я у вас просила?
— Они тоже будут завтра, — сказал Муше.
Мари осталась одна. Немецкие солдаты, изучавшие расписание, улыбались ей через стекло. Она снова уставилась в стакан. Мари ушла с вокзала в одиннадцать часов.
Через час она бежала по крышам вдоль парка Пале-Рояль[31]. Первый конверт она просунула в щель между ставнями окна, выходившего на унылую улицу с облетевшими деревьями. Соседи таинственного Сезара держали на балконе двух кур. Одна из них всполошилась и захлопала крыльями. Но когда кто-то из соседей вышел на балкон, Мари уже бежала дальше по крышам улицы Монпансье.
Она взяла себе имя Мари в сентябре 1940 года. До этого она была изредка Эмили, а остальную часть жизни — Кротихой. С первого же дня, как прозвучало слово «Сопротивление»[32], Мари была связной в подпольной группе «Паради».
Ее так мало заботила жизнь родителей, а отношения с ними были такими напряженными, что она очень удивилась, когда в конце весны отец просунул под дверь ее комнаты два желтых треугольника с черной каймой, завернутые в шелковистую бумагу. Она долго смотрела на них, складывала разными способами — и ромбом, и в виде лодочки с парусом, — а потом убрала подальше. На следующий день Кротиха увидела на улице женщину, которая вела за руку дочку. У обеих слева на груди виднелись два желтых треугольника, аккуратно нашитые в форме шестиконечной звезды.
Она долго шла следом, пока женщина не заметила ее и не прогнала.
— Мадемуазель, мы не звери в зоопарке, хватит на нас смотреть.
Но Кротиха продолжала притворяться, что ни о чем не подозревает. Например, о запрете гулять в парках, ходить в музеи, в кафе… Ей даже нравилось подвергать себя риску: впервые в жизни она стала спускаться в метро — лишь для того, чтобы сесть в запретный для евреев первый вагон. Двенадцатого июня она случайно увидела отца, который шел со своим шофером по авеню Монтень. Был ясный, солнечный день. Шофер — его звали Пьер — нес вешалки с четырьмя новыми отцовскими костюмами. Они возвращались от портного. На белом льняном пиджаке Фердинанда Атласа была нашита желтая звезда. Чтобы не встретиться с ним взглядом, Кротиха перешла на другую сторону улицы.
Три дня спустя раздался телефонный звонок.
Кротиха в этот момент была на кухне и сняла трубку.
— Это Мари-Антуанетта.
Голос принадлежал пожилой женщине.
— Кто? — спросила Кротиха.
— Это я, госпожа Булар. Мой сын сейчас рядом. Он хочет с вами поговорить.
— Алло?
Булар схватил трубку.
— Мадемуазель, сделайте то, что я вам скажу. На следующей неделе уезжайте из дома. Должно случиться нечто очень плохое.
— Что вы можете об этом знать? Вы давно не у дел.
Год назад Кротиха повздорила с Буларом, когда его уволили из полицейской префектуры. Присутствие Булара среди начальства было огромной удачей для подпольщиков из группы «Паради». Он был гораздо полезнее внутри системы, чем вне ее.
Но с самого начала оккупации комиссар делал все возможное, чтобы его выставили за дверь: писал оскорбительные письма министру и регулярно не исполнял приказы. Булар ушел как герой: хлопнув дверью, он подверг себя смертельному риску. Он даже уехал из Парижа в свою деревню в Авейроне. Кротиха ему этого не простила.
Она уже собиралась положить трубку.
— Уезжайте хотя бы на несколько дней, вместе с родителями! — кричал Булар на другом конце провода.
— С чего это вдруг вы за меня так волнуетесь? Если бы я знала, что вы нас подведете, я бы не привезла вашу маму обратно. Она бы осталась в Шотландии.
Кротиха знала, что Булар очень благодарен ей за то, что несколько лет назад она придумала, как уберечь его мать от опасности.
— Я сделал все возможное, чтобы вам помочь, — возразил Булар.
— Не надо было уходить с работы.
— Не притворяйтесь дурочкой. В этом не было никакого смысла. Я освобождал для вас трех человек, а на следующий день по приказу префекта сажал пятьдесят.
С самого начала войны Булар проявил настоящую отвагу. В июне 1940 года, за два дня до прихода немцев, он пытался вывезти все картотеки, в которых указывалась этническая принадлежность французских граждан. Вместе с подчиненными он целыми днями носил ящики из префектуры на две баржи. Но в пути баржи были арестованы.
Кротиха слышала, как госпожа Булар вырывает трубку из рук сына.
— Алло! Огюст ужасно упрям, я с вами согласна. Но сегодня, моя дорогая, вы должны его послушать. Ваш адрес есть в списке.
— В каком списке?
— Они снова взялись за аресты евреев.
— А мне-то что? — ответила Кротиха.
И положила трубку.
Но в тот же вечер она смирила гордость и рассказала новость родителям.
Сначала они улыбались. Да, слухи об этом, конечно, шли. Но Фердинанд Атлас доверял государству. Они не были какими-нибудь нелегалами. Они были французами, и их предки в нескольких поколениях — тоже. Правда, они с готовностью проходили все проверки каждый раз, когда это требовалось. Полиция просто хотела умиротворить оккупантов. Это можно было понять.
Фердинанд достал из портфеля удостоверение личности, на котором стоял жирный красный штамп «еврей», и торжественно предъявил дочери: пусть видит, что у него документы в порядке и он ничего не скрывает. Словно этот штамп служил ему защитой.
Но когда Кротиха объяснила, что предупреждение исходит от бывшего комиссара полиции, Фердинанд Атлас в замешательстве посмотрел на жену.
И все же на следующий день после праздничных гуляний 14 июля[33]они сели на поезд до Трувиля. Кротиха еще никогда не путешествовала с родителями. Она провела две недели на побережье, бродя по пляжу, плавая в море и глядя на мать. Та дремала на солнце, прикрыв лицо раскрытой книгой, чтобы уберечь от загара нежный цвет лица.
Они вернулись домой в конце июля. Фердинанд бродил по комнатам.
— Вот видишь, всё на месте! Никто не приходил.
На глаза у него навернулись слезы: как мог он усомниться в своей родине?
Кротиха вернулась к подпольному существованию и дома больше не показывалась.
Но в одно сентябрьское воскресенье к ним пришли сотрудники французской полиции. Они вежливо позвонили в дверь и увели супругов Атлас. Уже в машине Фердинанд обнаружил, что на нем домашние туфли.
— Мне надо вернуться и надеть ботинки.
Сидевшая рядом жена держала его за руку.
— Вам они больше не понадобятся, — сказал полицейский.
Кротиха обнаружила, что родителей увезли, три дня спустя. Она проникла в дом через чердачное окно. Слуги разбежались. Около разобранной кровати на подносе лежали два круассана, твердые, как окаменелые моллюски. Она пыталась при помощи Муше получить хоть какие-нибудь сведения в префектуре, не упоминая, что разыскивает родных. А в начале декабря в ее доме обосновалась канцелярия Макса Грюнда.
Муше поцеловал Мари в шею, как будто она была его подружкой. Ее студенческий рюкзак усиливал это впечатление. Он потянул ее в кинозал. Когда они вошли, на экране два всадника поднимались в гору. На передних рядах курили. В глубине зала кто-то спал.
— Давайте письма, мне нужно выйти, — пробормотала она.
— Подожди. Я должен тебе кое-что сказать. В ночь перед Рождеством около Шартра самолет сбросит одного француза с парашютом. Он возвращается из Лондона и должен научить трех наших людей пользоваться радиосвязью. В Париже это было бы слишком опасно.
— И что?
— Сезар думает послать их всех к Святому Иоанну.
— Сомневаюсь, что он согласится.
— Я хочу с ним встретиться.
— Я сама его спрошу. Он разговаривает только со мной. А теперь дайте мне выйти.
— Так спроси его. Это срочно.
Она встала. Муше схватил ее за руку. На них смотрел сосед по ряду. Муше зашептал, почти уткнувшись ей в волосы, словно влюбленный.
— Те люди, которых ты хотела найти, супруги Атлас… В лагере Питивье их уже нет. Их увезли двадцатого сентября.
— Куда?
— Везут всегда на восток. Но куда — неизвестно. Во Франции их точно нет.
С экрана доносилась средневековая музыка.
— Один из конвертов — тоже для Сезара. Там очень важные документы. Другой — для тебя, это касается твоих друзей.
— Они мне не друзья.
— Эй, там, впереди, потише! — крикнул с последнего ряда мужчина, который до сих пор спал.
— Я положил туда все, что нашел на этих Атласов, — прошептал Муше. — В том числе список пунктов, через которые их везли. И последнее, Мари: я должен поговорить с Буларом. Где он?
— Не знаю.
Она вышла. Вечером Кротиха вернулась на крышу Пале-Рояля. Один из конвертов она просунула в щель между ставнями. Заодно немного погрелась около теплых каминных труб, попадавшихся ей на пути. Под шерстяной фуфайкой был спрятан второй конверт, полученный от Муше. Она чувствовала, что не в силах его открыть.
В Комеди Франсез давали «Мертвую королеву»[34]. Спектакль уже закончился. Зрители не спешили выходить из фойе, чтобы напоследок еще немного погреться.
Кротиха провела ночь на чердаке театра. Когда-то давно она нашла там скрипку, спрятала ее между балками и с тех пор не трогала.
Утром она села на поезд, идущий в Ле-Ман, а там — на скорый, который довез ее до Нанта.
День пролетел быстро. В шесть часов вечера она прошла по дамбе из каменных глыб, во время отлива соединявшей остров Нуармутье с континентом. Было темно. Кротиха держалась подальше от немецких постов, огни которых светились на обоих берегах. Теперь она пробиралась к острову кратчайшим путем через песчаные мели. В лужах с морской водой копошились крабы.
Кротиха понимала, что нельзя появиться у Святого Иоанна среди ночи. Она нашла себе приют под крышей маленького хлева среди солончаков. Всю ночь ее согревало тепло, исходившее от трех осликов, тесно прижавшихся друг к другу.
Могучая матушка Элизабет — а в ней было никак не меньше ста килограммов — держала своих подопечных в таком же страхе, какой, наверное, испытывали обитатели аббатства при набегах викингов на остров в IX веке от Рождества Христова. Еще ни один епископ не посмел выпроводить ее на пенсию. Она правила здесь уже сорок лет. Даже немцы, устроившие себе штаб-квартиру в замке в нескольких километрах от обители, боялись заходить за высокие стены аббатства. Они вытоптали три четверти Европы, но, являясь в Ла-Бланш, снимали у входа сапоги и робко просили продать им горшочек меда или пучок редиски.
Да, матушка Элизабет наводила на всех страх, но вместе с тем вызывала всеобщее восхищение. Обширный сад аббатства, обнесенный изгородью, кормил добрую половину острова. На мельнице к югу отсюда три монахини открыли лечебницу, которая пользовалась большим авторитетом, чем иные больницы. Монастырский хор был великолепен. На литургии в Рождество и на Успение сюда съезжалась вся епархия.
Если бы кто-то увидел, как с наступлением ночи монашки азартно гоняют мяч на пляже или купаются после пасхальной службы, его удивлению не было бы предела. «Аллилуйя!» — радостные вопли, которые неслись из воды, долетали, наверное, до самого устья Луары.
Однако, если не считать этих мирских развлечений, Ла-Бланш была для посторонних неприступной крепостью. Несколько мальчишек попытались перелезть через стену, чтобы нарвать груш бон-кретьен, самых сочных в западной части Франции, и горько об этом пожалели. Мать-настоятельница устроила им поистине материнскую порку.
Кротиха дернула за колокольчик у ворот. За решетчатым окошком показались два черных глаза.
— Матушка в часовне. Она поет.
— Скажите, что с ней хочет поговорить Кротиха.
— Кротиха?
— Да.
— «Кротиха» — то есть «крот»?
— Только женского пола.
— А у вас нет другого имени, более…
— Более традиционного?
— Мне придется прервать репетицию рождественской службы. На меня будут смотреть все сестры… И если я скажу, что у входа ждет кротиха…
— Сестра, вы здесь недавно?
— Да.
— Скажите ей, что это по поводу Святого Иоанна.
— Святого Иоанна?
— Да.
— Так-то лучше. Это я ей передам. А вы, если захотите, можете говорить с ней как Кротиха. Присядьте пока на скамейку. Извините, что оставляю вас ждать на холоде.
Сестра Бертиль прошла по лужайке, которую в начале войны превратили в картофельное поле, что свидетельствовало о практичности монахинь. Затем углубилась в коридор и толкнула дверь. Отсюда уже были слышны рождественские гимны. Сестра Бертиль пересекла двор и вошла в часовню.
Монахини репетировали «Между быком и серым ослом спит маленький сын»[35]. Они пели на шесть или семь голосов, подняв глаза к потолку, с воодушевлением, которое заставляло забыть, что это далеко не шедевр церковной музыки. Так и чудилось, что под сводами часовни порхают тысячи ангелов. Матушка Элизабет стояла на ящике перед хором и в упоении взбивала руками воздух.
Она не сразу увидела Бертиль, которая мялась и краснела, стоя у двери. Матушка довела куплет до конца, после чего знаком велела хору умолкнуть.
Она повернулась, и деревянный ящик под ее башмаками затрещал.
— Слушаю вас, сестра Бертиль! Генерал уже здесь?
— Нет…
Это был традиционный вопрос матушки Элизабет. Она требовала, чтобы ее беспокоили лишь в том случае, если на побережье высадится генерал де Голль вместе с союзниками англичанами. Только это могло гарантировать аббатству спокойствие. Когда к ней приходили с каким-нибудь делом во время ее благочестивых размышлений в саду, или прерывали во время работы, или в обеденной тишине кто-нибудь поднимал руку, чтобы задать вопрос, она всегда уточняла: «Генерал уже здесь?»
— Что случилось, Бертиль? Почему вы покинули свой пост?
— У ворот молодая девушка, она хочет с вами поговорить.
Бертиль не осмелилась назвать ее Кротихой.
— Говорит, это по поводу Святого Иоанна.
— Сестра Марике, подмените меня?
Хорошенькая сестра Марике помогла матушке Элизабет сойти с ящика и поднялась на него сама. Настоятельница взялась за свою палку и направилась к дверям, давая на ходу указания.
— Что мне не нравится, так это двенадцать сестер в первом ряду. Когда они поют «Спит маленький сын», их совсем не слышно. Поэтому, сестра Марике, у вас есть выбор: либо велите им петь громче, либо пускай остальные поют тише. Я все думаю о сестре Веронике: уверена, она принесет гораздо больше пользы на кухне, когда будет чистить топинамбуры.
Все обернулись и уставились на хористку в последнем ряду, которая сразу побледнела, несмотря на густые веснушки.
— Словом, делайте, как лучше, дети мои! Напоминаю вам, что Рождество через три дня, и я очень рассчитываю на пожертвования, которые позволят нам починить кровлю. Покажите все, на что вы способны. Не хотелось бы, чтобы после моей смерти вы пошли по миру. А смерть моя не за горами — я почти так же стара, как маршал[36].
Дверь захлопнулась.
Бертиль и настоятельница пересекли внутренний двор, прошли по коридору и обогнули картофельное поле.
— Отоприте дверь, сестра.
Бертиль повиновалась. Вошла Кротиха.
Матушка Элизабет коснулась губами ее лба.
— Пойдемте со мной, дочь моя. Сейчас такое время, что нам лучше поговорить вон там.
И она направилась к монастырской ограде. Кротиха поддерживала ее под руку. Бертиль смотрела им вслед. Они шли вдоль стены в сторону моря.
— В последний раз ваши пилоты были просто душки! Мои сестры с радостью держали бы их здесь пожизненно. Но те почему-то не обнаружили в себе склонности к монашеству.
Кротиха улыбнулась. Матушка продолжила:
— Надеюсь, вы найдете для нас канадцев. Потому что с англичанами я объясниться не могу. Хотя красивому брюнету, которого ранили в голову, я поручила заново покрасить часовню. Поскольку ему было запрещено выходить на солнце, он проводил время с пользой.
Они вошли в лес, в тень зеленых дубов. Было десять часов утра. Слабые солнечные лучи пробивались сквозь листву, почти не давая света.
— Я нашла велосипед. Сейчас не сыщешь камер в радиусе ста километров, но мы набиваем шины сеном. И он отлично ездит. А в Париже есть камеры?
— Не знаю.
— Если вы их увидите, отправите нам? Я заплачу вам яйцами.
Матушка Элизабет обладала невероятной энергией. Проходя мимо кустов, она хлестала по ним своей палкой. Кротиха держала ее под левый локоть.
— А яйца? У вас в Париже есть яйца?
— Нет.
Лицо настоятельницы просветлело.
— Сегодня ночью я как раз думала, что, если посылать двух наших сестер каждое воскресенье в Париж с сотней яиц и распродавать их по приходам, мы можем стать Рокфеллерами. Тогда я размещу в трапезной пятьдесят канадских пилотов, а на колокольне — пулеметы. Боши[37]продержатся недолго.
Дорога вывела их прямо к морю. Кротиха сняла туфли.
Матушка Элизабет прикрыла глаза руками.
— Дочь моя, скажите мне сначала, не купается ли здесь Святой Иоанн?
Кротиха оглядела пляж.
— Нет.
— Тем хуже.
В щелке между пальцами настоятельницы мелькнула лукавая искорка. Теперь матушка внимательно смотрела на горизонт.
— У вас есть жених?
— Да.
— Это хорошо. Подождите нашего Святого Иоанна здесь. Он скоро придет. А перед уходом загляните на кухню и попросите булочек. Говорят, в Париже от голода уже едят домашних кошек.
Кротиха села на песок и сказала:
— Большое спасибо, матушка. Вы не заблудитесь на обратной дороге?
— К сожалению, нет, — ответила настоятельница, удаляясь. — Берегите себя, дочь моя. А если вдруг у вас возникнет желание стать монахиней… Места в аббатстве расписаны до конца света, но для вас я сделаю исключение.
Настоятельница ушла, а Кротиха, совершенно ею очарованная, все еще сидела на берегу. Ей захотелось облачиться в монашеские одежды только ради того, чтобы каждое утро видеть, как эта женщина спасает мир.
На несколько минут Кротиха забыла об участи родителей. Шум океана унес ее далеко от этих мест. Она думала об Андрее.
Кротиха не совсем обманула матушку Элизабет, отвечая на вопрос о женихе. Она снова увидела Андрея одним летним утром 1937 года в студенческом общежитии на улице Бак в Париже. Теперь он не прятался. Некоторое время она следила за его перемещениями по городу.
Однажды на Больших Бульварах он подсел к незнакомцу на террасе кафе.
— Птенец погиб, — сказал мужчина.
— Птенец?
— Это прозвище пареньку дали там.
— Какому пареньку? Ванго?
— Замолчи.
Андрей, казалось, был потрясен известием.
— А мой отец?
— Ты встрепенулся как раз вовремя. Если бы ты наконец не навел нас на Птенца, твой отец был бы уже мертв. Но он на свободе и вернулся к семье.
— Я тоже хочу вернуться.
— Как угодно, — сказал незнакомец и встал. — Ты свое дело сделал. Я велел Владу оставить тебя в покое.
— Тогда я еду в Москву.
Незнакомец ушел. Андрей остался один. Кротиха сидела перед вазочкой с мороженым — совсем рядом с ним, как в тот день, много лет назад, когда впервые осмелилась к нему приблизиться. Рука Кротихи так дрожала, что она боялась взяться за ложечку. Андрей встал и пошел по улице. К счастью, он забыл скрипку.
На следующий день она приклеила ему на окно записку: «Ваша скрипка у меня».
Всю ночь она смотрела на инструмент, лежавший перед ней в открытом футляре. Она знала: пока скрипка у нее, он никуда не уедет.
Наверное, он очень удивился, увидев это послание на окне шестого этажа. Через неделю она приклеила новое: «Может быть, я вам ее верну».
Когда она собралась оставить третью записку, то увидела на окне листок от Андрея: «Скрипка мне больше не нужна. Оставьте ее себе».
Эти слова встревожили Кротиху. Назавтра, исписав несколько страниц, она спустилась по водосточной трубе в его комнату. Там никого не было: Андрей уехал. Но оставил московский адрес.
Она спрятала скрипку и отправила письмо по почте. Пару месяцев спустя пришел ответ.
Они переписывались два года. Это были письма, полные недомолвок. Только после четвертого письма Андрей догадался, что похититель его скрипки — девушка. А после седьмого понял, что эта воровка любит его уже четыре года.
Началась война, и ответы от Андрея приходить перестали. Но Кротиха все равно продолжала писать, меняя тон в зависимости от того, как складывались отношения между Францией и Москвой. Первые письма она начинала словами: «Дорогой враг», последующие: «Мой милый союзник».
Андрей же обращался к ней, как к невесте, сообщая, что зачислен в армию и уезжает на фронт: «Прощай, моя Эмили».
Вот уже несколько месяцев всюду говорили о Сталинградской битве. Советская армия упорно отражала атаки немцев.
Сидя на берегу, Кротиха с ужасом представляла, как ее милый союзник бьется с врагом на кровавом снегу. Посреди этого видения, в котором Андрей был скифом в меховой шапке, сидящим верхом на коне, Кротиха услышала крики чаек и чей-то голос:
— Эмили!
Не считая Андрея, лишь один человек мог назвать ее по имени — Ванго. Кротиха открыла глаза.
— Святой Иоанн! — вскрикнула она.
Она встала и подошла к нему с робкой улыбкой. Птицы взмыли в небо.
— Здравствуй, Святой Иоанн!
Она остановилась в нескольких шагах от него. Он держал в руках решетчатый ящик и большой пробковый буек.
Ванго приехал сюда сразу после смерти Зефиро. Он снова почувствовал себя босоногим семилетним мальчишкой со спутанными волосами, хотя и был в четыре раза старше. Когда-то давно падре рассказывал ему об этом аббатстве, в котором прожил двадцать лет. Эта обитель, ставшая в начале века прибежищем для Зефиро, приютила и его. Теперь Ванго звали Святым Иоанном. Это имя придумала для него матушка Элизабет. Она говорила, что так переводится на французский язык имя Евангелисто.
— Рад тебя видеть, Эмили.
Он действительно обрадовался, ведь она была единственной ниточкой, связывающей его с прошлым. Она одна знала, что он жив. Для всего остального мира он сгорел в пламени «Гинденбурга». Ванго наконец сделал то, что хотел: разорвал роковую цепочку следов, которая тянулась за ним, и оставил преследователей на выжженной траве Лейкхерста. Он жил, почти не прячась. Он больше не хотел раскрывать тайну своей судьбы.
Чуть дальше на берегу, в тени дубов, были похоронены Зефиро и тот неизвестный юноша, которого Ванго выдал за себя. Монахиням удалось вернуть во Францию их останки.
В дни шторма волны доходили до могил. Тогда Ванго брал лопату и загораживал их, строя плотину, выкапывая рвы, как ребенок, спасающий песочный замок.
В деревянном ящике послышался треск.
— Вот, наловил к Рождеству. Ты будешь здесь?
Он поднес ящик поближе, и Кротиха увидела, как за решеткой шевелятся зеленоватые клешни. Ей захотелось просунуть палец между рейками. Но Ванго предостерег ее.
— Там омары.
Кротиха пошла за ним.
Вскоре они снова оказались в лесу.
В начале войны Кротиха приехала сюда и попросила его о помощи. Через некоторое время он согласился стать связным их подпольной группы «Паради». Для Сезара, Муше и их товарищей Святой Иоанн не был обычным агентом: никто не знал его в лицо. Он выставил свои условия: отказался участвовать в операциях с применением силы и покидать укрытие. Он держал обещание, данное Зефиро.
В один из первых месяцев войны ему привезли на хранение чемодан, не предупредив о его содержимом. Обнаружив, что чемодан набит динамитом, он отказался его возвращать, чтобы подпольщики навсегда уяснили его принципы. Опасный чемодан с часовым механизмом все еще лежал в монастырском курятнике.
С лета 1937 года Ванго ни разу не покидал острова.
Выйдя из леса, они подошли к стене аббатства, вскарабкались на раскидистый зеленый дуб, пробрались сквозь густую листву. Чайки потеряли их из виду. Ванго привязал ящик на спину, и они спустились в монастырский двор по длинной ветке, нависшей над стеной.
— Помнишь? — спросил он Кротиху.
Она знала, что он говорит о каштане в Люксембургском саду. Этот каштан возвышался над оградой и по ночам часто склонял свои ветви к пустынным лужайкам, словно специально для них.
Огород внутри аббатства отличался внушительными размерами. Летом на нем сеяли даже пшеницу и кукурузу. Стена, вдоль которой были разбиты грядки, тянулась, насколько хватало глаз. Они пошли вдоль нее по тропинке. На дворе была зима, шла война, тем не менее огород не выглядел заброшенным. На хорошо вскопанной земле виднелись бороздки, в них поблескивали ракушки.
Идя за Ванго, Кротиха вдыхала запах водорослей. Хозяйственные постройки аббатства остались позади. Еще нескольких минут — и они дошли до конца стены; там, в углу двора, была теплица, одной стороной примыкавшая к маленькому домику.
Они вошли в теплицу. На столах громоздились ящики с луком. Они отворили дверь, за которой и проходила жизнь Ванго.
— Теперь рассказывай, — попросил он.
Она села около почти остывшей печки.
— Муше сообщил, что в ночь на Рождество к нам на парашюте забросят инструктора по радиосвязи.
— Где это будет?
— Думаю, в окрестностях Шартра. Он обучит трех человек. В Париже это было бы невозможно.
— Здесь тоже. Немцы получили автомобили с радиопеленгаторами. В последний раз из-за твоих англичан они устроили тут переполох.
— Теперь все французы.
— Это не важно. Я не допущу, чтобы сестрам грозила опасность.
Ванго был тверд как скала. Он положил конец проклятию, которое, казалось, обрекало на смерть всех, кто его окружал. Он соглашался подвергать риску только себя.
— Из-за твоих англичан немцы хотели обыскать аббатство. Тогда матушка вытолкала их, пригрозив ружьем. Второй раз она их не удержит.
Кротиха молчала. Матушка Элизабет ни словом не обмолвилась об этом. Ванго подкинул в печку дров, и чайник сразу зашумел.
— Ты хочешь защитить людей.
— Да.
— А они все равно умирают.
— Кто?
Ванго смотрел ей в глаза.
— Да все, — сказала Кротиха, — и не только у нас в стране.
— Кто еще?
— Этель.
Он отвел взгляд. Кротиха продолжала;
— Она умирает, потому что ты не хочешь, чтобы она страдала. Она умирает от горя.
Ванго вышел на улицу. Кротиха погрелась несколько минут у огня и отправилась за ним. Он сидел на камне у водоема.
— Ты сама знаешь, что говоришь неправду, — возразил он. — Многие выжили благодаря тому, что я умер. Посчитай, сколько их! И вспомни тех, кто умер, оттого что я был жив!
Кротиха знала: Булара и Андрея оставили в живых. Если бы не мнимая смерть Ванго, Этель наверняка бы убили, как убили отца Жана, Зефиро и, вероятно, Мадемуазель. Разве мог Ванго и дальше подвергать своих близких смертельной опасности?
— Этель все потеряла, — продолжала Кротиха. — У нее остался только брат, Пол.
— Он выздоровел? — спросил Ванго.
— Да. И снова служит в Королевской авиации.
Они смотрели друг на друга и улыбались. В своих друзьях оба видели борцов, упорных и страстных. Эмили и Ванго воспряли духом. Они стояли на морозе, вдыхая запах пороха, который приносил к ним западный ветер.
Ванго потер о куртку грушу и протянул ее Кротихе. Это была особенная груша, которую вывел Зефиро, скрещивая лучшие сорта в саду.
Кротиха смотрела на одежду Ванго: его шерстяную куртку, брюки со штопанными-перештопанными наколенниками. Сестры, наверное, дрались за право чинить его одежду и ставить на ней заплатки — опознавательные знаки. Святой Иоанн был священной тайной монастыря.
— Останься до завтра, — предложил Ванго. — Я подумаю о твоем парашютисте.
Над часовней зазвонил колокол, призывая к утренней молитве.
— А как твой скрипач? — спросил Ванго. — По-прежнему ничего не слышно?
Кротиха покачала головой. Ни единой новости с фронта.
Ванго поколебался, прежде чем задать следующий вопрос:
— А родители?
На этот раз Кротиха решительно отвернулась и начала отдирать сухие репьи от подола пальто. Она снова покачала головой, и тут Ванго заметил, что на каменную плиту падают капли. Он никогда не видел, как она плачет.
— Где они?
— Никто не знает.
— Но ведь наверняка можно выяснить!
— Нет.
Она сидела не шевелясь.
— Муше передал мне документы, но я их еще не смотрела.
Ванго осторожно взял из ее рук конверт и открыл его. Несколько минут он молча просматривал бумаги и фотографии.
— Здесь ничего нет о твоих родителях, — сказал он. — Он ошибся.
Кротиха вздрогнула.
— Значит, это я ошиблась. Мне надо ехать.
— Подожди.
— Я перепутала конверт. Один предназначался Сезару.
Ванго все еще просматривал документы, как вдруг его взгляд остановился на одной фотографии.
— Смотри, это же Нью-Йорк.
Это был самый центр Манхэттена, снятый сверху. Верхушки небоскребов словно выныривали из моря облаков. Ванго наклонился к открытке, чтобы разглядеть ее получше, как будто смотрел на землю из окна «Графа Цеппелина».
Он мысленно бродил по крышам этого города, который знал наизусть.
И вдруг открытка задрожала. Ванго никак не удавалось удержать ее перед глазами.
— Положи все обратно в конверт, — сказала Кротиха.
— Нет, подожди!
Она потянулась за открыткой.
— Подожди, — повторил Ванго.
Нарисованная от руки стрелка указывала на крышу Эмпайр Стейт Билдинг. Над стрелкой была пометка: «1937». Но его взгляд привлекла одна-единственная деталь.
— Что с тобой, Ванго? Посмотри на меня.
Он по-прежнему сжимал в руке открытку с зубчатыми краями.
— Ты дрожишь, Ванго.
Когда он наконец повернулся, Кротиха едва его узнала.
Большой коричневый конверт, который путешествовал за пазухой у Кротихи, содержал результаты двухдневного расследования, предпринятого инспектором Батистом Муше. Они оказались настолько интересными, что Муше решил поговорить с Сезаром, шефом их подпольной группы, прежде чем представить отчет комиссару Авиньону.
Вернувшись на набережную Орфевр после конспиративной встречи на вокзале, Муше принялся за работу. Сослуживцы, в очередной раз посмеиваясь, спросили, как он провел отпуск. Вот уже шесть месяцев Муше никак не удавалось уехать. Чтобы не вызвать подозрений, нужно было вести себя безупречно. Он сосредоточился на распоряжениях комиссара Авиньона. Ему было приказано составить список приглашенных на новогодний ужин Макса Грюнда. Муше расстроился: это поручение ясно свидетельствовало, что полиция предпочитала расшаркиваться перед оккупантами, а не расследовать преступления.
Итак, в это утро Муше должен был представить шефу список приглашенных, словно он был секретарем какой-нибудь маркизы.
Для начала он позвонил в ресторан.
«Счастливая звезда» не так давно взошла на небосклоне парижских заведений: некогда маленькое бистро в квартале Тампль меньше чем за пять лет стало весьма популярным рестораном. В «Счастливой звезде» не заискивали перед немцами, но это не помешало ее процветанию.
Не успел Муше изложить свой вопрос, как его тут же послали к черту.
— Даже не заикайтесь об этом ужине! — проорал в трубку хозяин. — Это шантаж!
И он швырнул трубку с такой силой, что у инспектора зазвенело в ушах.
Однако Муше решил действовать настойчивее, когда прочел на пригласительном билете, что ужин будет сопровождаться музыкой. Имя певицы было известно всем и каждому. Он позвонил на коммутатор.
— Соедините меня с кабаре «Рыжая луна» на Монмартре.
Через секунду его звонок разбудил трубача, дремавшего в зале кабаре в ожидании следующего выступления. Тот посоветовал ему позвонить в отель на улице Риволи. И, зевнув, прибавил:
— Она должна быть там. Если вы хотите ее заинтересовать, советую говорить с немецким акцентом.
Трубач прыснул со смеху и, должно быть, не совладал с телефонной трубкой. Сначала в ней послышался сухой треск, а затем храп.
Невозмутимый Муше сразу позвонил в отель. Его перевели в номер 22. Трубку долго не брали. Наконец женский голос сказал:
— Алло!
— Мадемуазель Бьенвеню?
— Посадите собачку в ванную, я сейчас приду.
— Простите, что? — переспросил Муше.
— И добавьте пены.
— Мадемуазель…
— Извините, я говорила с горничной.
— Это инспектор Муше.
Он был приятно удивлен любезностью Нины Бьенвеню. Несмотря на суматоху, тявканье Арчибальда, покрикивания горничной на щенка и шум воды в ванной, она быстро продиктовала Муше двенадцать фамилий. Нина объяснила, что всегда просит список гостей, чтобы подобрать для них песни.
— Например, господин Грюнд обожает «Что стало с моею любовью былой»[38]. Вы слышали эту песню, инспектор?
Она стала мелодично напевать ее в трубку, и ей тут же начал вторить Арчибальд, завыв, что было сил. Следом за ним взвыла горничная: наверное, пес укусил ее за палец. А Нина Бьенвеню все пела и пела.
Муше все внимательно записал и поблагодарил ее.
Он положил список перед собой. Авиньон требовал от него точной информации. Он должен найти сведения о каждом госте. Первые пять имен не представляли для него никакой тайны. Это были крупные немецкие чины, среди которых числились Макс Грюнд и шеф военной полиции. Следующие четверо были французами. Муше их прекрасно знал. В Париже они были лучшими друзьями оккупантов и каждую неделю отчитывались перед правительством в Виши[39]. Группа «Паради» следила за ними уже два года.
Под номером десять значился Огюстен Авиньон.
Муше задумался: что общего у его шефа с этими подонками? Конечно, Авиньон пользовался каждым удобным случаем, чтобы продвинуться по службе; он называл партизан террористами, но все-таки был человеком не того сорта, что предыдущие девять. Муше даже иногда оправдывал Авиньона перед друзьями, говоря, что тот поступает, как большинство французов: старается выйти из положения с наименьшими потерями.
Но теперь в полиции подобная тактика становилась невозможной. Надо было выбирать. Шесть месяцев назад тысячи полицейских организовали чудовищную по масштабу облаву. Для Муше арест тринадцати тысяч евреев за полтора дня — с утра четверга до полудня пятницы — был равносилен землетрясению. Только приказ Сезара вынудил двойного агента все-таки остаться в префектуре.
Муше смотрел на две последние строчки списка. Барон Валлуар и его друг, какой-то иностранный банкир, имени которого Нина Бьенвеню не знала. Сначала Муше занялся Валлуаром. В полицейских документах о нем не было ни единого упоминания. Он наугад заглянул в адресную книгу 1938 года и обнаружил в ней Виржиля Амеде де Валлуара, проживающего на улице Анжу. Из любопытства он проверил адресную книгу следующего года. Фамилии «Валлуар» там не было.
Воспользовавшись обеденным часом, он съездил на улицу Анжу. Нужный ему дом стоял в очень красивом мощеном дворике. Консьержка рассказала, что здание давно принадлежит барону Валлуару, но он в нем не живет и она его никогда не видела. Барон сдает его в аренду владельцу сыроварни под торговое представительство.
После обеда Муше вернулся на набережную Орфевр и снова заглянул в архивный отдел. Теперь он не просто выполнял задание Авиньона. Он был уверен, что это сборище нацистских офицеров и их пособников заинтересует Сезара. Порывшись в ящике на букву V, он не нашел ничего, связанного с фамилией «Валлуар», кроме отчета из трех строчек о краже козы в одноименной коммуне в департаменте Савойя.
Он уже собрался бросить это занятие, когда заметил человека в сером халате, искавшего что-то в коробках. Это был Андре Реми, пожилой инспектор, которого перевели на службу в архив, потому что он почти полностью оглох в 1940 году во время «Странной войны»[40].
— Что в этих ящиках? — прокричал Муше.
— Вы кого ищете? — спросил Реми, обернувшись.
Муше написал пальцем на ладони: «Валлуар».
— Валлуар? Не знаю такого. Но посмотрите в ящиках Булара, пока их не выкинули.
— В ящиках Булара?
— Да нет же, я сказал «в ящиках Булара».
И Реми показал на сооруженную им башню.
— Это единственная ценная часть архива — бумаги комиссара Булара. Их должны выбросить по приказу Авиньона. Вы знали Булара, мой мальчик?
— Нет и очень об этом сожалею. Я приехал из Марселя только в начале года.
У Реми на глаза навернулись слезы.
— Значит, вы не хуже меня знаете, что это был за человек.
— К сожалению, нет…
— Прошу вас. Я так рад!
И старик горячо пожал ему руку.
Муше увидел надпись «Валлуар» на толстом блокноте с пружиной. Рядом стоял номер. Он указывал на папку. А папка была в запечатанном ящике, который он и унес к себе в кабинет. В этом деревянном ящике, должно быть, некогда хранилось отменное красное вино. Теперь он был набит бумагами. Муше снял крышку и на первом же документе увидел три слова:
Созвездие Виктора Волка
Прямо под ними, среди сорока семи псевдонимов Виктора, он обнаружил то, что искал: «Барон Виржиль де Валлуар».
Авиньон сдал досье Виктора Волка в архив в феврале 1942 года — в тот самый день, когда стал комиссаром. Но Муше и безо всяких бумаг прекрасно знал имя этого торговца оружием.
Упрямый Булар довел расследование до конца. Даже во время войны он шел за Виктором по пятам: из города в город, с одного континента на другой. В ящике нашлась фотография одного из домов Виктора в Италии, почтовая открытка из Нью-Йорка, на которой место его пребывания в 1937 году было отмечено стрелкой. Также Муше обнаружил списки его партнеров и друзей в каждой стране… Что касается иностранного банкира, приглашенного вместе с Виктором на ужин 31 декабря, у Муше имелась гипотеза о том, кто это мог быть.
Он вложил в конверт фотографии и самые важные документы. А потом зашифровал секретным кодом полученный от певицы список гостей.
В саду аббатства Ла-Бланш Кротиха разглядывала небоскреб на почтовой открытке. Палец Ванго указывал на сверкающую, только построенную башню, украшенную четырьмя позолоченными флагштоками. Она возвышалась над остальными небоскребами — даже над Эмпайр Стейт Билдинг.
— Мы с Зефиро провели наверху несколько месяцев, следя за Виктором, — сказал Ванго.
Кротиха не понимала, чем так потрясен ее друг.
— Я жил, ел и спал в этой башне, пока ее строили, — продолжал он. — Однажды я даже увидел ее владельца.
Кротиха недоуменно подняла брови. Ванго был взволнован как никогда.
— Скажи мне, что случилось, — попросила она.
— Сначала закончи то, что ты делаешь.
Она расшифровывала список Муше.
— Я не должна этого делать, — сказала Кротиха. — Это письмо Сезару.
— Не волнуйся. Клянусь тебе, оно важно и для меня. Потом ты передашь его по назначению.
Закончив, она протянула ему листок с расшифровкой.
Ванго пробежал его глазами и положил на стол.
В письме сообщалось только то, что удалось выяснить Муше. Праздник, организованный Максом Грюндом в ресторане «Счастливая звезда», был назначен на 9 часов вечера 31 декабря. Прилагался список гостей и информация о каждом из них. А в самом конце списка, под одиннадцатым и двенадцатым номерами, значились почетные гости: Виктор Волк и его друг-банкир.
Изучив содержимое папок Булара, Батист Муше заключил, что безымянным банкиром был человек, который летом 1937 года начал сотрудничать с промышленниками нацистской Германии. Этого коммерсанта все называли Ирландцем, а подписывался он так:
Джонни Валенс О’Кафарелл
Чтобы продолжить расследование, Булар в 1939 году поехал на лето в Нью-Йорк. Он впервые решил воспользоваться новшеством, которое ввели три года назад: оплачиваемым отпуском. После двух недель в Нью-Йорке он знал больше, чем местная полиция. Компаньон-ирландец был опасен не меньше, чем сам Виктор.
Булару удалось даже раскопать одну темную историю. До того как О’Кафарелл приехал в Америку и сколотил себе состояние, он жил в Европе — об этом комиссару рассказал его бывший шофер. Узнав, что девушка из его родных мест разыскивает «Ирландца» и хочет разоблачить его, О’Кафарелл заплатил поденщику со своего ранчо в Нью-Мексико, чтобы тот взял себе его старое имя. Избавившись от девушки, он обвинил работника в убийстве, и суд приговорил беднягу к смертной казни.
Одним-единственным преступлением О’Кафарелл не только убрал с дороги ту, что слишком много знала, но и официально, при свидетелях, перечеркнул все свое прошлое. Он был фантастически изворотлив.
Булар хотел встретиться с судьей штата Нью-Йорк и доложить ему о результатах расследования, но в Европе началась война, и комиссар спешно возвратился в Париж.
Видя волнение Ванго, Кротиха прочла двадцать строчек донесения Муше и рассмотрела на почтовой открытке имя О’КАФАРЕЛЛ, написанное огромными металлическими буквами на крыше небоскреба с четырьмя флагштоками. Прищурившись, она перечитала письмо Муше.
— Я спал среди букв его имени, — простонал Ванго. — И не узнал их. Я спал среди букв его имени!
Кротихе очень хотелось как-то его утешить. Но она по-прежнему не понимала ни слова из того, что он говорил.
Ни единого слова.
— Я еду с тобой в Париж, — сказал Ванго.
Он глубоко вздохнул и попытался улыбнуться.
Его опять обуревали чувства, которые, казалось, давно умерли. Летевшая в вышине чайка кричала, словно звала их за собой. Ванго поднял голову. В последний раз он нарушит клятву навсегда оставить этот жестокий мир.
На ней было длинное серое пальто до пят. Колокола собора Святого Павла и других церквей зазвонили в унисон с тревожным воем сирен. Над городом гудели самолеты, но звуки ее шагов отчетливо раздавались в темноте улицы. В этот рождественский вечер церкви быстро опустели: горожане спешили спрятаться в бомбоубежища. Теперь песнопения доносились из канализационных люков. Она подумала: если так пойдет и дальше, полчища крыс в лондонских подземельях неминуемо обратятся в христианство.
Этель уже давно бродила по городу и успела побывать в нескольких танцевальных клубах. А все потому, что не хотела возвращаться в отель. В семь вечера она проходила мимо окон своего номера и увидела в них свет. Шел дождь. Она стояла внизу и гадала, кому принадлежит тень за шторой. Наверняка это ее брат, который в очередной раз хочет прочитать ей нотацию: она должна вернуться в Эверленд, чтобы не погибнуть под бомбами.
Прошлой ночью Этель задержали во время воздушной тревоги. Она неторопливо шла в летнем платье по обледеневшей улице. Наверное, полиция сообщила Полу. Его авиабаза находилась в Кембридже, но в Лондоне у него было много друзей.
И вот теперь, увидев освещенные окна, Этель побежала прочь. Она не хотела выслушивать упреки Пола, Мэри и тем более незнакомых людей. Ночной портье в отеле озабоченно смотрел на часы, когда она возвращалась заполночь, а механик в автомастерской сетовал на плачевное состояние ее машины. Этель промчалась по дорогам Северной Англии на скорости сто пятьдесят километров в час.
— Не стоит так ездить! Посмотрите, у вас даже в волосах грязь.
Упреки механика по поводу ее волос привели Этель в ярость; она прыгнула в свой «нейпир-рэйлтон» и так рванула с места, что машину дважды занесло.
Этель часто вспоминала слова Жозефа Пюппе, сказанные им на борту «Гинденбурга» — о том, каким взглядом мужчины смотрят на женщин. Ей понравилась независимость его суждений и непринужденность в общении. Боксер погиб в горящем дирижабле. Остался ли на земле хоть кто-нибудь, готовый ее поддержать?
Мужчины преследовали ее с самыми благородными намерениями. Было время, когда ее хотели познакомить с серьезными молодыми людьми. Прошлым летом Этель согласилась пойти на свадьбу к Томасу Кэмерону. Это был первый и последний раз, когда она проявила слабость.
Результат оказался плачевным. Этель была ослепительна. Новобрачная даже закатила Тому скандал из-за этой девицы в индийском наряде изумрудного цвета и с серебряными колокольчиками на лодыжках. Вечером на балу за Этель ухаживали двое кузенов Кэмеронов. Первый, после одного-двух танцев, расплакался в вестибюле на плече у матери. Второму повезло немного больше: Этель позволила ему взять себя под руку. Она завела его в лес и бросила там. Он вернулся только к полудню. В это время Этель была уже в Глазго и смотрела, как взлетают самолеты.
Лишь немногие знали, что ее высокомерие и дерзость, ее воля и скрытность объяснялись не только характером. Пол, Мэри и Кротиха понимали, какое отчаяние обуревает Этель. Последние шесть лет вся ее жизнь была гонкой по краю пропасти.
Пол много раз пытался заговорить с ней о смерти Ванго. Однажды вечером, разыскивая сестру по всему замку, он нашел ее в ванной комнате. В руке она сжимала голубой платок, который когда-то сняла с обугленного тела на лугу в Лейкхерсте. В ответ на слова брата она только холодно улыбнулась его отражению в зеркале и яростно замотала головой, как будто он был неспособен что-либо понять в этой чудовищной истории, почувствовать полную бессмысленность ее жизни. Все страдальцы высокомерны и полны презрения к окружающему миру. Может быть, они боятся, что, утешившись, лишатся всех воспоминаний.
Ночь, прошедшая в блужданиях по улицам Лондона, все-таки не стала худшей рождественской ночью из всех, что выпали на долю девушки после смерти родителей. А ведь Этель было из чего выбирать. Нет, эта ночь была скорее приятной. Этель играла в прятки с солдатами, которые следили, чтобы во время воздушной тревоги все были в укрытии. Она не боялась вражеских снарядов. Однако она с теплотой вспоминала несколько ночей в начале войны, проведенных в бомбоубежище. Люди рассказывали друг другу истории, сидели рядом с соседями, с которыми до сих пор даже не здоровались на лестнице. Этель ценила эти минуты человеческой близости. Она видела, что окружающим дорога ее жизнь. Но однажды вдруг поняла, что дорожить нечем. Объясняя это Полу, она произнесла странную фразу: «Разве песок на берегах укрывают от дождя?»
В тот день она решила, что не побежит в укрытие, когда завоет сирена.
Внезапно Этель забрела в какой-то тупик и за баррикадой из мешков увидела троих солдат. Она узнала одного из них и поспешно отвернулась.
— Этель!
Это был Филипп, друг ее брата. Она бросилась бежать вдоль кирпичной стены. Филипп перепрыгнул через мешки.
— Этель, тебя всюду ищут!
Этель свернула в первый попавшийся переулок. Она отлично знала, что ее ищут. Потому она и решила исчезнуть. Но на этих безлюдных улицах было невозможно затеряться. Филипп видел, как она скрылась за углом. Совсем низко над крышами пролетел самолет. Этель уже не слышала Филиппа. Она поднялась по ступенькам, прошла между зданиями и вышла на другую улицу. Здесь и справа и слева стояли патрульные, и деваться было некуда. Голос Филиппа снова зазвучал где-то поблизости. Она нерешительно шагнула вперед. И тут опять завыла сирена. Через несколько секунд повсюду стали распахиваться двери. В окнах вспыхнул свет. Воздушная тревога закончилась.
Десятки людей высыпали на улицы. Этель смешалась с толпой. Она видела, как бедняга Филипп с раскрасневшимся лицом озирался, высматривая ее. Они были давно знакомы, он учился в университете вместе с Полом. Этель знала, что у него уже трое или четверо детей, и он казался ей очень старым.
Она отправилась в гостиницу.
Подойдя к зданию, она увидела за шторами своего номера две беспокойные тени. Она стала ходить взад-вперед по мостовой, пряча озябшие пальцы поглубже в рукава и притопывая каблуками. Ее клонило в сон, а тут еще пошел снег.
Этель хотела покоя.
Звонарь Симон поджаривал хлеб на углях в маленькой печурке, прямо под колоколом, а Ванго наблюдал, как ловко он управляется. Толстые пальцы Симона не боялись раскаленных углей и щелчками раздвигали их, чтобы хлеб не подгорел.
Звонарь улыбнулся.
— Мы всегда встречаемся накануне важных событий. Надо тебе заходить почаще.
Он передвинул ближе к огню две глиняные миски с бульоном, которые ждали своей очереди у печки.
— Ты помнишь, как оказался здесь первый раз?
— Да, — ответил Ванго.
Он не забыл, как взбирался по фасаду собора на глазах у парижской толпы.
— А через неделю мы с Кларой поженились, — сказал Симон. — И епископ благословил нас в ризнице всего за пять минут.
Звонарь протянул Ванго горячую миску и кусок хлеба с маслом.
— Когда ты пришел во второй раз, — продолжал он, — вид у тебя был потерянный. Это было перед войной, в тридцать седьмом году. А спустя неделю родилась моя дочь.
— Я и не знал.
— Ты провел здесь по крайней мере две ночи. Говорил, что тебе нужно кого-то найти…
— Кротиху.
— Точно. И что после этого ты исчезнешь навсегда.
Симон отпил бульона.
— И вот ты снова здесь.
— Не очень-то я держу свое слово.
— Вчера я как раз думал о тебе и ждал твоего прихода.
Ванго удивленно взглянул на него. Симон гордо пояснил:
— В январе у нас ожидается одно важное событие.
— Правда?
— Еще один ребенок. Клара сейчас у своей матери в Ла-Бурбуль.
— Поздравляю.
— Каждый раз, когда мы со дня на день ждем ребенка, появляешься ты!
Ванго улыбнулся.
— Я спокоен, — сказал Симон, — пусть даже родится вторая девочка. К колоколу подсоединили механизм, и после меня звонарей уже не будет. Так что две девочки — это очень даже неплохо…
Он обмакнул кусок хлеба в бульон и прибавил:
— К тому же девочки меньше пачкают одежду.
Ванго рассеянно кивнул. В башню собора проскользнул ветерок.
— Я не спрашиваю, что ты делаешь в Париже.
— И правильно, — сказал Ванго.
— Можешь жить здесь, сколько захочешь. Мне будет приятно.
Они смотрели на затухающее пламя в печи. Глаза Симона вдруг заблестели.
— Помнишь, как я спрятал тебя в шпиле?
— Помню.
— А жандармы и знать не знали, что он полый!
Они сидели по обе стороны от огня, завернувшись в одеяла. Висящий над ними колокол был едва виден в темноте.
— Я останусь до последнего вечера декабря, если вы не против, — сказал Ванго. — Мне надо кое-что подготовить. Иногда сюда будет приходить Кротиха. А потом я действительно уйду.
— Правда? Навсегда? — спросил Симон.
Ванго не ответил.
— Ну и ладно, — пробормотал звонарь, — я все равно не собирался заводить много детей.
Во тьме порой было слышно, как голуби хлопают крыльями. Каждый звук усиливался, отражаясь от бронзового колокола.
Ванго думал о считанных днях, которые оставались до новогоднего ужина.
Спать ему пришлось недолго. В половине пятого утра его разбудила Кротиха, которая пробралась сюда по крыше второй башни.
— Ванго…
— Эмили?
— Да, это я. Он спит?
— Прислушайся.
Они услышали ровное, спокойное дыхание. Симон спал.
— Есть новости? — спросил Ванго.
— Я ездила передать документы Сезару. В ставне для нас было оставлено письмо. Французского агента из Лондона удалось спустить на парашюте. Его кодовое имя — Шарло.
— Он сейчас в Ла-Бланш?
— Нет. Он звонил Сезару из какой-то деревни.
Никто не знал Сезара в лицо, не знал, кто он такой. Он был известным человеком, и его нельзя было подставлять.
— Шарло спрыгнул вовремя — сразу после этого самолет был сбит немецким крейсером. Шарло видел, как он упал.
Ванго резко выпрямился.
— Самолет рухнул в лесу неподалеку от деревушки Морн. Пилота считают пропавшим без вести.
— Он мог выжить?
— Маловероятно. Сезар не велел ничего предпринимать. Немцы сразу начнут прочесывать местность. Кроме того, там сплошные болота. Даже если он выжил, ему будет трудно оттуда выбраться.
Ванго помнил, как прятал английских летчиков. Сложнее всего было переправить их потом на родину. Каждый англичанин был для нацистов ценным трофеем.
Понизив голос, Кротиха продолжала:
— Шарло попадет в Париж завтра утром. Он везет с собой посылку для нашей группы. Ему нужно объяснить, как добраться до Ла-Бланш. Никто не знает, что ты здесь, все думают, что ты ждешь в аббатстве.
Они замолчали. Симон что-то бубнил. Ванго прислушался. Звонарь пел сквозь сон детскую песенку «Братец Яков, спишь ли ты?».
— В восемь часов здесь, в соборе, в часовне Девы Марии, — распорядилась Кротиха. — Ты получишь посылку. Вечером я ее заберу.
— Подожди!
Но Кротиха уже исчезла.
Ванго никогда не соглашался на такие задания. И в Париж приехал по своим делам.
Остаток ночи он провел без сна.
Десять лет назад в этом самом месте он едва не стал священником. Куда теперь ведет его путь? Что бы с ним ни случалось, он никогда не переставал верить. А сейчас как будто оказался в затопленной долине: плотину прорвало, деревни, дороги, изгороди — все исчезло под водой. Ванго мог спастись только в колокольне.
В половине восьмого вечера он спустился на паперть и вошел в собор через портал Страшного суда.
Войдя в фойе гостиницы, Этель попросила ключ от номера. Хозяйка ела печенье, размятое в молоке, и это напомнило Этель кашу, которую в замке готовили для лани Лилли. Однако глаза женщины не имели ничего общего с глазами лани. Они по-рыбьи таращились сквозь линзы очков, толстые, как аквариумное стекло. Хозяйка привстала и посмотрела на ботинки Этель, вокруг которых на ковре расплылось темное пятно.
— Вас там давно ждут люди.
— Люди?
— Сначала пришел один, потом второй. И только что пожаловал третий.
Рыбьи глаза не моргали.
— Они в номере. Я дала им ключ. Это офицеры. Мне не нужны проблемы. И уберите машину с тротуара!
Этель медленно поднялась на третий этаж, прошла до конца коридора, остановилась на мгновение, а потом повернула ручку двери.
В номере курили двое мужчин. Один стоял у окна. Другой сидел на кровати. Оба были в форме Королевских военно-воздушных сил. Они разом обернулись. Было слышно, как в ванной комнате журчит вода — наверное, ее брат моет руки.
Этель в ярости шагнула вперед.
— Пол?
Но это был не Пол.
— Добрый вечер, Этель…
Филипп прикрыл за собой дверь ванной.
— Мы ищем тебя со вчерашнего вечера. Почему ты убежала, когда я тебя окликнул?
— Где Пол?
Филипп медленно повернулся к офицеру, стоявшему у окна — самому старшему из них и, судя по погонам, полковнику. Тот затушил сигарету в пепельнице и глубоко вздохнул.
— Самолет Пола был сбит над Францией.
Этель замерла.
— Его засекли на подлете к берегу. Он пролетел еще триста километров вглубь территории. Но в него все-таки попали, и самолет загорелся в воздухе.
Он закусил губу и прибавил:
— Вам надо быть готовой…
Филипп хотел положить Этель руку на плечо, но она отстранилась.
— Тот, кого он успел сбросить с парашютом, остался жив, — сказал полковник. — Пол сумел выполнить задание. Он был выдающимся пилотом.
— Уйдите.
— Мне действительно очень жаль, мисс.
Этель стояла неподвижно, даже не сняв пальто.
— Я отвезу тебя домой, Этель, — сказал Филипп.
— Уйдите.
Офицеры в нерешительности переглянулись. Полковник сделал знак, и все трое направились к двери.
— Если вам что-нибудь понадобится, вы можете приехать в Кембридж, будем рады помочь. Наша авиационная база всегда открыта для вас.
Этель осталась одна. На лестнице еще слышались шаги.
Она подошла к окну. Слез не было.
«Нейпир-рэйлтон» ждал внизу на тротуаре.
В часовне Ванго увидел человека, стоявшего на коленях, и сел неподалеку от него. Некоторое время они не двигались. Вокруг не было ни души. Огарки вчерашних свечей плавились и капали воском на пол.
Казалось, мужчина сосредоточенно молится. Его кожаный саквояж лежал сзади на стуле. Ванго не знал, как начать разговор.
Наконец молящийся встал и собрался сесть. Саквояж на стуле явно ему мешал.
— Это ваше? — спросил он.
Ванго колебался не больше секунды.
— Да.
И поставил саквояж себе на колени. Этот человек, несомненно, был Шарло. На хорах послышались шаги. Кто-то шел в их сторону. Ванго решился и торопливо прошептал:
— В Ла-Бланш вы должны встретиться со Святым Иоанном, верно?
Мужчина как будто удивился.
— С кем?
— Со Святым Иоанном. Его там не будет. Спросите матушку Элизабет. Она все объяснит.
— Спасибо.
Шарло встал и осенил себя крестным знамением. Он собрался было выйти, и тут Ванго спросил:
— Как вы думаете, пилот выжил?
Шарло огляделся, снова сел и тихо сказал:
— Самолет взорвался. Он горел на моих глазах. Я нарисовал план местности и поставил точку там, где он упал. Этот листок сейчас у вас.
Было слышно, как вдалеке затихают чьи-то шаги. Ванго вспомнились обгоревшие трупы «Гинденбурга». Выжить в объятом пламенем самолете почти невозможно…
— Я знаю этого пилота, — прибавил Шарло, — и уверен: если он жив, то сможет выкарабкаться.
Кто-то двигал стулья на хорах. Шарло сказал еще тише:
— Он всегда вставал на ноги сразу после ранений. Мы воевали с ним бок о бок.
— Когда?
— Во время войны в Испании, недалеко от Мадрида.
В часовню вошли три женщины и, усевшись прямо перед ними, начали молиться. Продолжать разговор стало невозможно.
Шарло решительно встал. Ванго не мог дать ему уйти, не задав последний вопрос. Он сказал громко и ясно:
— Тогда я буду молиться за вашего друга.
— Спасибо.
— Как его звали?
— Пол.
И Шарло вышел из часовни.
Ванго закрыл лицо руками. Он думал о самолете, который горящим факелом рухнул на французскую землю, думал о Поле. Он старался сосредоточиться, отдаться монотонным звукам молитвы сидящих впереди женщин, но его преследовали глаза Этель. Сможет ли она пережить еще один удар?
— Нехорошо, — сказал Бартелеми, складывая салфетку, — когда в последних главах появляется новый персонаж.
— А почему, собственно? — громко отозвался хозяин из глубины зала. — Захочу, введу хоть двоих!
— Я считаю, что это неуважение к читателю.
— Плевал я на ваше уважение, Бартелеми, вымойте стекло и не мешайте мне работать!
И Казимир Фермини снова яростно застучал на пишущей машинке. Он приближался к развязке своего первого романа. Бартелеми и остальные служащие ресторана были первыми читателями каждой новой главы. Они высказывали свое мнение, требовали вносить исправления. И предвкушали, как их патрона изберут членом Французской академии.
Фермини сидел за столом, покрытым скатертью в красно-белую клетку. Время от времени он поднимал глаза и смотрел, как Бартелеми моет витрину. Поверх нее дугой шла надпись: «Счастливая звезда». Изнутри ресторана золотые буквы с завитушками выглядели написанными наоборот и напоминали восточную вязь.
Фермини получил этот дом в наследство в 1929 году после смерти тетки. Именно она воспитала маленького Казимира. До войны она вместе с мужем держала здесь очень популярный в округе ресторанчик; тогда он еще не назывался «Счастливой звездой». Дядя Фермини был превосходным поваром, и семья процветала. В меню значились целых четыре блюда, а летом на улице даже выставляли десять дополнительных столиков. Помощницей повара работала очень красивая девушка, которая творила на кухне настоящие чудеса.
В 1914 году, когда прогремели первые выстрелы мировой войны, старший Фермини умер. За всю жизнь его жена ни разу не стояла у плиты. В панике она закрыла кухню, заколотила дверь гвоздями и замазала на вывеске слово «ресторан». Красивую помощницу уволили всю в слезах, с улицы убрали столики, а меню упразднили. Следующие пятнадцать лет в доме находилось самое обычное кафе. Юный Казимир провел эти годы, подавая посетителям дешевое вино и ликеры. Когда тетка умерла, он первым делом вернул на вывеску слово «ресторан». Но поначалу ему не удавалось приготовить ничего сложнее омлета.
Незадолго до новой войны дела у Фермини резко пошли в гору. Омлеты (с беконом или без) были забыты. У входа в ресторан стояла очередь. Фермини назвал его «Счастливой звездой». А поскольку по этой извилистой улочке в квартале Тампль мало кто ходил, он начал выставлять столики прямо на мостовую. Если же на горизонте показывался автомобиль, посетители ворча отодвигали стулья, чтобы дать ему проехать. Стражи порядка закрывали на это глаза в обмен на пирожки с маслинами и с дикой спаржей.
Через год Фермини надоело вносить столики внутрь каждый раз, когда шел дождь, и он арендовал дом напротив. Теперь «Счастливая звезда» размещалась в двух зданиях. Большой зал был открыт по другую сторону улицы, на втором этаже. Кухня переехала туда же — на первый. Всего было пятьдесят посадочных мест. Старые залы остались в доме номер одиннадцать. Шесть официантов весь день бегали через улицу с подносами в руках.
Война и оккупация стали новым испытанием для ресторана. Поначалу соблазн обратиться к черному рынку был очень силен. Париж уже начал голодать, спекулянты плевать хотели на продуктовые талоны, и за большие деньги можно было раздобыть все что угодно — хоть гусиную печень, хоть упитанную пулярку.
Осенью 1940 года Казимир Фермини стал одним из немногих рестораторов, кто полностью отказался от продуктов с черного рынка. Количество блюд уменьшилось в пять раз, зато очередь увеличилась вдвое. По субботам она тянулась до самого рынка Тампля.
Теперь главным украшением меню стали брюква, топинамбур и картофель вкупе с десятками трав и листьями дикорастущих кустарников. Официанты во главе с шеф-поваром еще до восхода солнца ездили собирать их за город. Когда они возвращались в Париж, их велосипеды, нагруженные ящиками с зеленью и семенами, походили на тележки цветочниц. А затем на кухне происходили чудеса. И топинамбуры, и одуванчики приобретали совершенно необыкновенный вкус.
В готовке использовался лишь один деликатес. Деликатес, который два раза в неделю доставляли в повозке, запряженной лошадью, и хранили на льду в бочонке с навесным замком, — сливочное масло.
Это масло делалось на ферме в Нормандии из молока трех специально отобранных коров. По просьбе шеф-повара Казимир Фермини регулярно наведывался туда без предупреждения, чтобы проверить, чем питаются его буренки. Они паслись в тихой долине, где трава была выше головы, и пили чистую воду из прудов, почти не заселенных лягушками. Коровы даже не подозревали, что идет война. У каждой в правом ухе было серебряное кольцо с гравировкой «Счастливая звезда», говорившее о благородном и исключительном предназначении.
Фермини был единственным владельцем ресторана, но знал, что своим успехом во многом обязан шеф-повару, и уважал его капризы. Однако в какой-то момент масло стало для немцев предлогом, чтобы заявляться к ним с проверками.
Нацистские офицеры нюхом чуяли все самое лучшее и лакомое в Париже. Их выбор был всегда безошибочен. Они очень быстро обнаружили этот необыкновенный ресторан вдали от кварталов, куда привыкли ходить. Тем не менее оккупанты не получали в «Счастливой звезде» никаких льгот.
Ресторан всегда был полон. Немецкие солдаты были настолько дисциплинированны, что редко успевали подбежать и занять освободившийся столик. Летом Фермини нанимал двух уличных музыкантов, которые развлекали посетителей и тех, кто еще дожидался своей очереди. Каждый раз, когда из-за угла показывались зеленые мундиры, музыканты играли песню довоенных времен со словами: «Все в жизни проходит, и это пройдет».
Как и следовало ожидать, в ресторан нагрянули офицеры из немецкой комендатуры и начали искать на кухне запрещенные продукты. Немцы очень удивились, увидев ящики с грошовой картошкой, луком, чесноком, двух жалких цыплят для бульона на целую неделю да букеты дикорастущих трав в мисках с водой.
Но в дальнем углу кухни они обнаружили масло.
Нужно признать, что с таким количеством масла можно было сделать бутерброды для всех жителей департамента Сены. Фермини не жалел слов, рассказывая о своих любимых коровах. Однако, видя несговорчивость коменданта, он понял, что придется чем-то поступиться, чтобы ресторан не закрыли. И согласился предоставить большой зал на втором этаже для новогоднего ужина. Взамен ему обещали еще на год оставить ресторан в покое. Правда, из-за этого он поругался с поваром, но запах растопленного масла и шкворчание шпината в сковороде послужили веским аргументом «за».
Шла война. Всему можно было найти замену. Но только не маслу.
Казимир, сидевший за пишущей машинкой, попросил Бартелеми принести ему кофе с молоком. Тот отложил полотенца, пошел на кухню и через несколько секунд вернулся с чашкой на подносе. Из-за нехватки продовольствия вместо настоящего кофе варили самодельный: поджаренный ячмень, смолотый с тремя горошинами перца. Вкус был лучше, чем у довоенного кофе.
— Бартелеми, вот скажите мне, как бы вы описали девичье ухо?
— Ухо?
— У меня в самом конце Марсель сажает Розалинду к себе на колени…
Он приподнял листок в машинке, чтобы прочитать последние фразы. Под именем «Марсель» Казимир в романе вывел себя. Он сочинял историю ресторана — ту, которую видел в мечтах.
— Вот послушайте: «Марсель сидел на кухне, и собранные в пучок волосы его невесты лезли ему в глаз. Зато другим глазом он очень хорошо видел ее ухо, похожее на…» Вот здесь я споткнулся. Похожее…
— На флаг?
Фермини посмотрел на работника.
— Прекрасно! На флаг, значит…
— Да, я так думаю… — скромно сказал Бартелеми.
— Но тогда, вы понимаете, немного выше я должен упомянуть ветер, так будет выразительнее. «Марсель сидел на кухне перед открытым окном, откуда долетали порывы ветра. Собранные в пучок волосы его невесты лезли ему в глаз. Зато другим глазом он очень хорошо видел ее ухо, которое трепетало, как флаг…» Да, так хорошо. Но можно еще подумать.
Он вновь склонился над машинкой, и тут в дверь постучали.
— Звучит просто великолепно! — сказал Бартелеми, уже видя свое имя под именем патрона на титульном листе книги.
Какой-то человек прижался носом к витрине, стараясь заглянуть внутрь.
Бартелеми замахал руками: мол, ресторан не работает.
— Он мне все вдохновение перебьет! Гляньте-ка сами, кто это, — попросил Фермини.
Служащий поспешил к двери и высунул голову наружу.
— Мы закрыты до полудня.
— Я только хотел забронировать столик.
— У нас не бронируют, месье.
Посетитель говорил с иностранным акцентом.
— Я приехал издалека, хочу посмотреть ваши края. Вернусь в Париж только вечером 31 декабря и волнуюсь, что у вас не будет свободных мест.
— У нас никогда нет свободных мест.
Казимир Фермини встал и подошел к ним.
— Бартелеми, я прошу вас быть с месье учтивее.
Месье смущенно улыбнулся.
Фермини приосанился и объявил:
— Дорогой друг, вам очень повезло. У нас здесь никогда не бронировали столики. Никогда, клянусь вам головой моей тети Режины. Но сегодня я сделаю это — забронирую для вас столик, потому что минуту назад я завершил труд всей жизни. Свою первую книгу.
— Примите мои поздравления, — растроганно сказал клиент.
Бартелеми тоже казался очень взволнованным.
Казимир Фермини машинально сунул правую руку за пояс. Ему не терпелось нащупать там шпагу Академии[41].
— «Кастрюли вечности», — пояснил он.
— Что, простите?
— Так называется книга.
— Браво! — воскликнул Бартелеми.
Клиент раскраснелся от волнения: его всегда восхищала французская культура, французская мода, литература, кухня. Наконец-то он в Париже!
Они пожали друг другу руки.
— Идите с Бартелеми, он запишет ваше имя.
— Меня зовут Коста.
— У вас будет вон тот маленький столик, за которым я сейчас работаю.
— Для меня это особая честь.
— Вам будет здесь удобно, господин Коста. Залы на втором этаже дома напротив арендованы для костюмированного ужина. Но, надеюсь, шум вас не потревожит.
Бартелеми проводил гостя и вернулся к патрону.
— Костюмированный ужин? — тихо спросил он.
— Так лучше для репутации заведения. Мы скажем, что у них маскарад.
Бартелеми это явно не убедило. Он отошел в сторону.
Казимир Фермини вынул лист из машинки. И шепотом перечитал последние несколько строк.
— «Марсель сидел на кухне перед открытым окном, откуда долетали порывы ветра. Собранные в пучок волосы его невесты лезли ему в глаз. Зато другим глазом он очень хорошо видел ее ухо, которое трепетало, как флаг. И этот трепет передавался его сердцу».
Половина страницы так и осталась пустой. Он закончил свою книгу.
Наконец Мэри услышала вдалеке гул мотора, приглушенный густым туманом: это приближался автомобиль Этель.
С самой рождественской ночи Мэри ждала ее, изнывая от тоски. Офицеры Королевских воздушных сил звонили в замок, когда разыскивали Этель. Они и сообщили Мэри о гибели Пола. Горничная сохраняла спокойствие до тех пор, пока не положила трубку, а потом с горестным воплем побежала по коридору.
Той ночью, накинув на плечи шаль, Мэри выскочила босиком из замка. Волоча шаль по траве, она подошла к дереву, под которым покоились родители Этель и Пола, и начала ожесточенно браниться. Она швыряла на могилу все, что попадалось ей под руку: палки, комья замерзшей земли. Она говорила ужасные вещи. Что они бросили своих детей, а теперь отнимают их у нее по очереди — сначала одного, потом вторую. Она подобрала шаль и, рыдая, поставила на место упавший букет. А потом развернулась и ушла.
На следующий день Мэри, спавшую на стуле в холле, разбудил шум подъезжающего «рэйлтона». Она выбежала на крыльцо. Автомобиль остановился прямо перед ней. Этель выключила мотор, но не вышла из машины. Она смотрела на Мэри. Та горестно кивала, давая понять, что ей уже все известно.
Во мраке лицо Этель выглядело чужим. Пробило десять часов утра, но ночная мгла еще не рассеялась. Девушка снова завела мотор и исчезла.
Появилась Этель только вечером. Все слуги вышли ей навстречу. Но она едва поцеловала Мэри и сразу закрылась в комнате родителей. Посреди ночи горничная отперла дверь и увидела Этель, спавшую на диване перед потухшим камином. Она перенесла ее на кровать.
На следующее утро, когда Мэри собиралась принести чай, оказалось, что Этель уже нет.
Ее искали весь день. Машина стояла на месте. Питер с сыном Николасом прочесывали лес. Мэри осмотрела чердак.
Николас вернулся в замок последним.
— Самолет…
— Какой самолет? — удивился Питер.
Никто не знал о его существовании.
— Самолет пропал.
Позднее, уже ночью, Мэри обнаружила на кровати Этель книгу, которую Пол привез сестре из Индии несколько лет назад. Книга была открыта на главе «Джатинга». Мэри начала читать. Речь шла о птицах, которые раз в году целыми стаями прилетают в долину Джатинга на севере Индии. Там они бросаются на деревья и скалы, разбиваются и умирают. Автор заканчивал эту историю словами: «Как же велико должно быть их отчаяние».
Мэри опустилась перед кроватью на колени и заплакала.
За окном взошла луна. Лань Лилли бродила между самшитовыми изгородями и поглядывала на темный замок. Эверленд был словно спаленное молнией дерево: жизнь в нем угасла, и только одинокая сова тоскливо кричала в дупле.
Ветер и дождь хлестали по башням Нотр-Дам. Под колоколом Кротиха никого не нашла, но в печке еще горел огонь. Чтобы немного обсохнуть, она стала крутиться над пламенем, как дичь на вертеле. И тут заскрипела лестница. Показался звонарь Симон. В руках он нес пучки склеенных перьев — скорее всего, это были остатки гнезд, свитых под крышей собора.
Он увидел Кротиху и сразу бросил несколько перьев в огонь. Потом поднялся наверх и достал из сундука узел с одеждой. Кротиху он видел только однажды, незадолго до Рождества, когда она приезжала вместе с Ванго.
— Это вещи моей жены Клары. Переоденьтесь!
— Нет, спасибо. Я почти обсохла.
— Я могу спуститься вниз, если смущаю вас.
— Все в порядке, не беспокойтесь.
Она протянула руки к огню и спросила:
— Где он?
— Он сказал, что вернется.
— Можно мне его подождать?
— Конечно.
И Симон бросил в очаг еще одно гнездо.
Кротиха только что вернулась из Пале-Рояля, где спрятала за ставнем в окне у Сезара конверт, привезенный Шарло из Лондона. Она впервые увидела шефа: он как раз вышел на балкон.
— Здравствуйте, Мари.
— Вы — Сезар?
Он протянул ей бумаги.
— Думаю, это вам. Муше сказал мне, что вас интересуют супруги Атлас.
— Я перепутала конверты, — сказала Кротиха. — Ваш теперь спрятан за ставнем. Мне очень жаль.
— Это мне очень жаль, — возразил Сезар. — Мне хотелось бы что-нибудь сделать для этих людей. Но уже слишком поздно.
Он явно догадался, кем эти люди приходились Кротихе.
Она передала ему карту, на которой было отмечено предполагаемое место падения английского самолета. Сезар достал из-за ставня конверт с донесением о новогоднем ужине в «Счастливой звезде».
Он распечатал при ней конверт и стал просматривать список приглашенных. Едва дочитав, он вздрогнул — так ей, по крайней мере, показалось.
— Я вам еще нужна? — спросила Кротиха.
— Нет. До свидания, Мари.
Сколько она себя помнила, Кротиха вела тайную жизнь. Она привыкла к этому, и терять ей было нечего. Но он? Она спрашивала себя, как этому элегантно одетому мужчине удается вести двойную жизнь. Сезар был похож на большую шишку — она их много перевидала, карабкаясь по фасадам в богатых кварталах Парижа. И вполне возможно, этажом ниже Сезара ждали человек десять гостей, которые безмятежно поедали устрицы и даже не подозревали, кем на самом деле был тот, кто устроил этот ужин. Скорее всего он улучил момент и выскользнул из столовой, чтобы подняться наверх и прочитать донесения. Но если Сезара разоблачат, то немедленно расстреляют, несмотря на его импозантный вид, дорогой парфюм с запахом сандала и пиджак на шелковой подкладке.
Он почтительно поклонился Кротихе и скрылся внутри.
Кротиха ушла по крышам.
Теперь Кротиха смотрела, как горят перья и былинки под колоколом Нотр-Дам. Дым выходил через металлическую трубу, которая сотрясалась от потоков воздуха. Звонарь был немного смущен плачевным видом своего логова. Когда Клара была здесь, оно больше походило на семейное гнездышко. Он подобрал упавшие крошки и положил их на дощечку.
— Хотите яйцо? — спросил он. — У меня тут нашлось одно.
— Нет, спасибо, я скоро пойду. Только переговорю с Ванго.
— Тогда у вас достаточно времени, чтобы съесть яйцо.
— Вы думаете?
— Ванго сказал, что вернется через два или три дня.
Кротиха вскочила на ноги.
— Как?!
— Он уехал в провинцию повидать друга.
— Друга?
— Да. Он показал мне карту. Кругом сплошные леса. Не знаю, что у него там за друг: может, хорек или медведь…
— Что это за место?
— Где-то около Шартра. Но он сказал, что вернется не позже, чем через три дня. Его пригласили на праздник тридцать первого числа. Думаю, он хочет явиться туда с медведем.
Кротиха была вне себя. Она дала Ванго себя одурачить! Прежде чем отдать ей план Шарло, он перерисовал его. Очевидно, решил разыскать пилота. Она уже жалела, что вытащила Ванго с острова.
Святой Иоанн становился неуправляемым.
На опушке леса стоял довольно нарядный бревенчатый домик с прорезями-сердечками в ставнях. Из трубы струился дым. Птицы суетились в снегу на крыше. В домишке была низкая дверь, а сбоку от нее — окно с занавеской. Только вместо семи гномов в комнате сидели семеро молодчиков в немецкой форме, а перед ними на табуретке — женщина с бокалом в руке.
Этот домик дровосека служил немцам штаб-квартирой на время поисков пропавшего пилота.
Мадам Лабаш тоже совсем не походила на Белоснежку. Она была маленькой, беззубой, с двумя рыжими косичками, уложенными вокруг головы, и с невзрачной, как у серой мышки, мордочкой. И, что очень странно, из-под юбки у нее выглядывали сапоги с острыми шпорами. На коленях она крепко держала совершенно новую сумку.
Женщина жила в нескольких километрах отсюда. В ее лачуге стоял застарелый запах псарни. Три года назад она дала бесплатный приют всем лошадям, чьи владельцы уезжали из этого края в так называемую «свободную зону». Мадам Лабаш держала лошадей около амбара и одну за другой продавала мяснику в Дрё. С каждым годом из-за нехватки мяса цены увеличивались вдвое.
Один из солдат вышел вперед. Он переводил командиру на немецкий.
— Дама подтверждает, что слышала шум мотора.
Командир что-то прорычал в ответ. Из-за этой бабы они уже потеряли двадцать минут. Она говорила, что у нее есть важные сведения, потребовала вина, долго расправляла юбки, а потом завела длинный рассказ о своих делах и о том, как она нуждается в сене.
— Мои бедные лошадки питаются одним воздухом.
— Лейтенант Энгель, — объяснил переводчик, — напоминает вам, что в рождественскую ночь три самолета в течение часа преследовали четвертый и абсолютно все в радиусе пятидесяти километров слышали шум по крайней мере одного мотора. Лейтенант также предупреждает, что сеном не торгует.
— Насчет шума в рождественскую ночь лейтенант абсолютно прав, — любезно улыбаясь, сказала Лабаш. — У меня дюжина лошадей, и они той ночью глаз не сомкнули. Что касается сена, мы еще к этому вернемся. Он прав, я сижу без сена с самого начала зимы. Вижу, господин разбирается в лошадях…
Она хитро улыбнулась лейтенанту, как сообщнику, и поправила свои рыжие волосы.
— Но я сообщаю вам эту информацию совершенно бескорыстно. И даже не буду рассказывать о моих проблемах с соседом, у которого целая тонна сена, а он не хочет продать ни былинки — все это вас не интересует. Не стану также рассказывать, что за люди к нему тайно ходят, в какие часы, как часто и все остальное… Нет, политика — не мое дело.
Солдат сомневался, стоит ли переводить эту болтовню. Его командир медленно поглаживал воротник кителя, стараясь держать себя в руках.
Мадам Лабаш продолжала:
— Я бы не пришла сюда, если бы хотела рассказать об этом или о самолетах в Рождество. Если идти по короткой дороге, то от моего дома это будет минут сорок пять. А если по длинной, через все леса и болота от самой Лягушачьей топи, то уж не меньше часа. Я по другому вопросу.
— Мадам, — прервал ее переводчик, — советую вам действительно говорить короче…
— Куда уж короче, молодой человек! Я все хочу перейти к делу, но вы без конца меня перебиваете. Я честная женщина и помогаю чем могу!
Половицы скрипели под ногами солдат. Они заняли этот домишко посреди леса наутро после Рождества. Отсюда они отправились на розыски пилота и упавшего самолета. И вернулись ни с чем. Большая часть леса была заболочена, что затрудняло поиски. Самолет и пилот бесследно исчезли.
Эта лошадница была для немцев последней надеждой. Но стало ясно, что толку от нее не будет. В тот момент, когда ее уже собрались выпроводить за дверь, она выдержала паузу и торжественно объявила:
— А говорю я вам, господа, о шуме мотора, который слышала сегодня ночью.
— Что вы сказали?
— Переводите!
Солдат перевел. Лейтенант тут же перестал раскачиваться взад-вперед за столом.
— Сегодня ночью? — спросил переводчик.
— Да, месье, — подтвердила Лабаш, нежно поглаживая сумку, словно любимого кролика.
— Это был большой самолет?
— Нет.
— Мадам, — сказал молодой солдат, наклоняясь к ней, — вот уже три ночи, как по здешним дорогам ездят наши машины.
— Я это прекрасно знаю.
— Вы перепутали шум от их моторов с шумом самолета, — пробормотал он. — Самолет упал еще в рождественскую ночь…
Лейтенант старательно произнес два слова по-французски с сильным акцентом:
— Где доказательства?
— Доказательства, — машинально повторил переводчик.
Она пожала плечами.
— Для этого надо пойти ко мне домой. Там все и увидите.
— Самолет находится в вашей спальне, мадам Лабаш?
— Не совсем. В моем амбаре.
Наступило тяжелое молчание. Женщина постукивала шпорами по полу.
Лейтенант вздохнул. Он не испытывал к ней никакого доверия, но именно это его и утешало. Он понимал, что оккупанты могут рассчитывать лишь на людей определенного сорта — лицемерных и двуличных — и должны поощрять тех, кто оказывает им содействие. Озлобленность, зависть, трусость — все эти качества лейтенант ненавидел, и все они теперь были на вес золота.
— Самолет упал прямо перед моим домом, — продолжала мадам Лабаш. — Я всюду потушила свет: пусть думают, что ферма заброшена. Лошадей я оставила в подлеске. А утром обнаружила, что самолет спрятан в амбаре.
— А пилот?
— Пилота не было.
Лейтенант раздавал приказы. Надо было кого-то туда послать. Отрядили одного солдата. Лабаш хотела напомнить о сене соседа, но поняла, что момент не самый подходящий. Лейтенант уже склонился над картой.
Так она и вышла: в сапогах, с сумочкой в компании приставленного к ней солдата.
А лейтенант остался со своими людьми. Он показывал им на карте участок посреди леса, в восточной части района. Тридцать гектаров сплошных болот. Нужное место, несомненно, находилось именно там.
Ванго вошел в дом. Внутри ужасно воняло, но на ферме явно кто-то жил. На полу у печки валялся желтый соломенный тюфяк. На веревке сушилась одежда, а на каменной плите, служившей столом, лежал кусок засохшего хлеба, молоток и кожаный хлыст.
Ванго потрогал хлыст. Также он нашел две новые подковы и гвозди.
Лошадь. Вот кто может его спасти.
Он вышел. Поодаль стоял амбар. Куски черепицы откололись от крыши и валялись в траве. Может быть, он найдет там лошадь. До места, где предположительно разбился самолет Пола, было еще несколько километров. И обследовать леса и болота лучше всего на лошади.
Ванго уже подходил к амбару, когда в лесу метрах в ста позади него послышалось конское ржание. Он повернулся и побежал к опушке.
Привязанные к дереву лошади прижимались друг к другу и напоминали гроздь воздушных шаров. На вид их было не меньше дюжины. Давно ли они тут? Выглядели лошади истощенными. Ванго подошел к той, которая особенно пристально на него смотрела.
Он решил отвязать лошадь, но веревка никак не поддавалась. У Ванго не было ножа, и он потратил массу времени, распутывая хитроумные узлы. Только у маньяка могло хватить терпения так привязать несчастных животных. Наконец поддался последний узел.
Остальные лошади грустно смотрели на счастливую избранницу. Ванго отвел ее на ближайшую прогалину, поросшую травой. Ее товарки нервно заметались. Ванго ласково поговорил с лошадью и сел на нее верхом. Она не сопротивлялась, жадно поедая сочную траву. Из веревки Ванго связал подобие уздечки. Лошадь, похоже, пришла в себя и отлично слушалась ездока. Можно было трогаться.
Но, встретив взгляды привязанных лошадей, Ванго передумал и направил лошадь обратно к амбару. Он надеялся найти там топор или серп, чтобы освободить всех сразу. Кобыла под ним радостно гарцевала. Было видно, что в молодости она часто ходила под седлом. Дверь амбара казалась запертой. Но в одной из стен зияла дыра, и Ванго устремился туда. Лошадь и всадник одновременно пригнулись перед притолокой. Выпрямившись, Ванго увидел в полутемном амбаре самолет.
Это был маленький белый биплан. Ничего общего с двухмоторным бомбардировщиком «Уитли», который выбрасывал парашютный десант с двухсотметровой высоты. Ванго неотступно думал о Поле. Где он? Куда исчез? И откуда здесь этот самолет с девственно белыми крыльями, без единой царапины? Юноша медленно обошел биплан. Вдали жалобно ржали привязанные лошади.
Ванго уже собрался уйти, как вдруг увидел рядом с винтом маленькие буквы, выведенные на белом фоне красной краской:
Эверленд Б. X.
За его спиной скрипнула дверь. Кобыла прянула в сторону.
— Halt![42]
Маленькая рыжая женщина торжествующе смотрела на Ванго.
Рядом с ней стоял немецкий солдат, направив на Ванго автомат.
А в трех километрах отсюда на поверхности воды неподвижно лежал человек. Болото вокруг него было похоже на затопленный лес. Неподалеку торчала железка — все, что осталось от самолета.
Время от времени из глубины поднимались и с треском лопались пузыри.
Пальцы Пола подрагивали, выступая из воды. Он пытался ими шевелить, чтобы ощутить свои руки.
В ночь на Рождество он выпрыгнул с парашютом за какую-то долю секунды до того, как крылья самолета загорелись. Но ударная волна помешала парашюту полностью раскрыться. Приземление было ужасным. При первом же ударе о дерево он сломал обе ноги. Потом он падал с ветки на ветку, пока не рухнул в болото. Это и спасло ему жизнь.
В первую ночь ему удалось привязать себя к стволу дерева тросом от парашюта, чтобы удержать голову над водой. Наступило утро, и надо было что-то делать. Дождь все шел и шел. Каждое движение вызывало нестерпимую боль в переломанных ногах. К счастью, болото оказалось мелким, и Пол мог ползти наугад, опираясь только на руки. За час он одолевал всего несколько десятков метров. В парашютной сумке было три аварийных пайка, и он старался расходовать их как можно медленнее. Вечером он подремал еще немного, привязав себя к ветке. Стоило ему застыть в одном положении, как он начинал мерзнуть. Чтобы не пить болотную гниль, он раскладывал на ветках непромокаемый плащ и ждал, когда в нем наберется хоть немного дождевой воды.
Утром 28 декабря Пол оказался в почти сухом лесу и решил, что спасен. Но когда он коснулся твердой почвы и захотел встать, то обнаружил, что совершенно беспомощен. Со сломанными ногами невозможно было передвигаться по земле. Пришлось уподобиться рыбе. Пол снова погрузился в воду. Он нащупал в кармане последний аварийный паек и понял, что голод и холод скоро его убьют.
Тут Пол вспомнил о ящике с продовольствием, оставшемся в самолете. Он повернул назад и пополз по черной жиже. Стертые до крови руки стали неузнаваемы. Ему понадобился еще один день и ночь, чтобы найти обломки своего «Уитли». Большую часть засосало в трясину в момент падения. Поэтому самолет не был виден сверху. Полу удалось вскрыть ящики. Привалившись к фюзеляжу, он пил, ел и плакал.
Он так и заснул, а проснувшись, снова пополз, не зная, как быть дальше. Немцы обшарят болото и в конце концов найдут самолет. Но Пола здесь уже не будет. Он смотрел на деревья у себя над головой.
Пол вспоминал, как в детстве путешествовал по Франции с матерью, которая была беременна Этель. В разгар зимы они вдвоем обедали на берегу реки. Тогда уже вовсю шла война, но они были далеко от линии фронта. Они безуспешно пытались ловить рыбу руками и отогревали замерзшие пальцы, прикладывая их к разогретому капоту машины. Он все еще тосковал по этому теплу, по рукам матери, лежавшим рядом с его руками. Вечером они приезжали в очередную деревню, мать резко тормозила перед входом в трактир и протягивала ключи от машины несуществующему парковщику. При виде женщины на восьмом месяце беременности трактирщик тут же посылал за акушеркой, а Пол садился за руль и сам вел машину на стоянку. Ему тогда было восемь лет.
Отец встретился с ними рождественским утром в Париже. Но Этель не торопилась покидать материнское лоно, она хотела родиться в Шотландии.
Такими были первые воспоминания Пола о Франции. Теперь он знал, какие станут последними: шатер из ветвей на фоне бледного неба.
Совсем рядом он услышал шум. Значит, они уже близко. На этот раз у него не было сил бежать. Он остался на месте, и ему показалось, будто он пускает корни и превращается в кувшинку.
Шум приближался. Вокруг его щек плескались мелкие волны. Теперь к нему бежали по воде. Он почувствовал, что его приподнимают, и вскрикнул.
Перед ним стояла Этель.
Пол давно не видел этой улыбки. Улыбки из прошлого. Он даже не спросил, откуда она взялась, какой болотный дух прислал ее с илистого дна. Она была здесь, словно блуждающий огонек, поднявшийся из воды.
А Этель видела только одно: живого брата. Она чувствовала, как он сжимает ее руку. Увидев его еще издалека, совершенно неподвижного, она решила, что опоздала. Она знала, что это чистое безумие: пересечь воздушную границу Франции на немыслимой высоте, в разреженном воздухе, наугад управляя этим самолетом, больше похожим на игрушку. У Этель только и было, что две координаты, которые Шарло передал на летную базу в Кембридже. Она заехала за телеграммой, прежде чем вернуться в Эверленд. Два числа — координаты места, где нужно искать обломки самолета. Она сказала полковнику, что хочет выгравировать их на могильном камне родителей. Тронутый словами Этель, он даже дал ей свернутую в трубку карту того места, где произошла авария.
— Когда-нибудь покажете детям.
Но Этель не собиралась ждать появления детей, чтобы изучить карту.
С самого начала у нее перед глазами стоял один-единственный образ: мотылек перелетает через поле битвы, порхая между бомбами и колючей проволокой. Да, танки и пехота тут не пройдут. Такое под силу только мотыльку.
— Я не могу идти, — сказал Пол, дрожа от озноба.
— Я тебе помогу.
Она попыталась его поднять, но он остановил ее.
— Прости меня, не надо.
И посмотрел на нее с тоской, стыдясь своей слабости.
Она не настаивала. И все время улыбалась, потому что он был жив.
Они молчали несколько долгих минут.
Потом Этель сказала:
— Лошадь.
Ванго сидел, прислонившись к дощатой стене амбара. Солдат по-прежнему целился в него. Повод, сделанный Ванго из веревки, был привязан к винту самолета. Рыжеволосой сумасшедшей в сапогах с острыми шпорами не было уже около часа. Она пошла в штаб-квартиру за подкреплением. И очень скоро оно будет здесь.
Солдат не спускал глаз с Ванго. Он был убежден, что перед ним тот самый пилот. Ванго отвечал ему по-немецки. Правда, он все отрицал, говорил, что он студент из Парижа и на каникулы приехал в деревню чем-нибудь поживиться. Но солдат рассудил, что так хорошо говорить по-немецки может только англичанин. Грозно поглаживая спусковой крючок, он все больше утверждался в своем мнении.
А Ванго думал о Поле. Его ведь пока не нашли, а значит, еще не все потеряно. Самолет с красной надписью «Эверленд» был цел. Ванго вспомнил о Кафарелло и Викторе, которые, наверное, уже вернулись в Париж. Через двадцать четыре часа будет поздно. Если Ванго арестуют, на задуманном можно ставить крест. Ему почудилось, что тишина в амбаре сгустилась, и его обступили безмолвные тени родителей, Зефиро и многих-многих других. Хотят ли они отмщения? Этого он не знал.
Ванго на миг закрыл и тут же открыл глаза. Этот загадочный белый самолетик притягивал его взгляд. И тут он заметил под ним, за колесами шасси, скорчившуюся фигурку.
Разум отказывался воспринимать увиденное.
На Ванго в упор смотрели зеленые глаза Этель.
Солдат навострил уши. Он не мог дождаться, когда подъедет лейтенант. Его руки устали держать автомат. Он никогда не думал, что окажется здесь, за тысячу километров от дома, в этой форме и с этой тяжеленной железякой в руках. На родине он был простым сапожником. Однако твердо знал, что выстрелит при малейшем движении пленного. И убьет его. Тогда, может быть, ему дадут увольнительную на Пасху.
Ужас мало-помалу отпускал Этель. Прежде чем отвязать лошадь от дерева, она решила убедиться, что ее самолет на месте. Она не знала, что, заглянув в дыру между досками в стене амбара, перейдет границу, отделявшую жизнь от смерти. Ванго был мертв уже шесть лет, но вот он сидел перед ней на соломе. Ванго был мертв, но он сидел здесь, обняв руками колени. Заглянув в амбар, Этель вернулась к жизни. Она доползла до самолета, чтобы Ванго тоже ее увидел.
Их словно накрыла волна, которая смешала все — их жизни, страхи и воспоминания. Они будто попали в июньский день 1940 года на запруженную тысячами беженцев дорогу, и людское море увлекало их за собой. Как в немом кино — без единого звука, без криков и клаксонов.
Этот разговор без слов перевернул все в душе Ванго. Его жизнь была рядом, она смотрела на него глазами Этель, свернувшейся под белым крылом самолета. Он вдруг осознал, что сомнения покинули его, и наступила ясность. 8 августа 1929 года маленькая Этель постучала в дверь кухни «Графа Цеппелина», висевшего в небе над Нью-Йорком. Прошли годы, и Ванго наконец открыл ей дверь. И Этель была готова войти.
Послышался шум мотора. Солдат насторожился. Автомобиль! Он опустил автомат и в ту же секунду рухнул как подкошенный.
За немцем стояла Этель. Полено выпало из ее рук и покатилось по земле. Рычание мотора раздавалось совсем близко.
Ванго бросился к ней, но она уже вскочила на лошадь. Вынув нож из-за пояса, девушка перерезала веревку, которой он был привязан к винту, и протянула ему руку. Ванго тоже запрыгнул на лошадь. Они выехали через пролом в стене.
На крыше бронированного автомобиля стоял пулемет и стрелял очередями по пятьдесят патронов. Следом ехали еще три машины. Первая очередь предназначалась лошади, но пришлась на амбар, и он загорелся. Полоумная Лабаш выскочила из машины и закричала:
— Мой амбар!
Этель и Ванго галопом мчались в лес. Он обхватил руками ее талию и прижался лицом к затылку. От ее покрытой испариной спины шел жар.
Снова прогремели выстрелы. Автомобили резко свернули в сторону, чтобы объехать изгородь из колючих кустарников. А лошадь неслась прямо, к своим сородичам.
Когда они добрались до опушки, Ванго пересел на другую лошадь. Этель разрубила веревку у основания, одним ударом ножа освободив всех остальных. Солдаты стреляли наугад. Лошади вставали на дыбы и радостно разбегались во все стороны. Теперь им не грозил крюк мясника.
Этель обернулась и увидела, как охваченная пламенем крыша амбара обрушилась на самолет. Дым поднимался к небесам. Она подумала, что это к лучшему. Самолет ее родителей не достанется врагу. Она встретилась взглядом с Ванго. Вокруг свистели пули, сея огонь и смерть, но девушку и юношу охватила необъяснимая радость. Лошади, покрытые пеной, несколько секунд мчались бок о бок. Всадники углубились в лес. Пули шпиговали свинцом стволы деревьев, обнажая белую сердцевину. Ни одна не достигла цели — лесная чаща спасла беглецов.
С наступлением ночи две лошади нагнали поезд, шедший из Дрё в Париж. Девушка везла раненого, который прижимался к ее спине. Другой всадник, ехавший чуть позади, низко склонился к голове своей лошади. Через некоторое время поезд, выпустив облако пара, остановился на перроне. Пассажиры выглядывали из окон. Контролер видел, как три человека вошли в вагон. Совсем молодые, все в дорожной пыли. Один из них выглядел очень больным.
Согласно заготовленной легенде, он упал с моста в реку во время прогулки по холмам. Его лошадь погибла, но благодаря ей он не разбился насмерть, а отделался переломом обеих ног. Он и его сестра были настолько подавлены, что все время молчали. Третий, более разговорчивый, рассказал все за них: им надо в Париж, там пострадавшего поместят в больницу Отель-Дьё. Поезд тронулся.
Этель, Пол и Ванго еще долго видели в окно лошадей, скачущих вдоль пути.
Трое пассажиров переглядывались, словно не веря, что все они живы и едут вместе. Кроме них в купе никого не было. Пол даже не чувствовал боли — так велика была его радость оттого, что он спасся. Наступила ночь. Он так и заснул, полулежа на скамье.
У излучины реки лошади отстали.
Этель и Ванго не спали. Сидя в темноте и покачиваясь в такт поезду, они дышали в одном ритме. Иногда в окне мелькали огни какого-нибудь деревенского дома, и по их лицам пробегали тени.
Они не замечали ничего вокруг. Их тела соприкасались, его волосы смешались с ее волосами. На крутых поворотах их одновременно бросало к окну. Когда поезд ускорял ход, рельсы издавали скрежет, похожий на вскрик. А потом был только бег деревьев за окном и благодатная ночная тьма.
За столом сидели тринадцать человек. Но, будучи суеверными, они предпочитали думать, что их пятнадцать — вместе с Ниной Бьенвеню и ее аккомпаниатором. Впрочем, атмосфера была праздничной и не располагала к мнительности. Гости веселились вовсю. Их хохот разносился по кварталу Тампль. Вход в ресторан охраняли солдаты.
С приближением ночи, а вместе с ней и комендантского часа, улицы совсем опустели. Второй этаж «Счастливой звезды» был единственным местом, где праздник мог продолжаться заполночь.
Весь остальной город повиновался стрелкам на часах. С одиннадцати часов вечера было запрещено выходить на улицу. В некоторых театрах зрители могли заказать номера в близлежащих отелях, чтобы не нарушать комендантский час. Однако были и такие смельчаки, чаще всего молодые, которые нарочно развлекались допоздна. Они брали с собой запасную сорочку, зная, что закончат праздник в полицейском участке — самом дешевом и опасном отеле столицы. Ведь если кого-то из оккупантов убивали, то немцы в отместку нередко расстреливали ночных задержанных.
Но пока часы в «Счастливой звезде» пробили только десять. Нина Бьенвеню пела. Аккомпаниатор не поднимал головы от рояля. Остальные пожирали Нину глазами.
Тринадцатый гость был добавлен в список несколько часов назад. Этот француз лет пятидесяти, очень элегантно одетый, носивший галстук в горошек, был врачом Макса Грюнда. Создавалось впечатление, что он приходится близким другом большинству гостей. Он поднимал бокал, но не пил. Привычный к светской жизни в оккупированном Париже, он знал наизусть все песни Нины. Она даже закончила свое выступление у него на коленях.
Однако самая главная часть праздненства разворачивалась на тарелках. Хозяин, Казимир Фермини, с начала вечера даже не улыбнулся, но когда подали суп, не смог устоять и поднялся наверх, чтобы посмотреть на реакцию гостей. С первой же ложкой голоса затихли. Грюнд знаком остановил пианиста. Был слышен только звон фарфора и восхищенные вздохи.
Фермини направился в кухню. Вооруженные солдаты прохаживались по лестничной площадке. Он спустился на первый этаж, толкнул дверь плечом и сказал повару:
— Они довольны. Если бы вы знали, как все это действует на нервы!
Самое удивительное, что волшебный вкус супа достигался благодаря всего нескольким морковкам, ведерку миланской розовой репы, куриной ноге да двум-трем альпийским травкам.
— Вы заставили плакать от восторга Третий рейх!
Фермини перешел улицу, чтобы проведать своих уважаемых гостей в других залах. Первая смена там закончилась в половине десятого. Столики занимали новые посетители.
Фермини без конца извинялся за шум и крики на другой стороне улицы, где, по его словам, проходил костюмированный новогодний ужин.
В глубине зала за круглым столиком сидел тот самый иностранец, месье Коста. Он явился в семь часов вечера. Коста только что провел два дня в пустующих замках Луары и теперь наслаждался едой, не имея ни малейшего желания уходить. Фермини обхаживал его как мог.
— Вы мой самый почетный гость!
Он заставлял его дегустировать вина, которые приносил для других клиентов. Месье Коста был на седьмом небе от счастья. Он даже уронил вилку в пюре из капусты с маслом. Как и гости в доме напротив, он плакал от восторга и утирал слезы салфеткой. Фермини был внимателен к каждому. Он бегал за официантами, указывая на какого-нибудь всеми забытого гостя.
— А вон та худенькая молодая женщина за стойкой — она ждала на холоде целый час. Принесите ей что-нибудь согревающее, прежде чем она сделает заказ.
Молодую женщину, о которой так заботился хозяин, звали Этель. Она сидела рядом с Ванго. Сначала они ждали на улице. Но на дальнем конце стойки, в уголке, освободилось два места, и они их заняли.
Этель знала, что этот ужин будет особенным. Ванго предупредил ее, что должен закончить одно дело, закончить раз и навсегда.
Он уговаривал ее не ходить в ресторан:
— Оставайся с братом. В полночь я вернусь, и мы уедем.
Но она только смеялась, как будто не понимала, о чем он. Она его не оставит. Она его не оставит. Она его не оставит.
Этель даже выглядела элегантной и свежей, хотя еще недавно вся она была пропитана запахами машинного масла, болотной тины, дыма и конского пота. Теперь от нее лишь немного пахло черноземом.
Ей нельзя было произносить ни слова. Ее бы сразу выдал акцент.
Этель была донельзя рада этому запрету. Она разучилась разговаривать, забыла и многое другое. Нужно было всему учиться заново.
В пятидесяти метрах от ресторана в черном «ситроене» ждали Пол и звонарь Симон. Скоро они уедут на юг вместе с Ванго и Этель. Симон сидел на месте шофера.
— Вам больно? — прошептал Симон.
Пол лежал на заднем сиденье.
— Все в порядке.
Он бессовестно врал.
— Вы знаете, что сегодня утром у моей жены родилась малышка Колетт? — спросил Симон.
— Да. Вы, должно быть, очень горды.
— Это благодаря ей епископ одолжил мне машину. Чтобы я поехал на нее посмотреть. Вы меня высадите в Ла-Бурбуль. Когда я вернусь, все объясню его преосвященству. А вы поедете дальше, в Испанию.
— Передайте ему, что я приглашаю его в Шотландию, чтобы испросить у него прощения. Когда кончится война.
Улица казалась темной и безлюдной. Все лавочники на рынке закрыли ставни.
Ванго неотрывно смотрел на Этель. Он еще не произнес ни слова. Они почти не разговаривали со вчерашнего дня. Их немой диалог начался с той самой встречи в амбаре после долгой разлуки и больше не прерывался.
Бартелеми протянул руку, чтобы поставить перед девушкой чашку с дымящимся бульоном и ему показалось, что сам воздух в этом углу был плотнее. Движения официанта замедлились.
Может, именно так общаются призраки?
Эта ночь вобрала в себя столько желаний, страхов, тайн!
Ванго был растроган любезностью хозяина. Он думал, что попадет в логово коллаборационистов, а оказался в таком уютном месте. К тому же на доске с меню не было ни одного немецкого слова. А у входа висела старая двуязычная афиша, которая приветствовала тех, кто прибывал в Кале на пароходе из Англии: «Добро пожаловать! Welcome!» Это могло повлечь за собой серьезные неприятности.
Ванго попробовал суп, который принесли Этель. И сразу же отнял чашку от губ. Горячая жидкость прожгла его до самого сердца, напомнив давние времена. Розмарин. Тот самый забытый вкус.
Этель держала Ванго за руку. Ее ногти впились ему в ладонь. И Ванго вдруг захотелось немедленно увести ее отсюда.
В это время на втором этаже здания напротив Макс Грюнд встал из-за стола. Грюнд ждал, пока все вокруг замолчат. Он прочистил горло, словно собрался петь арию.
Огюстен Авиньон ерзал на стуле, чувствуя себя не в своей тарелке. Он злился на инспектора Муше за то, что тот достал ему список приглашенных слишком поздно. Авиньон получил его только накануне и наконец понял, почему его пригласили. Это Виктор решил напомнить о себе.
Авиньон смотрел на двоих мужчин в другом конце стола. Виктор Волк и Ирландец сидели с одинаковыми самодовольными улыбками, хотя обоим ел глаза сигаретный дым. Виктору нравилось, что в Париже ему не надо прятаться.
Он осуществил фантастический план, придуманный Зефиро несколько лет назад, чтобы заманить его в ловушку. Недавно Франция действительно подписала с Германией соглашение о поставке колоссальной партии оружия. И теперь, после падения дирижабля, Ирландец полностью доверял Виктору и безоглядно следовал за ним. Виктору даже хотелось принести цветы на могилу Зефиро — в знак благодарности. По иронии судьбы идея сделки принадлежала падре! Подписав контракт, Виктор считал, что убил Зефиро дважды.
Грюнд выпрямился, касаясь скатерти кончиками пальцев.
— Господа, сегодня вечером я обращаюсь к вам по-французски.
Виктор наклонился к уху Кафарелло и начал переводить.
— Я буду говорить по-французски специально для наших друзей за этим столом, — продолжал Грюнд, — К тому же гратен[43], который я только что съел, говорил со мной на этом же языке.
Нина Бьенвеню воспользовалась паузой, чтобы выйти на минутку. Она знаком предупредила пианиста и спустилась по винтовой лестнице.
— Сегодня среди нас находятся два человека, я бы сказал, два наших товарища, которых Фюрер наградил Большим крестом ордена Германского Орла. Но они не искали почестей и славы…
Нина Бьенвеню проскользнула между солдатами, которые дежурили внизу. Войдя в дамскую комнату, она тут же вышла из нее и схватила за рукав идущего с кухни Фермини.
— Месье, я только что оставила здесь несессер, а его уже нет.
— Ничего удивительного, мадемуазель. Мы делаем уборку после каждого посещения.
Казимир Фермини говорил с ней очень сухо. Ему была известна репутация этой женщины, и он не находил для нее никаких оправданий.
— Я думала, что я здесь единственная дама…
Она протянула руку и провела пальцами по галстуку хозяина, как будто смахивала с него невидимую пыль. Фермини старался сохранять хладнокровие.
— На втором этаже вы действительно единственная. А на первом у нас кухня, и любая женщина оттуда могла воспользоваться этой комнатой после вас. Надеюсь, вас это не смущает.
Нина Бьенвеню обворожительно улыбнулась. Ее совсем не шокировали такие демократические порядки.
— А где я могу найти свой несессер?
— В гардеробной, прямо за спиной этого господина, который разглядывает ваши ноги.
Один из двух солдат вздрогнул и встал навытяжку. Фермини подвинул его, как пешку на шахматной доске. И отдернул штору.
В гардеробной рядом с большим кожаным чемоданом действительно лежал несессер. Нина взяла его.
— А чемодан не ваш? — спросил Фермини.
— Нет, я, конечно, пользуюсь косметикой, но не до такой же степени! Спасибо.
И она исчезла в уборной. Казимир взялся за чемодан, но тот оказался неподъемным. Он обернулся к одному из солдат.
— С этим чемоданом пришел кто-то из ваших?
Было видно, что солдаты его не понимают. Фермини наклонился и попробовал открыть чемодан, но тот оказался заперт на ключ. Он с минуту постоял в раздумье, потом снова задернул штору и поднялся наверх.
Грюнд простирал к потолку руку с бокалом.
— …величие нашей промышленности, мощь наших танков, блеск наших…
Фермини вздохнул. Было явно не время говорить о багаже. Он спустился и снова столкнулся с Ниной Бьенвеню, которая теперь благоухала жасмином.
— Может быть, это чемодан для свадебного путешествия, — сказала она. — Молодожены всегда ездят с чемоданом. Или кто-то готовит мне сюрприз?
Фермини стиснул зубы.
Нина вошла в зал в тот момент, когда все зааплодировали речи Макса Грюнда. Пианист сыграл вступление, и Нина Бьенвеню запела по-немецки:
В одиннадцать часов металлические жалюзи на другой стороне улицы опустились. Накануне Фермини договорился с Грюндом. Несмотря на комендантский час, тот разрешил ему не выпроваживать других гостей, пока праздничный ужин не закончится. Надо же хоть что-то выиграть от этого нашествия.
Так что человек тридцать остались сидеть в тесном помещении, которое стало только уютнее. Кроме того, теперь голоса из дома напротив были здесь почти не слышны — только звуки фортепьяно. Блюда доставляли через прорытые под улицей погреба, сплошь уставленные бутылками с вином. Ароматы, предвестники новых яств, набегали волнами. Официанты входили в зал через люк, который был как раз там, где сидели Этель и Ванго.
Ванго часто поглядывал на стенные часы. Сначала он думал, что с наступлением комендантского часа их выставят на улицу, и он не сможет наблюдать за обстановкой. Но теперь он надеялся остаться до конца. Часовой механизм в чемодане сработает в полночь, и когда прогремит взрыв, Ванго уже будет в автомобиле в конце улицы.
И все будет кончено.
Этель напряженно смотрела на него. Она смирилась и молчала.
Ванго знал, что нарушил клятву, данную Зефиро и самому себе, — отказаться от мести. Этот ресторанчик, который уже начинал ему нравиться, пострадает только частично, а вот залы на другой стороне улицы будут разрушены полностью. Он несколько раз перепроверил каждую фамилию в списке Грюнда. Сплошные преступники, жалеть тут было некого. А если понадобится, Ванго отдаст сокровище Мацетты, спрятанное в скалах на его родном острове, чтобы заново отстроить эти стены.
Несколько гостей пили травяной чай. Пахло анисом, как в детстве. Казалось, в эту ночь весь мир сговорился растревожить его душу.
Симон сидел, опустив голову на руль. Условленный час давно прошел. Пол дремал на заднем сиденье. Полицейские ходили рядом с автомобилем, но не заглядывали внутрь. Симон не решался выйти из машины.
Когда до полуночи осталось восемь минут, Ванго встал, словно очнувшись от забытья.
— Надо уходить.
К ним спешил Казимир Фермини.
— Прошу вас, последнее блюдо для вашей дамы!
— Мы должны спешить.
— Последнее, чтобы оказать честь моему повару! И я вас сразу отпущу.
Он щелкнул пальцами. К ним подошел Бартелеми с тарелочкой под медным колпаком. Ванго взглянул на часы и снова сел.
— Это наше фирменное блюдо, — пояснил Фермини. — Разумеется, его не подавали на той стороне улицы. Для меня честь не пустое слово.
Ванго слушал, и его жег стыд за то, что он собирался сделать. Этель замечала малейшую перемену на его лице.
Фермини приподнял колпак. В растопленном масле лежали восемь картофелин размером с перепелиное яйцо. Каждой придали форму восьмигранника — как бриллианту.
В сердце Ванго словно прогремел первый взрыв.
— Ваш повар… — начал он, и на его глаза навернулись слезы.
Фермини, который держал горячий колпак перед собой, чтобы капли воды не попали в кушанье, снова накрыл им тарелку.
— Ваш повар — женщина?
Хозяин внимательно посмотрел на Ванго.
— Месье, — сказал он, — вы первый догадались об этом.
— Так это женщина?
До полуночи оставалось пять минут. Хозяин понизил голос, как будто говорил о сокровище, зарытом у него в саду.
— Это не просто женщина, — возразил он, взволнованный не меньше Ванго, — это настоящее чудо.
— Кто она?
Фермини с минуту колебался.
— Она работала здесь до прошлой войны. Очень красивая. Мой дядя научил ее всему, что умел сам. Я тогда был еще ребенком.
Ванго снова взглянул на часы.
— Потом она исчезла. А лет пять назад вдруг приехала и вернулась на кухню. Это она придумала назвать ресторан «Счастливая звезда». Красиво! Но она не хочет говорить, откуда его взяла.
Фермини улыбнулся и прибавил:
— Мы всегда называли ее просто Мадемуазель.
— Где она?
— В доме напротив, внизу. Бедной женщине приходится готовить под топот сапог над головой.
Этель увидела, как Ванго резко обернулся к часам. Затем он посмотрел на люк, ведущий в погреб, и в одно мгновение исчез.
В полумраке туннеля Ванго сбил с ног официанта и уже через несколько секунд оказался на другой стороне улицы. Люк находился на лестничной площадке перед кухней. Он открыл первую дверь и столкнулся нос к носу с солдатами.
Ванго задержал дыхание, медленно выдохнул и сказал немцам:
— У меня там чемодан.
Он прошел в гардеробную и взял чемодан, стараясь не показать, с каким трудом оторвал его от пола. У него оставалось от силы две минуты. Он спокойно прошел мимо караульных и направился к двери под лестницей, с табличкой «Мужчины».
Дернул за ручку. Дверь была заперта.
Прошло двадцать секунд. Солдаты поглядывали на него с подозрением.
— Занято, — пояснил Ванго, хотя это было ясно и так.
Ванго приготовился: сейчас в чемодане раздастся щелчок детонатора. Но вместо этого заскрипела задвижка, дверь открылась, и на пороге появился мужчина.
Ванго отступил назад.
Это был Кафарелло.
Он вытирал руки о пиджак.
Увидев юношу с чемоданом, он сказал на сицилийском диалекте:
— Там засорилось.
— Это не важно, — машинально ответил Ванго на том же наречии.
Они встретились глазами. Кафарелло не отходил от двери.
Он проверял, застегнуты ли у него ремень и ширинка. Он был сильно пьян.
Наверху в это время начали обратный отсчет шестидесяти секунд до полуночи. Фермини появился из люка и стоял рядом с солдатами.
Кафарелло наконец пошел к лестнице. Но вдруг обернулся и посмотрел на Ванго, словно о чем-то вспомнил.
— Сицилиец? — спросил он, ухватившись за перила.
— Что? — ответил Ванго по-французски.
— Ты ответил на моем языке, — сказал Кафарелло.
Ванго покачал головой, делая вид, что не понимает.
Поднимаясь по ступенькам, Кафарелло проклинал французское вино, а заодно и всех на свете.
Ванго открыл дверь в туалет и заперся изнутри.
Достав из-за пояса ключ, он повернул его на два оборота в замке чемодана. Замок открылся. Наверху дружно стучали по полу сапоги, отбивая каждую уходящую секунду. Ванго схватил металлическую коробку с циферблатом и заводным механизмом. Выдергивать провода было не нужно. Тем же самым ключом он попытался открутить болты на коробке. Они не поддавались. Он отогнул клапан. Наверху раздались громкие крики: там встретили наступление Нового года. Это был конец…
Но часы, приводящие в действие взрывное устройство, отставали от ресторанных на пять секунд. Ванго просунул палец поглубже в механизм и остановил его.
Стены сотрясались от криков.
Прошла минута.
Ванго не слышал, как Фермини стучит в дверь, не слышал, как в зале горланят военные марши. Он плакал и смотрел на красный лоскут, забытый на умывальнике.
За полвека казацкий платок износился.
Ванго взял его в руки.
Не успел он выйти из туалета с чемоданом в руке, как к нему подскочил взбудораженный Казимир Фермини. Хозяин решил, что у него хотят увести повара. Он говорил тихо и торопливо. Признался, что очень напуган:
— Вы ушли так быстро, так внезапно! А перед этим говорили о моем поваре.
Ванго по-прежнему ничего не слышал.
— Так это ваш чемодан? А вы разве не знаете, что на той стороне тоже есть туалеты и гардеробная? Признайтесь, у вас свадебное путешествие?
Фермини говорил шепотом — рядом были солдаты. Он повторил, что очень испугался, и умолчал лишь о том, что тайно влюблен в своего прекрасного повара. Еще двенадцатилетним мальчиком он смотрел, как она накрывает столы. И теперь страшно боялся снова ее потерять, а она делала вид, что ничего не замечает.
— Ужин вам ничего не будет стоить, это за счет заведения. Мне очень жаль, но я прошу вас уйти. Вы меня так напугали! И предупреждаю, что на кухню ходить запрещено. Мадемуазель никого не принимает.
Ванго услышал только последнюю фразу и с трудом выдавил из себя:
— Тогда я зайду в другой раз.
— А где же новобрачная?
Бартелеми открыл дверь. Этель ждала на другой стороне улицы.
— Вот она.
Наверху все еще пели песни. Ванго сжимал в руке красный платок. Этель бросилась к нему. Заметив, что он ослабел, она попыталась забрать у него чемодан, но безуспешно.
— Подождите! — закричал хозяин им вслед. — Если вас задержит полиция, скажите, что ужинали у меня!
Тесно прижавшись друг к другу, они уходили все дальше.
— Счастливого пути! — крикнул Фермини.
Но они уже не слышали его.
Месье Коста, который наблюдал всю эту сцену, казалось, был ею потрясен. Казимир Фермини увидел, как он побежал за Ванго и Этель.
— Да что с ними со всеми стряслось?
Фермини прислонился к стене. Немцы допевали последние песни. Через секунду иностранец вернулся. Он запыхался и побледнел. Фермини обнял его за плечи, и они вместе зашли в ресторан.
Месье Коста снова уселся за столик.
Фермини сел рядом. Кроме них в помещении уже никого не было. Шум в зале напротив постепенно затихал.
— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы жениться? — спросил Фермини. Иностранец как будто очнулся.
— Что, простите?
— Вы испанец?
Иностранец улыбнулся.
— Нет.
— Вы женаты?
— Не совсем.
— Хороший ответ!
— Я любил одну женщину, — объяснил Коста, — она оттуда же, что и я — с Сицилии. Но она уехала.
— К другому?
— В том-то и дело, что нет.
Оба смотрели на догоравшую свечу.
— Однажды я получил от нее письмо. Очень длинное письмо.
— Она было адресовано вам?
— Нет, мальчику, которого она вырастила, но он тоже уехал и не вернулся. Я вскрыл конверт, и один человек перевел мне это письмо. Она рассказывала историю этого мальчика и свою собственную. На пяти страницах. Вы и представить себе не можете, сколько всего могут вместить пять страниц.
Фермини впервые не нашел в себе сил сходить за рукописью, увесистой, как ящик с яблоками, но признался:
— Могу. Я пишу романы.
— Даже в романах такого не бывает. Помимо всего прочего она упоминала, что когда-то давно, еще в юности, работала здесь помощницей на кухне.
— Здесь? — спросил Фермини дрогнувшим голосом.
— Да.
— Во Франции?
— Да.
— В Париже?
— Я же сказал: здесь.
И сицилиец, размахивая руками, указал на стены, потолок и столики «Счастливой звезды».
Казимир Фермини одним махом осушил стакан и посмотрел на иностранца, который продолжал рассказ:
— И тогда я сказал себе: «Я буду не я, Базилио Коста, если не приеду посмотреть на это место. Я хочу побывать там, где ее помнят юной девушкой». Я пообещал себе это, потому что любил ее.
Фермини накрыл его руку своей.
— И я учил французский язык, словно какой-нибудь школьник, — продолжал Базилио. — Я хотел дождаться конца войны, чтобы отправиться в путь. Но когда стареешь, нет времени ждать.
— Это правда.
Базилио был очень взволнован. Он так ждал, что приедет сюда, в Париж, и увидит, где прошла ее юность.
— А письмо я только что передал тому, кому оно предназначалось.
Он помолчал.
— В это трудно поверить, но он был там, на тротуаре напротив, вместе с вами. Этот парень, Ванго. Я увидел его и побежал, чтобы передать письмо.
Фермини был потрясен. Он слушал Базилио и не мог вымолвить ни слова. Такую историю он не осмелился бы перенести в свой роман.
— Когда стареешь, нет времени ждать, — повторил Базилио. — А она? Кто знает, что с ней стало?
Он провел ладонью по глазам.
И в эту минуту в отверстии люка показалась голова в белом платке.
— Слава богу, все ушли, — сказала Мадемуазель, не глядя на них. — Эти немцы наконец-то ушли!
Она стояла на лестнице, торчавшей из люка, и, несмотря на измученный вид, хохотала. Даже ее плечи вздрагивали от смеха.
— Да, все закончилось, — сказал Фермини.
— Надеюсь, вы не заставите меня еще раз пережить такое, Казимир!
И она повернулась к ним.
Базилио оцепенел, глядя на это лицо, появившееся словно из-под земли.
Фермини смотрел то на нее, то на сицилийца. Он знал, что для него теперь все кончено.
— Базилио…
— Мадемуазель…
Выйдя на соседнюю улицу, Макс Грюнд сказал своему врачу-французу:
— Вы уверены, что хотите проводить домой этих господ?
Грюнд был пьян. Шофер помог ему забраться в автомобиль.
— Разумеется, — сказал доктор. — Моя машина стоит чуть дальше.
Сзади ждали Кафарелло и Виктор Волк. Они держались с достоинством и выглядели несколько трезвее Грюнда.
Автомобиль уехал.
Доктор Эскироль, по-прежнему находясь в прекрасном расположении духа, встал между ними и взял их под руки.
— Господа, я доведу вас до своей машины. Теперь вы на моем попечении.
И он замурлыкал самую знаменитую песенку Нины Бьенвеню.
Виктор вполголоса подпевал. Кафарелло шагал вперед, как сомнамбула. Так они шли несколько минут. А за ними кто-то следовал по кровельному желобу.
Они свернули в узкий переулок.
— Кажется, я перепутал улицу, — сказал Эскироль и отпустил руки обоих спутников.
Те остановились. Эскироль прошел несколько шагов вперед и обернулся. С задумчивым видом, полузакрыв глаза, он держал в руке пистолет.
Двое приятелей растерянно таращились на него.
— Когда-то, — сказал Эскироль, — я гулял по Парижу с друзьями. Как сейчас. Нам было хорошо. Одного звали Жозеф Пюппе. Другого — Зефиро. Третьего — Хуго Эккенер. Мы любили друг друга. И дали клятву.
Наверху, на крыше, Кротиха тоже остановилась.
— Двоих уже нет в живых, — сказал Эскироль. — Из-за вас. Моя жизнь изменилась. И мир изменился.
Его рука была тверда.
Кротиха услышала два выстрела.
Она посмотрела вниз и увидела на земле два распростертых тела, а рядом человека с пистолетом.
Уходя, мужчина на мгновение попал в полосу света. Она увидела, как он развязывает галстук в горошек. И узнала его.
Это был Сезар.
При въезде в Париж у шлагбаума остановился черный автомобиль, и водитель предъявил полицейскому пропуск за подписью епископа.
— А что за люди с вами?
— Это моя семья.
Полицейского это как будто не удивило. Он направил фонарик внутрь машины и оглядел троих пассажиров. Один из них спал, второму, с красным платком на шее, было явно не до сна. На коленях у него лежало раскрытое письмо, а на щеках блестели слезы. Рядом, прислонившись к его плечу, дремала молодая женщина.
— Благодарю, ваше преосвященство, — сказал полицейский, возвращая пропуск звонарю Симону.
Автомобиль тронулся.
Через три километра на полном ходу открылось окно, и из него прямо в кювет полетел чемодан. Он прокатился по заснеженной траве и замер.
Один.
Два.
Три.
Чемодан разлетелся на куски.
Гигантский сноп огня осветил небо, деревья, заиграл на хромированном корпусе автомобиля, который мчался по платановой аллее все дальше и дальше на юг.
Впереди еще были страшные годы. Война шла по всей Европе, родители и дети навсегда теряли друг друга, повсюду смерть оттачивала свое ремесло[44]. Были и предательства, и расплата за них. Бывало, целые морские побережья обагрялись кровью[45].
Многие не сразу осознали, что видели лишь край бездны.
Впереди были тяжелые годы.
Но был и звонарь Симон, который одной рукой держал крошечную Колетт, а другой махал вслед автомобилю. Был Огюст Булар, и огонь, пылающий в его камине в живописном краю среди заснеженных плоскогорий Обрака; были Ванго, Этель и Пол, ожидавшие за столом, пока мадам Булар снимала колбасы, подвешенные к потолку. Они перешли через Пиренеи, преодолели ущелья, видели серн и много льда, а впереди их ждала Испания и свобода. Была Кротиха, которая поначалу тщетно искала родителей, надеялась, впадала в отчаяние, проводила ночи на чердаке театра в обнимку со скрипкой. А потом она поняла, чего ей на самом деле нужно бояться, и в аббатстве Ла-Бланш появилась сестра Мари-Кротиха, благосклонно принятая веселой матушкой Элизабет. Был Эскироль, который постоянно ездил в Англию, чтобы обеспечить деятельность подпольной группы, созданной им в первые дни войны в память о друзьях с улицы Паради. Был Эккенер, печально смотревший в небо, отраженное в Боденском озере. Был славный доктор Базилио, который вернулся на корабле к Эоловым островам, в Поллару, храня в сердце данное ему обещание. Были цветы на столе, которые он менял каждый день. А на другом берегу был возрожденный монастырь, где снова собирали так много меда, что можно было печь коврижки. Были колокола, звонившие в штормовые ночи — но уже без Пиппо Троизи, который вернулся к жене и кустам каперсов.
Потом было освобождение Парижа, знамена, танки союзников, бегство комиссара Авиньона, радостные выстрелы в воздух, яростная толпа, окружившая Нину Бьенвеню. Были слова прощания Мадемуазель на пороге «Счастливой звезды» и слезы Казимира Фермини. Был молодой русский солдат Андрей, который вошел со своим полком в концлагерь на юге Польши и освободил заключенных. Среди них он искал двоих и все спрашивал: «Вы не знаете супругов Атлас?» И были взгляды вчерашних узников, которым очень хотелось бы сказать «да».
Были тщетные ожидания. Но были и чудесные возвращения.
А потом была золотая осень, и колокола Нотр-Дам, звонившие во всю мощь, и на самом верху башни — двое, прижавшиеся друг к другу. Был праздничный ужин в «Счастливой звезде», где все объелись омлетами. А среди приглашенных — мать и сын Булар, приехавшие в Париж как почетные гости. И Пол в мундире, сверкающем наградами. Были торжественные речи, белое вино, а в конце стола сидела бледная Кротиха, держа в руках письмо из Москвы.
А дальше было путешествие. Разве по такому случаю не отправляются в путешествие? Был спуск на дно кратера, со стороны моря, и деревушка, а на самом ее краю — дом из двух белых кубиков. И были Ванго с Этель, которые пробирались между оливами, с колотящимся сердцем, едва дыша, неуклонно приближаясь к цели. И был сокол, паривший в небе над ними.
И наконец, была красивая женщина с красной косынкой на седых волосах. Она вышла на скалистый берег и, закрывшись ладонью от солнца, пристально смотрела на тех, что шли через оливковую рощу, — эти двое шли именно к ней, иначе и быть не могло.
Она вскрикнула и услышала крик в ответ. Они вернулись домой.
Малыш
Время завтрака
Во Франции на Рождество традиционно готовят каплуна или гуся, которого обливают коньяком и поджигают.
Silver Ghost (англ. «Серебряный призрак») — модель легкового автомобиля «роллс-ройс», выпущенная в 1907 году.
Эдуард VIII (1894–1972), король Англии с января по декабрь 1936 года, отрекся от престола, чтобы жениться на Уоллис Симпсон, дважды разведенной американке.
Аллапул — деревня в Шотландии на берегу озера Лох-Брум.
Самолет B.E.2 (Bleriot Experimental 2), произведенный на Королевской авиационной фабрике, был первым британским самолетом, который участвовал в боевых действиях во Франции в начале Первой мировой войны.
Мидтаун — средняя часть нью-йоркского района Манхэттен.
Бронкс-Килл — пролив, разделяющий районы Нью-Йорка.
Красавица
Адирондак — горный хребет на северо-востоке штата Нью-Йорк.
Шато-икем — одно из самых дорогих французских вин.
Вер-Галан (Vert galant) — шутливое прозвище французского короля Генриха IV (1553–1610), которое означает «пожилой сердцеед» и напоминает о его легендарных любовных похождениях.
Вперед!
Клуб студентов Оксфордского университета, куда принимают юношей только из аристократических и богатых семей.
«Каларз» (англ. colors) — краски. Магазин называется «Краски от Грегора».
От англ. turtledove — голубка, возлюбленная.
По преданию, царица Карфагена Дидона покончила с собой, бросившись на меч, из-за измены своего возлюбленного Энея.
Ксавье Валла — первый руководитель Генерального комиссариата по еврейским вопросам, который был создан правительством Франции, сотрудничавшим с нацистами.
Остров Эллис неподалеку от Нью-Йорка был самым крупным пунктом приема иммигрантов в США с 1892 по 1954 год.
Давление препятствовало проникновению внутрь водорода и минимизировало риск взрыва.
Аббас-Туман (сейчас — Абастумани в Грузии) — основанный в XIX веке горный курорт.
«Де Дион-Бутон» — одна из наиболее известных французских автомобильных фирм конца XIX — начала XX столетия.
Чаква — поселок на берегу Черного моря.
Анатолия — регион в азиатской части современной Турции.
Официальному началу Первой мировой войны летом 1914 года непосредственно предшествовала серия конфликтов под общим названием Балканские войны.
Нелл — английский вариант имени Елена, которое в переводе с греческого означает «светлая, сияющая».
Фернан де Бринон и Рене Буске — высокопоставленные деятели французского правительства, сотрудничавшие с нацистской Германией.
Дранси — нацистский концентрационный лагерь и транзитный пункт для отправки в лагеря смерти, существовавший в 1941–1944 годах в пригороде Парижа.
Коллаборационисты — люди, сотрудничавшие с оккупационными властями в странах, захваченных Германией в период Второй мировой войны.
Название «Пале-Рояль» носят площадь, дворец и парк в центре Парижа.
Сопротивление — организованное движение во Франции, которое оказывало противодействие нацистской оккупации.
14 июля — французский национальный праздник. В этот день в 1789 году в ходе Великой французской революции была штурмом взята крепость-тюрьма Бастилия, символ королевской власти.
«Мертвая королева» — пьеса французского писателя Анри де Монтерлана (1895–1972).
Рождественская песня XVI века.
Имеется в виду Анри-Филипп Петен (1856–1951), французский военный и государственный деятель, маршал, возглавивший коллаборационистское правительство Франции в 1940 году. В 1942-м ему было восемьдесят шесть лет.
Боши — презрительное прозвище немцев во Франции.
Знаменитая песня из репертуара французской певицы Фреэль (1891–1951).
Виши — город на юге Франции, где в июле 1940 года Национальное собрание Франции передало власть маршалу Анри Филиппу Петену, чье правительство открыто сотрудничало с нацистами до конца войны. С тех пор слово «Виши» используется французами для обозначения коллаборационизма.
Так называлось начало Второй мировой войны на Западном фронте (1939–1940).
Члены Французской академии по торжественным случаям надевают особый костюм: фрак с воротником и лацканами, расшитыми зелеными пальмовыми ветвями, двууголку, плащ и шпагу.
Стоять!
Гратен — французская запеканка, чаще всего картофельная.
Отсылка к роману «Смерть — мое ремесло» французского писателя Робера Меряя (1908–2004), в котором автор исследует психологию коменданта лагеря смерти.
Имеется в виду высадка союзных войск на побережье Нормандии в 1944 году.