Сосновка — большая деревня с автобусной станцией. В станционном буфете отец купил Алесику вареное яйцо и молоко, а себе взял бутерброд и стакан кофе.

Потом отец расспрашивал у пожилой буфетчицы дорогу до Бородович — через речку Жеремянку.

Буфетчица поясняла, а сама с удивлением смотрела на них. И даже плечами пожала:

— Кто хочет быстрее добраться до Бородович, садятся на автобус. На тот, с которого вы слезли.

— На автобусе нам не подходит.

— Никак не подходит, — подтвердил Алесик.

И они пошли.

Лес начался сразу же за Сосновкой. Деревня, по-видимому, так называлась потому, что своим краем прижималась к огромному сосновому бору. Сосны были стройные, высокие, до неба. Ствол у каждой снизу — бурый и шероховатый, а сверху — гладкий и золотистый. Зеленые вершины сходились где-то высоко-высоко. Так высоко, что Алесикова тюбетейка упала на землю, когда он поднял голову, чтобы увидеть макушку сосны.

Солнце почти не пробивалось сквозь зелень вершин. И лес встретил путников приятной прохладой и птичьим пересвистом.

Углубились в чащу. Отец заволновался, начал оглядываться. Он морщил лоб, видимо что-то припоминая. А Алесик набросился на россыпь шишек на старой, заросшей травою дороге.

— Чур мои! Чур мои на тыщу лет! Я их нашел и я их соберу! — радостно закричал он.

— Этого добра здесь на каждом шагу… Если ты будешь из-за каждой мелочи задерживаться, то мы и не увидим ничего, и до Жеремян не доберемся, — недовольно заметил отец. — Пойдем быстрее. Хочу тебе сожженный мост показать.

— Сожженный мост? В лесу?

— Сам увидишь. И расскажу интересную историю.

— Папка, ты партизанил в этом лесу?

— Да. Это зона нашего отряда «Мститель» и нашей бригады.

Дорожка полого сбежала вниз. Сосны сменились старыми, разлапистыми елями, вокруг которых зеленел мох.

Неожиданно путь их пересекла широкая насыпь, поросшая деревьями и кустарником. Папа первым поднялся на нее и дальше пошел по насыпи.

— Почему мы свернули с дороги? — удивился Алесик, поднимаясь вслед за отцом. Тот не ответил — потянул Алесика за руку меж кустов крушины, калины и молодого орешника. — Не заблудимся, папочка?

— Нет, сынок. Мы идем по дороге. Только она давно-давно погибла.

— Погибла дорога?

— Да. Ее убила война. Присмотрелся Алесик — и впрямь дорога будто бы. Но какая-то уж слишком заброшенная: насыпь травою заросла, да и деревья с кустами повырастать успели.

— Удивительно, — пожал плечами Алесик. — Я и не знал, что дороги, как и люди, умирают.

— Случается…

Заросшая насыпь дугой изгибалась влево. За поворотом отец остановился, осмотрелся и сказал:

— Здесь вот и был он, партизанский завал…

— Какой завал? — вспыхнул Алесик.

— А такой, чтобы фашисты по дороге не проехали.

— Папка! Ты давно обещал мне рассказать про партизан, про войну. Говорил: «Подрасти чуток». Я и подрос. Вот уже какой большой!

— Пройдем шагов триста. Там отдохнем и поговорим.

Алесик начал считать шаги. И сразу сбился: каждый шаг отца был больше, чем один, но меньше, чем два его. Ну как тут правильно подсчитаешь?

Алесик вновь начал считать и опять сбился. Подумал: не вернуться ли назад, к «завалу», и еще разок промерить шагами расстояние. Но впереди блеснула темная лента лесной реки.

— Река-а! Я первый ее увидал! Ура-а! — обрадовался Алесик и рванулся вперед.

— …а-а… — таинственно ответило лесное эхо.

Подошли к воде. Речка была неширокой. Противоположный берег был невдалеке, но высокий. На нем тоже сохранились остатки насыпи. Над водой торчали редкие потемневшие сваи. Алесик насчитал их шесть. Они были разными: одни повыше — темно-серые, другие едва высовывались из воды — позеленевшие. Видимо, в этом месте было глубоко. На темной поверхности воды, у свай, колыхались белые лилии.

— Папка, как речка называется?

— Жеремянка.

— А мост отчего сгорел?

— Сядем на бугорке, расскажу…

Здесь когда-то росла компания старых толстых елей. Их спилили. Остались лишь широкие смолистые пни. Отец нарвал ольховых листьев в ближайшем ольшанике. Сидеть на них было приятно. Тем более у воды, на берегу лесной речушки.

— Давно это было, — начал отец. — Тогда шла война. По этой земле ходили фашисты. Но не очень-то смело ходили. Потому что подкарауливали их партизанские пули и гранаты.

Среди прочих отрядов и бригад был отряд «Мститель» бригады имени Кутузова. Крепко били партизаны оккупантов: то склад взорвут, то эшелон с танками и пушками под откос пустят, то гарнизон разгромят. А в некоторых деревнях Советскую власть по всей форме восстановили, прислужников фашистских прогнали — будто и не было здесь вражьего духа.

Решили враги уничтожить партизан. Собрали войско карателей. Все в черных мундирах, с нашивками на рукавах: человеческий череп и кости. Вооружены каратели были сильно, передвигались на машинах, мотоциклах и броневиках. Основной удар был направлен на бригаду имени Кутузова.

Нелегко партизанам, а всё ж приняли решение дать бой, не отходить: не бросать деревни на разграбление, издевательства, уничтожение.

Заняли оборону, с соседними отрядами договорились, связь наладили, засаду у шоссе организовали. Как будто всё предусмотрели. Но в последний момент вспомнили, что имеется еще одна дорога — через лес. Фашисты избегали лесных дорог, боялись: за каждым кустом и деревом им партизаны мерещились. Но кто знает, могут и отважиться. И тогда в спину бригаде ударят. Командование приказало отряду «Мститель» и на этой дороге заслон выставить.

Только тревожится командир «Мстителя»: заслон невелик — враг его враз смять сможет, если броневики пойдут. А усилить группу некем: люди в разных местах оборону держат, держат на большом расстоянии…

«Мост на Жеремянке взорвать надо», — решил командир и послал подрывника на лесную дорогу, к тому месту, где ее пересекала река.

— Вот эта? — удивленно спросил Алесик.

— Она самая… Тогда мост через нее очень опасен для партизан был. Положил подрывник в вещевой мешок мину, забросил за спину винтовку, топор сунул за пояс. И пошагал.

— Топор-то зачем?

— Мост деревянный был. То ли сваю придется подсечь, то ли перила, а может, и дерево свалить — лес же. Без топора никак не обойтись.

Подрывник добрался к указанному месту, тяжелый мешок с плеч сбросил, на траву отдохнуть присел. Начал мост осматривать, где бы лучше мину пристроить. Вдруг слышит: идет кто-то. Оттуда, с немецкой стороны. Партизан за винтовку да за дерево. А сам выглядывает. Видит: мальчонка на дороге. Худющий, грязнющий, в лохмотьях. Чуток постарше тебя. В руках большую пилу-двуручку несет. «Стой! — приказывает ему партизан. — Ты кто? Откуда?»

Мальчонка поначалу испугался, бежать хотел. Но увидел шапку с красной лентой наискосок, посмелел. Подошел.

«Свой я, дяденька, — отвечает. — А вы партизан?» — «Много будешь знать — скоро состаришься. О себе рассказывай». — «Со станции я иду, дяденька», — отвечает.

Не верит подрывник. Где та станция — эвон! «Ты мне голову не морочь!» — «Правду я говорю, дяденька! Третьи сутки иду… Нас в Германию, в лагерь везли. В товарных вагонах. Не кормили вовсе. Некоторые померли, а я сбежал». — «Как же тебе удалось?» — «С нами тетка была из-под Осипович. Отчаянная! Подговорила кой-кого бежать. Оторвали они две доски в полу вагона и на ходу сиганули вниз. Я с ними не мог: мамка больная на моих руках была, лежала, не вставала. А как мамка умерла, тоже удрать решил. Эшелон как раз к станции подошел, остановился. Я в дыру в полу — и под вагон, а потом по путям да за штабель ящиков спрятался. Возле штабеля немец-часовой ходил, с винтовкой. Ящиков много — целая гора, большие и поменьше. Один разломан. Я голоден был, крепко есть хотелось. Вот и заглянул в ящик: вдруг там пожевать чего найдется? Заглянул, а там черные железные контейнеры и в них бомбы». — «Может, и правду ты говоришь, — перебил мальчишку партизан, — а может, и нет. Времени долго слушать тебя у меня нет. Помни: соврал — разговор будет короткий», — партизан положил руку на приклад винтовки. «Вы, дяденька, мне не верите? Вот бомбы, могу показать. Я их на станции из ящика, из контейнера прихватил. Две вытащил. На толкачи похожи, которыми картофельную кашу толкут. Чуть покороче только и с кольцом на конце».

Мальчишка вытащил откуда-то из-под одежды две небольшие черные авиабомбы.

«Зачем ты их взял?» — удивился партизан и осторожно черные «толкачи» в руки взял. «Думал, если поймают, живым не сдамся: стукну бомбами одна об одну — и себе и фашистам конец сделаю». — «Эх, умная голова… Они же могли и не взорваться. Да и вообще, это бомбы не осколочные или фугасные, а зажигательные. «Зажигалки». Фашисты такие пачками-контейнерами на города и деревни бросают, чтобы пожары учинить.» — «Не знал я», — растерялся малец. Партизан посмотрел на него и спрашивает: «А пила по что?» — «Для маскировки». — «Для какой-такой маскировки?» — насторожился подрывник. — «А там, дяденька, — отвечает мальчонка, — немцев видимо-невидимо понаехало: на мотоциклах, на машинах, на броневиках. Мне на глаза им попадаться не с руки. Возле сарайчика одного, где дрова нераспиленные лежали, пила стояла. Я пилу ту на плечо да через рожь и в лес. Решил: задержат, — скажу, что отец в лесу дрова рубит, а я помогать иду». — «Так бы они тебе и поверили, умная голова. Обыскали как миленького. А нашли бомбы — совсем пропал бы. Твое счастье, что никто тебя во ржи не увидел». — «Счастье, дяденька», — шмурыгнул он носом. «Что же мне с тобою делать?» — «А что вы будете делать, то и я». — «Помочь, значит, хочешь?» — «Ой, как хочу!» — отвечает пришелец. «Ну тогда сушняк собирай, ветки сухие и носи на мост».

— А сушняк зачем? Мост же все одно взрывать надо было, — перебил Алесик.

— В том-то и дело, что партизан решил мост не взрывать, а сжечь.

Покуда мальчишка сухие ветки собирал да таскал на мост, подрывник за поворот прошел, мину на дороге приладил, песком, иглицей сосновой присыпал. Мальчишка тем временем всякого лесного хлама натаскал на мост — целую кучу. Вдвоем они под кучей сушняк разожгли, в огонь те две бомбы бросили, а сами, попятно, быстрее с моста.

Ветки сухие, будто порох, хорошо горят. Огонь полыхает высоко.

«Уйдем? — спрашивает мальчонка. — Мост теперь и без нас сгорит». — «Рано нам, — отвечает партизан. Пока мост цел, немцы проскочить могут». — «Тогда давайте, пока он не сгорит, пару сосен на дорогу свалим. Пила же — вот она! Тогда и до моста не доедет никто.» — «Завал? — встрепенулся партизан. — Хорошая задумка! А осилишь пилу таскать? Сам-то ты эвон какой…» — «Осилю, дяденька! Я двужильный, когда надо!»

Перебежали они через подожженный мост назад. Только перебежали, а за спиною — хлоп! хлоп! — и начало брызгать ослепительным огнем во все стороны: бомбы те, зажигательные, взорвались. Мост свечой запылал.

Партизан прошел вперед, туда, где дорога поворачивала. Сошел на обочину, взялся за топор. Подрубил ближнюю сосну, на своего нового знакомого оглянулся. Тот понял — вмиг с пилою подбежал. И давай они вдвоем пилить. Наконец, ухнула сосна на дорогу, перегородила подход к мосту. А там, сзади, трещит пламя и черный дым — к вершинам елок.

Еще одну сосну повалили, накрест с первой, — с противоположной стороны. Потом ель и еще одну ель.

Сгорел мост, головешки в воду попадали, остатки дымят.

— Вот теперь и нам пора, — партизан кивнул в сторону реки. — Плавать умеешь?» — «Переплыву», — мальчишка босыми пятками одна о другую пересмыкнул.

Только они раздеваться хотели, как услышали гул моторов. «Немцы!» — испуганно вскрикнул мальчишка. «Они… Ты вот что, давай лесом вниз по реке. Там переправишься». — «А вы?» — спрашивает мальчонка. Спрашивает, а у самого глаза большими сделались, круглыми. «Я следом за тобой».

Сказал эдак партизан и бегом в лес, туда, где дорога изгиб делала.

Каратели действительно решили лесной дорогой на партизан с тыла напасть.

— И много было фашистов? — спросил Алесик.

— Немало. Впереди два мотоцикла с колясками — разведка. При каждом мотоцикле пулемет. За мотоциклами — на расстоянии — броневик, а там и остальные на машинах. Только мотоциклисты проскочили, а на дороге как бабахнет! Это броневик на мине подорвался.

— А почему мотоциклы на нее не наехали?

— Мотоциклы легкие, проскочили. Взрыватель мины на более тяжелый транспорт установлен был: танк, грузовик, бронемашину. Ухнуло так, что земля задрожала. Броневик перевернулся и загорелся. Немцы, которые сзади ехали, сразу остановились, стрелять во все стороны начали. Остановились и мотоциклисты, не знают, что делать: впереди завал, а сзади броневик горит и стрельба. Пока они думали, партизан отстегнул от ремня гранату и швырнул под ближайший мотоцикл. Потом вскинул винтовку — еще одного фашиста уложил.

В лесу пальба. Строчат каратели по деревьям, по кустам — партизан же не видно.

Тут бы и тикать самый раз, покуда враги не опомнились, не разобрались, что против них один человек воюет. Партизан и начал потихоньку отползать. И вдруг у него из-за спины на дорогу кто-то — шмыг! Глянул, а это мальчишка тот. Застыл на месте подрывник. «Ты куда?! — кричит. — Стой! Убьют!»

— А мальчишка остановился? — Алесик даже дышать перестал.

— Куда там! Будто и не слышит. К перевернутому мотоциклу — скок, схватил автомат убитого фашиста и назад. Оружие, видишь, себе добывал.

Отошли они, переправились через Жеремянку, со своими соединились.

— Немцы не прошли?

— Нет. Побоялись, что впереди и завал заминирован, и партизанская засада здесь. Да и прорываться им пользы никакой: моста же нет, все равно не проедешь. А пешком, без техники, они не вояки были. От злости фашисты дорогу заминировали — всю, от завала. По ней и вовсе люди ходить и ездить перестали. Другой путь себе выбрали.

— Что же после войны нового моста не сделали, мины фашистские не повытаскивали?

— Мины, конечно, повытаскивали, разминировали и дорогу, и лес вокруг нее. А мост так и не восстановили. Почему? Я про всё это у буфетчицы спрашивал. Сказала, что в другом месте, более удобном, мост построили. Бетонный. И дорогу к нему насыпали, хорошую.

— А эта…

— Так и осталась. Зарастает вот…

— Папка, каратели партизан тогда не разгромили?

— Руки коротки… Им так всыпали — едва ноги унесли.

— Папка, а мальчика к себе партизаны взяли?

— Взяли.

— И он строчил из своего автомата?

— Строчил.

— А как его звали?

— Мальца того? Зайчиком.

— Как-как?

— Я же тебе ответил: Зайчиком. Ну, брат, пошли. А то засветло до Жеремян не доберемся. А нам ведь оттуда еще в Бородовичи попасть надо.

— Не доберемся, — покрутил головою Алесик. — Моста же нет.

— И не надо. Видишь во-он ту тропинку?

— Ага.

— Ею мы и спустимся к реке. А там, сказала буфетчица, брод есть.

Далеко позади и мост, и лесная тропинка, и еще одна тропинка, полевая. Все они за двумя привалами. Алесик с отцом по мощенной булыжником дороге идут. Бинокль на шее Алесика тяжелым сделался, а ноги нет-нет да и споткнутся о камень.

— Папка, — спрашивает Алесик, — тебе дорога еще за ноги не цепляется?

— Да нет, а что?

— Мне уже цепляется, — вздыхает Алесик. — А учительница говорила, когда мы всем классом в поход ходили, что, если дорога за ноги цепляться начнет, пора привал делать.

— Недавно же делали! — папа даже остановился от удивления.

В этот момент сзади послышался гул мотора. Папа взял Алесика за руку, и они сошли на обочину.

На дороге показалась машина: то ли автобус, то ли будка на колесах и с окнами. Папа поставил портфель на землю и поднял правую руку. И автобус-будка остановился. Был он песочного цвета с вишневой кабиной. Алесик смог прочесть надпись под окошками с занавесями: «Служба быта».

Немолодой круглолицый шофер с прической под бокс высунулся из кабинки:

— Куда?

— До Жеремян хотим добраться, — улыбнулся папа. — Шли-шли и притомились мужички.

Шофер посмотрел на Алесика и коротко бросил:

— До Жеремян подвезу. Садитесь.

Пана на сидение рядом с водителем уселся. А Алесик примостился у папы на коленях. И поехали.

Сидя ехать — не шагами дорогу мерить. Алесик сбросил сандалии. Ногам и вовсе легко стало.

Шофер повернулся в их сторону:

— Отдыхать в наши края?

— Нет, — покрутил головою отец. — На встречу партизан.

— А-а, значит, на партизанский праздник. Слыхал про него… А пока решили родню проведать?

— Нет у нас тут родни. Просто к деду Лусте едем, — вмешался в разговор Алесик.

— Знаю старого Лусту. К самой его хате и довезу. Мне там заказы отдавать.

— Какие заказы? — не понял Алесик.

— Ты лишне болтлив, — нахмурился отец. — И невежлив. В разговоры взрослых лезешь.

— Чего там парня без нужды ругать, — вступился за Алесика шофер. — Пусть спрашивает. Интересуется — отчего же не растолковать?.. Заказы такие у нас. Скажем, прохудились у человека башмаки, ремонта требуют. В городе или райцентре человек заворачивает их в газету и несет в мастерскую комбината бытовых услуг. Всё просто. А в селе нести не с руки: далековато, времени потратишь уйму. Вот мы и ездим, заказы собираем: кому обувь починить, кому одежду, часы или радиоприемник. Обновку надобно пошить — и тут поможем. Хочешь — фотоснимок на память сделаем. Одним словом — служба быта!

— Здорово придумано! — воскликнул Алесик. — И вы всё это сами делаете?

— Что ты! Я только заказы собираю да готовые отвожу. Ну, а если требуется парикмахер или фотограф, портной или сапожник, — тоже примчу.

— А деду Лусте что везете?

— Часы карманные. Трофейные. Со времен войны. Подарок боевого друга — Зайчика. Тоже к партизанскому празднику. А еще в их дом — книжки.

— Книжки? — удивился Алесик.

— Ага. В доме дедова внучка живет, Аля. Каждый раз просит: «Дяденька Мечик, будете ехать, мне книжку про войну, про партизан привезите». И вожу я их ей постоянно — в библиотеке беру. Прочитает — отвожу. Мне не тяжело: но дороге, по моему кольцу.

Пока разговаривали, лес кончился. Дорога в небольшую деревеньку вбежала. Замелькали красивые деревянные дома с синими и салатовыми верандами, палисаднички с цветами, огородики. Поехали тише. Водитель больше не разговаривал, внимательно следил за дорогой.

Наконец, возле высокого деревянного дома машина остановилась.

— Прибыли, — дядька Мечик выключил мотор и первый вылез из кабины. И пока Алесик сандалии надевал, на ступеньку, а потом на землю слез, он уже успел в будку фургончика заглянуть и вынести оттуда две красивые книжки и большие, едва ли не с Алесикову ладонь, карманные часы.

Со двора на улицу вышел и остановился у калитки белоголовый карапуз, в красной майке и в коротких штанах на одной помоче. Вторая болталась сзади. В руках он держал лозовый прутик.

— Хозяин встречает! — обрадовался водитель.

Карапуз переступил с ноги на ногу и молча уставился на приехавших.

— Чего стоишь, Шурик? В хату веди гостей! И я не с пустыми руками, — шофер показал на часы и книги.

— Не поведу, — отрезал Шурик. — Нет там никого.

— А где же все?

— Папка с мамкой на сенокосе, дед в Чикунах, а Аля к тетке Наде поехала. Вчера еще.

— Как же ты один остался? — изумился папа Алесика. — Почему тоже с кем-нибудь не поехал?

— Мне нельзя, — вздохнул Шурик и махнул прутиком. — Я хату стерегу. И еще огород от кур. А скоро Аля приедет.

— И не боишься один? — удивился Алесик.

— Боюсь, — доверчиво признался Шурик. — Большого рыжего петуха. Он бросается на меня и бьет клювом. Но у меня вот что припасено — прут лозовый.

— Что же мне делать? — дядька Мечик растерянно остановился.

Шурик молчал, видимо, размышлял. Потом засопел носом и поднял глаза на шофера:

— Я знаю, где ключ лежит.

— Тогда бери его, отпирай хату! Приглашай гостей, заказ прими.

— Замок высоко висит. — Шурик поправил единственную поддержку штанов. — Не достать мне.

— М-м!.. — наклонил голову набок дядька Мечик. — Тогда неси ключ. Может быть, я достану?

— Вы достанете, — согласился Шурик.

Он, не торопясь, пошел к крыльцу. С опаской посмотрел в сторону сарая, где в обществе чубаток ходил большой огненно-рыжий петух с ярко-красным гребнем и иссине-черным пышным хвостом, положил прутик и, став на коленки, заглянул под крыльцо.

— Вот, — Шурик вытащил тряпицу, развернул ее и подал шоферу длинный с резьбой на конце ключ.

— Какой смешной замок! — Алесик выпятил нижнюю губу и глянул на дверь. — Не замок, а просто колбаса железная, только с дужкой.

— Старинный. Когда-то такими лошадей запирали, — объяснил шофер. — Чтобы их не уворовали.

— Дед в Чикунах школу ремонтирует, — вдруг расщедрился на сообщения Шурик. — До вечера там будет.

Вошли в сени, потом в кухню. Алесик и папа — сразу же к ведру, которое с водой стояло в углу на скамеечке. Отец снял с гвоздика кружку.

Утолили жажду теплой и поэтому невкусной водой.

— Ты оставайся с Шуриком, отдыхай, — неожиданно предложил отец. — А я схожу в Чикуны, в школу. Тут не очень далеко.

— Могу до поворота подбросить, — наклонил голову дядька Мечик. — Мне в Блицвяны. От поворота там совсем близко — лаптем добросить можно. Едем?

— И я с тобою, папка…

Шурик с удивлением посмотрел на людей, которые принесли часы, книги, напились воды, заперли дом, отдали ему ключ и опять сели в машину. Вздохнул Шурик, взял прутик и пошел в палисадник.

— Пап, а пап, — спросил Алесик, — Чикуны — деревня или город?

— Деревня, конечно.

— Почему же тогда тут асфальт везде и дома двухэтажные?

— Видимо, центральная усадьба. Приметил на повороте арку и надпись: «Совхоз «Партизанский»?

— Ничего себе деревня, будто в городе.

— Неплохо, видно, живут люди… Во время войны тут небольшие хатки под соломенными крышами стояли, да и те каратели пожгли.

— Это когда по лесной дороге им проехать не удалось?

— Позже. Война долго грохотала здесь… Много тогда наших ребят полегло… Но и враг платил дорогою ценою за каждый шаг.

— Смотри, смотри, папка! — дернул Алесик за отцовский рукав и показал через дорогу. — Универмаг. А вон — школа.

— В школу сперва и навострим лыжи. Заглянем, посмотрим, чего там намастерил, чего еще стоит старый Луста.

Школьные ворота и калитка — настежь. Возле центрального входа большая куча желтого песка, кирпич, бочка с известью. На каменных ступенях желтые и зеленые пятна. Белым забрызганы и стекла многих окон. Неподалеку от входа, прямо во дворе, стоят парты. Их недавно ремонтировали: у некоторых и крышки и спинки новые. Несколько парт будто собрались в отдельную компанию. Возле одной — человек с кистью в руках. Красит. Алесик сразу же догадался, что это не настоящий маляр. Маляры в запятнанных комбинезонах, а этот в сером костюме, повязанном сверху женским фартуком. Без шапки, в очках с золотистой оправой. Очки поминутно съезжают, человек поправляет их деревянным кончиком кисти. Но кисть испачкана подтеками краски, и Алесику даже издали видно, что нос и лоб маляра тоже испачканы краской.

Отец прошел просто в раскрытую дверь, а Алесик приостановился возле кучи желтого песка. Глядь, а за кучей два голубя, сизые, с красными лапками. Набрал Алесик горсть песка — а он холодноватый, вероятно, недавно из карьера — да как шухнет в голубей!

Птицы крыльями захлопали и испуганно поднялись в воздух.

Оглянулся Алесик: видел ли кто его проделки?

Человек отложил кисть и фартук отвязывает.

— «Ну, попадет! — Не по себе Алесику стало. — Наверняка, учитель. Может, и завуч или даже директор».

Пригнул Алесик голову и шмыг за угол школы. Остановился, осторожно выглядывает. А человек на него и не смотрит, за отцом в школу подался. И на ходу громко так спрашивает:

— Товарищ! Товарищ! Вы со строительной организации?

«Вроде обойдется, — подумал Алесик и не спеша пошагал так же к школьным дверям с толстыми блестящими ручками. В вестибюле осмотрелся: «Как в нашей школе — вон вход в буфет, там в спортивный зал, а эта лестница на второй этаж».

Отец и человек в очках стояли и разговаривали. Но Алесик решил все же переждать, пока очкарик куда-либо отойдет. А чтобы не торчать на виду, он шмыганул в боковой коридор.

Коридор тоже был заставлен нартами и столами, только здесь было больше столов. Алесик потянул за ручку одну из дверей. Ничего интересного. Пустой класс. Дернул вторую — закрыто. А третья дверь отперта была. Не зайти в эту комнату, пропустить ее — никаких сил не хватило бы.

Хоть и не прочел Алесик табличку на двери, все равно догадался, куда попал. У окна, в уголке, форма пионерская, барабан, горн.

Вдруг слева от Алесика что-то зашуршало. Глядь, а из-за карт и таблиц, которых на стойках было навешано великое множество, девочка показалась. С румяными толстыми щеками и в красном берете. Алесик сразу же узнал свою недавнюю спутницу. Она вопросительно и, как показалось Алесику, немножко обрадованно посмотрела на него, улыбнулась, но тут же нахмурила брови.

— Ты что тут делаешь? — удивился Алесик.

— Это я должна у тебя спросить, чего тебе в нашей пионерской комнате надо, — отпарировала девочка.

— Подумаешь! Не к тебе же в школу пришел, а к старому Лусте.

— К моему дедушке? — удивилась девочка.

— Разве Луста твой дедушка? — остолбенел Алесик. — Значит, ты и есть его внучка Аля?

— Аля. Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Знаю. Папа дедушку твоего увидеть хочет. Воевали вместе.

— Так вы на праздник партизанский? — догадалась Аля. — А дедушки нет в Чикунах…

— Где же он?

— Учитель сказал мне, что дедушка со всей бригадой плотников уехал в Красобор. Они должны за два дня восстановить партизанские землянки и шалаши. А тебя как зовут?

— Алесик. А что?

— Ничего. Просто так. Хочешь, Алесик, я тебе что-то покажу? Помоги мне только эти деревянные рамки отодвинуть.

Вдвоем они отодвинули деревянные рамки, поставленные торчком, и Алесик увидел стенд. На большом куске серого полотна, натянутого на раму и раскрашенного под мрамор, было написано: «Они сражались за Родину, за твое счастье». И под стеклом помещены фотоснимки, а на них — лес какой-то, деревни, люди. Под фотоснимками были аккуратные надписи.

— Стенд партизанской бригады имени Кутузова. Красные следопыты школы сделали, — пояснила Аля.

— А дед Луста здесь есть?

— Вот, посредине. Усатый… А тут надпись о самом маленьком партизане. Его все звали Зайчиком.

— Про Зайчика шофер автобуса-будки вспоминал. И папа рассказывал. Зайчик помог мост сжечь.

— Это, когда он только в отряд пришел. Зайчик, знаешь, какой был? — торопливо заговорила Аля. — Однажды он даже в гарнизон пробрался и расклеил листовки там: и на рынке, и на площади, и на многих домах, где фашисты жили. В другой раз шпика немецкого Зайчик выследил и поймал. А сколько врагов взорвал! Узнали однажды дедушка с Зайчиком, что фашисты идти по дороге колонною будут, а впереди женщин и детей погонят, чтобы те, если дорога заминирована, первые на партизанских минах подорвались. Узнали и заложили мины не на дороге, а на обочине, под кучами камней. Мирные люди прошли, и колонна немцев вплотную приблизилась к камням. Тут Зайчик за шнурок как дернет! Бух-тара-рах! Камнями по колонне так шибануло — половины фашистов как и не было.

— А почему его портрета на стенде нет? — спросил Алесик.

— Не нашли. И вообще никто ничего не знает, где он.

— А что с ним случилось?

— Дедушка рассказывал, что фашисты однажды снова на Красобор напали. Бомбы с самолетов бросали, из пушек палили, потом танки пустили, а сами, за танками прячась, шли. Крепко держались партизаны, долго бились, но пришлось им отступить. Тогда дедушку ранило. Потом партизан окружили у болота, и они маленькими группками прорывались. Зайчик был в одной из таких групп. Пропала та группа.

— Все?

— Кое-кто потом нашелся, другие нет. Решили, что остальные в плен попали и там погибли. А полгода назад в Бородовичи доктору Жирмонову письмо из Германии пришло. Курт в ГДР живет.

— А кто такой Курт? — полюбопытствовал Алесик.

— Эх ты… И про Курта ничего не знаешь? У нас про него все пионеры знают. Немец он. Антифашист. Курт его имя.

— Ну и что?

— А то. Курт в той же группе, что и Зайчик был. И дедушка сказал: «Коль уж Курт объявился, то и Зайчика следы отыщутся».

— Вот здорово было бы! А Курт в Красобор приедет?

— Дедушка мне говорил, что приглашение послали.

— Аля, — вдруг вспомнил Алесик, — а зачем ты дядьку Мечика просишь, чтобы он тебе привозил книги только про войну да про партизан?

— А тебе не все равно? — неожиданно задиристо вопросом на вопрос ответила она.

Но Алесик почувствовал, что Аля не ищет ссоры. Просто она чего-то стеснялась.

— Обещаю: никому ни слова.

— Никому-никому?

— Ну, разве только самому Зайчику, если встречу его где-либо.

— Не смейся. Слушай. Я думаю, что когда все книги про партизан перечитаю, то где-нибудь да найду и про Зайчика. Не может же быть, чтобы нигде про него написано не было, что с ним что-то случилось!

— А если найдешь, прочтешь, узнаешь, что тогда изменится?

— Тогда я пойду к красным следопытам нашей школы и скажу: «Вот он, Зайчик! Я нашла его. Принимайте меня в отряд».

— В какой отряд?

— В отряд красных следопытов. Там старшие пионеры. И то не все, а самые лучшие. А мне только в этом году галстук повязали. Доктор Жирмонов повязал… Если я найду следы Зайчика, узнаю о его судьбе, тогда меня обязательно в следопыты примут. И место на стенде пустовать не будет.

— Знаешь, Аля, — тихо и как-то торжественно произнес Алесик, — давай вместе Зайчика искать!

— Алесик! Алесик! — весь школьный коридор заполняет громкий голос отца. — Куда ты подевался?

«Наверное, папа идет сюда, в сторону пионерской комнаты, потому что голос его звучит уже где-то близко».

— Ты чего, оглох, что ли? — удивленно смотрит на Алесика Аля. — Тебя же зовут.

— Аля… а ты на празднике в Красоборе будешь? — почему-то робко спрашивает Алесик и чувствует, что краснеет.

Аля согласно кивает головою:

— Да. Дедушка обещал взять с собою. У него слово крепкое.

И Алесик неожиданно даже для самого себя звучно, но не больно шлепнул Алю по плечу ладошкой. Точно так же, как делал это, играя на переменках «в пятнашки» в своей школе.

— Носишь! — крикнул он и бросился в желтую дверь. Аля рванулась было за ним, чтобы, догнав, отдать «долг», но передумала и остановилась.

Алесик из коридора уже на бегу пропел:

— Ты где потерялся? — строго встретил его отец.

— Стенд про партизан в пионерской комнате рассматривал. А деда Лусты все равно нет и никто нас не ждет.

— Ошибаешься. Нас ожидает каменщик Борис. Он едет на мотоцикле домой в Бородовичи и нас прихватит.

Так и поехали Алесик с папой на трескучем голубом мотоцикле. Папа устроился позади дяди Бориса, а Алесик — в голубой коляске, похожей на ракету. И с натянутым брезентом.

Ветер холодком обдавал лицо и плечи Алесика, даже норовил сорвать с головы тюбетейку. Алесик снял ее и спрятал под брезент.

Дорога бежала вдоль полей, возле березовой рощи, у одинокой дикой груши.

— Папа, а почему, куда ни поворачиваем, ветер навстречу нам?

— А ты не лови его, а закрой лучше рот.

Алесик хотел еще о чем-то спросить, но не успел. Мотоцикл налетел на небольшой камушек, коляску слегка встряхнуло, и Алесик больно прикусил язык.

Поехали дорогою через клеверище, потом возле клина длиннющих картофельных грядок и еще чего-то, ровными рядами посеянного.

Ехали и лугом, и возле кустарника и вдруг оказались в деревне с надписью на дорожном указателе: «Углы».

По улице с высокими липами мотоцикл поехал медленнее.

Еще издали Алесик приметил старуху в белом, под бороду завязанном, платке и в длинной темной юбке. Она стояла возле колодца, смотрела на мотоцикл и протягивала вперед руку.

Дядя Борис остановил мотоцикл возле старого позеленевшего колодезного сруба.

— Добрый день, тетка Алена! В район собрались?

— Бориска, беда у меня: завалилась печь. От полдня тебя караулю. Может, сможешь помочь, отремонтируешь свод?

— Домой спешу… И людей прихватил, везу в Бородовичи.

— Вижу… Надо же такой беде случиться. Жил бы мой Максимка, давно печь перебрал бы. Он у меня на все руки мастер был.

— Вы на нас не обращайте внимания, Борис, — отец слез с мотоцикла. — Мы и подождать можем.

— А глина да кирпич найдутся?

— Глину я с утра замочила. И кирпичи у крыльца лежат.

Мотоцикл въехал во двор, на котором под высокой размашистой липой стояла небольшая хатка из старых, серых, будто поседевших, бревен-кругляшей в бесконечных трещинах. Маленькие окошечки как-то сиротливо смотрели на приехавших. Возле крыльца, рядом с врослым в землю большим камнем, лежала горка желтого и розового кирпича, стоял старый, давным-давно кем-то сбитый из досок не то ящик, не то корыто с намоченной глиной.

Дядя Борис достал из мотоцикла рабочий комбинезон и сумку с инструментом.

— Вы там разбирайте, а я глину замешаю, чтобы быстрее было, — предложил пана.

— Взглянуть бы сперва, — пробормотал мастер. — Да и вам, если помочь решили, не мешало бы переодеться.

Папа и дядя Борис вместе с бабушкой в хатку пошли, а Алесику — ну что делать?

Вылез из коляски мотоцикла, сел на водительское место, за руль ухватился.

Отец не задержался в хатке. Вышел в майке и в чьих-то чужих вылинявших старых штанах, с пустым ведром в руках.

— Был я здесь однажды, в годы войны, правда, ночью, — ответил он на удивленный взгляд Алесика. — И сына бабушки, Максима, хорошо помню. Смелый был партизан!.. Хорошо, что случилось сюда заскочить.

— Мы долго тут будем, папка?

— За час вдвоем с Борисом сделаем все. Я же с глиной да кирпичом также в дружбе.

Папа начал лопатой ловко перемешивать глину в ящике-корыте. Плескала вода, шуршала лопата да иногда постукивал о железо мелкий камушек.

— Мальчик, — послышался хрипловатый, словно надтреснутый голос бабушки, — иди, дитятко, помоги мне.

— Я враз! — Алесика в краску бросило. От того, что он сиднем сидит, склав на руле мотоцикла руки, когда все что-то делают, помогают матери партизана.

Бегом бросился в хатку, на голос. Там пыль, стук молотка о кирпич.

— Сюда, мой внучек, сюда, — голос бабушки слышен из боковочки. Алесик быстрей туда.

Вошел и оказался в небольшой комнатке на одно окошечко, светелке. Под окном скамейка и стол, а на столе яйца, хлеб, редиска красная с белыми хвостиками.

— Ч-что помочь? — Алесик проглотил слюну.

— Помоги мне мужикам перекусить приготовить. Чтобы после работы червячка заморили. Но сперва самим бы нам чего куснуть стоило бы, а? Потому как что мы за повара, если голодны будем?

Алесик полез за стол на широкую лавку. И пока уплетал за обе щеки яйца вареные и редиску, запивая молоком, бабушка Алена расспрашивала его, откуда и куда они едут, и в какой класс Алесик перешел, и как учится. А сама рассказала, что живет не худо, хотя болят спина и ноги. Рассказала, что к ней пионеры часто заходят, что к осени совхоз ей квартиру в новом доме обещает дать, а ей никуда с этой хатки идти вовсе не хочется. Потому как тут родилась, век свой прожила, в этой деревушке колхоз с людьми ладила. Тут, на памятнике, и имя Максима выбито. Так что со своей деревушки ей никак уезжать нельзя.

Алесик, жуя редиску, солидно, как взрослый, согласился:

— Конечно, нельзя. — Подумал и спросил: — Бабушка, а как ваш Максим погиб?

Сухонькой, сморщенной ладошкой старушка провела по лицу сверху вниз, будто что-то стирала в памяти, потом посмотрела куда-то вдаль и тихо проговорила:

— Умер как человек… В отряде минером был.

— Подрывником? — переспросил Алесик.

— Ага, дитятко. Им, соколикам, приказ вышел: вчетвером эшелон с бензином для самолетов и бомбами перекулить.

— Как перекулить?

— Под откос, дитятко… Знали, соколики, когда и откуда обоз тот пыхкать будет. Ночью подкрались, мину заложили. Сами в кусты попрятались и в бинокли смотрят. А зима была. Утром немцы следы возле насыпи заметили, провод от мины отыскали, перерезали. Потом и саму мину вытащили. Стрелять по кустам начали. Соколики в лес бросились, убежали. Одного только вражья пуля повалила, насмерть ужалила…

— А эшелон не взорвали?

— Эшелон тот должен был перед самым вечером проследовать. Справились с ним, соколики… Только вот Максимка… — две скупые слезинки сползли по сухонькому лицу рассказчицы.

— А как же партизаны днем к охраняемой фашистами дороге подошли? — Алесик боялся пошевелиться, чтобы хоть чем-нибудь не прервать рассказ, чтоб дослушать до конца.

— Не подошли — подъехали. Немцы на переезде укрепления делали. Пленных пригнали, заставили лес валить. И бревна те для укреплений трактором вывозили. Охранников мало было. Партизаны у них ружья поотымали, пленных освободили, а главное — трактор захватили. На нем к переезду втроем и покатили: Максимка мой, Володя из-под Минска, а еще мальчик-партизан.

— А как того мальчика звали, не знаете? — перебил, почему-то волнуясь, Алесик.

— Зайчиком кликали… Так они втроем покатили на том тракторе.

— А кто трактором управлял?

— Максимка. До войны он трактористом был, на весь район славился, грамоты ему при людях вручали… Порулил он просто на переезд. К самому переезду не доехали, поодаль стали. Ожидают и делают вид, будто трактор чинят. А сами запасную мину приспособили в кабине, горючим из бочки бревна да трактор облили. Решили они дождаться эшелона, а потом трактор с миной, без людей, пустить на тот проклятый обоз. А поезда этого все нет, хоть и пора бы, день скоро кончится. И немцы с переезда заметили, что трактор что-то больно долго стоит. Один из солдат проверить пошел, в чем дело. Ну, его партизаны утихомирили, и снова ждут. Тут фашисты недоброе заподозрили. К трактору сразу трое направились. Другие на дороге наготове стали, команды ожидают. И как раз гудок паровоза. Глянули мои соколики — эшелон длинный-предлинный, два паровоза с трудом тащат. И всё цистерны да платформы. Максимка и говорит: «Пора! Только теперь трактор мне самому вести придется. Иначе охрана остановит его. Вы меня прикройте отсюда, бейте по ним».

Сел он на трактор и поехал по дороге, прямиком на немцев. Те стоят, ждут. А партизаны стрелять начали. Немцы попадали в снег и тоже палят. Под эту перестрелку про трактор поначалу вроде и забыли. Или просто беды от него не ожидали. А Максимка едет вперед, на переезд, бревна тащит. Когда же трактор не повернул в сторону, где укрепления строились, а поехал прямо на переезд, сломав полосатый шлагбаум, они закричали, замахали ружьями. Эшелон уже рядом. Догадались фашисты, что на тракторе партизаны и вот-вот взрыв может быть. Некоторые прятаться побежали, другие застрочили по Максимке, по трактору. Загорелся трактор, запылали бревна. Максимка сам в крови, а все одно трактор вперед ведет. Так и ринулся горящим факелом на эшелон.

— И взорвал?

— Взорвал, мое дитятко. Такой, говорили, гром гремел, что за много километров земля, будто живая, дрожала. Потом все огнем залило… От сыночка ничего не осталось…

— А фашистов тех поубивало?

— Весь переезд в огне и громе погиб… Дай, дитятко, я тебе еще молочка подолью.

— Спасибо, бабушка, не хочу я больше… А другие партизаны? Что с ними?

— Володю ранило. В этой хате лежал. Он мне и рассказал все.

— А Зайчик?

— Мальчик тогда уцелел… Заговорились мы, а печникам, может, что подать надобно.

— Бабушка Алена, — засуетился Алесик, — я поел уже. Вы скажите, что делать надо, я помогу.

— Что же, дитятко, мне помогать? Какая у меня работа? Сама управлюсь понемножку. Поел, и ладно. Беги, играй.

Старушка поправила платок на голове и вышла.

Осмотрелся Алесик: что б такое сделать? Принял все со стола, кружку свою из-под молока вымыл. Холодной водой сполоскал, потому что горячей нигде не нашел. Взял толстый березовый веник в уголке у порога и подмел комнатку. А что ее подметать — малюсенькая…

Хотелось сделать что-нибудь хорошее для матери героя, а работы подходящей нигде не находилось. Алесик еще раз осмотрел комнатку. Заметил ведро с картошкой под скамейкой. Вытащил его, взял нож и давай чистить большие картофелины. Картофелины были крупные, старые и не очень поддавались. Да и нож был тупой, не желал резать. Раньше Алесик никогда не чистил картофель сам. Правда, он видел, как это делает мама. Но сам никогда не пробовал. Однако картофелину за картофелиной он медленно строгал и строгал. Очищенные грязно-белые клубни сложил на лавке ровненьким рядком. «Хватит», — подумал Алесик.

Картофелины на лавке были выпачканы и выглядели не очень аппетитно. Мама после чистки перемывала картошку в кастрюле. Алесик осмотрелся, но кастрюли нигде не нашел. Зато отыскал небольшой чугунок. Влил в него воды из ведра кружкой, положил одну за другой все картошины, перемывать начал. Сменил воду. Слил ее, свежей воды налил и поставил чугунок на скамейку. Что делать дальше, он не знал.

Но тут в боковочку вошли бабушка Алена, папа и дядя Борис.

— Готова печь? — удивился Алесик. — Так быстро?

— Да работы там — кот наплакал, — ответил ему, как взрослому, каменщик. — Теперь будет и греть и варить лучше новой. И в плите щели обмазали, дверцы укрепили.

— Спасибо вам, сынки. Сейчас я на стол соберу, — и бабушка засуетилась. Алесик тихонько приблизился к ней, тронул за рукав кофты.

— Что, дитятко, может, еще кушать хочешь?

— Нет. Я картофелин насобирал, так может…

— Спасибо, соколик, у меня все готово. А картошку варить — долго будет.

— Тогда вы ее себе на ужин сварите.

— Мой ты голубочек… — только и вымолвила старушка и высохшей шершавой ладонью по волосам Алесика погладила. Потом спохватилась: — Идем, я тебя в сад проведу. Там клубника должна поспеть. Покудова мужчины перекусят, ты и полакомишься.

Когда собрались отъезжать, бабушка Алена неожиданно попросила:

— Обождите, соколики. Слыхала из разговора, вы на праздник партизан едете. Сама я слаба стала, где уж мне. А Максимку возьмите с собою.

И сняла со стены небольшой портрет в деревянной черной рамке, под стеклом.

Отец Алесика бережно взял портрет и положил в портфель. Потом обнял бабушку, поцеловал в лоб и сказал:

— Максим был и будет с нами. А после встречи мы к вам заедем.

Дядя Борис завел свой голубой «ИЖ», и они поехали в Бородовичи.

До Бородович было и вовсе уж близко. Вначале проехали возле огороженных кладбищ с высокими соснами, затем полем, потом дорожкою через березник выкатили к какому-то заводику, который дымил в синее небо высокой грубою.

— А что на таком заводике делают? — громко, чтобы слышал дядя Борис, спросил Алесик. Тот нагнулся и объяснил:

— Бетонные столбики, плиты и еще круги для колодцев отливают. Во-он круглые лежат, видишь?

— Конечно, вижу. Маленький ваш заводик. Вот в нашем городе заводы! Как глянешь с шестого этажа — конца краю не видно.

— Там настоящие заводы, а тут и не завод вовсе, а бетонный цех совхоза «Партизанский».

— В совхозе, в деревне, цех? — удивился Алесик.

— Строят много. Поэтому и есть свой бетонный цех. Строителям в помощь.

Бетонный цех с краном и какими-то железными фермами остались позади. Мотоцикл выскочил на шоссе. Вдруг слева, на бугре, Алесик увидел настоящие самолеты. Два. Двукрылые, как стрекозы. А рядом горка чего-то белого насыпана.

— Почему самолеты прямо на поле опустились? — заволновался Алесик. — Авария?

— Что ты! Это аэродром совхоза «Партизанский». За бугром все подсобные помещения и ангары. Самолеты нынче рожь, ячмень да овес подкармливают, лен пропалывают, люпину созреть помогают, жука колорадского с поля выводят. Вот сколько работы самолетам на полях. А там еще луга да сеножати ожидают их!

— Просто не верится, что это та самая земля, где мы когда-то воевали… Так все изменилось, похорошело, — не выдержал отец Алесика. Он еще что-то говорил, но мотоцикл как раз разминался с колонною новеньких синих тракторов «Беларусь». У каждого трактора был зеленый прицеп, нагруженный с вершком свежескошенной травою.

— Зеленую массу для сенажа готовят, — объяснил дядя Борис. — Корм для бычков. Тут, в совхозе, фабрика мяса — животноводческий комплекс на десять тысяч голов.

Не все понял Алесик, но переспрашивать не стал.

А вскоре подъезжали они к Бородовичам. Алесик это не уточнял — сам догадался. И всякий бы догадался. Потому как дорожный знак стоял с надписью: «Пожалуйте в Бородовичи!»

Возле голубого ларька мотоцикл остановился. Алесик с папой слезли на землю.

— Справа, за железными воротами, и есть хирургическое отделение районной больницы, — пояснил дядя Борис.

— Эта деревяка?! — не поверил Алесик.

— Дом деревянный, старый. Его кирпичом обкладывать будут. А отделение хирургическое — что надо, самое современное. И я лежал в прошлом году тут с переломом руки.

Алесик хотел спросить у дяди Бориса, было ли ему страшно, когда рука сломалась, но не успел. Мотоциклист опять заговорил:

— В это время в саменький раз и застанете доктора Жирмонова.

Мотоцикл затрещал и помчался по улице.

— Пойдем? — спросил у отца Алесик.

За воротами, вдоль высокого длинного деревянного дома с белыми занавесками на больших окнах, дорожка асфальтированная. По ней и пошли. На здании Алесик вывеску увидел. Прочел: «Хирургическое отделение Бородовичской больницы».

Папа вдруг заволновался и потащил сына за руку в сад, огороженный низеньким аккуратным заборчиком, за которым виднелись удобные скамеечки и беседки. Возле одной скамейки остановились.

— Проведем такую боевую операцию, — почему-то таинственно, по-заговорщически прошептал отец. — Ты занимай позицию на этой скамейке. Я пойду к нему один, больным скажусь. Интересно, узнает или нет?

Посмотрел Алесик на папу и удивился: всегда спокойное лицо его оживилось, глаза хитро блестели, как у шалуна-ученика.

Он поднялся по ступенькам на высокое крыльцо с узенькими скамеечками по обе стороны. На одной сидел рыжий стриженый мальчишка в серой больничной пижаме.

Как только закрылась дверь, мальчишка осторожно сошел с крыльца и медленно, держась за собственный живот, прошел в сад, приблизился к Алесику. Остановился.

С минуту они молчали разглядывали друг друга. Мальчишка был повыше Алесика и, надо думать, старше. Но то ли от боли, то ли от того, что преогромные больничные штаны все время съезжали с его худого тела, он как-то сутулился, почти сгибался, а потому казался ниже, чем был на самом деле. Белое лицо, какое бывает у больных, долгое время лежащих в больнице, и курносый нос его были щедро усыпаны веснушками.

— Ты к кому? — спросил веснушчатый.

Алесику такая бесцеремонность пришлась не по душе.

— К козе-дерезе. А ты прочь топай да ушами хлопай.

Мальчишка не ответил, но и не ушел, и Алесик уже пожалел, что так ответил ему.

— Тебя как дразнят-то? — неожиданно спросил рыжий и подтянул спадавшие больничные штаны.

— Так я тебе и скажу! — хмыкнул Алесик. — Хитрец-мудрец нашелся.

— Хочешь, давай побьемся, — без злости предложил мальчишка. — Люблю бокс!

Он хотел занять боксерскую стойку, но, видимо, неосторожное движение причинило острую боль, потому что он обоими руками схватился за живот.

— Куда тебе с боксом! — фыркнул Алесик. — Тебя муха нынче нокаутирует.

— Жаль, — вздохнул рыжий. — Не получится. Я бокс люблю, а тут ходить разрешили, и то за живот хватаюсь.

— Понравишься.

— Удивил! У Жирмонова все поправляются. Знаешь, как меня зовут? Олимпиец.

— Ка-ак? — у Алесика глаза на лоб от удивления едва не вылезли. — Ври больше!

— Правду говорю. Меня так доктор Жирмонов назвал. Тогда, когда операцию делали и когда очень сильно болело. «Спортом, говорит, ты, Юрка, так или иначе заниматься будешь. А вот если хочешь стать олимпийским чемпионом, учись терпеть. Олимпийцы народ терпеливый!» Я и не стонал больше. Потом Цыбульский, который в нашей палате лежал, так и обращаться ко мне начал: олимпиец да олимпиец. За ним и остальные. Теперь все зовут. А мне нравится. Думаешь, я олимпийским чемпионом стать не смогу? Не веришь?

— Верю, — улыбнулся Алесик.

На крыльцо вышел высокий стройный немолодой мужчина в синем берете.

— Олимпиец, где ты? Марш в палату! Тебя медсестра ищет, укол делать пора.

К удивлению Алесика, рыжий мальчишка не спорил. Повернулся и маленькими шажками, поддерживая руками живот, посеменил. Будто не на укол его звали, а на что-то интересное и очень-очень приятное. А то, что медленно, то, как показалось Алесику, еще и красивее: солидно, по-взрослому.

— Так вот он какой, сын моего друга! — хрипловато произнес мужчина, сошел с крыльца и — напрямую к Алесику.

Алесик успел заметить седые виски и морщинистое лицо мужчины и спросил:

— Вы доктор Жирмонов?

— Нет, друг мой. Я — Цыбульский Андрей Антонович. Жирмонов мне самому операцию делал. Два осколка от немецкой гранаты вытащил. С войны носил их. По всем городам и странам, где сам бывал, и их возил. И боль от них. Нынче приехал к нему и с порога: «Хватит, Михаил, давай вырезай. Прошу по-хорошему — удаляй немецкие гостинцы». А он в ответ: «Едь в городскую больницу — операция сложная». — «Не отказывайся, говорю, во время войны и не такие сложные делал. Я тебе верю. Доставай немецкие осколки. Не хочу их больше таскать!»

— Достал?

— Конечно! И на ноги меня к партизанской встрече поставил. У него, дружочек ты мой, руки золотые! Да тебе, верно, отец не раз про Жирмонова рассказывал. Мы же тут вместе партизанили…

— Не-е, — покрутил головою Алесик. — Сколько раз упрашивал, расспрашивал. А папа свое: «Мал. Подрасти еще, и мы с тобою теми тропинками пройдем. Тогда и покажу и расскажу».

— На встрече, на этом партизанском празднике, немало рассказов да воспоминаний будет. Наслушаешься…

— А кем вы… Андрей Антонович, работаете?

— Ты, мой друг, можешь называть меня просто дядя Андрей. Работаю учителем. Физкультуру преподаю. Не тут — в городе. И сейчас в город поедем, на вокзал. Курт приехал. Его встретить надо.

— Я про Курта слыхал, — вспомнил Алесик. — Так вы в город?

— И я, и Жирмонов, и твой отец. Кроме Курта Пильцера, еще и Ксения там, в больнице.

— А Ксения — кто такая?

— Как, ты не знаешь Ксении?! Ну, ничего. Останешься — Михась-младший расскажет.

В этот момент во двор въехал вишневый «Москвич» и засигналил.

И сразу же из хирургического отделения на крыльцо вышли отец и среднего роста пожилой мужчина, горбоносый, чисто выбритый, с седою головою и довольно большим животом, на котором едва сходился пиджак.

Из «Москвича» навстречу доктору вылез юноша, на мизинчике подал ключи от машины.

— Задание выполнено, отец, — коротко сказал он. — Машина готова.

— Займись гостем, — доктор кивнул в сторону Алесика.

К Алесику подошел папа.

— Вот что, брат, — папа слегка сморщил лоб. — Обстановка изменилась. Не до церемоний. Мы срочно едем встречать боевого друга. Возможно, он не один.

— Едьте. Только завтра ты мне про все расскажешь. Хорошо?

— Завтра не получится. Завтра мы будем возле Косоланова болота искать кое-что, спрятанное там много лет назад. Зато на встрече и после обещаю тебе все рассказать. Слово партизана.

Алесик вздохнул и отвернулся. У него защипало в глазах.

Папа наверняка догадался, что делается на душе у Алесика, потому что провел большой сильной ладонью по волосам сына.

Цыбульский наклонился, обнял Алесика:

— Будь здоров, сын партизана! До встречи!

Как только «Москвич» вырулил со двора, к Алесику подошел юноша. Тот, что пригнал легковушку. Он слегка наклонил набок голову с длинными, гладко зачесанными назад волосами, прищурился, смешно сморщил верхнюю губу, на которой ниточкой приклеились маленькие усики, и в растяжку промолвил:

— Как тебя зовут — для меня не тайна. А я Михась-младший.

— Младший? — удивился Алесик. — Ты же как столб телеграфный!

— Остроумно, но не слишком точно. И до столба далеко. А младший потому, что есть еще и Михась-старший, отец мой, доктор Жирмонов. Теперь главное: мне поручено завести тебя домой. Пошли.

Улица широкая, асфальтированная, как в большом городе, с подрезанными кудрями тополей по обе стороны. Вдоль улицы покрашенные в синий, зеленый и салатовый цвета стояли дома. Деревянные. И скамеечки при них — почти на тротуарах. Это уже не как в городе, но Алесику понравилось.

— Смотри, какая скамейка хватская! — показал Алесик на одну. — Без столбиков, железками к стене прикреплена. Я на такой еще ни разу не сидел.

— Привал, выходит, — вздохнул Михась. — Вынужденная остановка. Как прокол в колесе автомашины… А мне, честно говоря, все это не по нутру.

— А что по нутру?

— Побыстрее тебя уладить и за учебники засесть.

— Так ты ученик?! — от удивления Алесик даже остановился. — Такой огромаднейший! Пра-пра-правторогодник, летний зубрила?

Михась-младший даже не улыбнулся.

— Студент я, — коротко пояснил он. — Учусь на инженера по сельхозмашинам. Сессия у нас сейчас. Экзамены. Домой подготовиться приехал, а тут ты со своей скамейкой.

— Я знаю, что сделать, чтобы на экзамене повезло.

— Тебе-то откуда знать? — Михась с усмешкой посмотрел на Алесика.

— Лиза, соседка, говорила… Смотри, вон как раз бабка с пустыми ведрами пошла! Сразу с двумя. Садись быстрее!

— Зачем?

— Не понимаешь? А еще студент… Подождем, пока она из колонки воды наберет и с полными нам дорогу перейдет. Тогда повезет!

— Не-ет, — засмеялся Михась-младший. — Так только Лизе везет. Мне не поможет. Лучше давай так сделаем. Ты отдохни, а я скокну, ведра бабушке поднесу. Видишь, как согнувшись идет?

Михась-младший широкими шагами подался за бабушкой. Алесик видел, как он догнал ее, замедлил шаг. Они пошли вместе. Потом, у колонки, он у бабушки ведра из рук взял, воды в них набрал. Назад Михась сам нес полные ведра, а бабушка рядом шла. И как-то так случилось, что отдыхать Алесику вовсе расхотелось.

Когда Михась вернулся, они двинулись дальше. Прошли возле гостиницы, сквера с памятником, завернули на другую улицу.

— В этом особняке и будет твоя штаб-квартира, — показал Михась на большой деревянный дом с желтыми ставнями и телеантенной над шиферной крышей.

«Штаб-квартира» приглянулась Алесику. Особенно то, что вокруг дома рос большой сад. Правда, яблони и груши давно отцвели.

— Пойдем, Алесь. Тебе с дороги умыться надобно, поужинать. Меня же учебники ждут.

— Ужинать сегодня не обязательно. А умываться тем более. Я лучше сад посмотрю.

— Нет, все должно идти своим порядком, — не согласился Михась. — И приказано мне так.

На следующее утро проснулся Алесик поздно. Открыл дверь в коридор, прошел несколько шагов и очутился в кухне. Посреди нее высокая, как шкаф, белая кафельная плита. Алесик пальцем дотронулся — плита была холодная. У окна, слева от холодильника, белый кухонный стол, а на нем мясорубка, глубокая тарелка с готовым фаршем и пустая эмалированная миска. Михась-младший перемешивал фарш.

— Доброе утро! — поздоровался Алесик. — Я проснулся.

— Тогда дуй во двор умываться под рукомойником, а потом будешь мне помогать.

— Чего?

— Помогать завтрак готовить.

— Я не умею.

— Приехали! — удивленно воскликнул Михась. — А что ты умеешь?

— Умею читать, задачки решать, гулять. Могу съесть все быстро и без понукания, — начал перечислять свои достоинства Алесик. — Если вкусно, умею даже добавки попросить.

— Не слишком много умений. Можно сказать, даже слишком мало. И еще можно бы кое-что сказать, да уж ладно. Потому что даже от самых красивых слов завтрак на стол не придет. Ты бульбу любишь?

— Картошку? Люблю. А с чем?

— С котлетами, с простоквашей, с салатом.

— Очень!

— Прекрасно. Тогда умывайся и за дело. У Жирмоновых закон: не болен — становись в рабочий строй.

Не очень-то по душе Алесику тот закон. А куда денешься? Дом не свой, и порядки свои заводить не приходится.

Сколько ни плескался он во дворе под рукомойником, а конец мытью пришел.

— Вот тебе ведро с бульбой, вот острый нож и кастрюля с водой. Бери картофелину, чисти и в кастрюлю бросай, — уточнил задание Михась-младший.

— Мне чистить? — удивился Алесик. — Одному?

— Чистить одному, а когда сварится, есть я помогу.

— А ты что чистить будешь?

— Я, пока ты проснулся и встал, луку головку очистил, фарша из мяса накрутил, а сейчас котлеты жарить буду.

— Может, лучше я? — безнадежно предложил поменяться ролями Алесик и пригладил на лбу намоченную водою гривку. — Может, нам вовсе без картошки обойтись? Я вчера ее уже целый чугунок начистил…

— А суп молочный любишь?

— Больше всего на свете! Не веришь? Дома я только им и живу. По три раза в день ем.

— Ну кто же это завтракает молочным супом? Да и молока еще нет.

— Могу сходить купить. Скажи мне только, где у вас магазин молочный.

— Идти никуда не надо. Молоко Веник принесет.

— Кто-о?

— Сосед. Вениамин его имя. Все Веником кличут.

— Смешное имя.

— Смешно то, что мы болтаем, как две болтушки у колодца. Чисти картошку, я пошел, — Михась взял тарелку с фаршем и пустую миску.

— Подожди, — остановил его Алесик. — Плита-то холодная, я пощупал. И сковороды нет.

Михась усмехнулся:

— На веранде плита газовая и сковорода с жиром. Неужели не заметил, когда умываться выходил? Больше вопросов нет?..

Ушел Михась жарить котлеты. Алесик вздохнул и нехотя принялся чистить картошку.

Легко сказать — начистить! Картофелины не крупные, как у бабушки Алены в деревне Углы, где печь ремонтировали. Пока очистишь такую — состружешь на орех, нечего и в кастрюлю бросать. Да и крутится она все время, из рук норовит на пол убежать. «Нет, — думает Алесик, — у бабушки Алены и картошка другая, и чистить ее веселее было. Там это было очень нужное дело, не для себя — для других.»

Стукнула дверь. Обернулся Алесик, а на пороге мальчик, почти такой же, как он, разве что повыше чуток.

— Веник я, — вместо приветствия добродушно сказал он. — Молоко принес. Михась сказал, чтобы перелил в банку стеклянную.

— Нет банки.

— В буфете, справа.

— Молоко нам только днем нужно будет, сейчас картошки начистить надо.

— Хочешь — помогу? — в глазах у Веника желание быть нужным.

— Зачем помогать? Нож один. На, бери его и чисти.

— Не надо, у меня свой перочинный имеется, — доверчиво улыбнулся Веник. Хорошо улыбнулся, дружелюбно. Алесику даже не по себе стало, стыдно как-то.

Начали вдвоем чистить.

— Ты не режь ее так, — посоветовал Веник. — Ты легонько ножом подцепляй, чтобы шелуха потоньше получалась. Тогда и порчи меньше, и начистим быстрее.

Закипела работа!

«Шурх-рах, шурх-рах, шурх-рах… Болт!» Это Веник готовую картофелину в кастрюлю с водой бросил.

У Алесика пока так не выходит, хоть он и старается. Но все же быстрее пошло.

На веранде жир на сковороде заскворчал, вкусный запах по кухне поплыл.

— Эй, бригада, как там у вас? — просунул в дверь голову Михась. — Кипяток готов.

Кастрюлю взяли «за уши» — Веник так про ручки сказал — и вдвоем занесли на веранду, на плиту газовую, возле которой стоял и колдовал над котлетами Михась. Алесик и один смог бы донести кастрюлю — не тяжелая ведь! — но вдвоем интереснее.

— Здорово настругали, — похвалил Михась. — И перемыли. Кипяточком залью, подсолю и на огонь. В момент закипит. А вам теперь салат с редиской приготовить требуется. Веди его, Веник, в огород! Мне некогда, котлеты смотреть надо, чтобы не подгорели.

Вместе с Веником редиску да салат рвали, вместе крошили («силос», как шутя сказал Веник, приготовляли), вместе и за стол сели. Веник вначале стеснялся, а потом сел. Возле Алесика.

Сопкие, разваристые картофелины Михась высыпал из кастрюли в глубокую тарелку, а котлеты так со сковородою и принес на стол, на подставку поставил.

Только Михась сесть приготовился, как на веранде кто-то затопал, и на пороге появился человек. Пожилой, словно доктор Жирмонов. Но с бородою. И в рубахе навыпуск, неподпоясанной, без ремня. Увидел Веника, строго спросил:

— Ты почему здесь? Разве дома не завтракал?

Веник покраснел и молчит. А во рту картофелина горячая и в руке вилка с котлетой.

— Он с нами, — заступился Алесик.

— Завтрак вместе готовили, — вставил слово Михась, — сейчас пробу снимает. Ну как, Веник, получилось?

— Я молоко принес и Алесю помогаю, — проглотил наконец горячую картофелину Веник.

— Вижу, как помогаешь, — усмехнулся бородатый. Ласково усмехнулся. И Алесик понял, во-первых, бородатый человек не сердитый и не страшный, а во-вторых, он и не старый вовсе. Борода у него не такая, как у старого деда.

— Вы по делу, Иван Акимович? — дует на горячую картофелину Михась. — А может, с нами за стол?

— Спасибо, завтракал, — степенно ответил бородатый. — Хотел тебя просить, чтобы мне помог бревно на сруб поднять: к обеду новый венок связать хочу. Только ты поешь. Я подожду.

Веник начал почему-то вертеться за столом, а Михась-младший просто сказал:

— Чего там ожидать! Пойдем поднимем, а тогда и завтракать буду.

И ушел с бородатым.

— Он кто? — спросил Алесик у Веника.

— Отец мой. Мы через улицу живем. Новый дом строим.

Михась не задержался. Но мальчишки успели уже достаточно набить животы, пока он вернулся.

— Эх ты — из-за стола сбежал! — скосил взгляд Алесик. — Мог бы поесть сначала. Бревно, надо думать, не убежало бы.

— Бревно-то не убежало бы, — усмехнулся Михась. — Только у нас, у Жирмоновых, закон есть: сначала людям, потом себе. К тому же просьба эта — считай, вызов по скорой помощи.

— Ну, так ешь теперь, «скорая», остывшие картофелины.

— Ничего, съем и такие. Они теперь, знаешь, какие вкусные! А Иван Акимович к обеду еще венок сруба свяжет. Это значит, что у Веника новый дом быстрее вырастет. А в новом доме куда веселее жить, чем в старом, правда, Веник?

* * *

Когда кончили с трапезой, Михась принес большой таз и чайник горячей воды. Алесь недовольно причмокнул губами.

— Ты что, дома посуду не моешь? — исподлобья посмотрел на него Михась.

— Мою. Два раза, — ответил Алесик.

— Так редко ешь? — изумился Михась.

— Нет, ем я четыре раза в день. А мою два. За год два раза. Восьмого Марта, в Женский день, и на мамин день рождения. По разу.

— Мне вот Михась-старший много про партизанскую жизнь рассказывал. — Михась-младший потрогал кончиками пальцев небольшие черные усики. — Лесные солдаты и еду варили сами, и белье стирали, и сами себе одежду шили.

— Сравнил! Тогда же война была.

— Была. Но кухни они не чуждались. И Зайчик, скажу тебе, также с партизанской кухни воевать начал.

— Зайчик мост помог сжечь! — фыркнул Алесик. — Он автомат, а не поварешку добыл себе в бою. Чтобы по фашистам строчить.

— Добыл. А потом две недели карантин на партизанской кухне отбывал. Тебе не рассказывали?

Алесику не понравилось и то, что Зайчик на кухне работал, и то, что об этом сообщил Михась. Да еще в такой неподходящий момент.

— Можно подумать, сам ты всезнайка! — снова фыркнул Алесик. — Даже знаешь, где нынче Зайчик находится.

— Примерно догадываюсь.

— А на празднике партизанском Зайчик будет?

— Если приедет, то будет.

— А ты… — у Алесика даже дух захватило, — ты мне его покажешь?

Михась отворачивается и смотрит куда-то вдаль. Молчит, не отвечает.

— Так покажешь нам? — переспрашивает Веник.

Михась поворачивается к мальчишкам:

— Сам как следует рассмотрю и вам покажу.

Как только за Михасем закрылась дверь, Веник налил из чайника горячей воды в таз:

— Кто дежурный по партизанской кухне — становись!

— Есть становится! — громко ответил Алесик.

Когда посуду вымыли, Веник попросил у Михася разрешения посмотреть кабинет доктора Жирмонова. Михась разрешил:

— Только, чур, руками ничего не трогать.

— Знаю, знаю! — радостно закивал головою Веник. — Я уже не раз там бывал. Трогать не будем.

Кабинет — это комната. Комната доктора Жирмонова. Вдоль стен стояли шкафы с книгами. Книги в толстых переплетах лежали и на темном полированном столе, возле которого стояло кожаное кресло, чуток отодвинутое, словно хозяин минуточку назад встал с него. Справа от кресла был мягкий диван, обитый красным, а над ним Алесик увидел рога. Он никогда еще не видел таких рогов. Большущие, приплюснутые, с отростками, в середине короче, а на концах длиннее. Алесику сразу бросилось в глаза, что на рогах висит настоящее охотничье ружье. Он подошел к дивану и начал рассматривать двустволку. Она, иссине-черная, местами вытертая до блеска, висела на широком потертом кожаном ремне с покрытой лаком темной ложей. Стволы были черные, вороненые, длинные, а само ружье, судя по туго натянутому ремню, достаточно тяжелым.

Алесику так захотелось к нему прикоснуться! Сам не зная как, он неожиданно очутился на диване, над которым висели шершавые на лопате и отполированные на отростках рога. Алесиковы пальцы пробежали по приятной гладкости покрытой лаком ложе ружья и вдруг почувствовали волнующее прикосновение холодной стали.

— Не трожь! — Алесик ощутил на плече неожиданно сильную руку товарища.

— Веник, это же настоящее ружье! Я должен его потрогать, в руки взять!

— Нельзя! Мы же слово дали!

Алесик охватил протянутую было руку и резко повернулся к товарищу:

— Ну и что, что нельзя? — процедил он сквозь зубы и посмотрел исподлобья. — Нас же никто не видит.

— А слово?

— Какое?

— То, что Михасю дали.

— Слова — не дрова: во рту не сгорят, на лбу шишку не набьют! — фыркнул Алесик.

— Нет! — Веник вдруг покраснел. — Обещанка-обманка только у обманщиков бывает! А у честного человека всегда все слова правдивые.

— Ты до противного похож на нашу учительницу, — Алесик скривил губы. — Все у нее правильно да ровненько должно быть. А я желаю ружье и все остальное ладошкой потрогать, в руки взять!

— Я к тебе в компанию не напрашивался, — тихо произнес Веник. — Не хочешь, могу уйти. Но Михасю я правду скажу, что ты тут…

И Веник направился к двери.

Алесик осекся. Горячность его мгновенно прошла. Он соскочил с дивана.

— Веник, постой! Не уходи. Ладно. Могу… и не трогать ничего. Не веришь? Вот в музей мы с классом в этом году ходили, и я ни до одного предмета не дотронулся. Хоть и не давал никому слова, а все равно — ни пальчиком.

Веник перебил:

— Я не умею так. По-моему, если уж дал слово, держи его. Всегда.

Алесик смотрел на товарища, словно впервые увидел его. А Веник вдруг сказал:

— Мы недавно про Зайчика вспоминали. Знаешь, как Зайчик слово свое держал?

— Как?

— Доктор Жирмонов рассказывал нам. Когда в класс на встречу приходил…

— Расскажи, Веник, ну, пожалуйста, — попросил Алесик.

— Слушай… Из города подпольщики связную к партизанам послали. Командир взвода разведчиков позвал Зайчика и говорит: «Пойдешь к городу. Там, у деревни Каменка, лес кончается и дуб старый, ветвистый растет. Связная к дубу придет. Встретишь ее и проводишь в отряд. Пароль — «Москва». — «Есть!» — отвечает Зайчик.

— И пошел? Пешком? — нетерпеливо переспросил Алесик.

— Пешком, конечно. Как же еще?.. До Каменки добрался и дуб на опушке нашел. Ждет-ждет, а связной нет. Переночевал под дубом. Утром проснулся — нет никого. Еще день и ночь прошли. А связная не приходит. Что делать? Сухари у Зайчика кончились, есть нечего. В лесу, правда, ягоды были. Но если пойдешь их собирать, можешь связную прозевать. Придет она, не встретит никого, сама начнет пробираться. Или назад вернется. На немцев или полицаев, на засаду ихнюю попадет. Вот потому Зайчик и не ходил за ягодами. Росы полижет-полижет, травки пожует, выплюнет, и все. А с поста своего не сходил более трех суток. На четвертые конная партизанская разведка подобрала его. На коня посадили — сам идти он уже не мог… Вот как Зайчик держал слово, данное командиру! Одно всего слово — «есть!»

— А она, Веник, что с нею?

— Связная? Ее немцы арестовали при выходе из города. Потому и не пришла.

— Убили?

— Не-ет, — засмеялся Веник. — Она очень смелая и хитрая была. Обдурила их и сбежала. Иди сюда!

Веник взял за руку Алесика и подвел к одному из двух больших шкафов. В нем за стеклом стояли разные книги в толстых переплетах. Половина одной из полок была пустой, без книг. Но не совсем пустой, потому что на ней лежали самые удивительные вещи: старая обшарпанная кобура из-под пистолета, темный командирский ремень с позеленелой пряжкой, потемневший металлический кипятильник для шприца, несколько непонятных вещей — то ли ножницы, то ли щипчики, наверняка, докторские принадлежности. Чуток в стороне лежали деревянная трубка, которою больных слушают, зажигалка, сделанная из винтовочного патрона.

Алесик крепко сжал руку Веника:

— Это все партизанское, оттуда?

— Сам видишь. Да ты вон куда погляди, — показал Веник в угол полочки.

Алесик посмотрел и увидел самодельный нож в кожаном чехле. Ручка ножа была сделана из цветного целлулоида. А на кожаных ножнах хорошо видна была надпись, выцарапанная чем-то острым: «Ксении от Зайчика».

— Веник, это его нож?!

— Его.

— А Ксения — она кто?

— Та самая связная. Нож ей Зайчик подарил.

— Ты видел ее?

— Чудак! Тетя Ксения — соседка наша, мать Михася. Сейчас она в городе, в больнице…

— Болеет?

— Два месяца уже…

— Веник, знаешь, я тоже больше пустых обещалок давать не буду. Никогда-никогда! «Честное… партизанское!»

Две легковушки подкатили к дому Жирмоновых, когда уже вечерело. Первым подъехал знакомый Алесику вишневый «Москвич», а вслед ему плавно подрулила светло-кофейная машина незнакомой марки. Михася не было: Ивану Акимовичу дом помогал строить. Алесику приказано было гулять во дворе, гостей караулить.

Захлопали дверки машин.

— Вот мы и дома! — громко объявил доктор Жирмонов.

— Папка-а! — Алесик увидел отца и побежал к нему.

Папа подхватил Алесика, подбросил вверх, поймал и поставил на землю.

— Здоровайся со всеми! — приказал он.

— Добрый день! Ой, добрый вечер! — Алесик только сейчас заметил, что рядом с отцом стоят и Цыбульский в своем синем берете, и немолодая женщина в бежевом костюме, и еще двое мужчин: один с седыми висками и пустым левым рукавом, второй — очень похожий на первого, но молодой, с такими же голубыми глазами, прямым носом и волевой складкой возле губ.

Папа пригладил Алесику волосы, легонько подтолкнул его вперед:

— Мой сын Алесь. Прошу любить и наказывать, если заслужит.

— С лица похож, остальное — увидим, — тихо произнес Жирмонов.

— О! Какой карош сын! — воскликнул с непривычным произношением седой однорукий мужчина. Алесик догадался, что он иностранец.

— Иди ко мне, мой маленький, — не успел Алесик опомниться, как полная женщина подхватила его, прижала к себе, начала гладить по голове. А в Алесиковой руке как-то сама-собой появилась шоколадка.

— Вы тетя Ксения? — еще не веря своей догадке, спросил он.

— Ксения, Ксения, мой хороший.

— А где это наш шелопай? Наверняка, у соседа сруб складывает. Вот непоседа! — с сердцем произнес доктор Жирмонов. И непонятно было: хвалит он сына или, наоборот, недоволен им.

— Михась-младший — не шелопай, — заступился Алесик. — Он к экзамену подготовился уже, толстую книжку прочел. Всю-всю прочел! Я только забыл, как она называется. А что помогает, то это по закону Жирмоновых так надо.

— По какому закону? — удивился Цыбульский.

— Да ну их! — махнул рукою доктор. — Пошли в дом.

Гости не спеша направились в дом. Веселыми голосами и топотом заполнили коридор, прихожую.

— Ну и удружил мне Михась-старший! — все вздыхала тетя Ксения. — Привез полный дом гостей, а по углам, куда ни глянь, беспорядки.

И все что-то убирала с кресел, с комода, поправляла шторы на окнах, суетилась.

— Брось, Ксения, — взял ее за руку Жирмонов. — Присядь-ка лучше.

Тетя Ксения как-то бессильно опустилась в кресло.

— Тетя Ксения, а вы тогда, во время войны, какой были? — спросил, подойдя к ней, Алесик.

— Была я худенькой девочкой, которая очень боялась майских жуков. А твой папа однажды мне этих жуков целую горсть за ворот напустил. И я визжала от ужаса. Когда они ползали по спине и царапались.

— И про жуков не забыла? — удивился отец Алесика. — Ну и память у тебя, Ксенька!

В дом вошел Михась-младший.

— А-а, вот и он! — оживился доктор Жирмонов. — Меньший мой. Старший на Дальнем Востоке, служит. Этот — моя хозяйка, помощник, а еще студент. Михась, ты молодчина, с заданием справился, кажется, присмотрел малого.

— Нашего гостя, отец, зовут Алесем.

Все засмеялись, а доктор Жирмонов склонил голову перед Алесиком:

— Виноват, виноват. Больше не буду малым звать… Михась, поставь чайник на плиту. Покуда закипит, я в больницу съезжу.

— Я привыкла уже, что он там днюет и ночует, — вздохнула тетя Ксения.

Жирмонов вышел. Тетя Ксения и Михась начали управляться на кухне. Дядя Андрей им помогал.

Алесик нашел минутку и спросил у отца:

— Папка, а те двое — кто они?

— Немцы. Старшего, который без руки, зовут Курт Пильцер. Помоложе — его сын Отто.

— Тот самый Курт Пильцер? — чуть не запрыгал от радости Алесик. — Немец — советский партизан?

— Партизан, партизан. Тебе-то откуда известно? Да потише ты, Алесик! На нас уже смотрят…

Алесик покраснел, опустил голову. Седой, с мужественным лицом мужчина с пустым рукавом усмехнулся, подбодрил Алесика:

— Карош парень!

— Сын партизана! — улыбнулся отец и подмигнул Отто. Тот подошел к Алексику, протянул руку:

— Будем знакомы. Меня зовут Отто. Может, пройдем в сад?

Так и сделали. Со двора в сад — небольшая калитка, от которой тропинка вела к старым яблоням. В конце сада Алесик увидел уже знакомые ему две высокие груши, вишни.

— Сюда пойдем, к красной смородине, — потащил за рукав Отто Алесик.

— Она уже должна быть спелой, приятно кисловатой, — согласился Отто.

— Отто, а ты очень хорошо говоришь по-нашему.

— Я учился в Советском Союзе.

— Про Курта Пильцера мне уже рассказывали, а про тебя нет.

— Это потому, что во время войны меня, как и тебя, еще на свете не было.

Алесик сорвал гроздь, усыпанную прозрачными розовыми ягодами, поднял к глазам. Прижмурился и посмотрел через гроздь на заходящее солнце, которое ярко-багровым шаром опускалось за липы.

Принялись за кисловато-сладкую нежную смородину.

— Отто, — вдруг спросил Алесик, — а что теперь немцы делают?

— Как живут граждане ГДР? Так я тебя понял?

— Ага.

— Они делают отличные машины и аппаратуру, выращивают хлеб, строят мирную и радостную жизнь. И, конечно, охраняют ее.

— А ты?

— Я… военный.

— Мой папа тоже военный, хоть и одет в гражданский костюм. Но он так редко бывает дома, а всё в далеких поездках. Служба у него такая.

— Понимаю. — Отто вдруг вытянулся перед Алесиком и щелкнул каблуками. — Лейтенант пограничных войск Германской Демократической Республики Отто Пильцер!

— Мой папа майор… Ну, как тебе смородинка? Нравится?

— Чудесные ягоды! Я тебе, Алесь, значок красивый привез и еще автомат. Игрушечный. Так строчит! Пойдем к автомобилю — дам.

— Отто, а ты разве знал про меня?

— О, так! Конечно, знал. Отец твой рассказывал. Он бывал у нас дома, под Берлином. Зимою… Знаешь, наши старики не только вместе воевали, но и друзьями были. Спали в лесу рядом, спиною к спине, чтобы теплее было. Однажды, когда из окружения прорывались, на счастье и память, кто жив останется, один другому подарок сделали… Как это по-русски будет?.. Ну, обменялись вещами. У тебя есть бинокль? Твой отец говорил, что ты его бережешь.

— Так мой немецкий бинокль — это подарок Курта Пильцера? — перебил взволнованный Алесик. Мне папка ни слова…

— Твой отец — настоящий солдат. А солдаты народ не болтливый.

— Он только сказал: «Придет время, подрастешь, поедем в те места. Там и расскажу».

— Правильно. Как сказал, так и вышло.

— Отто, а фашисты снова могут появиться?

— Пока есть капитализм, всё может случиться. Но мы теперь крепко держимся за руки. И фашизм не пропустим!

…Чай пили на веранде, за круглым столом. Сели без доктора Жирмонова: его еще не было из больницы.

— А все-таки вы с Куртом молодцы, что отыскали спрятанное! — с удовольствием потер руки Цыбульский и посмотрел на Пильцера и Алесикового отца. — Сколько имен партизан, которые погибли, будут увековечены! А главное — бригада же наша теперь живая, хлопцы!

— Клянусь моей правой здоровой рука, что ты сказал правда! — воскликнул Курт Пильцер. — Нельзя, чтобы все — как это у вас говорят? — О, вспомнил, мохом поросло. Нельзя! Большая боль нельзя забывать.

— А помнишь, Курт, как мы здесь воевали? — Цыбульский задумчиво посмотрел вдаль. — Как трижды штурмовали эти самые Бородовичи?

— О, я всё отлично помню, Андрей! Особенно последний штурм. Пулеметы эсэсовцев — та-та-та! — прижали нас к земля, атаке капут, захлебнулась, в моя винтовка пулей приклад расщепило. А ты, Андрей, вскочил под огнем и орешь: «Хлопцы, вперьед! За мной!» Я и побежал с поломанной винтовка.

— Было, Курт, было… В этом штурме мы размели гарнизон Бородович, хоть и хлопцев наших полегло немало.

— А я себе новенький «шмайсер», автомат, добыл.

— Помнишь, Курт, как мы с тобою возле деревни Чикуны на колонну гитлеровцев наткнулись?

— О, майн готт! Мой бог! Мы чудом спаслись тогда.

— Помнишь, бросили фурманку и лататы по кустам? Добежали до леса и только там попадали на землю. Над головами нули тиу да тиу, а ты осмотрелся, что котелок твой автоматной очередью иссечен, и ужас как разозлился! Прямо беда.

— О, так! Это был отличный котьелок. Из него я всегда ел с большой аппетит!

— Ты и с миски потом неплохо хлебал.

— О! У меня был партизанский аппетит!

— А помнишь, как тогда возле Чикунов было? Я тебя за полу шинели хватаю, в лес тащу, кричу в ухо: «Ты куда?! Ошалел?! Нас двое, а их с полсотни!» А ты рвешься назад и орешь: «За такой котелок я всю полсотню…»

…Бывшие партизаны говорили и говорили за столом, вспоминали бои, походы, пережитое. И чай их остывал, а тетя Ксения уже не упрашивала попробовать прошлогоднего малинового варенья или свежего медку. Она тоже забыла про чай и давай вместе со всеми вспоминать.

Алесик слушал-слушал, потом слова начали долетать до него отрывками и словно издалека. Он стал тереть глаза, но ему все равно казалось, что за столом две тети Ксении — одна большая, взрослая, пожилая, а другая маленькая — и много-много людей, знакомых и незнакомых.

— Уснул, Алесь? — наклонился над ним папа.

Алесик не ответил, прижался к теплой и сильной отцовской руке.

— Бойцам тоже отдых нужен, — заметила хозяйка.

Папа встал, взял Алесика на руки и понес в комнату, где им была послана постель. Одна на двоих.

— Папка, а где ты так долго был? — спросил в полудреме Алесик. — Я тебя ждал-ждал…

Отец раздел сына и ответил:

— Мы поехали в лес и искали спрятанные там партизанские документы. Которые перед прорывом блокады закопали.

— Нашли? — тихо спросил Алесик, не раскрывая глаз.

— Нашли, сынок, и документы, и…

Больше Алесик ничего не слышал. Он спал.

Так всегда бывает: надо в школу идти, так спится, вставать неохота. А сегодня и поспать бы можно — нет, сам проснулся, и ни за что глаза снова закрываться не желают.

Вчера вечером сидеть бы Алесику да слушать, слушать воспоминания партизан, так нет же, сон навалился. А сегодня сна будто и не бывало.

Зевнул, вспомнил, что нынче праздник в Красоборе. И даже остатки сна исчезли. Ни в одном глазу их больше не было. Но Алесик чувствовал, что вставать рано.

За раскрытым в сад окном, за яблонями, всходило солнце. Его луч прошелся по узорчатой гардине, которая качалась под легким утренним ветерком, и удобно улегся под потолком на голубых полосках обоев.

Алесик прислушался. Где-то далеко урчал трактор. И еще какой-то незнакомый гул ворвался в комнату. Алесик даже перевернулся на живот, чтобы лучше расслышать этот звонкий, как от заводской пилы, но более ровный и широкий звук. Перевернулся он, наверное, слишком резко, отчего пружины в кровати заскрипели.

Раскрыл глаза папа. Алесик давно уже удивлялся тому, как просыпается отец. Спит-спит и вдруг открывает глаза. Сразу. А дышит ровно, как и до этого. Не шевельнется, и смотрит спокойно, все понимая. Будто и не засыпал вовсе. И не поймешь: спал он до того или просто лежал с закрытыми глазами.

— Папка, что это гудит?

Отец ответил сразу, будто давно ожидал вопроса Алесика:

— Моторы электродоек. Где-то за рекою, в деревне, ферма, и там утром коров доят.

— Папа, что вы вчера в лесу делали?

— Я же тебе рассказывал.

— Спать крепко хотелось, не помню.

— Искали спрятанные во время блокады документы.

— Нашли?

— Часть отыскали.

— А блокада — это что?

— Блокада… — отец посмотрел на часы. — Слушай, Алесик, впереди нелегкий день. Может, соснем еще чуток, а уж потом про блокаду, а?

— Не-е, я не хочу в такой день спать. Лучше расскажи про войну. Ты давно обещал.

— Гм… Может, ты и прав. — Отец задумался. — Пожалуй, так. Действительно, в такой день никак нельзя долго спать… Блокада… Ты спрашиваешь, что такое блокада… Представь огромный лес.

— Красобор?

— Да. В лесу партизанская бригада. А вокруг фашисты. Окружили партизан. С каждым днем труднее и труднее отбиваться партизанам. Кончились продукты. Сначала съели лошадей, которые еще в обозе были. Соли, хлеба и муки не было даже раненым. Воду брали из болота.

— Папка, вода же в болоте грязная?

— Для нас, сынок, она была самой чистой и целебной. Только бы была. Когда кончилась конина, начали есть кору с сосен, ягодник, стали варить бульон из солдатских ремней. Трудно было, очень трудно. Но заставить нас сложить оружие фашисты так и не смогли. После многих атак они выбили бригаду на Сухую Гору, отрезали от болота.

Жажда была страшнее голода. Мы добывали воду в ложбинке, в прокопанной ямке. Ржавая вода пополам с грязью находилась только на дне и, выбранная, набегала очень медленно. Ее, процеживали через гимнастерку и оставляли лишь для тяжелораненых да станковых пулеметов. Остальные партизаны лизали ночную росу с черничника.

— А ягоды? Надо было есть ягоды! Они кисленькие, и враз пить перехотелось бы!

— Ягоды, сынок, все, даже зеленые, мы съели еще в самом начале блокады… Пробовали с боем прорваться назад, к болоту — не вышло. Каждый день над нами кружил фашистский самолет-разведчик — «рама». После него прилетали бомбардировщики с черными крестами на крыльях и грязно-желтых фюзеляжах и сбрасывали на лес бомбы.

Но мы старались обмануть врага. На едва приметных бугорках строили окопы и траншеи. Где слегка маскировали, а где и так оставляли.

— Немцы же их могли заметить с самолетов!

— А нам того и надобно было. Это не настоящие укрепления были, а ложные. Немцы их засекали, а потом старательно бомбили с воздуха, обстреливали минами да снарядами.

— А как же партизаны?

— Мы в то время находились в хорошо замаскированных щелях и блиндажах совсем в другом месте. И когда каратели, полагая, что партизанам капут, почти спокойно шли считать убитых, поднимать над Красобором фашистский флаг, мы со своих замаскированных позиций такой капут им устраивали, что они бросали оружие и убегали, кто как мог.

— Но фашисты же видели, откуда вы стреляли?

— Конечно, видели. Они не дураки были. И все же, пока прилетали самолеты, мы меняли оборону. И они вновь бомбили и обстреливали пустое место.

— Здорово!

— Не так это легко все было. Бойцы устали до невозможности, были исхудалые и изможденные. А нужно было не только вновь и вновь отбивать атаки фашистов, но и строить новые и новые укрепления, траншеи, блиндажи, ремонтировать разрушенное взрывами. Да и потери мы все же несли.

Вышла со строя партизанская рация. Командование посылало разведчиков через кольцо окружения в другие бригады. Но никто из посланных назад не возвращался.

Каратели установили громкоговорители и на весь лес кричали, чтобы партизаны сдавались, обещали дать хлеб и сколько хочешь воды. Говорили, что все равно никто не вырвется из «кольца смерти».

— Неужели вы поверили?

— Ну что ты! Цену фашистскому вранью все хорошо знали. Видели своими глазами, что они с советскими военнопленными делали. А к партизанам у гитлеровцев была особая жестокость. К тому же закон был у нас: партизан живым врагу не сдается. Последняя пуля, граната — себе. Но вот вопрос: и умирать ни за что ни про что в фашистской ловушке никто не хотел.

Смотрели на небо: хоть бы дождик пошел. А на том небе, как нарочно, ни облачка.

— Папочка, подожди…

В горле Алесика все пересохло. Он закрыл глаза. И сразу перед глазами встал не виданный никогда Красобор, обожженные взрывами и иссеченные осколками деревья. Он услышал: «Рус партизан, сдавайса!» А партизаны лежат, молчат, сжимают автоматы и пулеметы с наполовину пустыми дисками и слизывают почерневшими губами капли утренней росы с уцелелой травы и истоптанного, обожженного ягодника. Солнце встает над лесом горячее и беспощадное.

Алесик прижался к отцу — крепко-крепко!

— Что ты, сын? — встревожился отец. Он приподнялся на локте и посмотрел на Алесика: — Может, тебе еще рано про такое рассказывать?

— Рассказывай, папочка, рассказывай! Прошу тебя! Я уже большой, ты все-все мне рассказывай! — Алесик прижался щекой к сильной отцовской руке и вновь начал умолять: — Пожалуйста, папка, продолжай. Я тебя очень, очень прошу!

— Ну хорошо… Хуже всего было то, что у нас кончались патроны и гранаты. А снарядов да мин давно уже не было. Командование бригады решило: закопать пушки и минометы, чтобы не достались врагу, а самим разделиться на маленькие группки и прорываться. Так мы и сделали.

— Так же вокруг фашисты были!

— Да, мы шли на верную смерть. Но выбора не было… В нашей группе семеро оказалось, в том числе командир бригады.

— Папка, ты же говорил, что в отряде «Мститель» воевал?

— Это в самом начале. А во время блокады я уже в бригадной разведке был… Так вот, перед отходом собрали документы, списки партизан, связных, а также тех, кто врагу помогал. Все это в две большие оплетенные лозовыми прутьями бутыли затолкали. Заткнули, смолой залили. И закопали — одну при мне, под пнем, вблизи старого дуба. Приметное место было. Разумеется, замаскировали травою, разным лесным хламом забросали. Потом знамя бригады сняли с древка. Командир гимнастерку — с себя, обкрутился знаменем, вновь оделся.

Патроны, гранаты поделили и поползли.

Поначалу тихо было, потом вдруг справа застучали пулеметы, началась частая пальба. Мы поняли, что одна из групп наткнулась на врага и ведет свой последний бой.

Услышали стрельбу и в других местах. А у нас пока тишина, хоть по времени догадываемся: ползем через расположение немцев. Ползли гуськом, один за другим. Первым Курт, за ним почти рядом я, чуть сзади за нами остальные. Командир со знаменем в середке. Ползли, ползли, и вдруг слева: «Хальт!» Стой, значит, по-ихнему. И просто над нами ракета. А потом как секанут из пулемета длиннющей очередью!..

Отец умолк, задумался. Алесик ожидал, боясь потревожить.

Наконец, отец вздохнул и продолжил:

— …Мы с Куртом забросали гранатами тот пулемет. Но тут такое началось! Со всех сторон стреляют, пули трассирующими огнистыми пунктирами ночь прошивают. Курт вправо подался, я за ним. Вдруг он спрашивает: «Где командир и остальные?» — «Не знаю», — отвечаю ему.

Мы тогда с Куртом назад. Стрельба вроде слабеть стала. Немцы впотьмах не осмеливались прочесывать лес. Да и бесполезное это дело… Нашли мы командира и еще двух наших. Все трое были убиты первой пулеметной очередью.

Меня душили слезы. Я никак не мог поверить в смерть нашего комбрига.

«Мы отомстим! — Курт положил мне на плечо свою широкую ладонь. — А пока надо гранаты и патроны у геноссе взять. И автомат командира. Это последний подарок товарищей нам. И наказ отомстить!»

Я стащил с себя гимнастерку и обвернулся знаменем бригады, так же, как это сделал командир час назад. Знамя было теплое от его тела и с одной стороны влажное и липкое. Я догадался: кровь комбрига.

Курт почувствовал, как дрожат мои руки, и помогал мне.

«Фашисты дорого заплатят нам за это», — не сказал — поклялся он.

Мы спешили: вот-вот начнет светать — летняя ночь короткая. Стреляли где-то дальше. Выстрелы и взрывы то разгорались с новой силой, то затихали.

Пробрались к болоту. И хоть надо было торопиться, не выдержали, припали к черной грязной воде. Пили, пили и напиться не могли. «Все, — уверенно бросил Курт, когда утолили жажду, — тут они нас не достанут».

А вышло иначе. На болоте находились фашистские посты. Один из них услышал, как хлюпала вода под подошвами наших дырявых сапог. Снова стреляли по нас, прошивали пулями все вокруг, освещали ракетами. А мы вжимались в порослые мохом купины, в болотную грязь. Курта ранило в шею и в руку. Я помогал ему. Вокруг слышались немецкие команды, обрывки коротких настороженных разговоров. Курт тащил меня то влево, то вправо, то назад. Уже начало светать, когда мы вышли на широкую лесную дорогу. И нечаянно наткнулись на машины, покрытые пятнистым маскировочным брезентом. Возле машин стояли пушки. Они были отцеплены, с раздвинутыми лафетами, стояли в боевом порядке. Видимо, недавно еще по партизанским позициям огонь вели. Часовые и расчеты вначале нас не заметили. Немцы стояли кучками, о чем-то переговаривались, тревожно прислушивались к вспыхивающей отдаленной стрельбе. Мы резанули очередями по ним первые. Курт стрелял, не снимая с плеча автомата, одною рукою. Ударили длинными очередями. Не целясь, в упор, не жалея патронов. И бросились между машин на другую сторону. Проскочили дорогу, вырубку и быстрее за деревья, в чащобу. Смотрю, а Курт здоровой рукою тащит пустой ящик от снарядов. «Тебе что, трофеи понадобились? — сердито спрашиваю у него. — Тут бы ноги с головою вынести да знамя уберечь! Тогда и бригада жива будет!»

— Почему жива? — спросил, не поняв Алесик.

— Есть у военных закон: покуда знамя при них, войско не разбито. И пусть себе хоть один человек останется, а уцелело знамя — боевая часть живет, целой считается. А пропало знамя — пропала часть, нет ее, расформированной будет, хоть все живы да целехоньки. Потому так берегут солдаты знамя, как честь свою, все делают, чтобы в руки врага оно не попало. Теперь понял?

— Ага.

— …Спросил я у Курта, а он мне в ответ: «Видишь — все больше светает». — «Вижу, говорю, и что?» — «А то. Покуда совсем не рассвело, надо знамя во что-либо завернуть и закопать. Кто из нас уцелеет, вернется и найдет его».

— И вы…

— Мы так и сделали, потому как выхода не было. Я в свою гимнастерку завернул знамя. Сверток в пустой ящик положили. Кинжалами вырыли яму под большим камнем, опустили туда ящик, засыпали песком, забросали травой, сучьями.

— А сами?

— Поползли дальше. Автоматы наши пустые были, без патронов. Я отдал Курту свой «вальтер» — небольшой трофейный пистолет. Себе оставил последнюю гранату-лимонку. Вот и все наше вооружение.

— Кинжалы еще были, — вспомнил Алесик. — Ты сам говорил.

— Были, — подтвердил, вздохнув, отец. — Пока мы знамя прятали, и вовсе рассвело. Но солнце еще не всходило. В разных концах леса слышались одиночные выстрелы и автоматные очереди: каратели уже начали прочесывать лес.

«Переждем день?» — предложил я Курту. Он не согласился: «Надо подальше отойти. Тут все обыщут».

Двинулись. Немцев не видно было, и мы шли во весь рост. К тому же Курт уже ползти не мог. А нести его на себе у меня не хватило бы силы. Не прошли и полкилометра, как нас заметили и снова начали стрелять. Мы упали на влажную от росы траву, между деревьев. Курт тихо сказал: «Двоим умирать нельзя. Один должен спасти знамя. Ползи, я прикрою».

Пополз. Выстрелов Курта не слышно было. Догадался: он бережет патроны, подпускает врагов поближе.

Немного отполз, потом подхватился и побежал. Немцы — их четверо было — бросились в погоню. Сообразил: хотят живым взять.

Первым бежал здоровенный рыжий ефрейтор. Оглядываясь на ходу, я хорошо видел его широкоскулое красное лицо. Автомат болтался у него на толстой шее. Ефрейтор бежал быстро. А меня, измученного голодом, силы оставляли. Чувствовал: вот-вот повалюсь, упаду, и краснолицый ефрейтор всей своей громадной тушей навалится на меня.

Дорого бы дал я, чтобы в моих руках оказался пистолет, хотя бы с одним единственным патроном!

А ефрейтор был уже совсем близко… Тот ефрейтор, его слоновый топот и сопение за плечами ко мне потом часто возвращались во снах, как и другие ужасы блокады… Отец на минутку смолк, задумался.

— Папка, что же ты, а?

— Я на ходу выхватил из кармана гранату, дернул кольцо и, не оглядываясь, бросил лимонку за левое плечо. А сам с размаху нырнул под старый еловый выворотень. «Не взорвется, думаю, граната, все, конец».

Граната взорвалась. Рыжего ефрейтора разнесло в клочья. Я подхватился и бросился в молодой и густой ельник. Он и спрятал меня от погони. Немцы начали обстреливать ельник вслепую. Меня жигануло в плечо. Пролежал без сознания день, а ночью побрел, не зная куда. Повезло. Меня подобрали люди. Перевязали, выходили, а потом завезли в соединение партизан, которое рейдом шло в Польшу.

— Папа, а ты никому не рассказывал, где знамя спрятано?

— Обо всем я доложил командиру новой бригады.

— Тогда вы поехали и выкопали знамя?

— Не забывай, что шла война. Мы воевали в Польше. Мою записку переслали через линию фронта в Москву.

— А потом?

— Потом были бои, освобождение, соединение с Красной Армией и фронт. Ну, и наконец, сам знаешь, победа. И служба далеко-далеко от этих мест.

— А куда же Курт пропал? Почему он знамя не откопал?

— Курт не пропал. Его подобрали разведчики одной из спецгрупп, когда фашисты лес оставили. Отправили Пильцера самолетом на Большую землю, за фронт. Там вылечили и… Словом, услышал я о нем лишь через много-много лет после войны, в Германии, когда встретился с Отто Пильцером.

— Мне Отто говорил, что ты был у них.

— Успел сообщить?.. Курт рассказал, что разведчики тогда же хотели по его словам и описаниям найти знамя, но не смогли. — Отец посмотрел на часы. — Алесь, пора вставать. Подъем!

— А знамя? Где оно теперь? Скажи, папка!

— Не скажу. Это пока тайна. Ну, по-о-о-дъем! Зарядку делать, умываться и гладить одежду к празднику!

Машины идут в Красобор. Бегут желтые, голубые и салатовые автобусы с красными флажками, которые трепещут на ветру. Едут большие и малые грузовики, борты которых украшены кумачом и зелеными ветками. Кузова грузовиков заставлены скамейками и стульями, а на них — по-праздничному одетые люди. Мчатся трудяги-»газики», которых почему-то все упорно называют «козликами», упрямые «Запорожцы», настойчивые «Москвичи», быстрые «Жигули», стремительные «Волги». Едут жители Бородович и всех окружающих деревень. Едут в Красобор, на партизанский праздник, на большой праздник Освобождения.

Алесик едет в машине Пильцеров. Отто за рулем, Курт рядом, а папа, Алесик и Цыбульский на заднем сиденье. Они мчатся вслед за вишневым «Москвичом» Жирмоновых.

У папы и Цыбульского на груди ордена и медали. У Цыбульского еще и крест какой-то на ленточке.

— Дядя Андрей, — спрашивает Алесик, — а почему у вас крест?

— Это боевой орден Польской Народной Республики. Крест отважных.

У Алесика новый вопрос:

— А за что вам его дали?

— За освобождение Польши. Получил после войны.

Курт Пильцер повернулся с переднего сиденья. Зазвенели медали на его груди, и даже боевой орден виден стал.

— Алесь, ты приезжай к нам. Я тебе новую Германию покажу — Германскую Демократическую Республику! Увидишь, как живут немцы в свободной Германии. О, я тебе многое покажу. За эту социалистическую Германию немало немцев сражалось.

— Дяденька Курт, вам руку фашисты в Красоборе отбили?

— О, найн. Нет. Те раны зажили. Руку я потерял в боях за освобождение Берлина. Приезжай, мой малшик, я тебе все покажу.

Машины подъехали к повороту вправо. Тут стояли юноши с красными повязками на рукавах и комсомольскими значками на белых сорочках. Над дорогой на двух стойках висел огромный транспарант: «Пожалуйте в Красобор на праздник Освобождения!»

Сюда и заворачивали машины.

Дорога пошла лесом. То тут, то там на золотистых стволах сосен алели флажки и указатели: «До места торжественного церемониала два километра», «…один километр».

Наконец «Москвич» Жирмоновых, который ехал впереди, остановился. И Алесик сразу увидел огромную поляну, машины на ней, киоски, палатки с продавцами в снежно-белых халатах, автолавки с распахнутыми сзади дверцами. И огромное множество по-праздничному одетых людей.

— Прибыли, — Цыбульский открыл дверки машины. — Ну, Алесь, здоровайся с Красобором!

Алесик не знал, всерьез все это говорит дядя Андрей или шутит, на всякий случай тихонько сказал высоким золотистым соснам:

— Добрый день, старый Красобор!

— Сперва зарегистрируемся, что прибыли, — посоветовал Жирмонов.

Они пошли по боковой дорожке, на которой стоял указатель: «Регистрация партизан бригады имени Кутузова». Дорожка была посыпана желтым песком. Не прошли и двадцати метров, как увидели под высокой сосной стол и двух девушек с красными повязками. На повязках надпись белым: «Регистратор». А на сосне висела табличка: «Отряд № 1. «Смерть фашизму!»

— Вы чьи, товарищи? — спросила белокурая девушка.

— Свои, — улыбнулся папа. — И пароль знаем: «Красобор».

Девушка удивленно посмотрела на него.

— А где отряд № 3, «Боевой»? — заволновался Цыбульский.

— Пройдите, пожалуйста, по этой тропинке влево. Там, за ореховым кустом, стол «Боевого», — вежливо подсказала девушка.

— Где ест спецгруппа? — приблизился к столу Курт. Обе регистраторши с интересом уставились на него. И так же вместе затараторили:

— По этой дорожке дальше — спецгруппа, штаб и госпиталь. Может, вас провести, товарищ?

— О, найн! Данке шён! Большой спасибо.

Курт, папа, Отто и Жирмоновы отказались от помощи и пошли к своему столу.

Алесик уже хотел следом за ними податься, как почувствовал, что кто-то легонько тронул его за рукав. Оглянулся — Аля.

— Ты?! — удивился и обрадовался ой.

— Я, — улыбнулась она. — Добрый день! Побежали в лагерь?

— В какой лагерь? — не понял он.

— В партизанский.

— А где он?

— Рядом, за поворотом.

Алесик посмотрел в ту сторону, где отец обнимался и здоровался с пожилыми людьми, минутку помедлил и, наконец, махнул рукою:

— Побежали!

За поворотом дорожки время будто отодвинулось назад, в грозные годы. Перед Алесиком был настоящий лагерь партизан. У сосны стоял стол, сбитый из кольев, рядом колоды — стулья. Над ними небольшой навес.

— Пост дежурного по лагерю, — разъяснила Аля.

— Ты откуда знаешь? — недоверчиво посмотрел на нее Алесик. — Тебя небось тогда и на свете не было.

— Мне дедушка рассказывал. Не думай: дедушка Луста был тут главным, когда этот лагерь заново строили.

— А там что? — Алесик влево махнул.

— Шалаши. Идем посмотрим.

Шалаши огромные, просторные, сделанные из жердей и обложенные сверху еловыми лапками. «Чтобы побольше партизан вместилось и чтобы от дождя спрятаться могли», — догадался Алесик.

В середине шалашей лежало сухое сено. Наверное, от него стоял вокруг приятный стойкий запах. Алесик решительно сделал вперед шаг, другой и — бухнулся на пахучий суходольник.

— А ну вылезай! — рассердилась Аля. — Ишь разлегся, как у себя дома! Это лагерь — памятник, а не парк отдыха! Видишь, как много людей вокруг, а ни один в шалаш отдохнуть не лезет.

Вокруг действительно гуляло немало народу. Люди ходили, переговаривались, рассматривали партизанскую базу. Но никто в шалаши не влезал.

— Я хотел посмотреть, как спалось партизанам.

— Не сердись, Алесик, — подобрела Аля. — Пойдем дальше.

Шалашей было несколько. Все большие, присадистые, с толстым настилом.

— Колодец партизанский, — показала Аля на маленький сруб, что едва поднимался над землей.

Сруб был сложен из белых, аккуратно очесанных бревен.

Заглянул Алесик в середину сруба и близко-близко — рукой достанешь — увидел черную воду.

— Неужели колодец с войны сохранился? — недоверчиво спросил Алесик.

— Упал, обвалился, с войны который. А этот дедушка с бригадой плотников на том же месте восстановил. Во-он те старые бревнышки видишь?

Глянул Алесик и удивился:

— Дрова гнилые?

— Не дрова, а остатки старого партизанского колодца. Откопали их.

— Интересно!.. А там, Аля, что?

— Навес для отдыха и место, где винтовки и пулеметы ставили. Дальше траншеи, окопы…

— Где?!

— Да вон же! Идем ближе, увидишь.

Они влезли в один окоп, потом в другой, третий, затем в узкую изгибистую траншею.

Осмотрели партизанскую кухню, черные огромные котлы, висевшие под открытым небом над остывшей золой. Вдруг Алесик воскликнул:

— Смотри, Аля, настоящий блиндаж!

— Не блиндаж, а штабная землянка, — поправила «экскурсовод». — Дальше госпиталь, землянка радистов, разведчиков, склад.

— Алечка, а нам в середину землянки войти можно? Так хочется…

— М-м… Можно. Мы с дедушкой тоже заходили. И в склад оружия. Смотри только под ноги.

Они спустились в штабную землянку. Дохнуло прохладой, сырой землей и смольным деревом.

В землянке, справа в углу, стоял стол, слева и спереди — широкие лавки. Вот и все, что вначале разглядел Алесик.

Свет падал в землянку откуда-то сверху, через крохотное окошечко под потолком.

— Аля, — Алесик проглотил комок в горле, — они тут сидели, перед тем как идти в бой?

— Тут. Где же еще?

— А можно мне за их столом на колодке присесть?

— Присядь, — вздохнула она. Помолчала и добавила, словно в оправдание: — Ты же сын партизана.

И Алесик уселся за стол.

— Вот тут, наверное, раскладывал командир карту, — прошептал он. — А рядом автомат его лежал.

— Нет, — покрутила головою Аля. — Про карту правильно, а оружие в углу, у двери стоит, сам посмотри. Видишь жердь?

Алесик посмотрел и увидел, что в углу, возле входа, действительно жердь с прорезами приколочена к стене. А в прорезах четыре деревянных коротышки. Оружия же нигде не видно было.

— Ты ошиблась. Тут только деревяки.

— Это сейчас деревяки. А тогда автоматы ППШ стояли. Дедушка сказал, что все точно сделали.

— Ух, как здорово! — с восхищением воскликнул Алесик. Коротышек с сучками его глаза больше не замечали. На месте деревяк металлически поблескивали грозные, видавшие виды ППШ.

— И землянка эта, и окопы, и шалаши, и кухня, и колодец — все на прежних местах, все такое, как было во время войны. Даже котлы те же самые, партизанские. Их фашисты прострелили и в болото бросили, когда лагерь захватили. Дедушка со следопытами отыскали. Следопыты хотели пулевые отверстия заделать, но дедушка не посоветовал: «Пусть остаются, как раны…» А когда землянку эту восстанавливали, партизанский миномет нашли. Его в город, в музей отправили.

— Аля, — вспомнил Алесик, — сегодня, наверное, и Зайчик на встрече будет.

— Правда?! — глаза у Али большими-большими сделались. — Он жив?! Ты не врешь?

— Мне Михась-младший, сын доктора Жирмонова, говорил.

— Может, выдумал?

— Михась не из таких. Он сказал, что на встрече меня с Зайчиком познакомит. Обязательно!

— Неужели Зайчик жив и сам приедет?

Аля схватила Алесика за края воротника тенниски, и ее зеленые глаза близко-близко возле Алесиковых глаз очутились. Так близко, что он даже ощутил ее взволнованное дыхание.

Алесику вдруг жарко стало. Он почувствовал, что краска прилила к его лицу, что краснеет всё больше и больше и, видимо, уже вспыхнул, как стоп-сигнал.

— Ты не врешь, Алесик, миленький?!

— Чего мне врать приспичило… Пусти, ну пусти воротник!

— Ой, прости, Алесик! — Аля смутилась, выпустила из ладошек концы воротника Алесиковой тенниски и сама зарделась.

— Может и увидим. Михась не обманывает, — все еще красный, неизвестно почему, повторил Алесик. — А если соврет, тогда… тогда мы вместе с тобою всю жизнь будем Зайчика искать! Всю жизнь! И тебя, Аля, примут, обязательно примут в отряд следопытов.

— Спасибо, — тихо-тихо промолвила девочка. Она вдруг вскочила на ступеньку крутой лестницы. — Давай, Алесик, руку, я помогу тебе вылезти.

Только вылезли из штабной землянки, даже осмотреться не успели, как Алесик увидал Михася-младшего.

— Михась! — закричал Алесик. — Михась, ты Зайчика ищешь? Мы с тобою, а?

— Тебя, а не Зайчика ищу! Его найти легче.

— Где он?!

— Потом! Сейчас бежим!

— Куда? — заволновался Алесик.

— В почетном карауле возле памятника стоять будешь. Как сын партизана. Рядом с солдатами.

— Я тоже внучка партизана! — выступила вперед Аля. — Ты Михась-младший?

— Я-то Михась-младший, а кто ты такая, не знаю.

— Она внучка деда Лусты. Ее Алей зовут.

— Старого Лусты? Ну, если внучка Лусты… Бежим вместе! Быстрее!

Они взялись за руки и побежали так быстро, что вскоре лагерь остался позади и они очутились на большой поляне, где собралась разноцветная людская толпа — целое море людей!

Из громкоговорителей летели слова — на трибуне выступал высокий седой человек.

Трибуна возвышалась над толпою и хорошо была видна Алесику. Там находилось много не знакомых Алесику людей. На видном месте висел портрет Максима, сына бабушки Алены.

— Смотри, там и доктор Жирмонов! — узнал Алесик. — И Курт Пильцер!

— Все, все на месте, — поддакнул Михась. — Одного тебя приходится искать чуть ли не по всему Красобору.

— А где папа? — встревожился Алесик. — Я не вижу папы!

— Твой папа тоже на трибуне, — разозлился Михась. — Только стоит не в первом ряду. Во-он он, сам погляди!

Действительно, Алесик увидел папу. И папа увидел Алесика, на минутку остановил на нем взгляд. Но его снова заслонила чья-то фигура.

— Быстрее! — заторопился Михась.

Они начали протискиваться среди людей, не к трибуне, где было особенно людно, а чуть правее, к высокому постаменту, на котором высился высеченный из камня партизан с винтовкой. Партизан бежал вперед и, казалось, только на минутку остановился. Да так и застыл, закаменел навеки. А под ним были высечены имена тех, кто погиб.

Протиснулись к памятнику. Тут в почетном карауле застыли солдаты с настоящими автоматами. А рядом с ними — два пионера. У каждого не только безукоризненно отглаженный алый галстук, но и широкая алая лента через плечо.

Возле постамента лежали букеты цветов.

Михась подвел Алесика с Алей к человеку, на левом рукаве у которого была красная повязка, а на груди такой же бант.

— Вот вам Алесь, а вот внучка Лусты, — сказал Михась и подтолкнул Алесика и Алю вперед.

Тут раздались такие аплодисменты, что Алесик и Аля невольно повернули головы. У трибуны, на специальном щите, было распростерто полотнище кумача. А на нем, развернутое и незаметно прихваченное нитками, висело полуистлевшее, пробитое пулями и осколками знамя партизанской бригады имени Кутузова. Алесик увидел на знамени вышитый портрет Ленина и слова: «Пролетарии… соединяйтесь!» Все смотрели на трибуну, на знамя и аплодировали.

— Это то самое знамя, которое спасали папа и Курт? — Алесик проглотил давкий комок в горле.

— То, — коротко бросил Михась.

Аплодисменты начали утихать. К микрофону подошел Курт Пильцер.

— Товарищи! — Курт заволновался, крепче сжал своей единственной рукою микрофон, будто он мог упасть и разбиться или даже исчезнуть. — Камерадэ! Боевые друзья! Эта земля, как этот партизанский знамя, полито нашей горячей кровь. Мы сражались рядом в самых жестоких боях. В тех боях с фашистами рождалось и наше социалистическое содружество. Мы всегда будем идти рядом, во все испытания, какие бы они ни был…

Алесик тронул Алю:

— Слышишь, как хорошо Курт по-нашему говорит?

— Еще бы! — кивнула Аля. — Его и Зайчик, и мой дедушка учили говорить по-русски.

Мужчина с повязкой прервал их разговор:

— Молодые люди, сейчас вам в почетный караул становиться.

Тут только Алесик заметил, что Михася возле них нет. Он застыл смирно там, у памятника, застыл с алой лентой через плечо. А рядом с ним стоял Отто. Отто Пильцер.

Снова раздались аплодисменты. Алесик повернулся к трибуне и увидел папу. Тот стоял впереди, на виду у всех, и, не торопясь, говорил, словно бросал в микрофон чеканные слова.

— …У меня растет сын. Я не хочу, чтобы его жизнь обожгла война. Но если она все же придет на землю нашу, то пусть молодежь, сын мой, вместе со всеми сражается за Родину, за народ свой так же, как сражались когда-то мы…

Слова его заглушили аплодисменты.

Вдруг Алесик увидел, что на трибуне появилась стриженная под мальчишку девочка с пионерским галстуком на шее и большим букетом цветов в руках. Все, кто там был, расступились, пропустили ее вперед.

— Сима Лозина, — зашептала на ухо Алесику Аля. — У красных следопытов она командир. У, как я не люблю ее! Она про меня сказала: «У нас отряд следопытов, а не детский садик!» Будто я такая уж малая! Кроху нашла! У, сухарь смуглявый!

Алесик и Алю слушал, и на девочку смотрел. А та подошла к микрофону:

— От имени пионеров нашего района разрешите горячо приветствовать юного партизанского разведчика, которого мы искали много лет, легендарного партизанского Зайчика!

У Алесика дух заняло, что-то сжалось в груди.

А Сима там, на трибуне, уже вручала цветы… Алесиковому папе!

…Когда Алесик с широкой алой лентой через плечо стоял в почетном карауле, он смотрел просто перед собой, как и те солдаты, что застыли рядом. Хоть глаза, словно магнитом, тянуло к трибуне. Нет, не шелохнулся он и тогда, когда солдаты вскинули автоматы и Красобор вздрогнул от троекратного боевого салюта.

Потом начался концерт. Сценой служили кузова двух поставленных рядом грузовиков, у которых открыли и опустили борта.

Аля и разговаривать больше не желала с Алесиком.

— Если ты такой… такой… Какую тайну от меня утаил! Знать тебя больше не желаю! Я столько искала, а ты утаил… Из-за тебя меня и в красные следопыты не примут!..

И Аля убежала.

Алесик хотел броситься вслед, догнать Алю, объяснить, что он совсем не виноват. Но почему-то не побежал. Как раз подошел папа.

Алесик схватил за руку отца:

— Папа, это не ошибка?

— Что?

— Ну, что ты и есть Зайчик?

— Был им. В бригаде Кутузова так меня звали. Тогда многим клички давали, чтобы враг про нас поменьше знал. Мне дали кличку «Зайчик».

— Папа, кто знамя отыскал?

— Я же говорил тебе, что после ранения попал в другое соединение партизан, воевал в Польше, потом в рядах Красной Армии в Германии. И служил, как ты знаешь, далеко от этих мест, за границей. Про все я в свое время писал командованию. Знамя искали, но не нашли и думали, что оно погибло. И вот теперь мы с Куртом Пильцером прошли по тем же местам, и знамя удалось отыскать.

— В ящике?

— Да. Только гимнастерка моя истлела. Да и знамя повреждено здорово. Но его реставрируют в музее. А бригада наша будто вновь ожила.

— Папа, а почему ты мне раньше про все это не рассказал?

— Раньше ты у меня маленький был. Да и договорились мы с тобою отложить разговор до встречи боевых партизан в Красоборе.

— Отложили… Через это откладывание, знаешь, что произошло?! Знаешь?! — из глаз Алесика готовы были брызнуть слезы.

Отец внимательно посмотрел на сына, потрогал его лоб:

— Алесь, ты не заболел?

— Пусть бы лучше я заболел, только б Алю в следопыты приняли!.. А теперь не примут. И все через тебя!

— Погоди. Какие следопыты? Какая Аля?

— Такая! Та, что с нами в автобусе ехала.

— А, помню. Она тебе еще язык показала.

— При чем тут язык? Она целый год книжки про партизан читала, и все даром…

— Что даром? Ты можешь толком рассказать?

— Она Зайчика искала, узнать про него что-нибудь хотела. Ей и шофер автолавки книжки привозил, и «Службы быта»…

— Так эта Аля — внучка Лусты?

— Да! И ее в отряд красных следопытов не принимают.

— Кое-что проясняется, — наморщил лоб папа. — Дальше.

— Дальше ничего не будет! Потому что не она Зайчика отыскала.

— Всего и беды? — по лицу отца расплылась усмешка. И сразу же потухла. Он стал задумчив. — По всему видно, Аля Луста девочка серьезная. Думаю, ее должны в следопыты записать.

— Не запишут! — громко всхлипнул Алесик. На них даже обернулись. — Не запишут! Ты не знаешь, какой она сухарь!

— Кто? Аля?!

— Не Аля, а Сима Лозина, командир следопытов…

— По-моему, Сима — чудесный человек.

— Сухарь, а не человек. Когда Аля в отряд просилась, она сказала «Отряд следопытов — не детский садик. Малых не принимаем».

— Да-а. Дело куда более серьезное, чем я полагал, — покрутил головою отец и причмокнул языком.

— Вот видишь!

— Но должен же быть выход! А если мы Симе Лозиной радиограмму отправим?

— Радиограмму? — Как ни был взволнован Алесик, но и он опешил от слов отца.

— Вот именно. Сейчас составим.

Отец вынул из кармана пиджака блокнот и серую авторучку с никелированной крышкой. Оглянулся, словно по привычке, присел на пенек и написал в блокноте: «Радиограмма. Товарищу Симе Лозиной, командиру отряда красных следопытов. Хочу установить постоянный контакт с вашим отрядом. Для организации встречи посылаю связную Алю Луста. Она внучка славного партизанского минера, того, который привел меня к партизанам и с которым мы в лесу завал сладили и много еще иного вреда врагу сделали. Аля прочла уйму книг о партизанах, немало полезного знает. А что моложе вас — не беда. Мне тогда тоже было лет немного, а в партизанский отряд меня все же приняли. Связная и ее проводник проводят вас на место встречи следопытов с партизанами. Она же сообщит вам и пароль.

С боевым приветом!

Бывший партизанский разведчик

                                          Зайчик,

майор Советской Армии

                                          Сосновский».

— Ну, вот и готова, — папа вырвал из блокнота исписанный листок. — Найдешь Алю и сообщишь ей пароль. Боевая задача: вместе отыскать местонахождение Симы Лозиной и ее отряда. Вручить радиограмму адресату. И провести отряд в наш лагерь на общую встречу с партизанами у штабной землянки.

— Есть! — вытянулся Алесик.

— Выполняйте!

Алесик схватил радиограмму и хотел уже бежать, но остановился и спросил:

— А пароль какой?

— Пароль — «Поиск продолжается!»