С вечера зарядил дождь. Когда стало темнеть, девочка не включила верхний свет в своей комнате, зажгла только лампу, стоявшую на тумбочке возле кровати. В семь вечера постучал слуга. Он чуть приоткрыл дверь и сказал, что ужин готов, можно спускаться вниз. Она ответила, что есть не хочет, и слуга ушел. Девочка придвинула стул ближе к подоконнику, села и стала ждать.

Из окна был виден кусок заднего двора усадьбы, асфальтовая площадка, где стояли два автомобиля, кирпичный забор и ворота из толстых кованых прутьев. За воротами шла асфальтовая дорога, по которой изредка проезжали машины, на другой стороне начинался лес. Время шло. Ветер гнул ветви старой липы, дождь не переставал. Справа, в домике у ворот, где сидели охранники, зажгли свет. Люди, заступившие на вечернюю смену, как всегда резались в карты или смотрели телевизор.

Девочка неподвижно сидела на стуле и ждала.

Из дома охраны никто не вышел, чтобы запереть калитку. Это хорошо, значит, не надо будет бежать вглубь парка, залезать на перевернутую бочку и перелезать забор. Минута текла за минутой, но на дороге ничего не происходило. По-прежнему лил дождь, свистел ветер, совсем стемнело. Девочка не видела, как с другой стороны ворот остановилась машина. Но заметила, что на темное полотно асфальта легла и пропала полоса света. Машина мигнула фарами еще два раза, — это был условный сигнал, — и снова стало темно.

Девочка надела плащ, взяла рюкзак и вышла в коридор. На втором этаже слуги появлялись редко. Она спустилась вниз по темной лестнице, повернула ручку и вышла на заднее крыльцо. Расстояние от дома до ворот она преодолела, прячась за декоративными кустами, высаженными вдоль пешеходной дорожки. Девочка выскользнула в приоткрытую калитку и оказалась на дороге. Машина с потушенными габаритными огнями теперь стояла впереди, в пятидесяти метрах от ворот. Девочка добежала до машины, открыла дверцу и упала на заднее сидение.

Один из охранников, сидевший наискосок от окна, оторвался от телевизора в тот момент, когда на асфальтовой площадке возле ворот скользнула человеческая тень. Он поднялся со стула и выглянул в окно, заметив, как девочка выскользнула за калитку и пропала из вида.

Через минуту машина с двумя охранниками выехала за ворота и помчалась по дороге в сторону Москвы. Седан пролетел на скорости два крутых поворота, выскочил на прямой отрезок дороги, когда в глаза водителя ударил дальний свет встречной машины. Он сморгнул, нажал на тормоз, чтобы сбросить скорость, повернул руль вправо и почувствовал, что машину заносит. Седан, потеряв управление, пошел юзом.

Водитель попытался вывернуть руль, но под колесами уже не было асфальта. Машина слетела с дороги, перепрыгнула канаву, ткнулась передком в землю. Сработали подушки безопасности. Через пару минут оба охранника осмотрели помятый передок машины, выбрались на пустую дорогу и пошли обратно к усадьбе. Напуганные происшедшим, они шли молча. Охранник, идущий впереди, припадал на разбитую ногу, другой вытирал платком сломанный в основании нос.

Старший охранник, остановившись, достал мобильник, позвонил непосредственному начальнику и доложил, что падчерица босса сбежала неизвестно куда. За воротами девочку ждала неустановленная машина. Пытались организовать погоню, но… Но попали в аварию, дорога слишком скользкая и узкая, а по ней ездят разные уроды. Начальник охраны задал несколько вопросов и положил трубку.

Он некоторое время задумчиво сидел в своем крохотном кабинете, что находился в пристройке усадьбы, и раздумывал, что делать дальше. Он решил позвонить не хозяину Игорю Дробышу, зная, каким страшным тот бывает в гневе, а его ближайшему помощнику и другу Стасу Грибкову по кличке Тухлый. Выслушав сообщение, Стас Тухлый ответил, что он будет на месте где-нибудь через час, а босс подъедет позже, ближе к ночи. И еще приказал, чтобы до его приезда провинившихся охранников заковали в наручники и держали в подвале, в служебном помещении.

Босс приехал в усадьбу уже после полуночи. На дворе было полно охраны, стояло несколько автомобилей с включенными фарами. Дробыш спустился в подвал.

Оба охранника, избитые до полусмерти, лежали на полу. Дробыш подошел к одному из них, наступил каблуком ботинка на пальцы руки. Человек даже не посмел застонать от боли. Дробыш присел на корточки и шепотом задал несколько вопросов. Охранник отвечал, всхлипывая, давясь слезами. В стороне стоял Стас Тухлый, одетый в джинсы и черную застиранную рубаху с закатанными по локоть рукавами. На руках кожаные перчатки в пятнах крови.

Дробыш спросил Тухлого, готова ли яма и попросил принести сверху его железки. Один из охранников, услышав эти слова, завыл в голос, как раненая собака. Дробыш поднялся наверх. Он сел в машину и уехал. Охранников выволокли на воздух, заткнули в фургон и увезли.

Через полчаса фургон остановился на лесной дороге. От машины до ямы, глубокой и темной, охранников тащили волоком, потому что от страха они не могли идти сами. Первого подтащили к краю ямы, положили на землю и, завернув руки за спину, связали их проволокой. Шел дождь, поляну перед ямой освещали ручными фонарями. Дробыш в длинном прорезиненном плаще стоял в стоне и молча наблюдал за происходящим. Человек лежал на краю ямы, он не мог говорить, только стонал и выл в голос.

Дробыш сбросил плащ, подошел ближе. Стас Тухлый вышел вперед. Он вытащил из ножен и вложил в руки Дробыша изогнутый самурайский меч. Клинок блеснул в свете фонарей, отрубленная голова покатилась в яму. К краю подтащили вторую жертву. Человек пытался что-то сказать, вымолить жизнь, но голова и нижняя челюсть так сильно тряслись, что перед смертью он только искусал язык.

Адвокат Дмитрий Радченко вошел в кабинет хозяина юридической фирмы Юрия Полозова и остановился у дверей. Начальник разговаривал по телефону придушенным голосом, старался справиться с неровным дыханием и называл свою собеседницу нежным именем Светочка. На щеках Полозова играл румянец. Радченко, что в эту минуту, возможно, решается судьба личной жизни шефа.

Он хотел выскользнуть в приемную, но Полозов, махнул рукой и показал пальцем на приставной столик для посетителей. Мол, не до церемоний, свои люди. Начальник позволил себе пару комплиментов и свернул разговор. Улыбка увяла, румянец сошел, между бровей залегли складки.

— В центре скандала оказался наш старый клиент Игорь Дробыш, — сказал Полозов. — Богач, крутой парень, меценат, любитель всего прекрасного, театрал и так далее. За последнее время с ним случилось два неприятных происшествия. Сначала, когда Дробыш был в отъезде, его пятнадцатилетняя падчерица, подстрекаемая репетитором английского языка, написала заявление в полицию. Обвинила отчима в изнасиловании. Второе: неделей позже падчерица исчезла из дома. Скорее всего, совершить побег ей помогал все тот же учитель английского Наумов. Девочку ищет полиция. Но это не твоя забота. Тебе придется заниматься преступлением на сексуальной почве, то есть изнасилованием несовершеннолетней. Точнее говоря, изнасилованием, которого на самом деле не было.

Он вытащил из ящика большой почтовый конверт с какими-то бумагами, и сел не на свое место, а напротив Радченко за приставной столик.

— Ты еще играешь в теннис со своим бывшим однокурсником? Ну с этим… Начальником межрайонной прокуратуры по надзору… Ну, как там его, — Полозов пощелкал пальцами. — Че… Чи…

— Чернов его фамилия.

— Вы ведь одногодки, у вас общие интересы? Мотоциклы?

— Он старше меня почти на семь лет. Кроме тенниса и бани общих интересов нет.

— А кто из вас лучше играет?

— Чаще выигрываю я.

— Надо бы вот что… Поддаться надо. Пригласить его на корт и проиграть. А потом затащить однокашника в хороший ресторан… Кстати, в расходах не стесняйся. Когда настроение у этого деятеля поднимется, надо обсудить дело об изнасиловании. Сможешь?

— Поддаться в теннис или обсудить?

— Не подкалывай. Итак, об изнасиловании. Уголовное дело против Дробыша возбудили потому, потому что полицейские не разобрались в ситуации. К ним пришел этот проклятый учитель с девчонкой. Разговор на высоких тонах, много эмоций, мало смысла… В спешке зарегистрировали заявление и завели дело. Полицейские понимали, что Дробыш большой человек. И завтра же можно лишиться погон. Хочется думать, что эта поспешность объясняется неопытностью. Незнанием жизни и людей. Но можно объяснить и материальной заинтересованностью. У нашего клиента немало врагов и завистников. Вопросы вызывает и личность заявителя, этот учитель. Судя по всему, эта мелкая душонка, последняя сволочь, готовая на все ради денег. На любую гнусность, низость… Да, не хотел бы, чтобы моя дочь или сын оказались студентами Наумова.

Полозов вспомнил о том, что детей у него нет, поэтому волноваться не стоит. И перевел дух. Он постучал кончиками пальцев по конверту и отодвинул его от себя на другой край стола.

— Эти бумаги подготовил адвокат Миша Соколов. Он собрал целое досье на Дробыша, подробное и объективное. Он присутствовал на двух допросах, которые полицейские проводили с Дробышом. Но Мише такое дело не по зубам. У него нет друзей среди прокуроров. Прочитай прямо сейчас первые двадцать страниц. По диагонали. И ты схватишь суть.

Радченко вытащил бумаги и углубился в чтение. Полозов, не вставая, дотянулся до подставки, где стояли курительные трубки ручной работы и серебряная коробка с табаком.

— Ну, дома закончишь, — Полозов затягивался неглубоко, быстро выпускал дым из легких. — Я своими словами доскажу. Наш доверитель был трижды женат. Два первых брака — ошибка молодости. Третий брак — большая любовь. По имени Марина Осипова.

Полозов вытащил из конверта несколько фотографий привлекательной женщины. Молодая красивая вдова с ребенком. К тому же с манерами, отлично воспитанная. Под стать мужу любитель всего прекрасного. Марина обожала театры, читала Хемингуэя и Апдайка в подлиннике. Ко всем своим достоинства — она была небедная. Это тот случай, когда большие деньги женятся на больших деньгах. И, что интересно, по любви.

Два с половиной года назад Марина умерла от рака. Дробыш сильный человек, после смерти жены не раскис, а с головой ушел в дела. Свободное время посвятил воспитанию четырнадцатилетней падчерицы, заменив ей отца. Он ездил с ней за границу, в Европу и Америку. Инна девочка одаренная, увлекается рисованием, лепкой. Она ходила в обычную школу. Но Дробыш нанял для Инны учителей, вузовских преподавателей.

Вот так в его дом попал учитель английского Вадим Наумов. Сорок четыре года, состоит в разводе, преподает в институте и занимается с Инной, точнее, занимался до недавнего времени. Это он пришел в полицию с уже написанным заявлением, в котором обвинил Дробыша в неоднократном изнасиловании падчерицы, ее избиении и прочем. Еще он принес диск, на нем были фотографии, сделанные камерой мобильного телефона. Несколько расплывчатых невыразительных снимков, на которых изображено, не поймешь что. Эти снимки не могут быть приобщены к делу, поскольку получены в нарушении законов и процессуальных норм.

— Надо встретиться с прокурором. И все решить в четыре глаза, так?

— Совершенно верно, — кивнул Полозов. — Дробышу ничего не стоило задействовать своих друзей наверху и закрыть эту тему раз и навсегда. Но этот чертов учитель сходил в одну желтую газетенку. И передал редакции газеты копию того заявления, уже зарегистрированную в отделении полиции. В той газетенке знают, кто такой Дробыш, и сколько он стоит. Они пока не рискуют опубликовать материал, написанный со слов жалкого идиота.

— Они выжидают: чем закончится дело с полицией?

— Именно. Поэтому действовать можно только в рамках закона. В соответствии с его духом и буквой. Как именно должны развиваться события? Прокурор по надзору затребует дело и, ознакомившись с материалами, приостановит его. В связи с отсутствием события преступления. Именно события. Ничего не было. Ну, это и ежу понятно, что не было.

— Я все понял, — Радченко поправил галстук. — В прошлый раз, когда зашел разговор о поощрении вы, Юрий Семенович, обещали не только денежную премию. Но и продвижение по службе. Я даже слышал золотые слова: «Ты будешь полноправным партнером адвокатской фирмы».

— Старик, ты же знаешь, что у меня два компаньона. Это они приняли решение не в твою пользу. Потому что… Ну, здесь как в армии. Решения начальства не обсуждаются. Ты же служил в специальных подразделениях морской пехоты. Был в горячих точках. Тебя учили убивать людей голыми руками, владеть всеми видами оружия, неделями обходиться без пищи и воды… Словом, я точно не знаю, чему там тебя учили. Не знаю, скольким подлецам ты лично открутил голову. И знать не желаю. Но уж точно ты научился в армии главному — терпению. Сожми зубы и потерпи до Нового года, а там я поставлю своих компаньонов перед фактом.

— Это железно?

— Не старайся казаться большей занудой, чем ты есть на самом деле. Кстати, я не первый раз напоминаю об этом: купи себе хотя бы два-три приличных костюма. В этом ты похож на администратора Казанского вокзала. А в моем офисе не держат вокзальных администраторов. В таких тряпках ты никогда не станешь партнером фирмы.

— Костюм итальянский. Куплен в бутике за бешенные деньги.

— Бешенные деньги ты тратишь только на свои железки на двух колесах, — проворчал Полозов. — Все, теперь иди. И не вздумай огорчить меня.

Метрдотель распахнул дверь. Радченко и прокурор по надзору Павел Чернов переступили порог светлого ресторанного кабинета. У высокого окна в готическом стиле стоял уже накрытый и сервированный на двоих стол. Едва успели присесть, как из воздуха материализовался официант, высокий, с одухотворенным лицом и длинным завитыми волосами.

В своем черном фраке, сорочке с кружевами на груди и ботинках с лаковым верхом он был похож на рассеянного виолончелиста, потерявшего где-то свой драгоценный инструмент. Застыв в полупоклоне, он положил перед господами меню в обложке из змеиной кожи и карту вин. На шее официанта был надел красный галстук бабочка, такой яркий, что казалось, что мужчине только что перерезали горло. И кровь сейчас зальет стол.

— Мы ничего менять не будем, — Радченко покачал головой, меню не взял. — Несите, что заказано. С закусками мы сами управимся.

Официанты пропали. Радченко расстелил салфетку на коленях и положил в тарелку крабового салата. Чернов еще не остыл после трудного теннисного матча, где инициатива переходила от него к сопернику. Азарт не выветрился, адреналин играл в крови. Радченко только чудом не взял верх, уступив в последнем сете на своей же подаче.

После бани и небольшой прогулки Чернов раскраснелся еще больше. Серо-голубые глаза блестели на загорелом лице. В спортивном летнем костюме цвета топленого молока и голубой льняной сорочке он выглядел таким свежим и бодрым, что мог бы, пожалуй, угодить на обложку журнала «Красота и здоровье». Прокурор казался куда моложе своих неполных сорока четырех, а лишний вес был почти не заметен.

— Сила удара — дело наживное, — сказал Радченко. — Ты на подборе успеваешь. Стартовая скорость хорошая. Вот это главное. Это базис, основа основ.

Разговор на около спортивные темы мог продолжаться бесконечно долго. Радченко подумал, что дискуссию пора сворачивать. Самые важные решения люди принимают за обеденным столом в дружеской компании. Между первой и четвертой рюмками водки или бокалами вина.

— Слушай, я просил тебя об одном одолжении, — Радченко налил в стаканы вина. — Затребовать и просмотреть материалы…

— Я все посмотрел. Если ты хочешь в частной беседе заступиться за этого подонка Дробыша, то ответ будут один: нет. Я не вижу никаких причин для приостановки дела. Дробыш сядет. И плевать, что у него деньги и связи на самом верху.

— Брось, Павел. С таким как Дробыш не происходит ничего плохого. Я не верю, что суд над Дробышем возможен в принципе. Но могу пообещать: если произойдет чудо, и этот процесс состоится, я камня на камне не оставлю от обвинения.

— Пойми, Дима, в любой стране мира, более или менее цивилизованной, девочку первым делом изолировали бы от отчима. Ее передали бы в органы опеки и попечительства. Там бы об этой Инне заботились. Ее лечили, кормили, с ней работал врач психолог и другие специалисты. Люди старались, чтобы эта несчастная забыла весь кошмар пережитого. И, конечно же, Дробышу запретили приближаться к ней ближе, чем на пять километров. Иначе — тюрьма.

— Но у нас…

— Дробыш гуляет на воле, никто его не контролирует. После полиции девочка снова попала в его дом, потому что больше ей жить негде. И, возможно, она не раз подвергалась насилию уже после того, как было возбуждено уголовное дело. Она выслушивала угрозы, оскорбления, вытирала плевки с лица… А органы опеки не имеют права даже войти в дом Дробыша, пока суд официально не признает эту мразь преступником. Адвокаты вроде тебя пользуются дырами в законе, чтобы спасать насильников от справедливого наказания.

— Господи, я всего-навсего зарабатываю на кусок хлеба с маслом. Я пользуюсь теми законами, которые существуют. Плохие они или хорошие — не важно. Напишут другие, и тогда…

— Это демагогия. Ответь: какие действия полиции вызывают изжогу у адвоката?

— В этом деле все незаконно с самого начала. Я начну не с полиции. Начну с судьи Татьяны Силивановой, она вынесла решение о привлечении моего доверителя в качестве обвиняемого. В постановлении не указаны время, место и обстоятельства совершения преступлений. Судья просто подмахнула бумажку, составленную в полиции. Наверняка она даже не читала того, что подписывает. Может быть, она очки дома забыла. Или голову.

— В чем суть претензий?

— По закону, если человека обвиняют в совершении не одного, а нескольких преступлений, должно быть четко указано, что именно, какие действия ему вменяются в вину. И так по каждой из статей Уголовно кодекса. Но никакой конкретики в постановлении судьи нет. Органы следствия не указали, в чем именно выразились насильственные действия Дробыша. Он угрожал своей падчерице или физически воздействовал на нее? Поэтому я обжалую это постановление. А дело должно быть возвращено на доследование. И закрыто. Поскольку общие неконкретные обвинения лишают моего клиента конституционного права на защиту.

— Речь идет о нескольких эпизодах изнасиловании малолетней. О совершении с ней развратных действий. О вовлечении ее в пьянство.

— Из бумаг я этого не вижу.

— Такова специфика дела. Теперь уж нельзя установить точное время и детальные обстоятельства совершенных Дробышем противозаконных деяний.

— Это возражение не основано на законе. Потерпевшая отказалась от дачи показаний. Дробыш все отрицает.

— Девчонка запугана. Дробыш обещал ее убить.

— Угроза убийством — неконкретное обвинение, — сказал Радченко. — Кроме того, из материалов дела не усматривается, что угроза убийством связана с изнасилованием. Во всяком случае, в материалах дела это не отражено. Если угроза и была, требуется самостоятельная юридическая проверка и оценка этого деяния.

— Ты не веришь, что Дробыш обещал падчерице убить ее?

— Почему я должен верить? Докажи это. В довершении всего следствие не изучило факты изнасилования Инны пятого и пятнадцатого марта, седьмого и восьмого апреля, а также второго, третьего и шестого мая. Нет ничего кроме слов.

— Пока в стране есть адвокаты, подонки вроде Дробыша будут гулять на свободе. Совращать и насиловать детей.

— Они будут гулять на свободе, пока полицейские не научатся собирать доказательства, работать со свидетелями и грамотно составлять бумаги.

— Учитель Наумов и полицейские проявили принципиальность. Они пошли против весьма влиятельного человека, пожалели девчонку сироту. Но тут появляешься ты. Эх, Дима… Этот Дробыш просто куча дерьма.

— Что ж, если кучу дерьма посыпать денежками, снаружи она будет выглядеть симпатично.

Радченко наполнил бокалы и предложил выпить за женщин, которых рядом нет. Давить на Чернова дальше не имело смысла. Разговор может повернуть на скользкую тему моральной чистоплотности и человеческий принципиальности, и тогда спор до ночи не остановится.

Первую половину воскресного дня Радченко провел в своем домашнем кабинете, читая бумаги, полученные от хозяина адвокатской фирмы Полозова. Собственно, в папке одна рутина, ничего особо выдающегося. Краткая история бизнеса и личной жизни Дробыша. Если сравнивать эти файлы с анкетами многих преуспевающих бизнесменов, найдешь много похожего. С воровства, мелкого жульничества начинали если не все, то очень многие коммерсанты.

Родился в небольшом городке за тысячу верст от Москвы. Отец водитель рейсового автобуса, проработал на одном месте двадцать три года. Мать — упаковщица на мебельной фабрике. Образование — средняя школа, некоторое время учился в кислородно-сварочном техникуме. Украл пару ботинок у своего приятеля. Поступок учащиеся обсудили на собрании, вынесли взыскание.

Впервые попал на прицел компетентных органов, когда облил бензином ночевавшего в подъезде бродягу и кинул горящую спичку. Годом позднее на самосвале вывез с территории техникума три железных кровати, бывшие в употреблении, рулон линолеума и два ящика растворителя. Задержан, когда пытался сбыть украденное. Позднее он вывез со двора городской администрации все заготовленные на зиму дрова, продал их перекупщику. Был задержан за нанесение тяжких побоев молодому человека, который косо посмотрел на девчонку Дробыша. Потерпевший стал инвалидом. Он не мог ходить без костылей и заговаривался.

Три месяца Дробыш отсидел в тюрьме, осужден к двум годам лишения свободы условно. Мягкий приговор вынесен, потому что обвиняемый еще не достиг совершеннолетия. Вскоре судимость была погашена.

Игорь едет в Москву, поступает в техникум городского хозяйства, устраивается учеником кладовщика на парфюмерную фабрику. Досуг посвящает физкультуре: каратэ, бокс. Вскоре женится на дочери полковника внутренних дел, невеста старше своего избранника на четыре года. И, судя по фото, не красавица. Родители жены покупают молодым квартиру…

Радченко, зевнув, перевернул пару страниц. Так, в этом месте повествования Дробыш снова попадается на краже. Он вывозил готовую продукцию со склада парфюмерной фабрики по подложным накладным и сбываел мелким оптовикам. Дробыша и подельника, который сидел за баранкой грузовика, задерживают. Водитель берет вину на себя. Позднее этот самый водитель некий Стас Грибков по кличке Немец, он же Тухлый будет осужден. Отсидев полтора года в колонии, он вернется в Москву и станет ближайшим помощником Дробыша.

Дробыша освободили до суда. Толи взятку сунул, то ли тесть помог. Так, так… Развод с женой раздел квартиры, покупка подержанного «Мерседеса»… Вторая женитьба, на дочери помощника министра. Свадьба скромная, Дробыш не выносит шумных мероприятий. Его привычки не изменились по сей день. Тесть устраивает Игоря на должность заместителя директора комплекса складов государственного резерва, что находится в ближайшем Подмосковье.

Со складов регулярно списывают для утилизации большое количество мясных и рыбных консервов, крупу и муку, срок годности которой истек. К делу подколота копия газетной заметки под заголовком «Просроченные коммерсанты». Речь идет о том, что негодные продукты, предназначенные для утилизации, в нарушение всех законов вывозили со складов государственного резерва, но не уничтожали. Сотни вагонов мясных консервов были отправлены в разные районы страны, где проданы оптом через подставные фирмы.

У Дробыша опять перемены в личной жизни. Он становится начальником одного из крупнейших в России складов государственного резерва. В это же время кто-то сводит его с генерал-майором Старостиным из министерства обороны, отвечающим за продовольственное снабжение войск центрального военного округа. Встретились два деловых человека, и дело закрутилось. Дробыш зарегистрировал полторы сотни подставных фирм, которые якобы занимаются оптовой торговлей продуктами, в частности мясными консервами, крупами и мукой.

Фирмы Дробыша выиграли несколько крупных тендеров на поставки продовольствия в армию. Дробыш покупает «Бентли». На этой машине уж не стыдно подвезти симпатичную девчонку. Видно, он совал взятки всем, кому надо. И вскоре начал вывозить со складов и те консервы, чей срок годности еще не истек. Оформлял их, как испортившиеся.

Трудно сказать, какие деньги он заработал, но свой первый особняк за границей, на юге Испании, он в ту пору уже купил. Позднее купил другой, на юге Франции. Около шести лет назад Дробыш берет в жены Марину, деловую женщину, чье состояние в то время приблизительно в сто-сто двадцать миллионов долларов. У Марины в собственности холдинг «Вериско»: несколько фирм, занимающихся грузовыми перевозками, завод по производству пластмасс и жидкого стекла, строительного утеплителя. Она разведена, воспитывает дочь.

Радченко перевернул еще несколько страниц.

Дробыш покупает несколько консервных заводов на юге страны, где выпускают тушенку, девять заводов, выпускающих водку и спиртные напитки. Покупки предприятий больше похожи на силовые захваты или подкуп. Среднеарифметическая стоимость завода, большого куска земли под ним и склада готовой продукции не превышает цены на московскую двухкомнатную квартиру. Дела идут в гору. Он импортирует дешевые консервы из стран восточной Европы и Китая. Он получает крупные контракты на поставку в армию и военно-морской флот консервированной колбасы, тушенки.

Пятью годами ранее Дробыш начинает сотрудничество с крупнейшими торговыми сетями России. Поставляет свежие продукты и консервы, мясо и рыбу. А также мясные полуфабрикаты, водку, кондитерские изделия, соусы, кукурузные хлопья. Сыры, колбасу горячего и холодного копчения, деликатесы и многое другое. Все товары импортного производства.

По неподтвержденным данным, большая часть товара контрафактная или с истекшим сроком годности. Интересно, что такая продукция поступает не только в торговые точки, ориентированные на людей с тонкими кошельками, но и в магазины для богатых. Бизнес ведется с размахом. Тысячи наименований продукции отечественного и зарубежного производства, поставки во все концы России и страны бывшего СССР, импорт, экспорт… Цифры просто астрономические. И это только официальные данные. О реальном обороте можно только догадываться.

Три года назад врачи находят у Марины Осиповой рак крови, трудно поддающийся лечению. Марина продает свой бизнес, деньги помещает в швейцарский банк. В договоре с банком обусловлено, что вся сумма после смерти Осиповой отойдет ее единственной дочери Инне, когда той исполнится шестнадцать лет. После смерти жены Дробыш удочерил Инну.

Дочитав последнюю страницу, Радченко подумал, что Дробыш типичный плохой парень, жестокий и циничный. Но везучий. Он умеет использовать любую ситуацию, даже проигрышную, в личных интересах.

Сегодня на улицах пробок почти не было. И Радченко приехал к одной из центральных гостиниц Москвы раньше времени, за час до встречи с Дробышем. Он оставил машину на подземной стоянке. Чтобы убить время, выпил кофе в буфете и прочитал колонку происшествий в газете.

Тогда он прошел в конец коридора, предъявил охране пропуск на международный бизнес семинар и оказался в полутемном зале. Он присел на свободный стул у стены и осмотрелся. За длинными столами, расставленными параллельно друг другу, расположились люди разных возрастов, мужчины и женщины в деловых костюмах.

Взгляды людей сошлись на сцене, залитой светом софитов. Там была установлена невысокая кафедра с гербом России. Над кафедрой нависала крупная фигура Дробыша. Густо напомаженные темные волосы, синий блейзер с серебряными пуговицами и золотой галстук. Взмахивая руками, он о чем-то увлеченно рассказывал. Судя по тому, что в зале стояла тишина, оратора слушали внимательно. Дробыш слыл в бизнес сообществе человеком с хорошо подвешенным языком и приличными манерами. Когда бывал в настроении, он принимал приглашения на международные семинары и совещания, где выступал с лекциями о самом себе, оттачивая ораторское мастерство и умение держаться перед взыскательной публикой.

Дробыш не смотрел в бумажку и непонятно, была ли у него эта бумажка. Он говорил убедительно и в то же время эмоционально.

— Про меня говорят: ему повезло, — Дробыш взял паузу. — Говорят: он выиграл большие тендеры на поставку продовольствия, когда серьезных игроков просто не было рядом. Ну, что тут ответить? Я так скажу: это глупость, пустой треп. И что значит «повезло»? Ну, были в моей жизни разные моменты. Пару раз я умирал с голоду. Иногда фортуна мне улыбалась. Но в то время, когда пошли крупные заказы, и деньги стали падать с неба, я уже стоял наготове с пустыми мешками, чтобы их собирать. У меня пустые мешки давно были готовы к этому случаю.

В зале смех, слышны какие-то реплики.

— Своих оппонентов я рядом не видел. Они растерялись или струсили. Или просто обалдели от этого счастья. Вот в чем соль: я был готов, к тому, что мне повезет. Был готов к этому подарку, ждал его. А другие хлопали ушами. Теперь они считают мои, а не свои деньги. И злословят. Мой совет: всегда будьте готовы к хорошему и плохому. И еще: любой кризис для торговца едой — подарок. Потому что именно в кризис люди больше всего едят.

Раздались аплодисменты. Радченко тоже похлопал.

— Чаще всего меня упрекают в том, что мой бизнес не совсем прозрачен. Но мне не нужна прозрачность, я торгую продуктами, а не очищенной питьевой водой. Я не печатаю акций, и редко привлекаю заемные деньги. Возьму в своем банке столько денег, сколько понадобится. А если денег банка не хватит, одолжусь у друзей. И еще: у меня глубокие карманы, в них умещается много наличных.

В зале шум и смех.

— Не понимаю: зачем нужно печатать эти акции и размещать их на биржах? Люди, которые разместили акции на фондовом рынке, во время кризиса узнали о себе и своем бизнесе много неприятных вещей. Узнали, например, что их бумаги годятся только для того, чтобы разместить их в общественном нужнике, а не на Лондонской фондовой бирже. Да, да, только в нужнике… Поэтому мой совет: держитесь подальше от фондовых площадок. Это игра с огнем. И когда-нибудь вы погорите.

И снова пошла волна аплодисментов. Радченко снова похлопал, но отметил про себя, что Дробышу надо в театре выступать. В пьесе Островского «Волки и овцы» в роли волка, не на бизнес семинарах.

— В завершении хочу сказать следующее. У меня есть несколько правил, от которых я ни на шаг. Вот еще одно: никогда не жалеть себя. И своих партнеров. Тем более своих конкурентов. Наконец, заповедь, которую я вспоминаю почти ежедневно: много денег достается тем людям, которые умеют ждать. Тем, кто ждать не умеет, достается еще больше.

Зал взорвался аплодисментами. Дробыш скромно поблагодарил слушателей за внимание и ушел куда-то за сцену.

Радченко нашел его в служебном помещении, где Дробыш, развалившись в кресле и задрав ноги на стол, жевал бутерброды и пил минеральную воду. Он ждал, когда кто-то из телохранителей принесет из автомобиля другой костюм и свежую рубашку.

— Привет, — не вставая, Дробыш протянул для пожатия вялую руку. — Рад познакомиться. Как выступление? Не слишком сумбурно?

— Все по теме, с настроением, — Радченко опустился в кресло напротив. — И все советы дельные, нужные. Зал был в восторге. Будто выступал не бизнесмен, а Элвис Пресли поднялся из могилы.

— Рад, что тебе понравилось, — Дробыш улыбался, не разжимая губ. — Твой босс Полозов мне звонил. Сказал, что ты удачно поговорил с прокурором. Но я хотел услышать подробности от тебя лично.

— Я высказал господину Чернову свои замечания. И объяснил, что я намерен делать, если дело в отношении вас не закроют. Он меня выслушал внимательно и… Он ничего не обещал. Потому что не любить давать обещания. Особенно адвокату. Даже если адвокат его старый приятель. Но я хорошо знаю Чернова. Это неглупый человек. Если он понимает, что его собеседник прав, то уступает. А в этом деле все козыри у вас на руках.

— Хм, хорошо хоть ты это понимаешь. Значит, нас уже двое. Еще хорошо, что не всех умных людей закопали на кладбищах. Что хоть кто-то еще жив… Твой прокурор, например. Это шутка, Дима. Вообще, черт побери, это хреновая история. Я до сих пор не верю, что какой-то жалкий учитель английского языка осмелится накатать на меня заявление в полицию. А какие-то полицейские возбудили дело. Меня в ту пору не было в Москве, поэтому я не смог замять эту историю в самом начале. До того, как о ней узнали газетчики.

— Думаю, скоро вопрос будет закрыт.

— Отлично, — одобрил Дробыш. — Ты знай, что у меня всегда найдется хорошая работа для тебя. У меня много адвокатов. Я даже их имен не помню. И, разумеется, не знаю, кто из них умный. И есть ли среди них умные люди — тоже вопрос. Короче, будешь работать со мной и в обиде не останешься.

Охранники принесли костюм, упакованный в специальный кейс, несколько сорочек и галстуков на выбор. Радченко уже хотел откланяться и уйти, но все-таки задал вопрос.

— А как идут поиски вашей падчерицы?

— Я называю Инну дочерью.

— Простите. Есть какая-то информация?

— Мы знаем, что в этой дикой истории принимал участие тот же гребаный учитель, — улыбка сошла с лица Дробыша. — Не представляю, что он там наплел Инне, что наобещал или как ее запугал… Но у него все получилось. Теперь картина похищения ребенка восстановлена. Этот сукин сын оставил машину на дороге, неподалеку от задних ворот, которыми пользуется технический персонал: уборщики, садовники, охрана. К воротам подходит узкая дорога. Камеры наблюдения там не установлены. Но этого и не требуется. Вечером выпускают собак. В тот раз шел дождь. И собак пожалели. Я оказался жертвой собственного либерализма. Позволял Инне слишком многое. А за учителями не приглядывал. А надо бы…

— Я уверен, что злоумышленника скоро найдут. И девочку вернут.

— Это все звенья одной цепи: обвинение меня в изнасиловании и похищение Инны, — сказал Дробыш. — Но я докопаюсь до правды. Глупо думать, что сама Инна решила убежать из дома. Я для нее как отец, воспитываю ее столько лет. Я показал ей мир: Рим, Париж, Нью-Йорк… Короче, мне позвонил большой полицейский начальник. И обещал, то не сегодня, так завтра этого урода найдут. И девочку тоже.

Дробыш выразительно посмотрел на часы. Радченко попрощался и ушел.

Через день Чернов сам позвонил Радченко, сказал, что еще раз просмотрел материалы уголовного дела, там много белых пятен, полиция сработала плохо. В частности, не проведены следствия действия на месте предполагаемого преступления, не назначены соответствующие экспертизы. А те экспертизы, что назначены, проведены непрофессионально. Они не ответили на главный вопрос: были совершены изнасилования или это плод воображения заявителя.

— Я вынес постановление о закрытии уголовного дела в связи с отсутствием события преступления, — сказал Чернов. — Вот так. Твоя взяла. Но я все-таки считаю, что… Хотя теперь это уже не имеет никакого значения. Собственно, я звоню по другому вопросу. Если у тебя свободна следующая суббота, может быть, перекинемся в теннис?

— Одну минуточку. Гляну расписание.

На субботу назначены две важные встречи с клиентами. Впрочем, их можно перенести на вторник, даже на среду. Потому что теннисный матч с прокурором в сто раз важнее всех деловых встреч вместе взятых.

— В субботу я свободен, — сказал он. — И настроен на реванш.

Радченко остановил «БМВ» на платной стоянке, вылез из машины. За высоким забором начиналась территория вещевого рынка. Несколько гектаров земли были заставлены контейнерами, матерчатыми тентами, палатками и торговыми павильонами, похожими на трейлеры, снятые с колес.

Эти постройки образовывали кварталы города в городе. Поток покупателей растекался по улицам и закоулкам, пропадал в павильонах, забитых трикотажем, детскими игрушками, нижним и постельным бельем, подушками, одеялами, чудо сковородками, порошком от тараканов, лекарствами от всех болезней, всякой всячиной неизвестного происхождения и сомнительного качества.

Радченко шагал известной ему дорогой и думал о том, что незнакомый мужчина неопределенных лет, одетый в серую ветровку, увязался следом и не отстает. Шагать быстрее нельзя, вокруг слишком много людей. Вскоре Радченко оказался на задворках рынка в тесном помещении без вывески, отделенной от мира витриной из толстого стекла, покрытого слоем пыли. Владелица магазина китаянка Су Юнь поздоровалась за руку и принесла четыре костюма, заказанных две недели назад. Радченко отгородился матерчатой ширмой и стал примерять обновки.

Пахло китайской мазью от радикулита и цветочным чаем. Было слышно, как где-то рядом, за фанерной перегородкой, стрекочет швейная машина. Уже не первый год Радченко покупал здесь костюмы, прототипы которых еще только входили в моду в Италии. Брюки и пиджаки, сшитые в подпольных мастерских по выкройкам последних итальянских моделей, почти ничем не отличались от фирменных аналогов. Разве что материал иногда, попадая на солнечный свет, как-то странно светился, будто по нему пробегали электрические искры. И снашивались костюмы слишком быстро, еще до того, как выходили из моды.

Через пару минут Радченко, одетый в коричневый летний костюм, вышел из-за ширмы.

— Кажется, рукава длинноваты, — сказал он. — Надо бы укоротить.

— Не надо, — ответила Су Юнь, она работала в этой дыре больше десяти лент и вполне прилично говорила по-русски. — Хороший рукава. Очень хороший. Русские не носят короткий рукава. Этот хороший.

Радченко спасовал перед авторитетом Су Юнь. Эта женщина, пользуясь минимальным запасом слов и выражений, обладала загадочной способностью кого угодно убедить в своей правоте. Молча кивнув, Радченко исчез за ширмой. И вновь появился перед Юнь в темно синем деловом костюме.

— Рукава пиджака опять длинные, — вздохнул Радченко.

— У меня костюмы заказывать очень большой люди. И никто никогда не жаловаться.

Радченко вышел из лавки с двумя бумажными сумками и заметил человека в серой ветровке, тот стоял неподалеку, курил, делая вид, что разглядывает в витрине пластиковую куклу, облезлую, давно потерявшую первоначальный цвет. Радченко подошел к мужчине. Тот отступил на шаг и встал, скрестив руки на груди.

— Слушай, тебе не надоело за мной бегать? Могу устроить так, что эту ночь ты проведешь в камере. В ближнем отделении полиции.

Радченко поставил сумки на асфальт и вытащил мобильник.

— Подожди, — мужчина снял окурок, прилипший к нижней губе. — Надо поговорить. Я тот самый Вадим Наумов, учитель английского. Который на Дробыша написал заявление в полицию. Ну, сел в машину и поехал за тобой. Просто не мог решить, как лучше к тебе подойти, с чего начать…

— Не о чем разговаривать. Дело Дробыша закрыла прокуратура.

— И много он заплатил? Ну, чтобы дело закрыли?

Вместо ответа Радченко подхватил сумки и заспешил к выходу. На автомобильной стоянке его догнал Наумов. Он встал рядом с машиной и молча наблюдал, как Радченко кладет бумажные сумки в багажник БМВ и пьет воду из пластиковой бутылки.

— Я навел о тебе справки, — сказал Наумов. — По отзывам, ты приличный парень, хоть и адвокат. Удели мне час. Больше не надо. Это недолго, всего час. Тебе надо знать о том, что произошло…

— Меня это уже не касается.

— Ну, считай, что этот час ты подарил мне, — солнце припекало, на лбу учителя выступили капли пота, а губы наоборот сделались сухими и темными.

— Я не делаю подарков незнакомым людям.

— Тогда подари час девочке Инне.

С утра майор полиции Юрий Девяткин поднялся на этаж, где сидит начальство. Кабинет Богатырев был просторным и светлым, стены отделаны старомодными деревянными панелями, а от дверей к письменному столу вела ковровая дорожка, видимо, чтобы посетители, попадавшие сюда впервые, не заблудились. Девяткин устроился за приставным столиком, разложил дела, готовясь доложить о работе, но Богатырев, поглощенный какими-то своими мыслями, только рукой махнул.

— Я тебя не для этого вызвал, — сказал он. — Говорят, у тебя память хорошая. Вот скажи, ты помнишь некоего Игоря Дробыша?

— Помню. Давным-давно я задерживал его ближайшего помощника некого Стаса Тухлого. Он избил до полусмерти какую-то женщину и ее приятеля. Это было еще в ту пору, я работал простым оперативником на окраине Москвы. Дробыш позвонил кому-то из начальства. Мне приказали Тухлого отпустить и забыть все, что было. Дробыш до сих пор числится в нашей картотеке как уголовный авторитет.

— Он давно поднялся по золотой лестнице на самый верх. Теперь к нему просто так не подступишься. Газеты пишут, будто он импортирует продукты из-за границы. И сам что-то производит на своих заводах. Сосиски что ли… Или колбасу… Кормит ей полстраны.

— Наверное, вкусно, — облизнулся Девяткин.

— Все шутишь? — Богатырев вытер испарину бумажной салфеткой. — Когда-то Дробыш был крутым парнем. Если намечалась стрельба, сам ездил на бандитские стрелки. Хотя у него уже в ту пору было полно охраны. Людей, готовых выполнить любую грязную работу. Но он любил сам…

— Он наверняка и сейчас любит сам.

— Зря усмехаешься, — сказал Богатырев. — Дробыша мы не посадили. Он гуляет на свободе, загребает огромные деньги. Поэтому смеяться должен он над нами, а не наоборот. Рассказывают одну историю. Но ты всегда доверял слухам больше, чем казенным бумагам. Так вот, люди Дробыша похитили трех парней, которые занимались тем же бизнесом. Можно сказать, своих ближайших конкурентов. Их вывезли за город. Вырыли яму. Этих ребят поочередно подводили к краю этой ямы, ставили на колени. А Дробыш отсекал им головы самурайским мечом. И тело летело вниз следом за головой. Понимаешь? Дробыш не боялся испачкаться кровью. Ему это даже нравилось.

— Так это правда, ну, насчет самурайского меча или…

— Живых свидетелей нет. И трупов нет. Один парень, чье имя известно, до сих пор числится пропавшим без вести. Имена двух других даже не установлены. Но это так, к слову… Кстати, Стас Тухлый, которого ты когда-то задержал и отпустил, до сих пор остается лучшим другом и помощником Дробыша. Тухлый будто бы присутствовал на той казни. Его другая кличка — Немец. Он неплохо болтает по-немецки. И еще деталь: говорят, будто бы он носит с собой массивный серебряный портсигар. На одной стороне по серебру золотые полоски, а на другой — золотой контур католического собора. И под ним надпись — Кельн.

— Мне этот портсигар уже нравится.

— Вещь уникальная, — мрачно кивнул Богатырев. — Его бы в наш ведомственный музей, где хранятся орудия убийства и личные вещи известных бандитов и мокрушников. Этот портсигар известен тем, что многих своих жертв Тухлый заставлял перед смертью расписаться гвоздем на одной из внутренних крышек. Да, да… Расписаться или имя поставить. Печатными буквами. Так вот, внутри вроде бы и места почти не осталось. Так много там имен.

— Как же это ему удавалось? Ну, заставить своих жертв расписаться на портсигаре?

— Это ты сам у Тухлого спросишь. Если представится случай. Хотя вряд ли… Он теперь в Москве редко бывает. Не вылезает из заграницы: Западная Европа, Северная Америка. Но мы отвлеклись от главной темы. Вот почитай эту статейку и скажи свое мнение.

Богатырев протянул Девяткину газету. Речь шла о том, что приемная дочь Дробыша Инна вместе со своим учителем английского языка приехала в отделении полиции. Если верить заявлению, уже давно, более двух лет, Инна якобы подвергается сексуальному насилию со стороны своего отчима. Полицейские записали показания потерпевшей и начали проверку. Девочке посоветовали вернуться домой.

В ходе расследования блюстители порядка допустили все возможные и невозможные нарушения уголовно-процессуального кодекса. Незаконный допрос несовершеннолетней падчерицы, возбуждение уголовного дела без достаточных на то оснований и прочее, и прочее.

Пришлось вмешаться прокуратуре, которая остановила полицейский беспредел, закрыв уголовное дело. Инна отказалась от показаний, которые она дала против своего отчима. По мнению автора газетной статьи, за действиями полицейских угадывается чья-то рука, которая их направляла, ими руководила. Имена врагов Дробыша известны. Эти люди уже не раз пытались скомпрометировать честное имя предпринимателя и погубить бизнес, который он строил всю жизнь.

Казалось вы все, история кончилась, дело закрыто. Но как только страсти немного утихли, Инна пропали из дома. Есть подозрения, что ее похитили те же люди, что сфабриковали уголовное дело против бизнесмена. Полиция не торопится искать пропавшую девочку, а Дробыш безутешен.

Дальше газета перечисляла добродетели Дробыша. Он человек, который думает об интересах Родины, а не о толщине своего кошелька. Он чувствует социальную ответственность перед согражданами и государством, бескорыстно помогает армии, поставляя бесплатное продовольствие в одну из дивизий, дислоцированную под Москвой. Он известный меценат, не раз жертвовал деньги на нужды инвалидов и сирот. И так далее в том же роде.

Инну он воспитывает один после смерти ее матери. Он стал для девочки самым близким человеком, взвалив на себя груз ответственности за ее судьбу, образование и воспитание. Инну и Дробыша связывает настоящая бескорыстная любовь отца и дочери… Девяткин отложил газету.

— Хоть икону с Дробыша пиши, — сказал он. — К тому, что полицию поливают грязью, мы привыкли. Статью он заказал и проплатил — это ясно.

— Статейку прочитали большие люди, — сказал Богатырев. — И наш министр имел бледный вид, когда ему задали несколько вопросов, касающихся этой истории. Отвечать было нечего. Министр расстроился. Он вернулся к себе. И других людей расстроил, которые ниже по должности и званию. Он приказал провести расследование этой истории. И особо подчеркнул, что расследование должно быть честным и объективным. Он приказал привлечь лучшие кадры. Мне позвонили из министерства… И я решил, что ты справишься.

— Спасибо за доверие, но…

— Я уже доложил начальству, что этой историей займешься именно ты, — сказал Богатырев. — Начни сначала. Учитель английского, который привел Инну в отделение полиции, где девочка дала показания об изнасилованиях, тоже исчез. Возможно, он помог Инне сбежать из дома. Твоя задача найти девочку. Когда ты ее найдешь…

— Вы верите, что она жива?

— У тебя уже есть своя версия событий?

— Такие случаи в моей практике были, — кивнул Девяткин. — Я думаю, что Дробыш избивал и насиловал падчерицу. Девчонка не смогла терпеть этого дальше. Когда Дробыш отбыл за границу, они с учителем пришли в полицию. А этот учитель оказался совестливым честным человеком, решил ей помочь. Но полицейские вместо того, чтобы спрятать падчерицу от отчима отослали ее обратно домой. Это ошибка. Дробыш вернулся, он заставил Инну отказаться от показаний, данных в полиции. Затем убил девчонку, инсценировал ее похищение. Чтобы не болтала лишнего. Ну, и учителя заодно прибрали…

— Может быть, — кивнул Богатырев. — Но пока нет трупа, слова остаются словами. Значит, тебе надо найти труп. Или два трупа. Учителя и девочки. Теперь иди и работай. Можешь обращаться ко мне по любому поводу. Прослушка телефонов без санкции суда, оперативное наблюдение, — это не проблема… Главное, доведи расследование до конца. Если Дробыш виновен… Мы сделаем все, чтобы его посадить.

Радченко сел на водительское место, завел машину и включил кондиционер. Наумов сел рядом, долго копался в карманах, будто что-то искал, но не мог найти.

— Никогда не видел людей вроде тебя, — сказал учитель. — Ну, которые ездят на последней модели БМВ и покупают левые костюмы у китайцев.

— Ты только это хотел сообщить?

— Не горячись, — Наумов спрятал сигареты. — Я работал у Дробыша два года. Меня предупредили: Дробыш человек строгий, соискателей на место репетитора много. Наверняка придется пройти экзамен. Но никакого экзамена не было. Он уделил мне всего минуту. Видимо, уже навел справки и все решил. Спросил, смогу ли я на своей машине три раза в неделю приезжать в загородный дом или в квартиру на Ленинском проспекте, чтобы позаниматься с Инной пару часов. Получил утвердительный ответ и сказал, что можно начинать с понедельника.

Наумов рассказал, что Инна хватала материал налету. Она вообще очень способная, отличная память, умеет слушать человека. Сразу стало понятно, что ей не хватает общения. Этот пробел заполняли книга, учеба. Дробыш в то время запретил Инне ходить в школу. Конечно, он не стремился дать падчерице прекрасное образование, нет. Он хотел изолировать ее от внешнего мира, оградить от контактов со сверстниками.

Девочка оказалась довольно замкнутой. Голос у нее был тихий и какой-то грустный, будто она знала, что дальнейшая жизнь не будет счастливой.

Постепенно, раз от разу Инна стала больше говорить, задавать какие-то вопросы и даже улыбаться. Оказалось, что она увлекается рисованием, старается писать акварелью. Но пока плохо получается, маслом вышло бы лучше. Но учительница рисования, которая занималась с Инной по субботам, не разрешала пользоваться масляными красками. Пока следует сосредоточиться на карандашных рисунках и акварелях, — так она говорила.

Однажды Наумов увидел на лице Инны синяк, потом кровоподтек на скуле. В другой раз синяки на предплечьях. Это были пальцы, сдавившие руку и отпечатавшиеся на коже. Позже он не раз видел девочку заплаканной, с опухшими глазами. Наумову делал вид, что ничего не замечает, ему было тяжело и стыдно смотреть на это, но он хорошо понимал, что сделать ничего не может. Если он хочет помочь девочке, то надо точно знать, как именно помочь. Обратиться в полицию, прокуратуру, органы опеки… Наумов пригласил в ресторан своего школьного приятеля, заместителем начальника одного из отделений полиции Москвы, чтобы посоветоваться. Знакомый коротко и ясно объяснил, что к чему.

Наумов может придти в Главное управление внутренних дел Москвы с заявлением. Так и так, некто Дробыш истязает свою падчерицу. Но это заявление не зарегистрируют, так как бумага не подкреплена никакими доказательствами. А в городе столько людей подвергается домашнему насилию, что не хватит тюрем пересажать виновных.

— Я в органах одиннадцать лет, — сказал полицейский. — Но не помню случая, когда посадили отца или отчима за избиение ребенка.

— Но что-то надо делать, — сказал Наумов.

— Если что-то хочется сделать, сделай вид, что ничего не происходит, — был ответ.

Однажды Наумов зимой приехал в квартиру на Ленинском проспекте. Какой-то мордоворот встретил учителя в дверях, куда-то повел бесконечным коридором. И, показав на стул, стоявший в темном коридоре, велел ждать. За стеной играла музыка, слышались голоса, какой-то скрип. Наумову казалось, что сквозь эти звуки он слышит стоны Инны, ее голос, ее плач. Потом послышался звон битого стекла, все звуки пропали.

И в наступившей тишине стало слышно, как Дробыш кого-то кроет матом. Послышался крик, то ли детский, то ли женский. И снова из динамиков ударила музыка. Учитель ждал долго, но, кажется, про него забыли.

Наконец из ближней комнаты вышел Дробыш. Он был пьян. Из одежды на нем были только шелковые желтые трусы. Он остановился, посмотрел на учителя, поднявшегося со стула.

— А, это ты. Как там точные науки?

— Я преподаю английский, — ответил Наумов.

— Виноват, запамятовал, — усмехнулся Дробыш. — Вот что… Сегодня уроков не будет. Мой человек тебе заплатит. Все. Свободен.

Именно в тот день в душу Наумова вошла та мерзкая догадка, которая потом долго не давала покоя. И, в конце концов, оказалась правдой. Позже Наумов не раз видел Дробыша, расхаживающего в одних трусах по своему дворцу. Он не стеснялся ни слуг, ни учителей падчерицы, ни самой Инны. Как-то после окончания урока Наумов напрямик спросил Инну:

— Чем тебе помочь?

— Хочу убежать отсюда, — ответила она. — Но пока не знаю как.

Наумов замолчал и снова сунул руки в карманы, будто что-то искал. Радченко барабанил пальцами по баранке и хмурился.

— Она мне передала фотографии, — сказал Наумов. — Порнографические фотографии. Фото сделал Дробыш своим мобильным телефоном, распечатал на принтере и бросил на столе. Инна незаметно украла несколько фотографий. На большинстве карточек ее лицо закрыто длинными спутанными волосами. Но узнать Инну можно. Я посмотрел эти снимки… И моя душа словно почернела. Такие дела…

— Полчаса кончились, — сказал Радченко. — Вы знаете, что вас ищет не только полиция. Но и люди Дробыша?

— Я принял меры предосторожности.

— Вы смутно представляете себе силы и возможности этого человека, — сказал Радченко. — Вас найдут не сегодня, так завтра. О том, что произойдет дальше, я могу только догадываться.

— Я рассчитываю на вас, — сказал Наумов. — Мы с Инной за два этих года стали почти друзьями. Я единственный человек, на которого она может в полной мере положиться. Сейчас мы подобрались к главному вопросу. Прошу вас стать адвокатом Инны. Я не самый бедный человек. У меня две хорошие квартиры в Москве. Одну квартиру, что досталась от матери, я заложил. И получил приличные деньги. Готов заплатить вперед наличными. По самым высоким расценкам.

— Я работаю на адвокатскую контору с громким именем. И с высокой репутацией. Мой шеф никогда, ни при каких обстоятельствах, не разрешит мне взять ваше дело. Поэтому ничем не могу помочь. В Москве много хороших адвокатов. Хотя… И они вряд ли помогут.

— Но послушайте… Неужели мы все превратились в таких сволочей? Стали такими скотами, что чужая беда нас даже краем не касается… Неужели ничего святого кроме денег в этом мире уже не осталось? И у нас остался единственный принцип: все на продажу. Совесть, честь, правда…

Радченко вытащил визитную карточку и вложил ее в ладонь Наумова.

— К сожалению, нет времени на патетику. Обещаю, что от меня о нашей встрече никто не узнает. Вам советую немедленно посадить девочку в такси и отправить ее к отчиму. Или в ближайшее отделение полиции. Тогда, возможно, у вас будет шанс спасти жизнь. Тогда в частном порядке я готов похлопотать…

— Не стоит себя утруждать. Черт… Я зря потерял время. Слушайте, я вам вот что скажу: вы человек, который вспоминает о человеческой совести, когда это выгодно. Но… По-правде говоря, у тебя совести никогда и не было. Твое призвание — защищать жирных ублюдков вроде Дробыша.

— Полегче, ты…

Наумов даже договорить не смог, от злости у него перехватило дыхание. Он выскочил из машины, хлопнул дверцей и быстро зашагал к своему «Форду». Радченко проводил его взглядом. На душе было тяжело и тоскливо.

Створки ворот открылись, Девяткин проехал вдоль аллеи, свернул к большому дому, построенному в стиле русской дворянской усадьбы середины девятнадцатого века. Зеленовато-серого цвета стены, высокие колонны с ионическими капителями наверху и фризами по периметру всего фасада. Во фризах вытесаны в камне эмблемы королевских домов Европы.

Девяткин вылез из машины, поднялся по белым мраморным ступеням на открытую веранду, где летним вечером смогли бы провести время, не мешая друг другу, полсотни гостей. Из двери выскользнул человек, попросил у гостя ключи от машины. Следом появился второй слуга, одетый в темный сюртук, сшитый на старинный манер.

Прошли большой зал с полупрозрачным круглым куполом, венчавшим высоченный потолок. На стенах с полуколоннами и золотыми портиками, повесили картины русских мастеров в массивных рамах и французские гобелены ручной работы, тоже в рамах под стеклом.

Свернули в широкий коридор, который привел к двустворчатой двери розового дерева. Слуга потянул латунное кольцо, торчащее из раскрытой пасти льва, и пропал. Девяткин оказался в огромном кабинете. Как и в зале, окон не видно, свет падал откуда-то сверху. Туда, под потолок, уходили шкафы с книгами, до которых достанешь только с пожарной лестницы.

Изредка Девяткину приходилось бывать в домах очень богатых людей, но этот дом чем-то отличался от тех, что он видел раньше. Тут не было и капли человеческого уюта, семейной теплоты. Может быть, тому виной мраморные полы, высокие потолки, рассеянный холодный свет, льющийся сверху. И пронзительная тишина, когда хочется молчать, а если говорить, то шепотом.

За огромным письменным столом сидел крупный мужчина лет сорока с гаком. Короткая стрижка темно русых волос, открытый взгляд серо-голубых глаз. Приятные правильные черты лица можно назвать мужественными, но дело портил легкий какой-то женственный подбородок, пухлый, с ямочкой посередине.

Девяткин задержал взгляд на двух самурайских мячах с длинными рукоятками, висевших на стене за спиной хозяина — знаки власти и силы. Человек отодвинул бумаги, бросил ручку, подошел, крепко пожал руку гостю, усадил его в кресло на гнутых ножнах, но сам остался стоять. Без долгих предисловий Дробыш предложил перейти на «ты». И сделал это первым. Он сел на угол стола так, что одна нога раскачивалась, а другая упиралась в пол.

— Знакомые лица, — Девяткин кивнул на фотографии, стоявшие на отдельном столике у стены. — Среди прочих Стас Тухлый. Он же Немец. Я его как-то задерживал… За незначительное правонарушение. Челюсть сломал одному мужчине. И что-то с женщиной сделал. Голову проломил что ли…

— Кто из нас не совершал ошибок? Теперь это крупный бизнесмен, уважаемый человек Станислав Грибков.

— Да, да, бежит время…

— Как тебе мои апартаменты? — спросил Дробыш, но не стал дожидаться ответа. — Понимаю… Мне самому тут не того… Чувствую себя… Ну, будто это не мой дом. Архитекторы тоже допускают ошибки. Кстати, из Франции специалист. Я ему говорил, что эти излишества, колонны, портики, широкие каменные лестницы, — слишком напыщенно, вычурно. А я человек простой, это ни к чему. Но парень заупрямился. Я решил не мешать. И поплатился. Не люблю бывать в этом доме.

Девяткин вспомнил свою холостяцкую малогабаритную квартиру, пыльную и жаркую летом, холодную зимой. Окна, выходящие на вытоптанное пространство заднего двора и противотуберкулезный диспансер, где днем коротают время больные люди, а ночью их место занимают бродяги. Вспомнил разговоры соседей, хорошо слышные через стену. И кивнул, стараясь выразить понимание и сочувствие трудной жизни Дробыша.

— Да, уюта не хватает.

— Представляешь, каково мне тут? — вздохнул хозяин. — Особенно одиноко осенью. Дождливыми вечерами, когда слуги уходят в свой флигель, а я остаюсь один. Ветер, дождь… Чувствую себя хранителем музея. Ужасно…

— Вам надо сохранять спокойствие.

— Какое тут к матери спокойствие… Сначала учитель моей дочери утверждает, что я насиловал Инну. Я был за границей и не сумел прекратить все это издевательство на ранней стадии, когда уголовное дело еще не возбудили. Когда вернулся, просто впал в ступор. Сюда явился следователь, в комнатах Инны провели обыск. Затем эту девочку, еще в сущности ребенка, допросили в присутствии двух моих адвокатов. Естественно, Инна расплакалась, у нее началась истерика.

Дробыш взял салфетку и вытер лоб.

Вернувшись на дачу, Радченко поднялся в кабинет и стал перебирать бумаги. Еще раз перелистал досье Дробыша, но почувствовал, что не может сосредоточиться. Не давала покоя какая-то догадка, посетившая его за ужином, и забытая в следующую секунду. Надо вспомнить…

Закрыв папку, он стал смотреть в окно. Видны стволы сосен, желто-розовые в свете заходящего солнца. На соседнем участке подростки, мальчик лет тринадцати и девочка чуть постарше, играли в бадминтон. А, вот оно что… Радченко снова открыл папку, заглянул на последнюю страницу. Вот оно… Свое завещание Марина Осипова, мать Инны, юридически оформила за неделю до смерти. Деньги, полученные от продажи бизнеса, помещены в банк.

По завещанию все деньги Осиповой должны перейти ее дочери, когда той исполнится шестнадцать лет. Инна вправе распоряжаться унаследованными деньгами как ей вздумается. В том случае, если с девочкой после наступления совершеннолетия случится несчастье, которое приведет к гибели или тяжелым увечьям, деньги переходят к ее ближайшим родственникам. Ближайшие родственники…

Радченко вернулся к началу досье. На первой странице перечислены все родственники Инны, близкие и дальние.

Отец — Осипов Сергей Николаевич, профессиональный художник модернист. Рано потерял родителей, его вырастила бабушка. С детства проявил способности к рисованию. Окончил высшее художественное училище с отличием. Быстро продвинулся, стал модным художником. На заказ рисовал портреты богатых и влиятельных людей, бизнесменов, политиков, деятелей искусства.

Последние годы много пил. Лечился от алкоголизма, но безуспешно. Запои повторялись регулярно. Постепенно растерял выгодных клиентов. Расстался с женой, матерью Инны. С ребенком встречался нечасто, от случая к случаю. После пожара, случившегося в его доме и студии, остался без жилья и почти без денег. По версии следователей уголовного розыска, Осипов погиб, провалившись под лед, когда переходил Москва реку зимой. Это случилось около дух лет назад. Поскольку останки не обнаружены, официально он считается пропавшим без вести.

Тетка — Роза Смирнова, сорок восемь лет. Проживает в Калуге. Состоит в разводе, есть взрослый сын. Двоюродный брат Инны женат, живет на Украине. Контактов с двоюродной сестрой не поддерживают. Дед и бабка со стороны матери умерли. Вот и вся родня.

Итак, есть только один человек, который по закону может предъявить права на деньги Инны в случае ее смерти. Приемный отец Игорь Дробыш.

Радченко покашлял в кулак. И подумал, что Дробыш наверняка воспользуется своим правом, как только Инне исполнится шестнадцать… А это случится, наверняка случится. Нет сомнения, все так и будет. Несчастный случай, пожар, автомобильная авария или что-то в этом роде. Он пошуршал страницами. Инне исполнится шестнадцать лет всего через месяц с небольшим. Дробыш, похоже, не испытывает симпатии к своей приемной дочери, но любит деньги. Ему никто не сможет помешать. А закон чаще всего на стороне негодяев.

Радченко закрыл папку и отодвинул ее от себя, жалея, что разговор с Наумовым закончился как-то нелепо, на полуслове. Надо было договорить, поставить логическую точку. А теперь, пожалуй, не мешает отвлечься от грустных мыслей. Пока светло, можно вывести из гаража мотоцикл. Сегодня он получил новый «Харлей», но еще не успел покататься в свое удовольствие. Радченко уже поднялся из-за стола, когда зазвонил телефон, голос Вадима Наумова доносился откуда-то издалека.

— Простите, я наговорил лишнего, — сказал учитель.

— Вы отправили Инну домой?

— Даже не подумал, — Наумов говорил шепотом, будто боялся, что разговор подслушивают. — Дима, мне необходима помощь. Мне больше не к кому обратиться. Нужно срочно встретиться. Я скажу что-то важное, чего нельзя сказать по телефону. В запасе мало времени. Мне кажется, что меня нашли. За мной следят.

— Девочка с вами?

— Да, она со мной в машине.

— Где вы? — услышав ответ, Радченко на мгновение задумался. — Тогда езжайте по шоссе до тридцатого километра. Там ресторан «Бриз». Позади обеденного зала летняя веранда. И автомобильная стоянка тоже сзади. Закажите что-нибудь и ждите за столиком. Инна пусть остается в машине. Путь заблокирует двери и не выходит, что бы ни случилось. Я буду через сорок минут. Если в пробку не попаду.

Он надел кожаную куртку, спустился вниз. Жена сидела в кресле у телевизора и разговаривала по телефону.

— Я вернусь через час, — сказал Радченко. — На мотоцикле прокачусь.

Жена оторвалась от трубки.

— Дима, пожалуйста, купи хлеба. Ни крошки не осталось. И молока тоже.

Он завернул в гараж, взял черный интегральный шлем с прозрачным забралом, гаечный ключ. Немного повозился, снимая с мотоцикла номер. Через пять минут он выехал на шоссе и понесся вперед.

Дробыш смял салфетку в кулаке и положил в пепельницу.

— И вот пропала Инна. Вышла из дома и… Погода в тот вечер была прохладная, лил дождь. Я уже все рассказывал тем полицейским. Итак, охранник видел, как за забором несколько раз мигнул электрический фонарь или автомобильные фары. На всякий случай он вышел из будки, дошел до ворот, посмотрел за калитку. Ну, дождь как из ведра. Темнотища. Он никого не заметил и вернулся назад.

— Того охранника вы уволили?

— Ни в коем случае, — улыбнулся Дробыш. — Я даже премии его не лишил. Вообще я слишком либерален с охраной. Настолько либерален, что эти ребята уже сели мне на шею.

— Распустился народ, — кивнул Девяткин.

— Вины охранника тут нет, — сказал Дробыш. — Инна вышла через заднюю дверь, спустилась с крыльца. Она, видимо, пряталась за кустами, когда двигалась к калитке. Поэтому ее никто не заметил. Ее выманили из дома, чтобы похитить. За воротами ее уже ждали. Может быть, ей что-то пообещали… Не знаю.

— Я читал протокол допроса свидетеля, — кивнул Девяткин. — Но хотелось бы лично поговорить с тем охранником.

Дробыш снял трубку. Через пять минут в кабинет вошел хорошо одетый человек средних лет. Он сказал, что дежурил в ту ночь, когда пропала девочка. Девяткин задал полтора десятка уточняющих вопросов. Человек отвечал гладко, без запинки. Повторил то, что было записано в протоколе, слово в слово. Парня пришлось отпустить.

— Вы подозреваете конкретного человека? — спросил Девяткин, когда охранник закрыл за собой дверь.

— Никого. И всех.

— Возможно все-таки, вы вспомните какое-то имя. Человека, которому вы перешли дорогу, у которого были причины для личной мести.

— Когда занимаешься большим бизнесом, ты всегда на виду. Ты окружен подхалимами, нахлебниками, ворами. Такова логика жизни в России. Вокруг слишком много зависти.

— Как насчет моего вопроса: вы кого-то подозреваете?

— Я же сказал: нет.

— Вы предпринимали попытки найти Инну? Например, через свою службу безопасности?

— Искать пропавших людей дело полиции. Наверняка ты хотел посмотреть комнаты моей дочери? Я всегда называл Инну дочерью. Тогда пойдем.

Большое с тремя окнами помещение на втором этаже мало походило на комнату, где живет девочка подросток. Мебель под старину была слишком громоздкой и темной. Большой письменный стол, напоминал рабочее место чиновника, на нем стояла массивная бронзовая лампа и чернильный прибор, которым никогда не пользовались. Большая плазменная панель в другом углу. Внизу на полке игровая приставка. На стенах, окрашенных в светло-серый цвет, картинки, написанные акварелью, в светлых рамах: ромашковое поле, березовая роща, лесная дорога.

— Это Инна сама рисовала, — сказал Дробыш. — Ее отец был художником. И у нее талант… Как бы по наследству перешел. Можешь осмотреть все, что угодно. Стол, стенные шкафы… Без лишних церемоний.

— Нет необходимости, — покачал головой Девяткин. — Где спальня Инны?

Они снова оказались в полутемном коридоре. Дробыш открыл дверь, пропустил гостя вперед. И эта комната Девяткину не понравилось. Стены покрыты светло-фиолетовой краской, высокие окна занавешены тяжелыми портьерами. Огромная кровать под балдахином из полупрозрачной ткани.

Еще тут стояла пара старинных комодов, рядом два зеркала в человеческий рост, макияжный столик. На прикроватных тумбочках несколько фотографий в серебряных рамках. Девяткин включил ночник — так мало было здесь света — наклонился и стал разглядывать поблекшие цветные фотографии. А на блестящих серебряных рамках пыли нет. Видимо, фото поставили сюда недавно. Может быть, сегодняшним утром, перед его приездом.

Дробыш подошел ближе, показал пальцем на одну из карточек.

— Это фотография покойного отца Инны, — сказал он. — Все-таки я ей не родной отец. Девочка не должна забывать своих родителей. Это правильно. Это справедливо.

— Конечно, — кивнул Девяткин. — У вас есть последние фотографии Инны?

— Она не любила, когда ее снимают, — сказал Дробыш. — Не знаю, почему. Не любила — и все. Но вот эта карточка… Можете забрать, если нужно.

Он взял фотографию с комода, вытащил ее из серебряной рамки и протянул Девяткину. Снимок в полный рост. Дробыш с Инной стояли на каком-то причале. За спиной высились небоскребы. Изображение довольно мутное, лица не в фокусе.

— Я брал Инну с собой, когда несколько месяцев назад был в Филадельфии. Это самая свежая карточка.

— Спасибо, — Девяткин опустил фото в карман.

Он подошел к окну, отдернул занавеску. Окна спальни выходят на задний двор. Метров сто пятьдесят отделяет дом от ворот и калитки, через которую предположительно вышла девочка. Тот вечер воссоздан почти по минутам. Если верить протоколам, последние часы она провела перед этим вот окном. Сидела на стуле, как приклеенная.

У Инны не было мобильного телефона. Дробыш не хотел, чтобы она поддерживала контакты с легкомысленными сверстниками, которые в этом возрасте начинают проявлять интерес к первым сексуальным опытам, поэтому все телефонные переговоры могли проходить только через стационарный телефон. Но вечером никто не звонил. Значит, она все-таки увидела тот сигнал с дороги. Инна надела плащ, взяла рюкзак с вещами, спустилась по темной лестнице, вышла во двор…

— Какое зрение у Инны?

— А, зрение… Она никогда не жаловалась.

— Спасибо, — сказал Девяткин, заканчивая осмотр. — Собственно, я приехал, чтобы услышать соображения о мотивах похищения.

Восемь с четвертью вечера. На задней парковочной площадке у ресторана «Бриз» Радченко оставил мотоцикл и пошел к летней веранде ресторана, держа шлем за ремешок. Ветерок колыхал темно зеленый тент, натянутый над площадкой. Веранда была отделена от стоянки широкой полосой рыхлой земли с кустами камелий и веселенькими однолетними цветочками. За деревянным барьером, увитым декоративным плющом, между столиками сновали официанты.

У входа его встретила молодая девушка администратор. Радченко, заметив Наумова, сказал, что его ждет друг, прошел на веранду и сел за столик.

— На вашем мотоцикле нет номера, — сказал Наумов. — Полицейские не останавливают?

— Пытались. Но не догнали.

— На стоянке с другой стороны серая «ауди», — сказал Наумов. — И вот еще. Справа «БМВ» черного цвета с затемненными стеклами. Двое провожатых сидят за столиком возле выхода на стоянку. Вы только что прошли мимо них.

— Что вы хотели рассказать?

— Инна все расскажет за меня. Я прошу вас: вывезите ее отсюда. Сейчас вы единственный человек, который может что-то сделать.

— Почему бы не вызвать полицию?

— В этом случае Инна переночует сегодня с Дробышем. А я в морге. На секционном столе.

— У Инны есть мобильный? Тогда позвоните ей. Спросите, видит ли она черный мотоцикл. Ну, который стоит наискосок от машины. Я заведу мотоцикл и остановлюсь рядом с вашей машиной. Пусть выходит. Идет ко мне и садится в седло сзади. У нее много вещей?

— Один рюкзак.

— Когда мы уедем, вы подойдите метрдотелю и скажите, что сердце прихватило. Он отведет вас в служебное помещение и вызовет «скорую». Подождете приезда полиции и «скорой». Тогда вас не тронут. Ясно?

Наумов достал мобильник, отвернувшись, стал что-то тихо говорить в трубку. Радченко поднялся с места, взял шлем и неторопливо направился к выходу. Он не задержал взгляд на двух мужчинах средних лет, сидящих за крайним столиком возле выхода. Он спустился на три ступеньки и зашагал к мотоциклу. Остановился, застегнул «молнию» куртки, надел перчатки и шлем. Снял мотоцикл с подставки, залез в седло и завел мотор. Двигатель «харлея» емкостью один и семь литра, перебирая холостые обороты, тихо заворчал.

Радченко, кося взглядом на веранду, видел учителя. Закончив телефонный разговор, он по-прежнему сидел за столиком возле перегородки и делал вид, что потягивает через соломинку холодную воду. Рука подрагивала, лицо было покрыто розовыми пятнами, на шее появились узелки синих жил, а лоб блестел от пота.

Радченко тихо тронул мотоцикл и, сделав полукруг, остановился возле красного «Форда». Он мельком глянул в сторону машины. Девочка почему-то не выходила. Секундная стрелка наручных часов описала полукруг. Мужчины за столиком у выхода поглядывали друг на друга, кажется, они заподозрили неладное.

Люди Дробыша поднялись из-за стола. Это были два крепких мужчины в приличных костюмах. Тот, что повыше, с прилизанными седыми висками, бросил на стол деньги. Серый хорошо отутюженный пиджак не застегнут, слева заметна округлость подплечной кобуры. Учитель поднялся на ноги, сейчас он подойдет к администратору и скажет, что ему плохо. Вместо этого Наумов сделал несколько шагов вперед, остановился перед теми мужчинами и что-то сказал. Затем взял с чужого стола стакан и выплеснул воду в лицо мужчины с седыми висками.

Распахнулась задняя дверца «Форда». Долговязая девчонка с соломенными волосами до плеч, одетая в летние джинсы и красную кофточку, рванулась к мотоциклу. Попыталась забраться на заднее сидение, но сразу не смогла. Радченко обернулся, схватил ее под мышки двумя руками, приподнял над землей и помог сесть сзади.

Кто-то выскочил из темноты зала, ударил Наумова кулаком по шее. Но учитель устоял, успел быстро развернуться и пнуть нападавшего ногой в пах. Человек отлетел куда-то в сторону. Пронзительно закричала женщина. Люди поднимались из-за столиков, разбегались по сторонам. Кто-то выскочил из людского водоворота, ударил Наумова по голове.

Учитель упал спиной на столик, свалив на пол посуду. Но тут же поднялся, получил встречный удар в лицо. Кто-то повис сзади на его спине. Другой человек снова ударил откуда-то сбоку. Радченко не увидел продолжения. Двое мужчин бежали к нему со стороны веранды, один полез в кобуру, кажется, он собирался вытащить пистолет.

— Держись, — крикнул Радченко.

Он почувствовал, как девчонка ухватила его за талию, выжал сцепление и переключил передачу. Мотоцикл заревел, вырвался с тесной площадки. Объехал мотель и влился в поток автомобилей. Радченко занял правый ряд и врубил пятую передачу.

Багровое солнце уходило за лес, шоссе поднималось вверх. Горячий асфальт, впитавший зной прошедшего дня, медленно отдает тепло, остывает в ожидание скорой прохлады и ночного дождя.

Радченко увидел сзади в левом ряду черный «БМВ», прибавил газу. Выжав из мотоцикла сто десять километров, догнал седан цвета металлик, обошел его справа. Снова оказался в левом ряду, догнал другую машину, не уступавшую дорогу. Выскочил на встречную полосу и совершил весьма рискованный обгон. «БМВ» по-прежнему висел на хвосте.

Мотор заревел громче. Инна вжала голову в плечи, придвинулась еще ближе, изо всех сил вцепилась в кожаную куртку. Радченко подумал, что если на скорости сто километров девчонка сорвется с сидения и попадет под колеса идущих сзади автомобилей, — она погибнет.

Радченко чуть сбавил скорость, обогнал машины, идущие в левом ряду, по встречной полосе, сейчас почти свободной. Занял место в среднем ряду, повиснув на бампере разогнавшегося грузовика, выскочил в левый ряд. И снова увидел в зеркальце черный «БМВ», мчавшийся сзади. Преследователей отделяли от него корпус одного автомобиля. Надо что-то делать, но что делать? Он проскочил вперед, лавируя между машинами, но выгадал крохи. Дальше продвигаться между рядами стало невозможно. Впереди параллельно друг другу шли два грузовых фургона, между которыми не проскочишь.

Наумов вынырнул из забытья, когда почувствовал боль в теменной части головы. Он открыл глаза и увидел мужчину в белом халате и такой же белой шапочке, врач стоял на корточках и, низко наклонившись, обрабатывая рану на голове. Пахло спиртом. Наумов снова застонал, почувствовав жжение, которое быстро прошло.

Приподняв голову, посмотрел по сторонам. Он лежал на полу какой-то незнакомой комнаты, заставленной офисной мебелью. На кожаном диване сидел другой врач или санитар, тоже в халате и шапочке.

Наумов потрогал голову, обтянутую сеточкой. Эта сеточка фиксировала на темени большой марлевый тампон, смоченный антисептиком. Часть волос с правой части головы сбрита. Видимо, там большое рассечение. Пиджак, заляпанный кровью, рубашку, ботинки и даже носки с него стащили. Скомкав, засунули в пластиковый пакет. На голом животе и груди повязки, которые уже успели пропитаться свежей кровью.

— Как самочувствие? — врачом оказался мужчина средних лет с приятным добрым лицом. — Голова не кружится?

— Все нормально, — тихо ответил Наумов.

Он заметил, что возле двери стоят двое полицейских в форме и мужчина в гражданском костюме с галстуком бабочкой и белым платочком, торчащим из нагрудного кармана. Лицо знакомое, кажется это хозяин или администратор ресторана «Бриз».

— Что со мной? — прошептал Наумов.

— Ничего смертельного, — ответил врач. — Гематомы, порезы в области груди и живота. Но задеты только верхние мягкие ткани. Кровотечение еще до конца не остановилось. Вы везунчик, все могло кончиться плохо. Тяжелыми ножевыми ранениями или переломом свода черепа. Вас ударили сзади бутылкой. Кто вы по профессии?

— Преподаватель в институте.

— Учите студентов, как затевать драки в ресторане? — усмехнулся врач. — Вы увлекались спортом?

— У меня разряд по легкой атлетике, — прошептал Наумов.

— Может быть, это вас и спасло. У меня больше к вам вопросов нет. Но у полицейских вопросы будут. Не сейчас, конечно. Когда вы придете в себя. И сможете связно отвечать.

Врач махнул рукой. Один из полицейских и фельдшер подхватили Наумова за плечи и ноги, рывком подняли с пола и переложили на носилки. Он закрыл глаза, провалившись в забытье.

Ближе к Москве широкий газон, поросший пожухлой травой и огражденный невысоким каменным бордюром, поделил дорогу надвое. Теперь обгон по встречной не невозможен. Поток автомобилей стал еще плотнее, свободного пространства не осталось.

Машины замедляли скорость. Радченко видел, что «БМВ» обошел слева седан, не уступивший дорогу, и вот-то выскочит сбоку. Чего ждать от преследователей? Скорее всего, пассажиры БМВ прострелят колесо мотоцикла и постараются забрать девочку. А его пристрелят у всех на глазах, когда Радченко после падения будет лежать на асфальте.

На размышление осталось не так много времени. Радченко ушел в правый ряд. Пространство слева оставалось свободным, всего десяток метров отделял мотоцикл от газона.

— Держись, — заорал Радченко во всю глотку.

— Что? — крикнула девочка. — Я не слышу.

Он врубил шестую передачу и рывком вывернул руль в сторону газона. Мотоцикл, словно ракета рванулся вперед, проскочив между передним и задним бамперами автомобилей. Переднее колесо коснулось бордюрного камня под углом в сорок градусов.

Мотоцикл подпрыгнул, словно норовистая лошадь, стремящаяся сбросить со спины седоков. Оказавшийся на газоне между двумя полосами шоссе, мотоцикл подпрыгнул еще раз, его занесло. Радченко успел погасить скорость, нажав на тормоз и переключив передачу, — и удержал равновесие. Зад мотоцикла развернуло, и он помчался по газону в обратную сторону, поднимая пыль.

Водитель «БМВ» попытался повторить маневр мотоцикла, но машина встала, не сумев заехать на высокий бордюр, просто ткнулась в него, перегородив левую полосу движения. Идущая сзади машина затормозила, но было поздно. Бампер въехал в ВМВ, смял заднее крыло, вдавив его в колесо.

Радченко вывернул руль, мотоцикл соскочил с бордюра и помчался по шоссе в обратную сторону. Дорога, уходившая от Москвы, была полупустой. Харлей держался в левом ряду, совершая обгон за обгоном. Некоторое время казалось, что преследователи остались далеко позади, теперь можно ненадолго остановиться и перевести дух. Но нет, сзади маячил темно синий седан «ниссан» совсем новый. Держась в левом ряду, он появлялся в поле зрения и снова пропадал. Но вот, сократив дистанцию, оказался в среднем ряду. Радченко прибавил скорости, но седан не слез с хвоста.

Пришлось резко, перед носом грузового фургона, перестроиться в правый ряд, заложить поворот, свернув на дорогу в два ряда, проходящую через лес. «Ниссан» тоже затормозил, упустив короткое мгновение, не успел перестроиться и пропустил поворот. Пролетев метров пятьдесят вперед, остановился, дал задний ход. За «ниссаном» остановился зеленый «Рендж Ровер». Он тоже сдал назад, а затем свернул на дорогу.

Уже через минуту Радченко видел передок седана в ста метрах позади. Надо снова отрываться. Он обогнал фургон, успев проскочить в узкое пространство между грузовиком и встречной машиной. Седан попытался повторить маневр, но движение по встречной полосе оказалось слишком плотным, водитель не рискнул идти на обгон. Грузовик еле полз, задерживая преследователей, поэтому Радченко выгадал минуту. Не снижая скорости, он помчался по центральной улице поселка.

На асфальтовой площадке возле средней школы и отделением полиции стояла патрульная машина, вернувшаяся с дежурства. Молодой лейтенант, успел отстегнуть ремень безопасности, когда увидел пролетевшего по улице мотоциклиста.

— Видал, что делает? — лейтенанта обратился к водителю. — Давай за ним.

Водитель хотел сказать, что бензина в баке всего ничего, но в душе вдруг проснулся азарт охотника. Он завел двигатель и увидел, как следом за мотоциклистом пронесся темный «ниссан». Лейтенант по рации связался с отделением полиции и приказал, чтобы вслед за ним выслали вторую патрульную машину. И пусть оружие захватят.

Мотоцикл влетел на центральную площадь поселка. Здесь скорость была ограничена тридцатью километрами, Радченко держал девяносто. Перед лавкой «Галантерея», продуктовым магазином «Русский богатырь» и аптекой, помещавшейся отдельно в деревянном одноэтажном домике, было многолюдно. Вечерами сюда приводили свежий хлеб и разливное молоко.

Светофор был установлен выше по улице, и большинство женщин, приходивших за покупками, пересекали дорогу, прямо на площади. Все осложнялось тем, что транспорт попадал сюда, появляясь из-за близкого поворота, пространство за которым не просматривалось, загороженное шестиэтажным домом, кустами и деревьями. И непонятно было, в какой момент выскочит следующая машина.

Женщина средних лет прислушалась и ступила с тротуара на мостовую в самом опасном месте. За ней шагнула беременная женщина в свободном сарафане, разрисованном цветами. Ребенка, годовалого мальчика, она держала на руках, а впереди катила прогулочную коляску, в которой лежали детские вещи и плюшевый медвежонок. В нескольких шагах от женщин дорогу решил перейти старик, только что взявший в винном отделе две бутылки водки, пучок свежего лука и копченую ставриду.

Радченко обогнал машину, сворачивающую на площадь. Не снижая скорости, вошел в поворот, положив мотоцикл на бок. Объезжая пешеходов, вылетел на встречную полосу. И пронесся мимо, словно ураган.

Люди, ступившие на мостовую, не успели отступить обратно на тротуар. Звук автомобильного двигателя услышали лишь когда, сжигая покрышки, «ниссан» вышел из поворота вырвался на прямую дорогу. Вильнул, объезжая женщину с бидоном. Сарафан беременной женщины, отступившей назад, вздулся парашютом, приняв в себя восходящие потоки воздуха.

Передок «ниссана» ударил старика чуть выше колен. Столкновение было такой силы, что бедняга рухнул на капот автомобиля, смяв его. А затем, подхваченный могучей силой, полетел вверх и в сторону. Старик перевернулся через голову. В следующее мгновение вышиб спиной толстое витринное стекло. И оказался на том месте, которое покинул минуту назад, в винном отделе. Он протаранил плечом высокий застекленный прилавок, сдвинул его в сторону и забрызгал кровью оказавшегося рядом покупателя, еще не расплатившегося за вино.

Наумов пришел в себя от того, что машину «скорой помощи» трясло на плохой дороге. Гудела сирена, было душно. Он увидел врача, сидевшего на скамейке рядом. Врач, задумавшись о чем-то, хмурился, протирая носовым платком стекла очков. Наумов снова закрыл глаза, а когда открыл их, сирена «скорой» умолкла. Машина стояла на обочине, а рядом с ним в грузовом отделении фургона никого не было. Слышались чьи-то негромкие голоса, сквозь окошки в задних дверях было видно вечернее солнце, висящее у горизонта. Наумов прислушался.

— Только не здесь, — сказал врач. — Впереди в трех километрах развилка. Направо поворот к заброшенной водокачке. Дорога через лес. Там можно.

— Какая разница где?

Наумов ощупал живот: повязка на месте. Кровь запеклась на коже тонкой корочкой. Почувствовав беспокойство, учитель сел, придвинулся к задней дверце. Выглянул через запыленное окно наружу. Неширокая дорога надвое делила вспаханное поле, заросшее клевером. На левой стороне поля, там, где кончается пашня, несколько домиков с двускатными крышами.

Сквозь стекло виден седан с затемненными стеклами. На обочине стояли два мужчины, один в летнем костюме, другой в брюках и белой рубашке с короткими рукавами. Мужчины разговаривали с врачом. В сторонке топтался тот самый санитар, что недавно тащил носилки.

— Времени мало, — сказал мужчина в белой рубашке.

Он достал бумажник, отсчитал деньги и протянул их врачу. Тот, не пересчитывая, поднял полу халата и сунул бумажки в карман брюк.

— Тут машины ездят, и люди попадаются, — сказал врач. — Я ведь тоже под богом хожу. Зачем мне лишние неприятности?

Наумов огляделся по сторонам, пошарил рукой под носилками. Мешка, где лежали пиджак и ботинки, здесь нет. На скамейке прозрачный пакет, в нем три использованных шприца. Наумов вытащил шприц, проверил, плотно ли сидит иголка. Зажав шприц в кулаке, глянул через стекло на дорогу. Мужчина в белой рубахе достал из бумажника еще две купюры, сложив их вчетверо, сунул деньги в ладонь врача. Наумов лег на носилки, закрыл глаза и стал ждать.

Водитель полицейской машины увидел лицо испуганной женщины и детскую коляску. По встречной полосе шел пикап, на самой кромке тротуара стояли люди. Впереди женщина с палкой, а дальше детская коляска. У водителя, чтобы принять решение, осталось полсекунды, не больше. Он не нажал педаль тормоза, понимая, что это бесполезно. Лишь крепче сжал руль и закрыл глаза, не желая видеть того, что произойдет через мгновение.

Женщина с ребенком бросилась к тротуару. Полицейская машина на скорости протаранила пустую коляску. Вверх взлетели детские вещи и плюшевый медведь. Зеркальце с правой стороны задело женщину с палкой в одной руке и бидоном другой. Молоко выплеснулось на лобовое стекло. Водитель открыл глаза и увидел лишь белесую пелену на стекле, загородившую собой весь мир. Машину уже вынесло на тротуар, она влетала в палисадник дома, разломав забор и собачью будку.

Только тут водитель догадался нажать тормоз, машину занесло, развернуло на сто восемьдесят градусов. Неплотно прикрытая правая дверь распахнулась, лейтенант, не пристегнутый ремнем безопасности, вылетел из кресла и очутился на земле. Машина встала. Водитель, испуганный едва ли не до обморока, открыл дверцу и вылез наружу, не чувствуя под собой ног. Рядом с разломанным забором появилась какая-то женщина и два мальчишки.

— Помощь нужна? — спросил тот мальчишка, что постарше.

— Посмотри там, — водитель махнул рукой в сторону дороги. — Там… Посмотри, жив ребенок или…

Он не смог выговорить слова «погиб». Перед машиной лежал лейтенант. На губах выступила кровь, он стонал. Правая рука была согнута там, где ей сгибаться не полагалась: между локтем и ключицей. Она неестественно вывернулась и оказалась за спиной, рубаха лопнула на груди.

— Ты бы хоть отъехал от него, — женщина показала пальцем на лейтенанта. — Господи, совсем ведь молодой… Ты назад отгони машину.

Водитель тоже всхлипнул и снова сел за руль, чтобы подать машину назад. Взгляд туманили слезы, мир расплывался. Перед мысленным взором возник голенький младенец. Он захлебывался и тонул в бочке с кровью.

Водитель проглотил застрявший в горле комок. Руки не слушались, а нижняя челюсть так тряслась, что стучали зубы. Он включил передачу, нажал на газ, но машина почему-то рванула вперед. Переехала лейтенанта передними колесами и, зацепив тело днищем, потащила за собой. Водитель нажал на тормоз, запоздало поняв, что он сделал что-то не то и совсем не так, как хотел, а наоборот. Он переключил передачу, нажал на газ. Машина дернулась назад, снова переехав лейтенанта, встала и заглохла.

Мотоцикл пулей вылетел из поселка. Прямой участок дороги растянулся километров на пять, он шел вниз и хорошо просматривался. Сзади никого. Можно свернуть куда-нибудь, хоть в ближний лес. Инне надо передохнуть, иначе эта гонка закончится бедой. Еще чудо, что девчонка до сих пор не вывалилась из седла.

— Как ты? — крикнул Радченко во все горло.

— Я не могу больше, — прокричала в ответ Инна. — Останови, пожалуйста.

Вдалеке по встречной полосе двигался трактор на колесах, тянувшей за собой пустой прицеп, и пара автомобилей. Радченко снова посмотрел в зеркальце и увидел вдалеке знакомый силуэт «ниссана». Чертыхнувшись, он переключил передачу и нажал на акселератор. Стрелка тахометра поползла вверх, движок выдавал три тысячи оборотов. И можно было прибавить еще пару тысяч.

Но есть другая проблема: прожорливость мотоцикла. Бензин уходит как вода сквозь пальцы. В баке остался запас еще на полчаса, а то и меньше. Если за это время он не сможет оторваться от погони, то проиграл. Очень, очень жаль, потому что ставка в игре оказалась запредельно высокой. Ставка — это его жизнь и жизнь девочки, сидевшей сзади.

Теперь в зеркальце Радченко видел полицейскую машину с включенной мигалкой и, появившийся неизвестно откуда, зеленый «Рендж Ровер». Дорога свернула, вошла в сырой хвойный лес, закатное небо спряталось за деревьями, стало почти темно.

Учитель лежал на носилках, в правой ладони он прятал использованный шприц и дожидался удобного момента. Мужчина в белой рубашке залез в грузовой отсек скорой помощи, наклонился над ним…

Удар оказался настолько неожиданным, что человек не успел защититься. Рука Наумова, вылетев снизу, описала полукруг. Игла зажатого в кулаке шприца воткнулась в шею, задев один из кровеносных сосудов, возможно, сонную артерию. Человек, вскрикнув, схватился за шею. На рубашку брызнула кровь. Другой мужчина, стоявший неподалеку от фургона, услышав крик, ничего не понял. Когда в грузовом отсеке, началась возня, он бросился вперед, на помощь.

Он видел своего товарища в окровавленной рубашке, он вывалился наружу, схватился за шею и присел на корточки. Лицо было бледным как полотно, а глаза вылезли из орбит. Наумов, босой, перепачканный засохшей кровью, с повязками на теле и забинтованной головой, вылезал из фургона. Приблизившись на расстояние двух шагов, мужчина вытащил из-под пиджака пистолет.

Наумов сел на край кузова резко выбросил вперед ногу, ударив нападавшего пяткой в подбородок. Человек выронил оружие, схватился за лицо. Он прикусил язык, кроме того, от удара лопнула нижняя губа. Все произошло слишком быстро. Санитар, стоявший поодаль, только рот открыл от удивления. Врач попятился назад, будто ожидал нападения. Наумов выпрыгнул из машины, перескочил канаву, отделявшую дорогу от поля, и побежал в сторону сельских домов.

Он бежал через силу, ощущая слабость и позывы тошноты. После прыжка через канаву кровотечение из раны на животе снова открылось. Повязка сползла вниз, сделалась горячей и тяжелой. Но хуже крови, хуже слабости — босиком бежать по комковатой неровной земле.

В пятки впиваются острые камешки, ступни режет трава, ноги проваливаются в рыхлую землю. Наумов упал неожиданно, нога подвернулась, и он оказался на земле. Он застонал от боли, посмотрел в ясное вечернее небо, поднялся на ноги.

Во второй полицейской машине сидели два офицера и водитель. Получив приказ преследовать темный «ниссан», один из офицеров успел захватить в оружейной комнате укороченный автомат Калашникова и два снаряженных магазина. Теперь, выехав на открытое пространство дороги, полицейские легко разобрались, что к чему. Хорошо видно: «ниссан» преследует мотоциклиста. Когда дорога пошла вниз, через открытые стекла можно было услышать сухие хлопки, напоминавшие то ли пистолетные выстрелы, то ли взрывы петард.

Полицейский, сидевший спереди рядом с водителем, услышал выстрелы и крикнул:

— Стреляют. Из черной машины стреляют в мотоциклиста.

Тот офицер, что сидел сзади, снял фуражку и, выставив голову из окна, прислушался. Один хлопок, второй… Он видел, как из окна «ниссана» высунулась чья-то рука. И снова: хлопок, второй, третий… Полицейскую машину трясло на плохой дороге, больше ничего не разглядеть. Офицер зарядил автомат и передернул затвор.

— Догоняй их, — крикнул он водителю.

— Сделай предупредительный выстрел, — крикнул другой офицер. — И сразу по колесам бей.

Водитель тоже захотел что-то крикнуть, дать добрый совет, но не успел. Старший офицер обернулся, заметив какое-то движение слева. Это «Рендж Ровер» поравнялся с полицейской машиной, выехал на встречную полосу. И ударил ее углом бампера в левое заднее колесо. То ли удар оказался сильным, то ли машина легкой, но она вылетела с дороги, как пробка из бутылки.

Машину развернуло на непаханом поле, где разрослась дикая трава. И снова выбросило на трассу, на другую ее сторону, прямо перед трактором. Удар пришелся в левую часть кузова, в то место, где сидел водитель. Он не успел ничего сделать, не успел даже вскрикнуть, потому что погиб мгновенно.

Кресло сорвало с креплений, покорежило кузов, зажав ноги офицера, сидевшего сзади. Тот закричал, выпустил две длинные автоматные очереди в лобовое стекло и в крышу автомобиля. Его сослуживец, сидевший на переднем сидении, почти не пострадал при аварии. Но пуля, ударив в переднюю стойку и срикошетив, попала в ляжку, чуть выше колена.

С двухрядной дороги мотоцикл вырвался на шоссе с приличным асфальтом. Деревья подступили еще ближе. Радченко увеличил скорость, повиснув на хвосте тяжелого тягача, тащившего за собой фуру. Грузовик шел с высокой скоростью, «ниссан» не отставал.

Когда «ниссан» сократил дистанцию до минимума, Радченко выскочил на встречную полосу, обошел фуру и снова занял место в левом ряду. Теперь он оказался между двух большегрузных тягачей с прицепами. Как только передок «ниссана», вылезшего на встречную полосу, попал в поле зрение Радченко, он начал обгон фуры справа. «Ниссан» занял место между двух тягачей, но не стал обгонять справа, это было слишком сложно.

Водитель увидел просвет между машинами, идущими в сторону Москвы, повернул руль, обошел фуру. Но мотоциклиста впереди не оказалось. Водитель «ниссана» понял, что мотоциклист играет с ним в прятки, скрываясь то за одним, то за другим грузовиком. Тогда «ниссан» перестроился в правый ряд, пропустил вперед первую фуру. И потом снова занял место между двух грузовиков, гадая, куда теперь подевался мотоциклист.

Наумов оглянулся. Он видел, как человек в костюме перескочил канаву и бросился вслед за ним. Человек не был молод, не спортивен, это заметно. Но двигался он довольно быстро. Из серой машины выскочил водитель. Он почти без разбега перескочил канаву и бросился через поле наперерез учителю.

Двигаться стало труднее, голова кружилась, тошнота подступила к горлу. В этом месте поле поднималось вверх. Наумов дважды падал, снова вскакивал и бежал дальше. Наверное, получалось не слишком быстро. Через минуту он потерял из поля зрения водителя, но тот вдруг выскочил откуда-то сбоку. Налетел, как товарный поезд, ударив плечом, повалил на землю. Наумов быстро понял, что с рукой что-то серьезное. Наверно, она сломана.

Теряя силы, Наумов каким-то нечеловеческим усилием сбросил с себя молодого и здорового водителя, как-то вывернулся и даже сумел подняться на ноги. Но рядом уже оказался тот мужчина в костюме. Он сжал ствол пистолета и с силой ударил Наумова рукояткой в лоб. Учитель не упал, хотел выставить руку вперед, чтобы защитить лицо, но рука не слушалась. Он получил новый удар по голове, на этот раз сбоку.

Он рухнул на спину, мужчина навалился коленями на грудь, прижал к земле. Он тяжело дышал, видимо, не привык бегать и к тому же имел большой стаж курильщика. Он поднял пистолет над головой и со всего маху несколько раз ударил рукояткой по лицу. Наумов попытался защититься одной рукой. Человек снова ударил с такой силой, что из рукоятки пистолета выскочила снаряженная обойма.

Через несколько секунд кровь залила глаза, и Наумов больше не видел противника. Он не смог сопротивляться. А вскоре перестал чувствовать боль.

Водитель «нисана» ушел вправо, пропустил второй грузовик: мотоциклиста по-прежнему не видно.

Водитель и человек, сидевший рядом, занервничали от одной только мысли, что потеряли объект. Свернуть направо мотоциклист не мог, кажется, поворота не было. Значит, он где-то здесь. Теперь надо резко обойти обе фуры слева. Во время этого маневра мотоциклист обнаружит себя. Выждав минуту, «ниссан» попытался обогнать грузовики. Но встречная машина шла слишком быстро, водитель «ниссана», решив, что не успеет закончить маневр, резко затормозил, повернул руль вправо, решив спрятаться между грузовиками.

Встречная машина тоже сбросила скорость. Водитель второго грузовика успел нажать на тормоз, чтобы пропустить седан, но упустил всего лишь мгновение. «ниссан» получил удар в задний бампер, вылетел на встречную полосу, каким-то чудом разминулся с машиной, идущей в левом ряду, но не ушел от грузовика, перевозившего железобетонные панели. «ниссан» крутануло, вынесло в другой ряд, он получил еще один удар, на этот раз в переднюю часть кузова.

Вспыхнул разлитый по асфальту бензин, вырос столб огня. «Ниссан» загорелся мгновенно, заднюю часть горящей машины подбросило вверх, повалил удушливый дым. Машины с обеих сторон шоссе притормаживали и останавливались. Через пару минут на шоссе образовалась огромная пробка, парализовавшая движение до глубокой ночи. «Рендж Ровер» зажатый другими машинами, оказался в самом центре затора. Так встал, что ни назад, ни вперед.

Увидев за спиной огонь и столб дыма, Радченко подумал, что на этот раз все получилось. Он проехал по шоссе еще пару километров, свернул на проселочную дорогу, а с нее на грунтовку. Добрался до песчаного карьера, который огибала мелкая речушка. Здесь бензин кончился. Мотоцикл остановился.

Ноги Инны тряслись, она не могла стоять. Села на мокрую от росы траву и горько заплакала. Отсюда с этого места был виден пологий берег речки и огоньки в домике на другом берегу. Радченко поднял мотоцикл, толкая его, завел в реку и утопил. Затем вернулся, взял Инну на руки, перенес ее вброд через реку.

Табличка на дубовой двери гласила: «Директор клиники Олег Басов». Хозяин кабинета, человек лет пятидесяти пяти с вытянутым невыразительным лицом, поднялся из-за огромного стола и потряс руку гостя. Другой рукой врач похлопывал Девяткина по плечу, будто старого знакомого. Девяткин улыбнулся в ответ и, источая дружелюбие и оптимизм, тоже похлопал врача по плечу.

Басов усадил Девяткина за столик у стены и сказал, не рассматривает будущую беседу, не как официальную, а настроен на откровенный, задушевный разговор. Правда, он немного удивлен, даже заинтригован визитом сыщика, потому что представители закона бывают здесь нечасто. Но полагает, что сыщика привели сюда не служебные дела, а вопросы с собственным здоровьем. Что ж, медицина всегда готова помочь, готова подать руку и так далее.

Но, против ожидания Басова, беседа сразу потекла по официальному руслу. Девяткин предъявил служебное удостоверение:

— Приемную дочь известного бизнесмена Дробыша лечили в вашей клинике, так?

— Возможно, — выдавил из себя врач.

И рассеяно улыбнулся, давая понять, что тут лечат сотни людей, каждого не запомнишь. Вчера он общался с Девяткиным по телефону, майор полиции сказал, что есть один разговор не для чужих ушей. Свой вопрос сыщик хотел бы задать уважаемому доктору с глазу на глаз, потому что вопрос этот сугубо личный, можно сказать, деликатный. Говорил Девяткин с остановками, неуверенно, будто боялся назвать вещи своими именами. И замолчал, выждав долгую паузу. Мол, сам догадайся, что за вопрос. А потом спросил: «Понимаете, о чем я?» «Кажется, понимаю», — был ответ.

Басов знал эту породу людей: к нему нередко обращались чиновники, которым хотелось пройти курс лечения, но не хотелось платить. Они просто использовали служебное положение, чтобы экономить деньги, зная, что отказа не получат. Во время телефонного разговора он решил, что этот полицейский наверняка страдает каким-то дурным постыдным недугом, если не хочет даже по телефону сказать, что это за болезнь. И гадать нечего: запущенный сифилис, которым майора наградила какая-нибудь потаскушка. Девяткин не может обратиться в ведомственную поликлинику, он боится огласки.

И еще: наверняка назрел разлад в семье, жена, встревоженная тем, что супруг увиливает от супружеских обязанностей, исходит ревностью, уже начались ссоры. Чувство вины, животный страх переполняют сердце Девяткина. Бессонными ночами он курит на кухне сигарету за сигаретой, прикидывает варианты выхода из положения. Наверняка он уже обращался к практикующему коновалу, но тот уколами лишь загнал болезнь вглубь, но не дал исцеления. И вот майор, истерзанный сомнениями, набирает телефон клиники и…

Конечно, Девяткина можно вылечить от сифилиса. Почему бы и нет? Впрочем, возможно он страдает не сифилисом, а кожной болезнью или гепатитом, одно другого не лучше. Тогда Басов сможет рассчитывать на ответную любезность.

Теперь Басов, считавший себя тонким знатоком не только человеческих болезней, но и людских душ, был неприятно удивлен и смущен свой оплошностью. И не мог скрыть разочарования.

— Я так понял, что вам требуется помощь по медицинской части, — он откашлялся в кулак. — Я подумал что… Подумал что ваш вопрос как бы не по работе. Что это личный, так сказать, вопрос… Сугубо личный.

На губах Девяткина заиграла змеиная улыбка. Он глядел на Басова насмешливо и снисходительно. Так, будто читал его мысли, словно раскрытую книгу. Если бы вчера он сказал о цели своего визита, то врач первым делом позвонил бы Дробышу. А потом по его команде уничтожил медицинскую карту Инны или вырвал оттуда некоторые страницы, представлявшие интерес для следствия. Взгляд Девяткина говорил: дурачок ты бестолковый. Я за свою жизнь и не таких хитрых ребят причесывал.

— Вы ошиблись, Олег Михайлович. Мой вопрос как раз по работе. Итак, дочь Дробыша лечили у вас?

— Я наведу справки.

— Так вы лично с Дробышем не знакомы?

— М-мм… Знаком, почему же нет, — завертелся в кресле Басов.

— А его приемную дочь помните?

— Кажется, припоминаю, — Басов продолжал вертеться на стуле. — Очень симпатичная девочка. И воспитанная. Хотя в наше время хорошее воспитание скорее порок, чем добродетель.

— Мне нужна медицинская карта Инны Дробыш, ее прежняя фамилия Осипова. Девочке около шестнадцати лет. Она пропала без вести и находится в розыске.

— Вот как?

— Есть предположение, что в ту роковую ночь, когда Инна исчезла, она из окна своей комнаты видела сигнал. Ей посветили фонариком от ворот усадьбы или автомобиль мигнул фарами. Дом и ворота разделяют сто с лишним метров. Ночь была ненастная, дождливая. Даже если пользовались мощным фонарем, сигнал мог заметить только человек с хорошим зрением. По словам приемного отца, Инна на зрение не жаловалась.

— Зачем отцу врать?

— Но если верить тетке Инны, девочка не могла, например, смотреть кино или телевизор без очков. Мне надо знать точно, какое зрение было у девочки.

— Что ж… Только сделайте официальный запрос. Мы изучим все документы, я лично переговорю с окулистом, который наблюдал Инну и тогда…

— Мы сделаем проще: я посмотрю медицинскую карту и… И вопрос будет закрыт прямо сегодня.

— Послушайте, господин Девяткин, есть такое понятие: медицинская тайна, — Басов завертелся на стуле еще живее. — Я не могу показывать постороннему человеку, пусть даже сыщику, врачебные записи. Надеюсь на ваше понимание.

— И напрасно надеетесь. Об этом я предупреждаю официально. А вы, кажется, именно это хотите сделать — помешать моей работе. Сейчас я свяжусь с отрядом полиции особого назначения. Попрошу силовой поддержки. Эти ребята быстро найдут карту. И еще: у меня есть приятель на телевидении. Репортаж об этом событии попадет в вечерние новости. После такой рекламы ваши клиенты уже завтра побегут отсюда как тараканы. Ну, теперь ваш ход.

— Давайте решим все мирным способом, — Басов с усилием улыбнулся. — Действительно, дело-то пустяковое. Зрение девочки…

Он подошел к столу, снял телефонную трубку и отдал распоряжения принести из регистратуры карту Инны Дробыш.

Девяткин осилил три четверти медицинской карты Инны Осиповой, заведенной около пяти лет назад. Потом выкурил сигарету и снова принялся за чтение.

За пять лет Инна трижды проходила здесь полное медицинское обследование, не выявившее патологий или серьезных болезней. Из записей врача окулиста явствует, что во время первого осмотра, у девочки было минус одна и восемь десятых единицы. Во время последующих двух посещений, в прошлом и позапрошлом году, дефекты зрения не обнаружены. Басов просмотрел записи врача окулиста и сказал:

— Такое бывает и довольно часто. В юности многие люди страдают близорукостью. Но впоследствии зрение нормализуется. Иногда для этого нужно пройти курс лечения. Иногда все происходит само. Вот и ответ на ваш вопрос. Если я непонятно объяснил, можно позвать окулиста.

Девяткин снова углубился в чтение. Попадались термины, которые он не знал, но общий смысл был понятен. Девяткин выкурил еще одну сигарету, перевернул последнюю страницу, а затем сидел, обдумывая прочитанный текст. Два года назад, когда Инне едва исполнилось четырнадцать, ее осматривал гинеколог, он сделал заключение, что девочка беременна. Была сделана операция по прерыванию беременности. Такая же операция прошла год спустя.

— Два года назад Дробыш сам привез девочку на аборт? — спросил Девяткин.

— М-м-м…

— Обещаю: Дробыш не узнает ничего.

— Я не помню всех обстоятельств той истории, — Басов хотел соврать, но не рискнул. — Он позвонил мне и сказал, что его дочь играла в любовь с одним молодым человеком. И возникла нежелательная беременность.

— А второй раз?

— В следующий раз, год назад, он не стал ничего объяснять. Помню, девочка была подавлена происходящим. Она была бледной, испуганной. Дробыш привез ее рано утром. И забрал вечером того же дня. Ну, когда все сделали. Я сам проследил, чтобы все было… Ну, чтобы все было, как надо.

— Инна что-то рассказывала о своей беременности?

— Ни слова. Она была бледная, совсем прозрачная. От еды отказывалась. Ей сделали укол, она почувствовала себя лучше. Поймите, нельзя было оставлять эту беременность. Женщина, мать, которая сама еще ребенок — это нонсенс. И все было по закону. В таких случаях, ну, когда беременеет девочка, не достигшая совершеннолетия, требуется разрешение родителей, чтобы сделать аборт. А Дробыш отец Инны, самый близкий родственник.

— Вы имели право обратиться в органы опеки и попечительства. Завели бы дело, которое имело шансы дойти до суда. И Дробыша лишили бы родительских прав.

Разволновавшись, Басов порывисто поднялся из-за письменного стола. Он расслабил узел галстука, будто ему стало трудно дышать.

— К чему вы все это говорите? Слушайте, вы же сами знаете, что ваши рассуждения — это чистая теория. В жизни все по-другому. Эти несчастные органы опеки и попечительства Дробыш просто купит. За ту мелочь, что таскает в своем бумажнике. И родительских прав его никто не лишит. А меня, если бы я только обратился в полицию или еще куда… Меня бы Дробыш просто по стенке размазал.

— Жизнь покажет, кто кого, — сказал Девяткин.

Он сказал, что заберет с собой медицинскую карту Инны, заполнил бумаги и попросил пригласить двух понятых, чтобы они подписали протокол изъятия.

Утром Дима Радченко был первым человеком, кто вошел в кабинет хозяина юридической конторы. Присев к приставному столику, Радченко открыл рот и изложил все случившееся вчерашним вечером. Полозов побледнел и отодвинул чашку с кофе. Минуту он сидел молча, будто ждал, что собеседник рассмеется и объявит, что его рассказ всего лишь шутка. Глупая, неуместная, но все-таки шутка. Но Радченко молчал. Тогда Полозов поднял трубку и попросил секретаря созвониться с клиентом и перенести переговоры на завтра. Закончив с этим, сказал:

— Дима, я относился к тебе, как к сыну. Но ты подставил меня самым чудовищным диким способом. Впрочем, сейчас разговор не обо мне… После того, что случилось, ты уже не можешь оставаться адвокатом. Придется уйти из профессии, потому что ты непригоден для этой работы. Да, профессиональная непригодность… Это про тебя. Понимаешь ли, есть адвокатская этика…

Полозов поднялся из-за стола, потому что во время трудных разговоров предпочитал оставаться на ногах. Он сказал, что есть неписаные законы, есть кодекс юриста, есть ответственность перед клиентом, о которой Радченко знает не хуже его. Адвокат не должен вмешиваться в дела клиента. Он не должен спрашивать клиента, виновен он или не виновен.

Полозов сказал, что из этой ситуации есть только один выход. Он обязан написать представление в Московскую коллегию адвокатов. Должен сообщить о случившемся коллегам. Пусть решают вопрос с Радченко. Но уже сейчас можно сказать, каким будет это решение. Радченко лишится адвокатской лицензии. Навсегда. Ему не на кого обижаться, некого винить кроме себя самого.

Радченко совершил проступок, которому нет оправдания и прощения. Все жизненные победы, все достижения, все выигранные в суде дела, честолюбивые надежды, карьера — теперь оказались на свалке. Радченко занял достойное место среди неудачников, среди людей, ни за грош погубивших себя, свою жизнь, будущее. А семья, жена, ребенок… Наверняка о них просто не было времени подумать. И о Полозове, сделавшем для молодого юриста столько добра…

После того, что случилось, он может посоветовать своему бывшему подчиненному поскорее собрать вещи и освободить стол. А затем освободить дорогущую дачу, которую он снимает на все лето, распродать коллекцию мотоциклов, поменять дорогую квартиру на дешевую. И начинать поиски работы.

В принципе, Радченко, человек физически здоровый, он может заняться чем угодно. Можно пойти в дворники. Говорят, им прибавили зарплату. Пока есть две крепких руки, себе на пропитание он заработает. Разумеется, красавица жена не станет делить судьбу с неудачником. С этой потерей придется смириться. Друзья тоже останутся в прошлой жизни. У Радченко появятся новые друзья, собутыльники, дешевые женщины, низменные страсти. Жизнь войдет в колею и покатится вниз под горку.

Полозов тяжело рухнул в кресло. Он замер и минуту сидел с закрытыми глазами. Радченко молча смотрел в окно, ожидая решения своей судьбы. Полозов человек влиятельный, со связями. Ему по силам поднять человека, а потом столкнуть с высоты вниз. На ту свалку, которую он помянул в разговоре.

Полозов ожил, зашевелился:

— Кто знает об этой истории кроме меня?

— Только девчонка и я. Вчера после езды на мотоцикле она была в полуобморочном состоянии. Она запомнила только мое имя. Я привез ее в Москву на попутных машинах. Последний раз мы сели в такси на городской окраине. И вышли из машины за два квартала до места.

— Девочка запомнила твою внешность.

— Это ничего не значит, — сказал Радченко.

— В ресторане тебя видели люди Дробыша.

— Фотографии у них нет. В Москве сто тысяч мужчин подходят под мое описание.

— А мотоцикл?

— На нем не было номеров. Эта ниточка никуда не приведет.

— Инна ночевала в квартире на Волгоградском проспекте, — хмыкнул Полозов. — Эта квартира принадлежит моей фирме. Как ты знаешь, там проходят конфиденциальные переговоры. Девочка запомнила адрес.

— Но никому ничего не скажет.

— А учитель?

— Учитель погиб. Вчера вечером из ресторана «Бриз» в местную больницу привезли человека с множественными травмами головы. Точнее, Наумов скончался в машине «скорой помощи».

Полозов вызвал Радченко через два часа. Шеф был мрачен и деловит.

— Я кое-что прояснил за это время, — Полозов неторопливо набил трубку табаком. — Есть информация, что господин Дробыш сейчас пребывает в скверном настроении. Сотрудники его службы безопасности ищут человека, сходного с тобой по описанию. И, разумеется, девочку. В поисках будут задействована не только личная гвардия Дробыша. Но и полицейские, уголовники и вообще все граждане, способные принести какую-то пользу. Покойный учитель умел прятаться. Он подготовился к этой операции, просчитал все ходы. Его хватило на неделю. Тебя найдут быстрее.

— Нет ведь никаких данных…

— Я не знаю, как станут действовать люди Дробыша. Я бы начал с любителей езды на двух колесах. В Москве не так много людей на «харлеях». А байкеры — это одна шайка. Все друг друга знают.

— Но у меня есть идеи… Можно уехать хоть сейчас.

— Не фантазируй. Не в моих правилах заниматься благотворительностью в ущерб собственным интересам. Но я нарушу правила. Тебя и эту девочку надо спрятать, чтобы выиграть время. А время нужно для того, чтобы решить: что делать дальше. Я стану участвовать в этой авантюре только в том случае, если ты согласишься слушать меня так, как в армии рядовой слушает генерала. Если это условие тебе не нравится, можешь встать и закрыть за собой дверь.

— Я останусь.

— Тогда так. Тебе вместе с девочкой придется уехать из Москвы. Через пару месяцев, когда Инне исполнится шестнадцать, она вступит в права наследования. И передаст все деньги на благотворительность или еще куда. Это не важно. Главное, она останется бедной девочкой, с которой Дробыш ничего не сможет взять. Таким образом, проблема будет решена. И Дробыш прекратит ее преследовать. Потому что в этом не будет никакого смысла.

— То есть?

— Твоя задача — оберегать Инну до того дня, пока она не вступит в права наследства. Ты справишься, если действовать правильно. Будем исходить из того, что все обстоятельства будут складываться не в нашу пользу. В Москве оставаться нельзя. Питер и другие крупные города не подходят.

— Может быть, забраться в самую глушь….

— Где тебя и похоронят. Все варианты, лежащие на поверхности, — это ерунда. Дробыш не глупей нас с тобой. Он просчитает все за минуту. Европа слишком маленькая. Там трудно прятаться. И русских там до черта. А каждый русский может стать потенциальным информатором Дробыша. Америка — лучший из вариантов. У тебя открытая виза, у девчонки тоже есть американская виза. Я сейчас же закажу билеты и отправлю за ними водителя. Вылет в полдень, я уже узнавал.

— Но несовершеннолетней не позволят выехать из страны, если к паспорту не прилагается официальное разрешение ближайших родственников. То есть самого Дробыша. И еще. Если несовершеннолетний гражданин выезжает за границу больше, чем на три месяца, нужно заверить документ у юриста.

— Ты хватаешь мысли на лету. Именно так — Дробыш должен дать разрешение на выезд девочки из страны. А такого разрешения он не давал. Поэтому он не станет искать вас там, где вас просто быть не может. Ты получишь такое официальное разрешение. На бланке одной нотариальной конторы, которая на самом деле уже полгода как ликвидирована. Ну, за разные злоупотребления. А у меня осталось несколько бланков и печать. Образец подписи Дробыша тоже есть. Завтра ты с Инной пройдешь регистрацию в аэропорту и улетишь.

— Я бы своими силами…

— Покуда не уляжется пыль, надо спрятать твою жену и ребенка. Они должны находиться в безопасном месте, но никаких контактов ты с ними поддерживать не будешь. Ни слова, ни звука. Именно в этом гарантия того, что ты не наделаешь новых глупостей. Единственное, что смогу обещать: твой ребенок и жена окажутся в надежном месте.

— Я смогу попрощаться с ними сегодня? Пять минут…

— Исключено. С этого момента никаких контактов. Я созвонюсь с Галей, встречусь с ней где-нибудь в городе. Я скажу, что ты попал в трудное положение… Найду, что сказать. Далее… За океаном ты должен соблюдать простейшие меры предосторожности. Не расплачиваться банковскими картами и чеками, только наличными. Не бронировать номера в гостиницах на свое имя и так далее. По возможности избегай районов, где живут русские. Помни: до Америки всего двенадцать часов лету. И в паспортах у людей Дробыша тоже есть американская виза.

— Что я буду там делать?

— Вот адрес моего приятеля, адвоката из Нью-Йорка. Занимается имущественными спорами. Как только прилетишь, оставь где-нибудь девочку и отправляйся к нему.

Полозов накарябал на отрывном листке имя, адрес и телефон своего знакомого. Отдал листок Радченко и попросил запомнить каждую букву. Затем сжег бумажку в пепельнице.

— Сейчас ты напишешь заявление с просьбой уволить тебя. Напиши, что ты был на приеме у врача пульмонолога, который выявил у тебя болезнь легких. Врач рекомендовал длительный отдых.

Полозов положил на стол бумагу и наблюдал, как Радченко исписывает страницу аккуратным почерком.

— Теперь по поводу контактов. Будешь звонить раз в неделю, по пятницам, по одному из этих номеров. Разговор не должен продолжаться более пяти минут. Не называй меня по имени. Имен жены и ребенка не упоминай. Справка от нотариуса будет готова через пару часов. Посыльный привезет конверт по адресу служебной квартиры. Ты его достанешь из почтового ящика. Тебе надо купить кое-то из одежды…

— У меня в кабинете в шкафу два костюма, рубашки.

— Тем лучше. Тогда езжай к Инне, пусть скажет, какого размера ей нужны вещи. Пойдешь и купишь.

Полозов загремел ключами, подошел к сейфу и открыл дверцу. Он отдал деньги Радченко, хотел что-то сказать, но не придумал нужных слов.

Возле поста паспортного контроля Радченко немного нервничал, но все обошлось. Дождавшись своей очереди, он положил на стойку два паспорта и разрешение на выезд ребенка, заверенное нотариусом. Женщина, офицер пограничной службы, задержала взгляд на Радченко лишь на секунду. Затем перевела пустой равнодушный взгляд на Инну и, ни о чем не спросив, поставила отметки в паспортах.

Они прошли в зал ожидания, поднялись на второй этаж и скоротали полчаса в закусочной. Инна выглядела испуганной, хмурилась, на вопросы отвечала односложно. Она выпила стакан томатного сока и съела пирожное, просыпав сахарную пудру на майку.

В самолете Инна немного оживилась. Сидя возле иллюминатора, она, не отрываясь, смотрела вниз. Радченко увидел, что Инна плачет.

— Ты чего? — спросил он.

— Сама не знаю, — сказала она. — Грустно и все.

— Мы вернемся.

— Ты не боишься, что Дробыш нас найдет?

— Мы сделаем все, чтобы этого не случилось.

За время полета Инна и Радченко перекусили, вздремнули, послушали музыку. Нал Атлантикой немного поболтало, но в целом это был нетрудный, скорее наоборот, приятный перелет. В аэропорту имени Кеннеди они оказались в три часа дня, получили два чемодана с вещами и прошли таможенное оформление.

— В Москве мне посоветовали остановиться в одной гостинице, где нас примут, не спрашивая документов, — сказал Радченко.

Отстояли очередь на такси и больше часа тащились до Бруклина. Радченко попросил остановить возле обшарпанного дома в три этажа. На фасаде было написано только одно слово: отель. Он расплатился с водителем, дал хорошие чаевые. Оставил чемоданы на тротуаре и сказал Инне, что вернется через пару минут.

Замок щелкнул, Радченко по узкой темной лесенке поднялся в гостиничный холл, тесный и душный. Возле окна стояли два продавленных кресла и фикус в кадке. За стеклянной перегородкой скучал белый мужчина с бородой, одетый в вытянутую несвежую майку без рукавов.

— Привет, — сказал Радченко. — Мне на два-три дня нужен номер. На двоих.

— Кто второй?

— Моя родственница. Девушка, подросток.

— Сколько ей лет, сэр?

— Шестнадцать. Почти. Разве это имеет значение?

— Имеет, сэр. В нашей гостинице могут останавливаться только женщины, достигшие совершеннолетия. Двадцати одного года. Не моложе. Мне очень жаль.

Радченко спустился вниз и сказал Инне, что номеров в гостинице как назло нет.

— Ничего, тут всего три квартала до офиса, который мне нужен, — добавил он. — Есть хочешь?

Они прошли вниз по улице в сторону Брайтон бич, пока не почувствовали запах свежей пиццы. Радченко усадил Инну за столик уличного кафе и заказал лазанью с грибами, лимонад и сырный пирог. Здесь он оставил чемоданы, а сам двинул на Брайтон.

Утром Девяткин выехал из Москвы электричкой, а к полудню благополучно добрался до Калуги. Здесь жила Роза Смирнова, родная тетка Инны.

На станции Девяткин взял такси и назвал водителю адрес, записанный на сигаретной пачке. И через двадцать минут оказался на окраине города возле частного дома за невысоким забором. Симпатичная женщина в пестром летнем платье встретила московского гостя у калитки, провела в дом и угостила кофе.

— Хорошо у вас, — сказал Девяткин. — Воздух и все такое прочее. Инна сюда приезжала когда-нибудь?

— Конечно, когда она была маленькой, ей тогда было годиков пять-шесть, она тут все лето жила. Мой сын Петя с ней возился. Мы ездили на реку, на лодке катались, в лесу гуляли.

— Ну а позже, когда она подросла?

— В последний раз она тут была за год до смерти сестры. Марина тогда уже знала, что больна. Побыли день, переночевали и уехали. Посидели, помню, за столом. Марина сказала: «Не знаю, как у Инны жизнь сложится, если меня не станет».

Смирнова сказала, что несколько раз бывала в Москве, когда сестру уже положили в больницу и у нее начались боли. Назначили наркотические препараты, а врач сказал, что осталось месяца три, не больше. Только за то, что сестру уложили в центр на Каширки, пришлось дать на лапу сорок тысяч долларов. Сколько стоило лечение и уход — неизвестно. Последний раз Смирнова жила в Москве неделю. Но останавливалась не в квартире сестры, а у подруги.

Сестру отпевали в церкви. Народу собралось немного. Какие-то незнакомые хорошо одетые люди, видимо, бизнесмены. Тогда на похоронах она видела племянницу в последний раз. Девочка была очень бледная, лицо опухло от слез. Роза подошла к ней у церкви, поцеловала. Они стояли под крыльцом, ждали, когда вынесут гроб. День был холодный, осенний. Инна что-то хотела сказать, но не могла.

Незадолго до смерти Марины начались серьезные неприятности с Сергеем Осиповым, первым мужем сестры, отцом Инны. Он продал московскую квартиру и переехал жить за город, в свою студию. Это был большой деревянный дом с верандой и гаражом.

Место живописное, на берегу Москвы реки. Вокруг вековые сосны, если спуститься вниз по откосу, окажешься на берегу. Рассказывают, что эту дачу Осипов купил в ту пору, когда у него было много богатых заказчиков, он писал портреты известных деятелей искусства и бизнесменов, деньги не считал, потому что греб их лопатой.

После похорон прошло какое-то время, месяц или два. Осипов позвонил в Калугу, сказал, что надо увидеться и поговорить. Он приехал на следующий день, выглядел очень плохо. Будто неделю пил, не просыхая. Кроме того, у него был разбит нос, бровь заклеена пластырем, ссадины на скуле. Сказал, что ему не с кем поговорить по душам, поэтому он здесь. Сказал, что пытался дозвониться Инне, но дочь не подходит к телефону. Однажды трубку взял Дробыш и предложил встретиться.

Состоялся трудный разговор. Дробыш сказал ему вот что: если ты еще раз попытаешься позвонить Инне или приблизиться к ней на расстояние пушечного выстрела, тебе хана. Заранее побеспокойся о том, чтобы справить себе гроб и купить приличный костюм, в котором тебя в этот гроб положат. Только один звонок, только один неверный поступок… Но перед тем, как умрешь ты, насильственной смертью погибнут все твои близкие люди. Для начала — твоя любовница Анна Гаспарян. Эта та самая женщина, из-за которой Осипов расстался с Мариной. Следующей умрет дочь Инна. А потом уж в адовых муках скончается и он сам.

Как и почему загорелся дом Осипова, уже никто теперь не расскажет. Известно только одно: это была ненастная мартовская ночь, шел дождь, с реки дул ветер. Соседи увидели пламя, они вызвали пожарных и вышли из дома на крыльцо. Но вокруг была темнота, свет почему-то не горел. Один из соседей рассказывал, что видел Осипова возле горящего дома, вроде бы он что-то кричал. Но ветер шумел, слов никто не услышал.

Осипов то ли был пьян, то ли потерял ориентацию в пространстве. Но он зачем-то спустился по склону к реке, вышел на лед, разбухший во время оттепели. Он постоял у кромки воды и двинулся на другой берег. Река в этом месте широко разливалась, лед хрупкий, с промоинами, покрытый сетью трещин.

На следующий день после трагедии Розе позвонила старая московская подруга, которая была знакома с Осиповым, и все рассказала. Роза приехала, своими глазами увидела пепелище студии, гаража, черный скелет машины Осипова. Его следы, ведущие к берегу реки и дальше на талый лед, конечно же, затоптали любопытные, приходившие сюда из ближнего поселка и зимних дач. Роза зашла к соседу Осипова, тому самому, который вызвал пожарных. Это был генерал в отставке, человек немолодой, но с хорошей памятью и зрением.

Потом Роза отправилась в ближайшее отделение полиции. Помнится, пришлось ждать до вечера, когда приехал начальник отделения, молодой подтянутый мужчина в штатском костюме. Он сказал, что Осипов, по данным очевидцев, провалился под лед, переходя реку. Еще он сказал, что поиски Осипова организованы, тело ищут ниже по течению, но надежды на успех мало. Надо ждать весны, и, когда река освободится ото льда, утопленника найдут.

После пожара Роза хотела забрать Инну к себе. Она решила, что так будет лучше для девочки. Она пошла к адвокату, посоветовалась. Сказали, что это вполне возможно, если Инна хочет этого. Адвокат сможет собрать пакет документов и обратиться в суд.

Роза позвонила Дробышу и сказала ему об этом, он ответил в том смысле, что Розе надо заботиться о своем сыне, а не о племяннице. Наверняка Роза хочет, чтобы ее единственный ребенок был здоров, а не кончил жизнь под колесами поезда или от руки уличного грабителя наркомана.

Однажды Роза увидела в газете интервью с Игорем Дробышем, он рассуждал о социальной ответственности бизнеса перед государством и простыми людьми. В том интервью было много хороших и правильных слов о милосердии, благотворительности и призвании человека творить добро. Роза пыталась найти новый адрес Дробыша через газету и одну знакомую, которая работает в городской справочной службе, но все безрезультатно.

— Вы сказали, что в школе у Инны был мальчик, с которым она дружила, — сказал Девяткин. — Мальчик учился с ней в одном классе?

— В одном. Я его видела однажды. Он к Инне пришел после школы уроки делать. Скромный такой мальчик. Портфель в прихожей поставил, вошел в комнату и поздоровался со мной.

— Может быть, помните его имя?

— Иван Глебов. Имя легкое.

— Я задам, может быть, неудобный вопрос, — сказал Девяткин. — Как вам показалось тогда, при встрече с Иваном… Их отношения с Инной, они еще детские, платонические? Или уже зашли довольно далеко?

— Это отношения незрелых подростков, еще детские. Я слышала их разговоры. Это разговоры детей.

Девяткин сделал пометки в блокноте: «поговорить с Иваном» и «найти свидетелей пожара на даче художника Осипова».

Адвокат Виктор Дашевский занимал две комнаты на втором этаже старого здания, выходившего окнами на узкую улицу, заставленную автомобилями.

Офис — это темная дыра с низким потолком, пропахшая пылью и тошнотворными ароматическими свечами. Жалюзи были опущены, казалось, что наступил вечер. Два стенных шкафа забиты старыми папками с бумагами. Дашевский оказался невысоким плотным мужчиной лет пятидесяти. Очки в металлической оправе, живой взгляд.

Он выкатился из-за стола и потряс руку Радченко.

— Мы старые друзья с твоим боссом. Он не вдавался в подробности, но я так понял, что у тебя неприятности. И ты приехал не для того, чтобы проиграть несколько штук в Атлантик Сити.

Дашевский остановился сбоку от окна и пальцем потрогал жалюзи. На противоположной стороне улицы стоял «Форд квин». В Машине сидели какие-то люди, водитель изредка посматривал на окна второго этажа.

— Вижу, неприятности не только у меня одного.

— Ты чертовски догадлив, — кивнул Дашевский.

— А в чем дело? Если не секрет.

Дашевский постоял у окна, разглядывая полицейскую машину. Он нахмурился, снова сел за стол и сказал:

— Полиция думает, что я знакомил одиноких людей, которые мечтали вступить в брак. Помогал им устроить личную жизнь. Да, я знакомил людей, которые валят сюда из России, с потенциальными женихами и невестами. Граждане заключают фиктивный брак, платят пятнадцать-двадцать тысяч фиктивному жениху или невесте. Со временем получают вид на жительство. Но что из этого?

— Эти люди остаются тут навсегда?

— Почему бы не остаться? Ведь они заплатил деньги. Полицейские взяли за задницу три-четыре пары таких горе молодоженов. И оказалось, что все они свели знакомство при моем участии. Под одной крышей они не жили, совместного хозяйства, мать их, не вели… Этих молодоженов депортировали обратно в Россию. А мне отдувайся. Полицейские подозревают, что я выполнял функции не бесплатно.

Открыв потертый портфель, Дашевский запихнул туда папку с бумагами, промасленный пакет с бутербродами и спортивный журнал.

— Значит, я не вовремя?

Дашевский снял шляпу с вешалки и сдул пыль с ее узких полей. За годы, что он посвятил разводам и разделу чужого имущества, за годы, проведенные в этом тесном душном помещении, он превратился в философа.

— Запомните, молодой человек: в этой жизни все не вовремя. Наше рождение, наша смерть, наши болезни, наши проблемы. Даже рождение детей. Даже наше счастье — все не вовремя. Я слышал, что у вас мало денег. Значит, есть желание работать? Напомню, что без официального разрешения на легальную работу вы рассчитывать не можете. Итак, что вы умеете?

— Я адвокат, могу работать водителем, механиком, грузчиком. Отлично знаю английский, могу переводить любые тексты.

— Водить и чинить машину, говорить по-английски и перетаскивать тяжести здесь все умеют. Что еще?

— Есть опыт работы в торговле. Девочка, с которой я приехал, отлично рисует.

— Ладно, твой босс — мой старый друг. И он хорошо о тебе отзывался. Поэтому… Ты говоришь, что девочка рисует? Я могу потолковать с одним парнем. Может быть, он заинтересуется…

— Нам негде ночевать.

Дашевский раздумывал всего пару секунд. Затем он, как фокусник, достал из нагрудного кармана пиджака два ключа на стальном кольце. Затем оторвал листок, что-то написал на нем. И вложил ключи и бумажку в ладонь Радченко.

— Вы можете жить в квартире по этому адресу дня два-три, — сказал он. — Потом положите ключ в конверт и пришлете мне. Впрочем… Если ты готов выложить девять сотен в месяц, квартира твоя.

Радченко вытащил бумажник и отсчитал деньги.

— Отлично, — облизнулся Дашевский. — На листке адрес американца, которому для работы нужен художник. Квалификация решающего значения не имеет. Значение имеет моя рекомендация. Этому парню тридцать три, как Христу. Зовут его Ричард. Позвони ему, может быть, вам повезет и вакансия художника еще свободна.

Квартира, ключ от которой дал Дашевский, находилась в десяти кварталах от офиса. В жилище можно было попасть из общего коридора, темного, бесконечного. Комната со стенами, выкрашенными светло желтой краской, казалась просторной и светлой.

— Отличные апартаменты, — сказал Радченко. — Нам повезло.

— Да, тут хорошо, — ответила Инна.

В стенном шкафу оказалось множество пустых вешалок. Инна пристроила туда свою одежду, а Радченко повесил оба костюма и сорочки. Он открыл окно, дернул за металлическую цепочку светильника, лопасти вентилятора пришли в движение, быстро закрутились, разгоняя застоявшийся воздух.

Радченко развернул номер рекламной газеты, валявшийся на полу под дверью, и заказал в ближайшем китайском ресторане две порции мяса с рисом, яичную лапшу и большие порции лимонада. Заказ принесли через полчаса.

Инна и Радченко молча перекусили.

Они сидели у окна, пили лимонад. Радченко только теперь заметил, что глаза девушки неправдоподобно красивые: голубовато синие. В этих глазах запросто можно утонуть, и пропасть навсегда, погрузившись в их глубину, как в бездонное море. Носик слишком легкомысленный, курносый. Светлые волосы до плеч. Чуть покатый лоб, шея длинная, голова сидит прямо, как у человека с гордым независимым характером. Без всяких натяжек ее можно было назвать красавицей. Но это красота подростка, скорее даже ребенка, но не взрослой зрелой девушки.

— Что ж, пока все складывается неплохо, — сказал Радченко. — Только двадцать восемь часов назад мы вышли из московской квартиры. А уже поужинали в Нью-Йорке. У нас есть квартира. И еще есть телефон Ричарда, некоего бизнесмена, которому нужен художник. Ты не против того, чтобы немного поработать?

— Нет, конечно, нет. Если нужно работать, я готова заняться всем, чем угодно. А что нужно рисовать?

— Я сам толком не знаю. Но скоро мы это выясним. Кроме того, у нас есть деньги на первое время. Шесть с половиной тысяч долларов. Правда, большую часть придется потратить уже завтра. Нам надо на чем-то передвигаться. Поэтому я куплю мотоцикл.

— На мотоцикле ты будешь передвигаться один. Лучше уж буду ходить пешком.

— Хорошо, куплю машину, — Радченко полистал рекламную газету. — Но это обойдется… Вот хорошее предложение. И вот. За подержанную «тойоту» просят пять тысяч. Значит, за наличные отдадут за четыре с половиной, может, даже за четыре.

— Ты уже был в Нью-Йорке?

— Три раза. По делам. Кроме бумаг почти ничего не видел. А ты?

— Была один раз. Я видела на Бродвее «Призрак оперы» и «Ребята из Джерси».

Когда стемнело, они вышли из дома, спустились к Брайтон бич. Здесь Радченко купил подержанный мобильник и активировал телефонную карту. Несмотря на поздний час, вокруг было полно людей, а вдоль тротуаров ни одного парковочного места. Грохотала линия метро, проложенная прямо над дорогой на уровне третьего этажа, двигался автомобильный поток. Завернули в книжный магазин «Санкт-Петербург» и убедились, что здесь на полках стоят те самые книги, что и в Москве. Они пошли дальше, к океану, прошагали метров сто по широкому деревянному тротуару, проложенному прямо на песке. Они сели на пустую скамейку. Мимо шли люди, говорившие по-русски. С океана дул ветер, мерно рокотал прибой.

В ресторанах с летними верандами, выходившими на пляж, играла музыка, под зелеными с золотом брезентовыми навесами танцевали нарядно одетые люди. Между двух шикарных заведений была зажата маленькая рюмочная «Москва». Возле нее в свете витрины возникали темные силуэты людей, неуверенно державшихся на ногах. Когда оркестр смолкал, слышалась разборчивая матерщина, невнятный гомон.

Кажется, что не существует тысяч миль, отделявших Россию от Брайтона. Вот она Россия, прямо здесь, перед тобой. Радченко достал мобильник и набрал телефонный номер. Когда ответили, он представился и сказал, что звонит по рекомендации юриста Дашевского.

— Значит, ты Дима Радченко? — у собеседника был приятный голос. — Хорошо. Тогда запиши адрес. Жду вас завтра в девять утра. У меня будет время, чтобы немного поболтать. Бруклин, «Лавка древностей».

Стас Грибков по прозвищу Тухлый второй час сидел в курительной комнате одного из самых шикарных отелей Нью-Йорка. Здесь было прохладно и почти темно. Тусклый свет, исходивший из небольших светильников под потолком, поглощали панели из мореного дуба и темные восточные ковры. Стас выбрал столик в углу, развалился в мягком кожаном кресле. Он неспешно расправлялся с третьим коктейлем «Манхэттен» и поглядывал на две картины в тяжелых золоченых рамах.

Он взял со столика сегодняшний номер «Нью-Йорк таймс», чтобы посмотреть объявления, но тут подошел официант, и, низко наклонившись над столиком, сказал, что звонит какой-то господин из Москвы. Телефон можно принести сюда, но можно поговорить возле стойки бара.

— Пусть переключат на мой номер, — ответил Стас. — Я уже собирался уходить.

Он оставил непогашенный окурок в пепельнице и вышел, решив, что в это время, а в Москве сейчас восемь утра, может звонить только босс, Игорь Дробыш.

Уже в лифте Стас Тухлый вспомнил, что не заплатил за выпивку. И это случилось уже не первый раз, и даже не второй. Но официант и администратор, седой мужчина в строгом костюме, по обыкновению стоявший у входа в курительную комнату, не напомнили гостю о его оплошности. Стас знал, что плату за выпивку даже не включат в счет, когда он будет съезжать отсюда. Такова политика владельцев отеля: не беспокоить постояльцев, а здесь живет не мелкая шушера, а влиятельные и богатые люди, по пустякам.

По коридору, застеленному ковром с индейским рисунком, Стас дошел двери номера. Он сел на кровать и взял телефонную трубку.

— Привет, это я, — сказал Дробыш. — Ты уже собрал чемодан?

— Да, почти, — Тухлый задержал взгляд на чемоданах и дорожной сумке, стоявших возле двери. — Хотел вечером купить кое-какие сувениры. Тут в отеле неплохой магазин. Ходить никуда не надо.

— С сувенирами успеется, — голос босса звучал сухо. — Придется задержаться в Америке. Я знаю, что ты неплохо поработал. И получишь премиальные и хороший отдых, когда придет время… Но не сейчас. Пару часов назад появилась информация, что девчонка в Америке. Залезай в Интернет, найдешь все детали в письме. Там же фотографии Инны и этого парня.

Тухлый нахмурился. Последние недели, беспорядочно перемещаясь по Америке с юга на север и с севера на запад, он через доверенных людей закупил тонны продовольствия с истекающим или уже истекшим сроком годности. Многие сотни наименований продуктов, от томатного соуса, натурального крабового мяса в банках и кукурузных хлопьев до сыра, итальянской колбасы салями и банок с вареной ветчиной. Все это в ближайший месяц отправится по океану в одну из прибалтийских стран или прямиком в Россию.

В Прибалтике, на одном из цехов бывшего рыбного завода, продукты получали новую маркировку и соответственно новый срок годности. Затем часть продуктов будет продана на месте, в Латвии, Литве и Эстонии, но большая часть отправится дальше, в Россию. И вскоре будет перепродана крупным и мелким оптом. А затем появится на прилавках продуктовых магазинов по всей стране.

В Америке Тухлый через своих людей в Нью-Йорке и Майами заключил ряд очень удачных сделок, вырвав из-под носа русских и украинских конкурентов большие партии просроченных продуктов. Он отдал за товар сравнительно небольшие деньги, чуть больше двух с половиной миллионов долларов, которые превратятся в десятки миллионов долларов чистой прибыли, как только пересекут русскую границу.

— Жаль, черт побери, — сказал Тухлый. — Я уже мысленно перенесся в Москву. В свою конуру. Еще я хотел на недельку съездить к отцу. Он ведь болеет…

— Мне очень жаль, — ответил Дробыш.

— Еще что-нибудь?

— Пожалуй, подброшу еще одно дельце. Ну, чтобы у тебя не осталось свободного времени. И некогда было скучать по дому. Тут ко мне позвонил один наш общий знакомый.

Дробыш назвал фамилию довольно известного певца, собиравшего раритетные автомобили. Сейчас в его коллекции, если не изменяет память, пятьдесят или шестьдесят единиц хранения. Кажется, именно так изъясняются работники музеев. Они называют бесценные раритеты единицами хранения. Дробыш сказал, что скоро певец отметит свой юбилей. Будет большой концерт по телеку и все такое. Певец мечтает пополнить коллекцию «Бюиком Родмастер» пятьдесят второго года.

— Я сказал, что попробую помочь, — сказал Дробыш. — Давно хотел сделать ему приличный подарок, а тут как раз этот юбилей… Может быть, такую тачку выставляли на аукцион. Поспрашивай людей. В расходах не стесняйся.

— Хорошо, — Тухлый сел на кровати. — Но… Я немного знаю здешний рынок классических машин. Я хочу сказать, что отыскать такую тачку будет не проще, чем адвоката с девчонкой. Может быть, труднее. Ты уверен, что эта тачка тебе нужна?

— Уверен. Она нужна. Очень.

— Хорошо, я постараюсь, — Тухлый помрачнел. — Что-нибудь еще?

— Ну, поскольку ты будешь заниматься автомобилями, купи еще кое-что. Запиши… Меня интересует «Форд Тандерберд» шестидесятого года. С закрытым верхом. И «Мустанг» шестьдесят четвертого тире шестьдесят восьмого годов. Этот с закрытым верхом. Записал? Можешь взять что-нибудь на свое усмотрение. В отличном состоянии, разумеется.

Тухлый попрощался и положил трубку. Он снял рубашку и брюки и, скомкав их, бросил на пол. Затем позвонил администратору и сказал, чтобы отменили заказ на такси и его авиационный билет. Он задержится в отеле еще дня на два-три. Тухлый сделал еще один звонок в ресторан и заказал в номер стейк с жареной картошкой и пиво. Он прошел в соседнюю комнату, сел за письменный стол, включил компьютер и прочитал письмо, отправленное босом.

Он долго разглядывал фотографию Инны и адвоката, парня с приятной физиономией. И гадал про себя, что потянуло этого Радченко на подвиги. На круглого дурака он не похож. Может быть, Радченко заплатили враги Дробыша? Или он сам решил что-то выгадать на этом деле, замолотить большую деньгу? Если так, то парень ни черта не понимает в жизни. Он недооценил противника, просто по глупости или наивности не понял, с кем связался.

Что ж, если адвокат и девчонка в Америке, их найдут. Даже если Радченко умеет прятаться, в чужой стране он неминуемо совершит пару-тройку ошибок, иначе просто не бывает, и каждая из них может стать роковой.

Тухлый вернулся в спальню, открыл портфель. Внутри лежало два десятка мобильных телефонов. Он взял один из мобильников, нажал кнопку. На дисплее высветился номер влиятельного русского гангстера, некогда жившего на Брайтоне. Гангстер заработал кучу денег, переехал в центр Манхэттена, но не забыл имена тех, кому многим обязан в жизни. Тухлый сказал, что не хочет причинять беспокойства занятому человеку, но надо встретиться и поговорить о делах.

«Лавка древностей» находилась где-то между русскими и арабскими кварталами Бруклина. Это был обычный антикварный магазинчик, рассчитанный на туристов. Тут можно было за небольшие деньга купить фарфоровые статуэтки, каминные и настенные часы, керамические вазочки, горшки для цветов и расписные кувшины. Как и в большинстве подобных заведений, в «Лавке древностей» царил таинственный полумрак, мешавший покупателям разглядеть товар.

Посетителей еще не было, они появлялись после полудня. Поэтому хозяину магазина Ричарду Эдвардсу, долговязому мужчина лет тридцати пяти, гладко причесанному и побритому, с приятными чертами лица, не пришлось выкраивать минутку для разговора. Свободного времени в это утро у него было в избытке.

Ричард был одет в полосатую рубашку и простые брюки, свободные, державшиеся на широких подтяжках, тоже полосатых, выдержанных в цвете американского флага. Он смерил Радченко и Инну внимательным взглядом и задал полтора десятка пустых вопросов о погоде в России, кулинарных пристрастиях, образовании, семейном положении и музыкальных вкусах.

— Ты неплохо говоришь по-английски, — сказал Ричард, закончив светскую часть беседы. — Можешь даже сойти за американца канадского происхождения.

— Это важно?

— Важно, — кивнул Ричард. — Наши покупатели любят, чтобы за прилавком стоял местный парень, а не иностранец. Ты занимался торговлей?

— Работа адвоката — это своего рода торговля. Торговля с правосудием, с прокурором. Наконец, с удачей.

— Пожалуй, — кивнул Ричард. — И тебе нужны деньги? Впрочем, это неумный вопрос.

— Но я на него все-таки отвечу. Деньги пока есть. Но я могу сесть на мель уже через неделю-другую.

— У тебя есть машина?

— Мы только вчера прилетели.

— Ну вот… Вчера прилетели, а машины до сих пор нет, — трудно было понять, говорит он серьезно или шутит. — Я всегда говорил, что русские слишком медленные. Хорошие ребята, но медленные. Надо работать, а ты без машины.

Ричард обратился к Инне.

— Мне сказали, ты рисуешь?

— У меня был хороший учитель. Два года он занимался со мной. Три раза в неделю. Техника рисунка карандашом, мелками, гуашью… У меня было два мольберта, чертежная доска.

— И что про твои таланты говорил учитель? — оживился Ричард.

— Что у меня рисунки подражательные. Нет чего-то своего.

— Если я тебя возьму, тебе придется сидеть по восемь-десять часов в душном помещении, которое насквозь провоняло химикатами. И рисовать то, что тебе скажут. В чужой манере и чужом стиле.

Ричард положил на прилавок пару листов бумаги и простой карандаш.

— Нарисуй китайца.

— Молодого или старого?

— Все равно. Просто китайца. В полный рост.

Инна взяла в руку карандаш, провела несколько ломаных линий. Быстрыми уверенными движениями соединила их. Получился сутулый старичок в длинном халате, подвязанным поясом, и соломенной шляпе. В суховатом кулаке старик держал палку. Она вывела глаза, узкие и темные, черты лица, узор морщин на лбу.

— Ты сможешь нарисовать такого же китайца, но только акварелью?

— Смогу.

— Дракона или стрекозу?

— Запросто. С закрытыми глазами.

— Итак, мы прямо сейчас можем отправиться в нашу художественную мастерскую, — он повернулся к Инне. — У тебя есть шанс получить работу. Ну, если ты докажешь, что можешь быстро рисовать акварелью.

Втроем вышли на задний двор, сели в «бюик», новый с яркой обивкой сидений и музыкальным центром, сделанным на заказ. Через час с небольшим они оказались в соседнем штате Нью-Джерси, в предместье какого-то сонного городка, залитого полуденным светом солнца. Проехали по главной улице, застроенной двухэтажными домами с фасадами, облицованными светлым сайдингом, мимо бензоколонки, станции автосервиса и пивного бара «Полет орла».

Еще через четверть часа машина остановилась возле склада или ангара, сложенного из потемневшего кирпича. По соседству за забором помещался склад металлолома. Напротив двухэтажный дом, на двери замок, окна крест на крест заколочены досками. Вдалеке над заборами и пыльными макушками деревьев торчит шпиль церкви.

Найти генерала в отставке Дениса Губина не составило труда. Девяткин сделал запрос в информационный центр Главного управления внутренних дел и через четверть часа получил ответ. Губин по-прежнему жил вместе с женой, взрослой дочерью и внучкой школьницей в большой квартире почти в центре города, дачу продал два года назад.

Дверь открыл пожилой мужчина с военной выправкой. Он провел гостя через коридор и столовую в свой кабинет, заставленный книжными шкафами, с письменным столом возле окна. Усадив Девяткина на старомодный кожаный диван, Губин выслушал вопросы и сказал:

— Да, моим соседом по дачному поселку оказался этот художник Осипов. Приятный человек. Я не так хорошо разбираюсь в живописи, чтобы решать, что плохо, а что хорошо. Но его картины мне понравились. И сам Осипов умный эрудированный человек. Он много ездил по миру, с ним приятно поговорить. Мы не были друзьями. Но мне льстило, что такой человек мой сосед. Он, как и я, остался жить на зиму, в город ездил пару раз в неделю.

— Если не секрет, почему вы продали дачу?

— Потому что очень настойчиво предлагали ее продать, — ответил Губин. — Звонили, присылали письма. Земля подорожала, место престижное. И я решил: лучше уж получу деньги, чем мой дом сожгут, а меня с женой пустят под лед. На корм рыбам. Теперь от старого поселка и от прежних жителей никого не осталось, деревянные дома снесли, построили шикарные особняки.

— Вы помните ту ночь?

— Тридцатое марта. Весна. Наши владения разделяла узкая асфальтовая дорога, проходящая через весь поселок. Зимой и весной там почти никто не ездил. Это произошло два с лишним года назад. Но, кажется, что вчера. В предыдущую ночь было слышно, как на реке трещит лед. С утра шел снег с дождем. Я вышел на крыльцо. Вокруг сосны, снег, виден дом Осипова. Из трубы шел дым, значит, он топил камин. Ближе к ночи приехал «Мерседес», он встал на обочине. Людей я не видел. Уже ночью я услышал голоса, точнее, крики. Я вышел на крыльцо. Та темная машина по-прежнему стояла на обочине. Ну, я подумал, что шумели гости Осипова.

— Номер машины запомнили?

— Номера не видел.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Я лег поздно, не спалось. Моя спальня наверху. Слышно, как по железной крыше стучал дождь. Вода шумела в водостоках. Я выключил лампу и задремал. Но вскоре проснулся, потому что услышал пистолетные выстрелы. Несколько сухих хлопков. Посмотрел на часы: час ночи. Подошел к окну. Веранда в доме Осипова уже полыхала. У дома видны темные фигуры людей.

— Людей?

— Да, там было, по крайней мере, трое мужчин. Я видел, как один из мужчин поднял вверх пистолет и выстрелил в воздух.

— У вас отличная память.

— Обо всем я уже рассказывал следователю уголовного розыска из отделения полиции. Я заходил к тому следователю спустя месяц, затем через полгода. Спрашивал, как продвигается дело и еще о теле Осипова. Нашли его или нет. Я боюсь, что сейчас память может меня подвести. Лучше будет, если вы почитаете мои официальные показания.

— Я почитаю ваши показания, — пообещал Девяткин. — Вы рассказывайте.

— Ну, я пошел в свой кабинет, взял двуствольное ружье и зарядил его патронами с картечью. Сбросил халат, натянул свитер и тренировочные штаны. В карман положил пистолет. Я хотел пойти туда, но… Поймите, я не испугался. Я за жизнь разных видов насмотрелся. Видел кое-что страшнее этого. Но, как только я вышел из кабинета, жена бросилась ко мне, повисла на шее. Она плакала и просила, умоляла, чтобы я остался. Чтобы вспомнил о дочери, о внучке… Моя дочь одинокая мать, растит ребенка, у внучки нарушение слуха. Им надо помогать материально. И я подумал: если меня подстрелят, что станет с ними?

— Так что произошло возле горящего дома? Вы видели это?

— Мы с женой потушили свет. Ну, чтобы лучше видеть. Огонь в доме поднимался все выше. Он охватил второй этаж… Один из этих людей перезарядил пистолет. Я видел, как человек пошел от дома вниз по склону, к реке. Мы с женой из комнаты перешли на зимнюю веранду. Я сначала не понял, куда он идет. Идти было некуда. На откосе снега по колено. А дальше начинается река. Разбухший лед, промоины… Там смерть. Но Осипов шагал вперед. Машина, стоящая на дороге, включила фары, осветив человеческую фигуру.

— Он дошел до реки?

— Дошел, хотя упал у самого берега и долго лежал на снегу. Я ждал полицию, но они приехали много позже. Те люди вслед за Осиповым тоже спустились ниже. Я, не отрываясь, смотрел на абрис человеческой фигуры. Один из приезжих что-то кричал и пару раз выстрелил в воздух. Я думал, что Осипов сделает еще шаг и провалится под лед. Но самого момента трагедии так и не увидел. Автомобильные фары погасли. А когда вспыхнули вновь, человека на льду уже не было. И я понял, что все кончилось.

— А что те люди?

— Они сели в свой «Мерседес» и уехали. Труп не нашли. Но я уверен, что Осипов погиб. По-другом просто быть не могло.

Девяткин просидел в кабинете отставного генерала еще полчаса, задал несколько вопросов, рассказал пару забавных случаев из следственной практики и ушел, решив для себя, что старость — не радость. А любое вино, когда-то крепкое и приятное на вкус, рано или поздно превращается в уксус. И с людьми так же.

Этот день Радченко провел в мастерской. В мастерской за длинными столами сидели несколько художников, которые расписывали горшки, вазы и фигурки, покрывали их слоем глазури. На днище наносили клейма, делали сколы. Затем все это отправлялись в печь, оттуда изделия, еще не успевшие как следует остыть, ставили в промышленный холодильник.

От перепада температур глазурь с рисунком покрывалась паутинкой микроскопических трещин. Эта операция называлась «искусственным старением». Изделия, извлеченные из холодильника, и вправду выглядели неновыми. Чтобы завершить операцию, и окончательно состарить вазу или кувшин, их помещали в эмалированную ванну, наполненную раствором соляной кислотой и какой-то химией. После этой операции внутренние поверхности становились темными, а трещинки глазури рельефными, объемными.

Раз в неделю фарфоровые заготовки кувшинов и ваз привозил сюда молодой парень, китаец, его отец держал две антикварных лавки в Китайском квартале на Манхэттене.

Дик провел Радченко вдоль стеллажей, заставленных заготовками и готовой продукцией. Открыл двери печей обжига и промышленного холодильника, куда запросто влезли бы две коровьих туши. Потом проводил Радченко в свой кабинет, крохотную комнатушку, единственное окно которой выходило на пустырь. Дик развалился в кресле, забросил ноги на стол.

— У тебя располагающая внешность, — сказал он. — Покупатель будет думать, глядя на тебя: да, этому парню можно верить. С таким прекрасным английским я возьму тебя продавцом в «Лавку древностей». Будешь торговать поддельными вазами и горшками. Два дня в неделю ты будешь выполнять мои поручения. Поездки по городу, работа в мастерских и прочее. Твоя задача — увеличить продажи антиквариата нашего производства. Плюс демонстрация всем желающим ванной комнаты под названием «Золотая мечта».

— Неужели нет другой работы?

— Другой? — удивленно переспросил Дик. — Когда ты собирался сюда, наверняка рассчитывал на должность министра финансов?

— Я думал…

— Могу предложить только то, что могу предложить.

Дик покопался в портфеле, достал несколько листков с текстом. Сунул бумажки Радченко и скороговоркой объяснил, что здесь содержатся короткое наставление, как вести себя с клиентами. И еще вопросы, которые обычно задают покупатели продавцу, и ответы на них. Из наставления следовало, что покупатели чаще всего спрашивают, в каком приблизительно году было сделана ваза или урна. И в какой стране. От прямых ответов надо уходить, поскольку в лавку, — чем черт ни шутит, — может зайти человек, который неплохо разбирается в этих черепках.

В общении с людьми надо по мере возможности избегать дат и цифр. Чаще вставлять в разговор фразы «по мнению эксперта», «есть предположение», «я не специалист в области китайского рисунка, я специализируюсь на японской культуре». Или, если изделие японское, надо говорить: «я не специалист по Японии, моя тема Китай».

Не надо держать клиента за дурака. Если спросят, имеет ли изделие какие-то дефекты, отвечай «да». Иначе покупатель заподозрит неладное: как такой древний артефакт и совсем без изъянов, — это невероятно. Сообщив о дефекте, надо тут же оговориться: этот недостаток на первый взгляд даже незаметен. Пара царапин, небольшой скол на внутренней поверхности или у днища. Или немного стертая эмаль, облупившаяся краска или позолота. С такими дефектами продукт выглядит благородно и романтично. На нем лежит печать минувших эпох, дыхание времени…

На словах Дик добавил, что лавка расположена так, что в ней бывает много русских и арабов. Для арабов все служащие — американцы. Кто-то из русских посетителей, овладевших английским, может спросить Радченко, откуда он приехал. Никогда не надо признаваться, что он русский. Иначе можно весь бизнес угробить. На вопросы надо отвечать уклончиво, мол, в Америку прибыл вместе с родителями из Польши, когда был еще школьником (возраст не уточнять). Полякам русские доверяют больше, чем своим соотечественникам. Одеваться следует просто и не очень дорого.

— Иди за мной, — Дик встал, поманил Радченко пальцем. Провел через коридор в отдельное помещение, открыл еще одну дверь и подтолкнул Радченко в спину.

Дима переступил порог, сделал три шага вперед, остановился. Тут загорелся свет, и Радченко зажмурился. Он стоял посередине ванной комнаты, потолок и стены которой были облицованы золотыми панелями. Посреди этого великолепия на черном мраморном полу стоял массивный золотой унитаз, справа золотой рукомойник и ванна джакузи в форме морской раковины.

— Наша гордость, — сказал Дик. — Демонстрационная комната. Это обычный керамический унитаз мы превратили в золотой. Тоже самое с ванной и раковиной. Наш работник, кстати, русский, зовут его дядя Жора, при помощи образивного камня снимает покрытие керамического унитаза. Затем грунтует его. Это делают, чтобы золотая краска легла ровно и не отскакивала от поверхности, если кому-то захочется поковырять ее ногтем.

— Обычная краска?

— Не совсем обычная, с повышенным содержанием скипидара, — ответил Дик. — И еще нескольких компонентов. Они делают краску блестящей, будто настоящее золото. Краску напыляют трижды. Это создает эффект глубины.

Радченко присел на корточки и провел рукой по унитазу. Поверхность была не совсем ровная, с едва ощутимыми бугорками. Впечатление такое, будто унитаз вправду отлит из золота.

— В бумагах которые я тебе дал, подробная инструкция, как разговаривать с покупателями унитазов и раковин, — сказал Дик. — Есть все возможные вопросы и ответы на них. Люди, конечно же, знают, что покупают они керамические унитазы. Но не знают, что покрыты они обычной краской, а не слоем золота. Ты скажешь: обман. Я отвечу: люди сами не хотят знать правды. Их легко обманывать, потому что они хотят быть обманутыми. Они верят, что по дешевке берут дорогую вещь. Зачем же разрушать иллюзию?

— Но… Все это незаконно.

— Если хочешь заработать законным способом, иди мыть тарелки, — сказал Дик. — Я знаю одну забегаловку, там нужен мойщик посуды. Могу замолвить словечко.

— Если со мной захотят познакомится полицейские? Или местные гангстеры?

— Это исключено.

— И все-таки?

— И все-таки — это исключено. Попробуй сесть.

Радченко опустился на унитаз, верхний свет стал меркнуть и погас. Заиграла классическая музыка, кажется, пятая симфония Шостаковича. На задней стене открылся глазок. Оттуда выскочил луч проектора, на золотых стенах закружились кленовые листья, большие и маленькие. Затем пошел золотой снег, сменившийся золотым ливнем.

Дик выключил музыку и врубил верхний свет.

— Как ощущение?

— Потрясающее.

— Точно такая же ванная комната есть в «Лавке древностей». Ты предложишь клиенту немного посидеть на унитазе. Запустишь музыку и прочие эффекты. Бумажник покупателя сам собой расстегнется. И на свет божий появятся наличные.

В восемь утра Радченко приехал в «Лавку древности». Он повесил на дверь табличку «открыто» включил световую рекламу. Бросил пиджак на спинку стула, закатал рукава белой сорочки, поправил узел галстука. Глянул на себя в большое тусклое зеркало в деревянной раме, испещренной вязью арабских букв, и остался доволен. Как говорил Дик: мужчина не должен быть похож на музейный раритет, даже если работает в лавке древности. Надо быть стильным парнем.

Посетителей было немного, но народ все-таки шел. Когда над входной дверью звякал колокольчик, Радченко вставал с кресла, выходил в торговый зал, чтобы улыбаться посетителям.

Супружеская пара из восточной Европы долго разглядывала выставленные на стеллажах горшки, урны с иероглифами и блеклыми рисунками древних воинов, вооруженных мечами и луками. Радченко перебросившись с посетителями несколькими фразами, убедился, что молодой человек и женщина средних лет, то ли его подруга, то ли мать, неплохо знают английский. Женщина показала пальцем на верхнюю полку, где стояла пара горшков с одинаковым рисунком: на зеленом в черную клеточку поле сидела красная стрекоза. Он спросил цену и, услышав ответ, сделался грустным. Женщина дернула своего спутника за рукав куртки и спросила, это древние горшки или современные.

— В «Лавке древности» торгуют только старинными вещами, антикварными, — с достоинством ответил Радченко.

— Это китайские? И… Насколько они древние? Ну, какой год? Приблизительно.

— Что ж, у вас хороший вкус. Найти такие вещи в Нью-Йорке — большая удача. Но я специалист не по китайской, а по японской культуре. Поэтому точно ответить не могу. Можно предположить, что это конец девятнадцатого века. Семидесятые — восьмидесятые годы. Горшки были сделаны еще до начала японо-китайской войны.

— Так дано? — женщина округлила глаза, решив, что покупка может стать весьма выгодной коммерческой операцией.

— Это мнение эксперта музея «Метрополитен», которого мы привлекаем для оценки раритетов. Произведения искусства сделаны в одной из восточных провинций Китая. Об этом свидетельствует стиль рисунка, характерный именно для восточных провинций того времени. Но тот же эксперт высказывал предположение, что работы могут относиться к более раннему периоду. Скажем, середине девятнадцатого века.

— Какие-то дефекты есть? — женщина вытащила из сумки кошелек из змеиной кожи, плотно набитый наличными. — Можно посмотреть ближе?

Радченко посмотрел на свое отражение в зеркале и подумал, что врет он убедительно и складно. Он перестал спотыкаться на каждом слове, как было совсем недавно. Голос звучал ровно, а кожа на щеках от стыда не покрывалась румянцем. Женщина слушала с напряженным вниманием.

— Скажите, на таможне у нас не будет неприятностей? — спросил парень.

— Все, что вы купили в Америке, — ваша собственность. Никто не в праве ее отнять. Если дело не касается всяких противозаконных вещей.

— Мы возьмем эти горшки, — заторопилась женщина.

Следующим клиентом оказался седой мужчина, турист из Франции. Ему приглянулась высокая ваза, расписанная фиолетовыми орхидеями.

— Там есть небольшой скол, — сказал Радченко. — Да, в районе днища. Но если быть честным, этот раритет в идеальном состоянии. Поздравляю, у вас прекрасный вкус. Купить такую вещь — большая удача даже для профессионального коллекционера.

Во второй половине дня появился хорошо одетый мужчина средних лет. Он говорил по-английски сносно, но с заметным русским акцентом. Он интересовался, нет ли в продаже орденов и медалей. Радченко показал на дальний прилавок. Мужчина повертел в руках орден Красной звезды и орден Красного знамени с пятизначными номерами на обратной стороне. Заплатил наличными и спросил:

— Американские ордена в продаже бывают?

— Не приносят, к сожалению.

— Жаль, я бы купил. А почему русские свои награды продают, а американцы нет?

— Это вопрос не ко мне, — пожал плечами Радченко.

Когда стемнело, звонок над дверью замолчал. В восемь вечера появился Дик. Он пересчитал выручку и похлопал Радченко по плечу.

— Неплохо…

— Я целый день обманывал людей, — сказал Радченко. — И теперь чувствую себя последней свиньей.

— И это говорит адвокат. Обманывать людей — твоя профессия. Ты этим занимался всю сознательную жизнь. И вдруг запоздалые муки совести… С чего бы это? Или ты заболел?

В конце рабочего дня Девяткин позвонил старшему лейтенанту Саше Лебедеву и попросил его зайти и рассказать об успехах. Лебедев ответил, что будет через минуту и пропал на полчаса. Наконец, Лебедев вошел в кабинет и поздоровался, старый стул жалобно заскрипел под его тяжестью.

Лебедев чемпион Министерства внутренних дел по классической борьбе в супер тяжелом весе, он не знал поражений на боксерском ковре, но в личной жизни терпел неудачу за неудачей. И на службе он звезд с неба не хватал. Поднимаясь вверх по карьерной лестнице медленно и тяжело, он часто останавливался и пропускал вперед более умных, сообразительных и образованных коллег. Но Девяткину нравилось работать с Лебедевым, потому что тот был надежным парнем. Если надо войти в дверь, за которой прячется вооруженный до зубов психопат, он войдет первым.

Осенью намечались соревнования в Москве и Лебедев начал интенсивную подготовку, рассчитывая стать чемпионом города. Сейчас левый глаз Лебедева украшал синяк, похожий на большую фиолетовую печать, внутренне кровоизлияние вывернуло наизнанку нижнюю губу. Девяткин, сидевший за письменным столом, глянул на оперативника и грустно покачал головой.

— Ну, чем порадуешь?

Лебедев вытащил и раскрыл толстый блокнот с записями. Он вздохнул, значит, хороших новостей немного.

— Вчера мы получили сообщение, что нашлась машина «Форд», принадлежащая Вадиму Наумову, бывшему учителю. Он занимался с Инной Дробыш английским около двух лет. Машина простояла несколько дней на задней парковочной стоянке у ресторана «Бриз». А позже была транспортирована на штрафную стоянку.

— Ты был в ресторане «Бриз»?

— Сначала заехал в ресторан, затем в больницу. Там в морге находится тело Наумова. В ресторане опросил официантов, которые работали в вечернюю смену, когда Наумов затеял драку на летней веранде. Учителя опознали по фотографии. Показания свидетели дают сходные. Наумов спокойно сидел за столиком. Потом поднялся, подошел к человеку. Выплеснул ему в лицо стакан воды, а потом полез с кулаками. Началась драка, в которой приняли участие несколько человек. Наумов получил травмы. Вызвали «скорую», но по дороге в больницу он скончался в машине. Я читал заключение судебного медика, проводившего вскрытие. У Наумова сломана левая и правая височная кость. Смерть наступила в результате закрытых черепно-мозговых травм, которые привели к отеку мозга. Когда полицейские из местного отделения прибыли в ресторан, участники драки уже разъехались. Их личности установить не удалось. Вот…

Он выложил из папки копию протокола заключения судебного эксперта, проводившего вскрытие. Девяткин пробежал глазами ровные строчки. Все так: закрытая черепно-мозговая травма, повлекшая смерть. Сомневаться в заключении эксперта, врача первой категории с рабочим стажем в двадцать лет, нет никаких причин.

— Труп был доставлен в больницу три недели назад, — сказал Лебедев. — Учитель не имел при себе документов. Своего имени, когда был в сознании, не назвал. Мать Наумова искала сына, но… Я осмотрел тело. И скажу так: учителю сильно досталось в той драке. И, главное, все свидетели говорят одно и то же: Наумов сам полез с кулаками на посетителя. Именно он затеял эту драку. И получил, что просил.

— Ты говорил с врачом «скорой»?

— Да, поболтали. Врач сказал, что Наумов был без сознания. Потом давление резко понизилось, возникли мышечные спазмы. Видимо, начался отек мозга. И учитель скончался.

— А девочка, может быть, кто-то из свидетелей видел с учителем девчонку лет шестнадцати?

— Нет, Наумов был там один. Это точно установлено. Официантка утверждает, что за столик учителя незадолго до драки подсел какой-то мужчина. Они поговорили, и тот мужчина, кажется, ушел. Он ничем не запомнился, описания со слов свидетелей составить не удалось. Конечно, можно предположить, что люди Дробыша выследили Наумова… Но концы с концами все равно не сходится. Они бы не стали драться с учителем в ресторане и тем более убивать его. Скорее всего, Наумов перебрал, стал искать приключений… Ну, такое бывает. А у вас что?

— Я тоже на месте не сидел, — сказал Девяткин. — Вчера заезжал в школу, где раньше училась Инна. Каникулы, но кое-кто на месте. Поговорил с директором, с классным руководителем. Об Инне отзываются хорошо: прилежная девочка, старательная. Дружила с Иваном Глебовым. Он сидел за соседней партой. Иван самый рослый в классе, самый сильный и самый взрослый. Потому что оставался на второй год. С отцом и матерью не ладит. Школа считается престижной, Ивана грозились выгнать оттуда, если он не возьмется за ум. Но его мать занимает какую-то должность в департаменте образования местного муниципалитета.

— Кстати, я тоже в школе валил через пень колоду, — сказал Лебедев.

— Мальчишку, который дружил с Инной, я не нашел, — Девяткин вздохнул. — Он поссорился с родителями и сбежал из дома. Представляешь? Такое совпадение. Может быть, оно не случайно. Может быть, наши беглецы где-то встретились. Кто знает… Завтра я посвящу поиску этого парня весь день. У тебя еще что?

— Вы мне поручали проверить контакты этого художника Осипова, дача которого сгорела. Его женщин, родственников… Вы сказали еще, что, может быть, он жив. А я думал, то есть я был уверен, что это пустой номер. Давно того художника рыбы съели. Но вдруг…

— Говори, не тяни.

— Похоже, Осипов жив. Несколько дней назад я отправил ориентировки на этого художника по адресу его бывшей любовницы Анны Гаспарян. И попросил местных сыщиков навести справки, поговорить с жильцами дома, с соседями: не заходит ли на огонек к этой женщине мужчина с приметами Осипова. И вдруг клюнуло. Человек с такими приметами проживал в квартире Гаспарян в прошлом месяце, и раньше там появлялся. Он куда-то исчезал, но снова приходил. Осипова видели там неделю назад. Потом он исчез. Значит, скоро может вернуться.

— Что ж, значит, за квартирой Гаспарян надо установить наблюдение. Может быть, повезет…

— Присядьте, пожалуйста — Радченко показал рукой на унитаз. — Расслабьтесь. Чувствуйте себя как дома. Как у мамы дома.

Мустафа неуверенно шагнул к унитазу. Кажется, он хотел расстегнуть ремень, но решил, что брюки спускать необязательно. Наклонившись, он поднял крышку стульчака. Сел на унитаз. Склонил голову на бок, прищурив глаза, стал смотреть на противоположную стену. Радченко, сложив руки на груди, застыл в умилении.

— Как ощущение? — спросил он.

— Хорошее ощущение.

— Если хотите облегчиться, я выйду.

— Не хочу пока.

— Включить подсветку?

Мустафа молча кивнул. Радченко нажал на кнопку на стене. Погас верхний свет, из светильников, вмонтированных в пол, полосы света легли на унитаз, и он вспыхнул золотым неугасимым пламенем. Заиграла тихая музыка, «Лебединое озеро» Чайковского. Мустафа не расслабился, наоборот, впал в ступор, его прошиб пот. Он замер в напряжении, словно ждал, что пол, выложенный черной плиткой, провалится. И он, выкрикивая ругательства и проклятья, полетит вместе с унитазом в преисподнюю, в бездну мрака, ужаса и бесконечного отчаяния.

Радченко, не давая клиенту опомниться, заговорил утробным голосом чревовещателя.

— В мире так много ложных ценностей. Современное искусство, культура, зодчество, живопись… Все это, если хорошо разобраться, не выдерживает испытание временем. Он есть ценности истинные, нетленные… Те, которые навсегда.

Радченко нажал кнопку на стене. По стенам и потолку побежали световые блики, когда они ложились на стены, казалось, что вокруг летают золотые бабочки. Мустафа выставил вперед руку, словно хотелось поймать насекомых, но неуловимые бабочки пролетали между пальцами, ускользали и пропадали в темном пространстве туалета. Звуки музыки стали немного тише, блики побежали медленнее. Мустафа перевел дух, вытер пот ладонью и немного расслабился. Голос Радченко убаюкивал, он звучал вкрадчиво, доходил до самого сердца, брал за душу и выворачивал ее наизнанку, словно карман с деньгами.

— В этом пространстве заключено все, что нужно человеку в жизни. Это целая вселенная, наполненная блеском золота и поэзией самой высокой пробы. Человек вашего положения, вашего статуса, ценитель искусства может позволить себе это: справить физиологические потребности в комфорте. Я бы сказал, в роскоши. Вы долго шли к этому, много и напряженно работали. И теперь изысканное удовольствие, созданное для избранных, для сильных мира сего, может стать вашим. Вы достигли в жизни той черты, той цели, за которой наступает физическое и нравственное благоденствие человека. Теперь, отрешившись от мирских забот, вы направляетесь в глубины галактики, туда, где лежат высоты мироздания…

Мустафа то ли не улавливал высокого смысла этого поэтического повествования, то ли ожидал подвоха. А, может, знал английский не так хорошо, чтобы понимать смысл метафор. Радченко сделал передышку и решил, что надо переводить разговор из поэтической плоскости в практическую. И объясняться простыми словами, так Мустафа лучше поймет. И, возможно, уйдет отсюда, оставив пару тысяч в качестве оплаты первого взноса.

— Сегодня вам повезло, — продолжил Радченко. — У нас началась неделя скидок. Двадцать процентов дисконт на оплату музыкального и светового оборудования. И пятнадцать процентов на унитаз, раковину и биде, если вы покупаете эти уникальные вещи в комплекте. Плюс бесплатная доставка и установка. Предложение просто потрясающее. Облицовка стен и полка панелями под золото — минус двадцать пять процентов. При облицовке золотыми панелями стен и пололка — скидка тридцать процентов. При оплате наличными «Золотой мечты» в комплекте, в полном объеме, — сорок процентов.

Кажется, Мустафа молчал, что-то подсчитывая в уме. Морщины на лбу разладились, губы растянулись в улыбке.

— Как вы себя чувствуете?

— Ну, вроде как в космос меня запустили, — отвечал Мустафа почему-то шепотом. — И я лечу куда-то. Да, лечу между звездами. Хорошо. Только голова немного кружится. И музыка какая-то… Слишком жалостливая. Как на похоронах моей тещи. Надо бы повеселее.

Демонстрационная программа подошла к концу, под потолком вспыхнули светильники, спрятанные за декоративными панелями. Мустафа поднялся с унитаза и, бережно опустив крышку, вышел в коридор. Он о чем-то напряженно думал, отводил взгляд и прикусывал губу. Радченко понял, что Мустафа готовится объявить о чем-то важном.

— Да… Сильное впечатление, — сказал он.

— Может быть, вы хотите посоветоваться с женой?

— Чего с ней советоваться? — вопросом ответил Мустафа. — Пожалуй… Пожалуй, я куплю. Но мне не нужно биде. И ванная не нужна. Только унитаз и раковина. И еще золотые панели на стенах. И чтобы музыка играла.

В торговом зале было прохладно. Радченко, еще не веря в удачу, с чувством тряхнул сухую и узкую ладонь клиента. Затем залез в компьютер, распечатал и заполнил квитанцию.

— Вы приняли единственно правильное, мудрое решение, — сказал он, снова завладев рукой Мустафы. — Решение важное и ответственное. Я вас поздравляю. От души, от сердца. Рад за вас. Очень рад.

— Да, не каждый день такие скидки, — ответил Мустафа.

Дик говорил, что Мустафа относится к той категории людей, которые долго щупают товар, спрашивают о цене, о чем-то думают, просчитывают варианты, но никогда ничего не покупают. Дик был уверен, что Мустафа еще год будет приходить в демонстрационную комнату, сидеть там и слушать музыку. Но так и не решится выложить деньги.

Мустафа посмотрел на цену, стоявшую внизу квитанции, и поставил неразборчивую подпись. Сам собой из кармана выполз огромный бумажник из бардовой кожи с золотыми уголками, Мустафа запустил в него руку и выудил толстую пачку наличных. Он клал двадцатки на стойку и, считая купюры, беззвучно шевелил губами.

Две машины, которые были нужны боссу, «Кадиллак» и «Мустанг» Тухлый через своих людей нашел на отрытом аукционе, который проводили в одном из пригородов Сент-Луиса. Мероприятие открывали в пятницу в девять утра и заканчивали в воскресенье вечером. Торги начинались сегодня в час.

Тухлый со своим ближайшим помощником Сэмом Кротким, обосновавшимся в Америке десять лет назад, накануне приехал на машине из Нью-Йорка. Они переночевали в гостинице, утром плотно позавтракали в итальянском ресторане и отправились по делам.

Пригород, где проводили аукцион, был застроен приземистыми зданиями складов и ангаров, жилых домов тут не было. Сэм остановил машину на стоянке возле одного из таких ангаров. Они заплатили по пять долларов с носа и стали осматривать машины, выставленные внутри помещения.

Затем они вышли на асфальтовую площадку на задах ангара, огромную, как взлетное поле аэродрома. Еще не было десяти, но солнце уже палило нещадно. Здесь были беспорядочно расставлены сотни полторы раритетных автомобилей, самых разных. Начиная от бронемашины, на которой перевозили деньги из магазинов в банки еще до начала Второй Мировой войны, до огромных «Кадиллаков» начала семидесятых. Хозяева оставляли открытыми машины и уходили, таков порядок. Особняком стояли европейские машины, «Ролс-Ройс» в приличном состоянии, парочка «Феррари» и «Порше». Цены низкие, но покупателей не видно.

Тухлый начал осмотр с дальнего конца поля, он переходил от машины к машине, распахивал дверцы и залезал внутрь. Сэм плохо переносил жару. Поначалу он весело помахивал портфельчиком с наличными и шагал бодрыми шагом. Но на солнцепеке при температуре в сто два градуса по Фаренгейту, быстро сник и растаял, как сливочное мороженое.

Сэм надел темные очки, глубже надвинул на глаза козырек соломенной шляпы и задышал часто и неглубоко. Иногда он останавливался, проводил носовым платком по лицу, блестевшему от пота. В своих перстнях с камушками, толстой золотой цепочке он выглядел старомодно, как персонаж, попавший в наше время из восьмидесятых годов прошлого века.

Сэм рассматривал бумаги, прикрепленные к лобовому стеклу каждой машины, и читал вслух текст.

— Кадиллак Эльдорадо, семьдесят второй год. Три владельца. Пробег тридцать шесть тысяч миль. Цвет серебристый. Стартовая цена шесть тысяч шестьсот. Да, отличная цена. Но это нам не нужно.

Белый «Форд Тандерберд» шестидесятого года, который заказывал босс, был в отличном состоянии, машина только один раз сменила владельца и пробежала всего сорок тысяч. Тухлый открыл дверцу, занял место в водительском кресле. Он подумал, что машины тех лет сделаны с любовью и чувством стиля, чего не скажешь о современных таратайках. Тухлый заглянул в багажник, используя зеркальце на длинной рукоятке, осмотрел днище. Но тут зазвонил мобильный. Звонил Моня, тот самый гангстер из Нью-Йорка.

— Мой человек в аэропорту Кеннеди выяснил, что юрист с девчонкой прилетели в Нью-Йорк примерно три-четыре недели назад, — сказал Моня, по телефону он не называл имен и фамилий. — Теперь осталась самая малость — найти их. Найти человека в этом городе на так просто, город слишком большой.

— Он проколется на какой-нибудь ерунде, — ответил Тухлый.

И подумал, что Радченко наверняка познакомится или уже познакомился с кем-то из русских. Ему понадобится помощь или совет, — иначе невозможно. А среди русских у Мони много осведомителей. И в полиции тоже есть свои люди.

— Пока он не прокололся, — ответил Моня. — Ну, подождем немного. Я говорил со своими ребятами из Майами и Сан-Франциско. Юриста и девчонку ищут.

Закончив разговор, Тухлый вновь занял водительское сидение и провел ладонями по рулевому колесу. Он зачем-то заглянул в бардачок, опустил боковое стекло и кивнул Сэму. Тот отправился к ангару, искать владельца машины. Как обычно, он предложит хорошие условия: наличный расчет и двадцать процентов сверху назначенной цены. Продавец, чтобы попусту не тратить время, снимет машину с торгов. В течение следующего часа Тухлый осмотрел еще несколько машин, потолковал с владельцами двух приглянувшихся седанов «ДеСото» пятьдесят шестого года и «Олдсмобил» пятьдесят четвертого. Обе машины с минимальным пробегом и в изумительном состоянии он решил купить для себя.

Тухлый вручил бывшим хозяевам машин деньги, записал их адреса в блокнот. А затем попросил одного из менеджеров аукциона навести справки: не продает ли кто в этих краях «Бюик Родмастер» пятьдесят второго года.

— Я понимаю, машина редкая, — сказал Тухлый. — Но чем черт не шутит. Я в долгу не останусь.

— Постараюсь узнать, — ответил менеджер.

Тухлый пришел в прекрасное расположение духа, только что он за несколько минут шутя заработал как минимум тысяч двести пятьдесят и в от отличие от Сэма, даже не вспотел. Мог бы заработать еще столько же, если бы не ленился и взял с собой больше наличных. Тухлый знал людей в Москве, которые отвалят за «ДеСото» и «Олдсмобил» столько, сколько он скажет. И не станут торговаться. Потому что коллекционеров раритетных машин много, а вот самих машин мало.

По закону в Россию нельзя ввозить американские авто старше десяти лет. Скоро автомобили перегонят в Нью-Йорк. Там их разберут. В таможенной декларации будет указано, что в Россию ввозят запасные части для старых автомобилей. Все отлично, все прекрасно. Тухлый и дальше будет загребать деньги до тех пор, пока правительство принимает удивительные в своей тупости законы.

Радченко, одетый в темный костюм и белоснежную сорочку, сидел в глубоком мягком кресле и улыбался. Первую половину дня ему предстояло провести здесь, в квартире некоего Ивана Козина, крупного мужчины лет пятидесяти пяти, бывшего закройщика верхней одежды из Москвы. Если верить слухам, в свое время он приехал сюда как турист. Но задержался, чтобы оформить брак с русской, имеющей американское гражданство. Через пять лет он женился на американке.

Хозяин квартиры беспокойно расхаживая по просторной комнате, шлепая босыми ногами по наборному паркету. В красных трусах и матросской тельняшке, разукрашенной винными пятнами, он выглядел живописно. На ходу он оттягивал резинку трусов и отпускал ее.

— Вот ты в прошлый раз здорово рассказывал о вечных ценностях, — Корзин оттянул резинку и отпустил. — Ну, когда ты уговаривал меня купить всю эту золотую муть, этот унитаз и прочее. Я всю жизнь хотел научиться красиво трепаться. Языком зарабатывать себе на жизнь. Но, видно, таланта нет.

— Болтунов и так хватает, — сказал Радченко. — А хороших закройщиков мало.

— А где производят эту ерунду? — спросил Корзин — Ну, эти долбанные унитазы?

— В Бахрейне, — ответил Радченко. — Под конкретный заказ. Их упаковывают в ящик и самолетом отправляют сюда. Изделие из фаянса покрывает слой десяти каратного золота толщиной в четыре микрона.

Чуть свет Радченко разбудил телефонный звонок. Дик сказал, что сегодня надо быть на квартире некоего Корзина. Месяц назад закройщик заказал два комплекта «Золотой мечты». Приедет целая бригада рабочих, чтобы устанавливать оборудование. Но Корзин человек настроения, капризный. Как бы он в последний момент не отменил заказа, он имеет право сделать это, если оборудование еще не смонтировано. Надо побыть с ним, поговорить по душам и проследить, чтобы он не пошел на попятную.

— Низкосортное золото, — пробормотал Козин. — Паршивое низкосортное золото. Зачем оно мне?

— Вы носите обручальное кольцо и золотые часы. Но, я уверен, что никто из ваших друзей никогда не спрашивал, из какого золота они сделаны. Просто золотые — и все. О том, что унитаз не цельно золотой, будете знать только вы один. На корпусе унитаза с боков, выгравировали ваше имя.

Душа Корзина была полна неясными сомнениями и тревогами. Хозяин апартаментов начинал жалеть о том, что заказал «Золотую мечту». И к тому же заплатил слишком дорого. Он сделал остановку перед сервантом, плеснул в стакан красного вина и выпил его в два глотка.

— Я кое-что заработал за два последних месяца, — сказал Корзин. — Хотел выбрать новую машину. И купить акции. Все мои деньги в ценных бумагах. Я последнее время вкладывался в фондовый рынок. В тот день я хотел позвонить своему финансовому советнику. И распорядиться насчет акций. Но случайно завернул в «Лавку древностей». Увидел этот унитаз, влюбился в него и… Да, это была минута слабости.

Корзин поморщился, он вспоминал тот день с отвращением. Он объяснял дикий поступок тем, что встретил земляка, засиделся в ирландском баре и переусердствовал с виски. Если бы он был трезвый, «Золотая мечта» наверняка оставила бы его равнодушным.

— Это была минута мудрости, — ответил Радченко. — Минута озарения. Вы поняли, что сама жизнь вас подвела к той черте, за которой самые сокровенные желания, спрятанные в глубинах подсознания, могут быть реализованы. Золотой унитаз — это не просто предмет, облегчающий человеческое существование. Это знаковая вещь. Да, да… Знак божий. Символ того, что жизнь удалась. Что вы оседлали удачу и многого добились в жизни.

Корзин наполнил стакан, сел напротив и сказал:

— Ты похож на русского.

— Я по крови поляк, — Радченко покачал головой. — Мы с родителями приехал в Штаты, когда мне исполнилось двенадцать.

— Не ври, — усмехнулся Корзин. — Кого ты хочешь обмануть, парень, меня? Ты, конечно, неплохо болтаешь по-английски. Но… Ты не поляк и не американец.

— Почему вы так решили? — последнюю фразу Радченко произнес по-русски. — Акцент?

— Полгорода говорит с акцентом. Рукава твоего пиджака. И сам пиджак слишком длинный. Только русские покупают и шьют костюмы с рукавами, которые на два дюйма длинней, чем надо. Смотри, рукав достает почти до основания большого пальца. Это в России признак хорошего тона, зажиточности. Русского чиновника или бизнесмена легко определишь по длине рукава. Даже со спины посмотришь на человека и видно — наш.

— Всего-навсего рукав?

— А ты чего хотел? Этого достаточно. Ну, и еще и покрой костюма. Прямой крой пиджака с врезными карманами и одной шлицей теперь не актуален. Полуприталенный — вот, что тебе надо.

— Костюм у меня покупной, итальянский.

— По виду не скажешь. Ну, итальянцы тоже хороши. Привозят в Россию костюмы с расчетом на местный азиатский вкус. Ты по профессии не адвокат?

— Почему вы так решили?

— Врешь складно, — Корзин полез в сервант и протянул гостю визитную карточку. — Если понадобится работа, звони. Ты в карты играешь? Тогда пойдем на крышу.

По винтовой лестнице поднялись наверх. На крыше стояли несколько железных стульев с сиденьями из пластика, кресло качалка и круглый стол со стеклянной столешницей. С плоской крыши небоскребы центрального Манхэттена не были видны, их закрывали бруклинские новостройки. Снизу долетал гул улицы.

За полтора часа Радченко проиграл двести долларов наличными, в следующий час отыграл свои деньги и выиграл восемь сотен. Решив, что задача, поставленная Диком, с блеском выполнена, он хотел вежливо попрощаться и уйти.

— Ты не хочешь сшить костюм? — спросил Корзин. — Я дам хорошую скидку. Мы отлично поладим.

— Мне не по карману костюмы, сшитые на заказ.

— Брось ломаться, договоримся, — сказал Корзин. — Восемь сотен, что выиграл, оставляй здесь. Это аванс. В пятницу приходи в ателье, выберем ткань. И мерку снимем.

Радченко положил деньги на стол и ушел, поблагодарив хозяина за гостеприимство. По дороге к входной двери, он заглянул сначала в одну, затем в другую в ванную комнату и убедился, что парни Дика работают быстро, к вечеру все будет готово.

Корзин, оставшись один, некоторое время мерил шагами крышу. И в раздумье покусывал ноготь большого пальца. Он всегда совал в рот палец, когда надо было принять важное решение. Некоторое время назад его посетил один человек, который работал на влиятельного русского гангстера. Человек сказал, что в Нью-Йорке скрывается один малый, профессиональный аферист, он обманул много хороших людей на родине, в России.

Корзин встречается с множеством людей, может быть, кто-то из русских, покажется закройщику подозрительным, будет как-то необычно себя вести или еще что. Гость Корзина, обладал даром художественного слова, поэтому описал пару случаев из жизни афериста, когда тот нагрел многодетную мать, вытянув из нее все сбережения. И еще обманул одного заслуженного старика, который прятал под матрасом слишком много наличных.

Гость сунул в руку листок со своим телефоном. И добавил: если закройщик выведет на того московского гастролера, он получит неплохие премиальные. В обещание премиальных Корзин, конечно, не поверил. Не поверил и рассказу о похождениях афериста, — он не первый день на свете живет и способен отличить правду от выдумки. Но оказать услугу местным крутым ребятам — важное дело.

Корзин спустился вниз, набрал телефонный номер и сказал:

— Тут у меня появился один парень. Он почему-то выдает себя за поляка, хотя русский. Мне это показалось подозрительным. Его можно найти по адресу…

Владелец «Мустанга» шестьдесят четвертого года куда-то пропал. Решили его не искать, съездили в китайскую забегаловку и наскоро перекусили, а на обратной дороге, выехав на хайвей, попали в пробку, потому что какому-то придурку приспичило именно в это время свести счеты с жизнью, сиганув с моста в реку.

Когда перекрыли дорогу, машина Тухлого оказалась в первом ряду, сидя за рулем, он мог во всех деталях разглядеть мужика лет пятидесяти пяти с седой профессорской бородкой, стоявшего на перилах моста и смотревшего вниз, в мутные воды Миссисипи, похожие на спитый чай. Он был одет в клетчатую рубаху с коротким рукавом и линялые шорты, носил очки в металлической оправе. Лицо раскраснелось, глаза блестели так, будто он накачался наркотиками или здорово выпил. Пегие волосы, свисавшие сосульками, трепал ветер.

— Нам не повезло, — сказал Тухлый. — Этот черт будет стоять на перилах до самого вечера. И не развернешься.

— Хоть бы прыгал скорее, — ответил Сэм. — Я бы этому парню с удовольствием помог. Ну, сделать последний шаг.

— У меня отец болен раком, — вдруг ни с того, ни с сего брякнул Тухлый, хотя еще минуту назад ни с кем не стал бы обсуждать эту тему. — Он скоро умрет. Может быть еще до того, как я вернусь обратно. А я тут… Блин.

— Я слышал про твоего отца, — ответил Сэм. — Но мы люди подневольные.

Вперед, через свободный левый ряд, пропустили «скорую помощь» и три полицейские машины. Самоубийца был возбужден, что-то кричал, но довольно быстро успокоился, позволив полицейским подойти ближе и завязать разговор. Инцидент был исчерпан минут через двадцать. Человек устал спорить и отвечать на тупые вопросы. Полицейские, приблизившись на расстояние нескольких шагов, словно по команде, рванулись вперед. Ухватив мужчину за ноги, стащили вниз, на асфальт. Дальше Тухлый не видел. Набежали врачи и заслонили обзор. Через минуту неудачливого самоубийцу затолкали в «скорую» и увезли.

Тухлый и Сэм Кроткий вернулись, когда аукцион уже открыли. Они вошли в ангар, где были расставлены ряды пластиковых стульев, а аукционист для разминки поставил на торги портрет Элвиса Пресли работы неизвестного художника пятидесятых годов, служебный документ за подписью покойного шефа ФБР Гувера и бронзовую фигуру Наполеона на лошади с начальной ценой триста баксов. Публика зевала, первые два лота сняли с торгов, на Наполеона нашелся покупатель.

Сэм и Тухлый встали в небольшую очередь на регистрацию, когда вдруг подскочил тот самый менеджер, обещавший навести справки по поводу раритетного «Бюика». Он ухватил Тухлого за локоть и, оттащив в сторону, зашептал в ухо:

— Сэр, вам повезло. Я позвонил в несколько частных клубов. Ну, те, которые объединяют поклонников классических автомобилей. И в одном месте мне сказали, что машина, которая вы ищите, сегодня появилась в открытой продаже. Вот, смотрите. Газета вышла только сегодня.

Менеджер протянул газету, объявление в нижнем правом углу было обведено красным фломастером. Тухлый прочитал текст: «Двухдверный «Бюик Роадмастер» пятьдесят первого года выпуска, цвет светло бежевый. Восьмицилиндровый двигатель, гидромеханическая трансмиссия, твердый верх. Отличное состояние, почти новый, пробег двадцать восемь тысяч миль, кожаный салон. Два владельца. Девяносто восемь тысяч долларов. Обращаться к Джейсону Маркусу». И телефон.

Кажется, сердце забилось чаще. В эту секунду Тухлый испытал что-то похожее на охотничий азарт, когда стрелок видит дичь и готов срезать ее одним выстрелом. При этом точно знает, что не промахнется.

Он открыл портсигар, заменявший ему бумажник, вытащил из него и вложил в ладонь менеджера две сотенных бумажки. И предупредил: дело с «Бюиком» надо держать в секрете. Менеджер не рассчитывал на щедрое вознаграждение, и не понял, что именно надо держать в секрете, но кивнул головой. Этот покупатель произвел на него странное впечатление. Он носил летний костюм «Брукс Базерс», а на запястье левой руки блестел «Таймекс». Как-то не вязался этот дорогой костюм и щедрые чаевые с копеечными часиками.

Тухлый вышел из ангара на воздух, набрал номер. Трубку сняли после второго гудка. Понятно сразу, что голос принадлежал немолодому человеку, хозяин «Бюика» говорил приятным густым баритоном.

— К сожалению, буквально за десять минут до вас, звонил человек, — сказал Джейсон Маркус. — Он спросил о состоянии машины. И сказал, что, скорее всего, купит ее. Просил никому не продавать.

— Купит, не глядя? — переспросил Тухлый и подумал, что если бы не идиот самоубийца на мосту, первым оказался он. Впрочем, ничего страшного. В этом мире все решают деньги. Он даст сверху пару сотен и получит машину.

— Этот человек хотел заехать и посмотреть машину завтра утром.

— Меня зовут Ганс, — соврал Тухлый. — Вы не возражаете, если я приеду сегодня? Прямо сейчас?

— Конечно же нет, Ганс, приезжайте. Пожалуйста.

Тухлый записал адрес и дал отбой. Он вернулся в ангар и приказал Семену купить на торгах «Мустанг», оплатить покупку и ждать его возвращения.

Джейсон Маркус жил в богатом пригороде и владел приличным куском земли. Его двухэтажный дом с фасадом, облицованным розовым природным камнем, стоял в тени могучего дуба вдалеке от соседских домов. Этот незначительный факт Тухлый отметил про себя, запомнил, но сначала не придал ему большого значения. С задней стороны к дому подступали молодые деревца, спереди была лужайка с ровно подстриженной травой. Ближе к дороге в землю воткнули таблички «Дом продается».

Тухлый откашлялся и нажал кнопку звонка. Дверь открыл высокий статный старик с широкими плечами и прямой спиной. Седые волосы коротко подстрижены, на носу очки в пластмассовой оправе. Он был одет в летнюю рубашку с коротким рукавом, светлые шорты и сандалии на босу ногу. Маркус пригласил Тухлого в дом, повел за собой, через комнаты, заставленные старой мебелью. Из кухни через большую кладовую в гараж, где могли спокойно поместиться четыре машины, но стояла только одна.

Маркус включил верхний свет и отступил в сторону. Тухлый, влюбившись в машину с первого взгляда, хотел присвистнуть от восторга, но сдержался и не издал ни звука. Светло-бежевый седан был великолепен. Тухлый трижды обошел вокруг машины, посидел в салоне, убедившись, что в машине есть даже кондиционер, по тем временам штука баснословно дорогая. Затем он заглянул под капот и полюбовался восьмицилиндровым двигателем.

— В объявлении написано, что у машины было два хозяина?

— Первый владелец — мой отец.

Тухлый подумал, что отец и сын Маркусы только тем и занимались, что полировали «Бюик Родмастер» воском, отгоняли мух и сдували пылинки.

— Почему вы решили продать эту красавицу?

— В начале пятидесятых машина стоила чуть дешевле четырех тысяч долларов, — улыбнулся Маркус. — Так что, я делаю неплохой бизнес. А если серьезно: моя жена в больнице уже полгода. Страховка уже не покрывает всех расходов. И дочери надо помочь… Словом, нужны деньги. Мы с женой решили продать все лишнее. В том числе эту машину и дом. Дом большой. Мне тут одиноко. Бывает, целыми днями я не вижу ничего, кроме своего отражения в телевизоре.

Тухлый бросил последний взгляд на машину и прошел в дом. Хозяин насыпал льда в высокий стакан, налил из кувшина домашнего лимонада и пригласил гостя в комнату. Устроившись на диване перед телевизором, Тухлый залпом выпил лимонад и попросил еще. Он сидел, развалившись, и чувствовал, как рукоятка пистолета, засунутого под ремень и рубашку навыпуск, давит спину. Было неудобно, даже немного больно, но Тухлый продолжал сидеть, не меняя позы.

— Жарко сегодня, — сказал он, подбираясь к главному. — Чертовски жарко.

— Для здешних краев это норма, — Маркус улыбнулся. — Ваш акцент… Вы турист или приехали по делам?

— По делам, мистер Маркус, — сказал Тухлый.

— Для вас просто Джей.

— Отлично, Джей. Я приехал из Германии. Закупаю продовольствие. Крупные партии.

— А я всю жизнь проработал в одной компании, — Маркус назвал всемирно известную фирму, выпускавшую свежезамороженные продукты и полуфабрикаты. — Начинал в Техасе, торговым агентом в отделе сбыта. У меня даже есть приз, который ежегодно присуждала наша кампания: лучшему торговому агенту года. Вон, возле телевизора.

На полке стояла бронзовая статуэтка. Человек в костюме с портфелем в руке, видимо, торговый агент, залез на миниатюрную модель земного шара размером с большую сливу и пристально смотрел куда-то вдаль. Возможно, он искал покупателя замороженных котлет в другой галактике.

— И дослужился до старшего менеджера по продажам.

— Значит, мы родственны души?

— Действительно, родственные души. Какие продукты вы покупаете?

— Все подряд, — Тухлый радостно улыбался. — Жизнь проходит в разъездах. Но, как говориться, катящийся камень не обрастает мхом. И это хорошо. Джейсон, я готов заплатить за машину прямо сегодня. Наличными. И без всякого торга.

— Но я не могу продать машину сегодня. Она будет ваша, если завтра с утра за ней не придет покупатель. Он назвался Дэвидом.

— Я заплачу сверху пару сотен. Зачем нам какой-то Дэвид? Мы и без него поладим.

— Дело не в деньгах. Я дал обещание.

— Слушайте, Джейсон, вы даже не видели этого человека, — Тухлый сделал глоток лимонада, и стал сосать кусочек льда, попавший в рот. — Как можно дать обещание покупателю, которого не видел? Это нонсенс. А вы торговый агент, а не какой-то простофиля с улицы. И я плачу больше, чем он. Я выложу сверху пять сотен. Нет, я дам тысячу. И разговор окончен. Идет?

— Не могу, — Маркус покачал головой.

В эту минуту Тухлый почувствовал усталость, но не физическую. Это была усталость особого рода. Она не пройдет после восьмичасового сна или купания в бассейне. Он подумал, что годы идут, время берет свое. Он стареет. Эта усталость никогда не пройдет, она будет с ним до конца его дней.

— Послушайте, мистер Маркус…

Тухлый подумал, что он плохо знает английский язык или изъясняется как-то коряво, если не может донести до собеседника очень простую мысль. Есть два покупателя, один из них дает больше денег и готов заплатить прямо сейчас. Другого покупателя надо ждать до завтра. Вопрос — какого из двух покупателей выбрать — кажется пустым, риторическим.

— Послушайте, мистер Маркус. Я ведь уже сказал, что заплачу больше. Сколько вы хотите сверху назначенной цены?

— Я не хочу сверху ни цента. Я хочу получить ту цену, которую я назвал. А вы получите машину, если Дэвид, который звонил, завтра до полудня не придет за ней.

— Мистер Маркус, послушайте меня внимательно, — Тухлый говорил вежливо, от этой вежливости некоторым людям становилось страшно, а по спине между лопатками пробегал холодок. Но старик оставался равнодушным. — Мне нужна эта машина. Понимаете: она мне нужна. И я готов хорошо заплатить.

Мышцы сами собой напряглись, словно Тухлый собирался выпрыгнуть из своего костюма. На самом деле он просто нервничал из-за стариковского упрямства. Так всегда случалось, когда собеседник оказывался слишком бестолковым или просто прикидывался дураком. От волнения даже стало казаться, будто его слова повторят эхо.

— Хорошо заплачу, — повторил Тухлый.

«Заплачу» повторило эхо.

— Я понял, — ответил старик. — И все-таки вам придется потерпеть до завтра. Позвоните в полдень.

Старик поднялся. Тухлый сделал глоток из стакана, поставил его на столик. Пистолет стоял на боевом взводе. Чтобы сделать выстрел, нужно было только выключить предохранитель. Тухлый встал, сделав пару шагов вслед за хозяином, и остановился. Надо, чтобы старик отступил дальше, иначе брызги крови попадут на летний костюм. Он выхватил пистолет из-под ремня и, не целясь, выстрелил в затылок. Хлопок выстрела был не слишком громкий. Старик ничком упал на пол. В серванте зазвенела посуда.

Сев на прежнее место, Тухлый достал мобильник и набрал номер Сэма. Он сказал в трубку, что переговоры прошли плохо, так плохо, что хуже не бывает. И выдержал выразительную паузу. Тухлый сказал, что сейчас же ему нужны два толковых механика, чтобы разобрать машину. И еще кто-нибудь, в доме надо устроить небольшую уборку. А к утру, когда работа будет кончена, понадобится грузовик с большим прицепом, чтобы перевести разобранную тачку в Нью-Йорк. Сэм задумался, но ненадолго. Он сказал, что механики с инструментом найдется. И фура, пожалуй, тоже.

Днем город накрыли грозовые тучи, пошел дождь, который, если верить прогнозам, не остановится до завтрашнего утра. Быстро стемнело, фонари наполнили мокрые улицы желто-серым светом. Казалось, что в десять тридцать вечера уже наступила глубокая ночь.

Девяткин подошел к окну, взял бинокль и стал смотреть на окна Анны Гаспарян, бывшей подружки художника Осипова. Если верить слухам, именно из-за нее Осипов, отец Инны, ушел из семьи. Разглядывая лицо и фигуру женщины, Девяткин думал, что на этот раз слухам верить можно. Женщина высокая, стройная, каштановые волосы до плеч, правильные черты лица, большие выразительные глаза. Одетая в шелковый светлый халат, она, как и час назад, сидела с книгой на диване.

Девяткин отступил от окна и протер фланелевой тряпочкой объектив.

— Надо понять, что на уме у нашего художника. О чем он думает, что замышляет? Друзья считали его погибшим, по нашей базе данных он числился пропавшим без вести. А он жив и, кажется, неплохо себя чувствует. Тогда почему Осипов скрывается от друзей и знакомых, почему хочет оставаться пропавшим без вести.

— Ясно: он что-то задумал, — ответил старший лейтенант Саша Лебедев. — Я не понимаю, почему мы, сыщики из убойного отдела, наблюдаем за каким-то художником. И к чему весь этот детский сад: пропавшая девочка и ее непростые отношения с миром взрослых. У нас реальных трупов выше крыши. А мы…

— Отставить разговоры, — Девяткин нахмурился.

Пункт наблюдения за квартирой оборудован почти идеально. Напротив дома Анны Гаспарян, через узкую улицу, стоит десятиэтажное офисное здание. Некоторые помещения здесь пустуют. Узнав, что Осипов объявился в квартире подруги, Девяткин побродил тут, переходя с этажа на этаж, из кабинета в кабинет. И отметил пару офисов, которые подходят для работы лучше других. Один был арендован несколько лет назад иностранными бизнесменами, другой пустовал. От прежних арендаторов тут сохранилась офисная мебель и электрический чайник.

Из полиции связались с хозяином помещения и все устроили буквально за полдня. Установили аппаратуру для наблюдения, прослушивания и записи разговоров, привезли две раскладушки, постельное белье и растворимый кофе. Линейный телефон Анны Гаспарян прослушивали через телефонную станцию, мобильный — через оператора сотовой связи.

В квартиру проникли в то время, когда Гаспарян была на работе. Открыли замки при помощи отмычек. Техник поработал на кухне и обеих комнатах, спальне и гостиной, пристроив закладки в электрических розетках. Но поздно сообразил, что розетка в большой комнате совмещена с такой же розеткой в соседней через стену квартире. Теперь Девяткин слышал все, что происходит не только в жилище Анны Гаспарян, но и у соседей по лестничной площадке. Правда, за происходящим в другой квартире наблюдать нельзя, ее окна выходят во двор.

— Я думаю: просидим тут еще неделю без толку — и шабаш, — сказал Лебедев. — Мы и так тут трое суток потеряли. К Гаспарян он все это время ни разу не приходил, не звонил даже. Возможно, он тут никогда не появится.

— Надо ждать, — ответил Девяткин.

Лебедев вытянулся на раскладушке, уткнулся в подушку. Девяткин стоял у окна и смотрел на окна Анны Гаспарян. Он подумал, что квартира уютная и обставлена со вкусом, не то что его холостяцкая берлога, куда приличную женщину неудобно пригласить.

Он подошел к магнитофону, щелкнул переключателем и надел наушники, чтобы не беспокоить Лебедева. Теперь он слышал, как в соседней квартире разговаривают две женщины, мать и дочь.

— Света, ты отнесись к нему внимательно, — голос женщины искажали помехи, поэтому он казался низким, дребезжащим. — Ты ведь уж взрослая совсем… Замуж пора…

— Мне он не нравится, — голос Светы, напротив, был высоким.

— Он добрый. Подарки дарит.

— У него лысина. Он старый, мама.

— Пятьдесят три года. Это разве старый?

— Я не хочу его. У него изо рта плохо пахнет. Я не могу с ним.

— Но он же хороший.

Девяткин снова подошел к окну. На треногах установлен фотоаппарат с мощным объективом. Он приник к объективу камеры. Женщина, поджав ноги, по-прежнему сидит на диване. Раздался телефонный звонок, она протянула руку к тумбочке и сняла трубку.

— Это я, Сергей, — голос Осипова звучал совсем близко, будто он сидел в соседней комнате. — Я скоро буду.

— Скажи, как дела?

— Ничего не получилось. Ничего. Я выбросил деньги на ветер. Этот Сикорский просто трус. Тряпка, а не мужик. Морочил мне голову, а потом, в решающий момент, наложил в штаны. Надо искать другого человека. Ладно, это не для телефона. Потом все расскажу. Скоро буду.

Запищали гудки. Девяткин перевел бинокль на окно этажом ниже.

За столом, заставленным бутылками, сидел мужчина в майке. Человек таращился в телевизор и пил пиво из высокого стакана. Девяткин стал смотреть на другое окно. Тут свет был неяркий, его давала лампа под однотонным бежевым абажуром, стоявшая на прикроватной тумбочке.

На разложенной двуспальной кровати сидел мужчина. Из одежды на нем были только трусы. Мужчина чего-то ждал, он нетерпеливо постукивал кончиками пальцев по голому колену и посматривал на дверь. Наконец в проеме показалась молодая женщина, одетая в полупрозрачную рубашку. Девяткин на глаз определил рост женщины и размер бюста. Сглотнул слюну и слегка заволновался.

Женщина подошла к своему избраннику, погладила его по щеке ладонью и что-то сказала. Тот поднялся, вышел из комнаты, но через пару минуту вернулся, видимо, наскоро побрившись. Женщина, лежа на кровати, улыбалась. Ее кавалер сел к столу и измерил давление. Потом проглотил таблетку, запив ее глотком воды из стакана.

Он лег на кровать, отвернулся от женщины и погасил свет. Девяткин разочаровано вздохнул, поняв, что обманут в лучших надеждах, интересного зрелища он не увидит.

Он перевел бинокль на окна квартиры Анны Гаспарян, но почему-то решил, что смотрит куда-то не туда, так изменилась обстановка. Хозяйка уже не сидела на диване, она стояла посередине комнаты, точно под люстрой, и прижимала ладони к груди, будто боялась, что халатик распахнется. Перед ней боком к окну замер мужчина в черном плаще с поднятым воротником, на голове кепка. Видимо, он что-то говорил, но звука в наушниках почему-то не было.

Девяткин, не выпуская бинокля, шагнул к пульту, пощелкал переключателем, но по-прежнему было тихо. Гаспарян отступила на шаг к дивану. Она мотала головой и что-то говорила. Щеки, вдруг разрумянившиеся, блестели от слез.

Девяткин щелкнул каким-то переключателем и понял: он сделал что-то не так. И окончательно запутался с этой техникой.

— Лебедев, подъем, — крикнул он.

Заскрипела раскладушка, Лебедев засопел громче. Девяткин видел, как мужчина сделал шаг к Гаспарян. Женщина продолжала говорить, прижимая руки к груди. Человек размахнулся левой рукой и ударил ее по лицу. Женщина качнулась вправо, кажется, она была готова упасть, но шагнула в сторону и устояла на ногах. Она что-то говорила быстро и горячо. Мужчина стоял, не двигаясь, левая рука опущена, правая в кармане плаща. Было слышно, как поворачивая за угол, в темный переулок, гремит трамвай.

Мужчина вытащил руку из кармана и сделал какое-то быстрое, едва уловимое движение, выбросив руку вперед и тут же опустив ее. Анна Гаспарян схватилась ладонями за горло и широко открыла рот. Даже отсюда было видно, как сильно дрожит нижняя челюсть, а по светлому халату от горла на грудь расплывается бордовое пятно. Мужчина отступил в сторону, постоял и вышел из комнаты.

Гаспарян опустила руку и, упираясь ладонью в пол, медленно легла. Она шевелила губами, будто с кем-то разговаривала. Кровавое пятно уже разошлось по груди и опустилось до живота.

— Беги, — прошептал Девяткин и тут же заорал во всю глотку. — Беги же.

Лебедев впотьмах врезался в закрытую дверь, выскочил в приемную, оттуда в коридор и на лестницу. Девяткин следом выскочил в коридор, сбежал вниз по темной лестнице, пулей вылетел на задний двор. По-прежнему моросил дождь, мокрый асфальт отражал желто-серый свет фонарей.

Девяткин позвонил, и, подождав немного, постучал кулаком в запертую дверь. С другой стороны слышались шорохи и скрип рассохшихся половиц.

— Уголовный розыск, открывайте, Сикорский, — сказал он. — Иначе вышибу дверь.

Снова заскрипели половицы, повернулся ключ в замке. На пороге возник немолодой мужчина, одетый в халат с восточным рисунком.

— К чему такие крайности? Живу я тихо…

Девяткин, оттеснив хозяина плечом, прошел в комнату и, остановился посередине. Кажется, что он попал не в жилое помещение, а в мастерскую по ремонту компьютеров или радиоприемников. Открытые стеллажи, забиты радиоаппаратурой. Три конторских стола, стоящие в ряд, завалены бумагами. Поверх бумаг микросхемы, материнские платы компьютеров, провода в катушках, три коротковолновых рации, выносные микрофоны, видеокамера и дымящийся паяльник на железной подставке.

— Я смотрю, у вас, Сикорский, большое хозяйство, — сказал Девяткин и раскрыл перед носом хозяина служебное удостоверение. — Работа кипит?

— Это не работа, баловство, — Олег Сикорский скромно опустил глаза. — Я заядлый радиолюбитель. Копаюсь в старых приемниках… Себе в удовольствие. Если вам, гражданин начальник, надо починить технику, только скажите.

Девяткин занял хлипкий стул.

— Эх, Олег Николаевич, любопытство вас когда-нибудь погубит, — Девяткин закинул ногу на ногу. — Вас лишили лицензии частного детектива. Но вы, как вижу, продолжаете заниматься любимым делом. Сменили адрес. И решили, что в съемной квартире вас не найдут. По-прежнему суете нос в чужую жизнь. Слушаете телефонные разговоры, взламываете компьютеры, ведете слежку за неверными супругами. Видно, горбатого могила исправит.

— Это в каком же смысле? — насторожился хозяин.

— Пока я фигурально изъясняюсь, образно. По закону я обязан вызвать сюда оперативников, изъять всю эту аппаратуру и так далее. А вас задержать. На этот раз условным тюремным сроком вы уже не отделаетесь. Жизнь заключенных сами знаете какая. Частных ищеек недолюбливают. Так что, до могилы — один шаг. Ну, что скажете?

Сикорский опустился на второй стул и сдвинул тюбетейку на затылок, решив, что слова незваного гостя не пустая угроза.

— Но я… Я всегда хотел, как лучше. Если ко мне обращались люди со своей бедой, я просто не могу отказать. По доброте душевной.

— Сделаем так. Вы мне расскажете о своем недавнем расследовании. Насколько я понимаю, художник Сергей Осипов дал вам какое-то поручение. И заплатил за работу. Но вы этого поручения не выполнили. Я хотел бы услышать эту историю от начала до конца.

Сикорский свел брови и раздумывал минуту. То ли не знал, с чего начать, то ли прикидывал, как половчее соврать. Он прикурил сигарету и сказал:

— Я взялся за дело, потому что Осипов хорошо заплатил. И само расследование не сулило никаких сюрпризов. Казалось не слишком сложным.

Он потянулся к столу, взял пепельницу. Затем откашлялся и продолжал. Некоторое время назад Сергей Осипов позвонил Сикорскому, представился и сказал, что у них есть общая знакомая, которой детектив в свое время помогал. Сикорский назначил встречу возле входа в Измайловский парк. Осипов оказался приличным человеком, довольно известным художником, чье имя было на слуху несколько лет назад, но теперь его уже мало кто помнит. Он жил где-то за городом, где именно — тщательно скрывал. Иногда совершал наезды к бывшей любовнице Анне Гаспарян, но надолго у нее не задерживался.

Несколько лет назад Осипов расстался с женой. Она вскоре вышла за другого человека, но скончалась от болезни. Осталась дочь, которая проживала вместе с отчимом. Сам Осипов уехал из Москвы, так сложились обстоятельства, что он должен был скрываться. А недавно прочитал в газете, что его дочь Инна подверглась сексуальным домогательствам со стороны отчима, а впоследствии бежала из дома. Отец решил найти Инну, поэтому обратился за помощью к частному сыщику.

Он хотел бежать вместе с ней за границу, исчезнуть навсегда. Сикорский получил аванс и приступил к делу. Он навел справки о девочке и ее отчиме. И тут задумался: Дробыш оказался человеком, с которым связываться себе дороже. Богат до неприличия, со связями наверху и темным прошлым. Сыщик хотел отказаться от дела и вернуть аванс, но Осипов настаивал, просил, обещал большие деньги, чуть не на коленях ползал. И Сикорский решил, что помочь человеку можно, если действовать с умом.

Он посетил школу, где прежде когда-то училась Инна, поговорил с учителями, слепив себе документы министерского инспектора. Затем встретился с ее бывшей школьной подругой и мальчиком из ее класса Иваном Глебовым. Мальчишка сперва разговаривать не хотел, потом стал врать, будто Инну он плохо знал.

После последнего разговора с Глебовым возникла уверенность, что мальчик знает, где находится Инна. И надо бы за ним присмотреть. Своего мобильного телефона у Ивана не было, это облегчало задачу. Тогда Сикорский подключился к домашнему телефону семьи Глебовых, стал слушать разговоры. Поначалу результата не было.

Но дней десять назад позвонила какая-то девочка и, не назвавшись, назначила встречу на заднем дворе больницы, закрытой на ремонт. Слышимость была плохая, много посторонних шумов, какой-то треск. Да и сам разговор совсем короткий. Всего несколько реплик. Запись сделана на обычный диктофон, чтобы потом никто не заподозрил, будто Сикорский что-то смонтировал на компьютере и тянул деньги с безутешного отца.

Осипов, прослушав пленку раз двадцать, разволновался, прослезился и сказал, что с Иваном Глебовым говорила его дочь Инна. Ошибка исключена. Сыщик едва уговорил Осипова не ходит в условленное место. Пока все не прояснится, безопаснее держаться в стороне. Если та девочка действительно его дочь, Сикорский найдет способ ее выследить и привести к отцу.

У больницы царило запустение. Рабочие не появлялись тут уже несколько месяцев, территорию не охраняли. Сикорский осмотрел здание и выбрал окно на втором этаже, откуда можно будет сделать фотографии. Если отец узнает на снимках Инну, дело в шляпе. Но в тот день погода испортилась, быстро стемнело. Со своей позиции Сикорский видел, как сквозь щель в заборе пролез Иван, он кому-то помахал рукой. Сикорский высунул голову из пустого окна, успев заметить, что Иван подхватил под локоть какую-то девчонку и скрылся за углом. Лицо девочки он не видел, фото не успел сделать.

На следующий день Иван сбежал из дому. Удалось узнать, что парень живет среди беспризорных, где-то в районе станции Москва-товарная. Группа подростков ночует то здесь, то там. Сыщик стал искать мальчишку и довел бы расследование до конца, но Осипов ежедневно закатывал сцены, как истеричная баба. С ним вечно так, крик, шум, нервы. А работа сыщика требует тишины. Состоялся неприятный разговор. Сикорский сказал «прощай» и хлопнул дверью.

— Осипов сам все испортил своими сценами, — сказал Сикорский. — Орал, требовал, просил… Даже на коленях передо мной стоял. У него с нервами не все в порядке, мягко говоря. Я не люблю истеричных мужчин. Поэтому вернул ему часть денег. Если его дочь жива, ее найдет другой сыщик, если нет… То нет. Буквально вчера прочитал в газете, что в своей квартире убита любовница Осипова Анна Гаспарян. Я помолился богу и сказал себе: ты правильно сделал, что не залез в это дерьмо и кровь. В этой вонючей жиже можно утонуть.

— Где сейчас запись того телефонного разговора девочки с Иваном Глебовым?

— Осипов оставил ее себе, наверное, на ночь крутит, когда не может уснуть. Я же говорю: у него совсем расстроились нервы. Повысилось давление, началась бессонница, головные боли, которые не проходят сутками. Он измучился сам, измучил свою любовницу, всех окружающих… Ему нужен хороший психиатр. Если еще не поздно. Когда-то он сам отказался от своей дочери. Передоверил ее другому человеку. А теперь мучается, терзается комплексом вины.

— Слушайте, Олег, вы плохо кончите, если не бросите это занятие, — пообещал Девяткин. — Когда-нибудь вместо меня сюда явится пара полицейских с тяжелыми кулаками. Они не станут писать протоколы, а просто сломают вам шею. А заплатит полицейским человек, за которым вы следите.

Девяткин ушел, решив, что Сикорский сказал правду, а если и приврал, то лишь самую малость.

Перед закрытием «Лавки Древности» появился Дик. Он пересчитал выручку и остался доволен. Похлопал Радченко по плечу и сказал, что он стал настоящим продавцом, а если не стал, то скоро станет, он на правильном пути. Сегодня месяц, как работает в «Лавке», поэтому есть повод выпить. Дик запер входную дверь, они вышли через заднюю дверь, сели в машину и через полчаса сидели в ресторане «Сонет».

Там сносно кормили, а после восьми можно послушать приличный джаз. Они махнули двойного «Джека Дениелса», а потом, расправились с луковым супом и свининой по-домашнему и снова выпили. Тут на эстраде в другом конце зала появился пианист, одетый в полосатые брюки и белую жилетку, усыпанную блестками. Он сел за рояль и прошелся по клавишам. Раздались жидкие аплодисменты, кто-то засвистел.

— Я ждал тебя к обеду, — сказал Радченко. — Ты же обещал меня подменить. Я должен был сегодня звонить в Москву…

— Прости, — сказал Дик. — Но у моей девчонки сегодня день рождения. Мы встречаемся уже целую вечность, даже больше. И хотим пожениться в ноябре. Словом, это такой день… Кстати, ты мог позвонить в Москву из магазина.

— Я обещал звонить в Москву строго по пятницам и в одно и то же время: в три часа дня, то есть в полночь по их времени. Причем, звонить я должен с одного и того же телефона, который защищен от прослушки. Мой московский знакомый рассказывает, как дела и вообще… Как моя жена, ребенок.

Музыка кончилась, замигал экран мобильного телефона. Дик поднес трубку к уху и нахмурился.

— Да, нет, — голос сделался напряженным. — Мы поговорим об этом позже. Нет, мы поговорим об этом дома. Да, нет. Что? Они пришли? Я скоро буду. Чтобы к моему приезду, они вымелись. Иначе я их выкину в окно. Все, хватит.

Он дал отбой и опустил трубку в карман.

— Это твоя девушка? — спросил Радченко. — И она, кажется, нервничает?

— Это всего-навсего мой брат, — поморщился Дик. — Нервничаю я. Он испортил нам вечер. Черт побери, мне надо ехать к нему. Так хотелось посидеть…

— Я могу отправиться с тобой. Когда освободишься, мы продолжим. Сегодня же пятница.

— Да, это мысль, — Дик позвал официанта и попросил чек.

Через полчаса машина остановилась на одной из улиц Стейтон айленда возле большого восьмиэтажного дома. Дик открыл ключом калитку в железной ограде, а затем дверь подъезда. Они вошли в лифт, Дик ткнут кнопку последнего этажа. Затем расстегнул пиджак и вытащил из-под ремня револьвер. Он открыл барабан, убедившись, что патроны на месте.

— Сейчас я кого-то убью, — пообещал он.

Радченко округлил глаза:

— Ты что, свихнулся? Убери ствол.

— Хорошо, — Дик спрятал оружие. — Я убью их не сразу. Дам немного помучиться, раз ты такой гуманист. А потом вывезу тела куда-нибудь подальше отсюда. Разрежу их бензопилой, которая лежит в багажнике. И похороню в разных местах штата.

— Скажи, что случилось?

— Ничего особенного: у Боба депрессия. А когда ему хреново, рядом почему-то всегда оказываются его бывшие друзья Дон и Герб. Они снимают депрессию одной дозой кокаина. Торгуют этой дрянью. А мой брат некоторое время был их постоянным клиентом. Потом он перестал нюхать…

— Не делай глупостей. Иначе окажешься тюрьме. И будешь жалеть об этом весь остаток жизни.

— Я ни о чем не буду жалеть. А за убийство двух торговцев дрянью полицейские мне скажут «спасибо».

— Хорошо, убей их, — разрешил Радченко. — Но не сегодня. Я не выношу вида крови.

Выпустив пар, Дик немного остыл. Радченко не задал ни одного вопроса, он уже знал из разговоров, что Дик давно приехал в Нью-Йорк, он взял с собой младшего брата Роберта, который младше его на год или два. Говорили, будто Роберт закончил колледж. Он получил место реставратора в небольшом музее, где работал Дик. И все шло отлично, к тому времени старший брат продвинулся по службе, ему даже прочили начальника мастерской, таким он был способным и энергичным.

К тому времени Боб купил новую машину. В его планы входила женитьба на очень симпатичной девчонке, он хотел отправиться в свадебное путешествие в Японию. Но невеста выбрала другого парня. Боб, который прежде только баловался травкой, перешел на тяжелые наркотики. Его выгнали с работы, жизнь покатилась под откос. Но Дик нашел хороших докторов.

Позже Роберт несколько раз срывался, казалось, он уже не остановится, не вынырнет из этого омута, но рядом всегда был Дик. И он протягивал руку. Говорили: если бы не брат, Дик давно стал бы миллионером.

Стас Тухлый сидел на переднем сидении черной «Импалы» и наблюдал, как Дик и Радченко перешли улицу и скрылись за оградой дома. За рулем сидел Сэм Кроткий, он молча барабанил пальцами по баранке и ждал. Тухлый включил радио, он повозился с приемником пару минут, не нашел ничего интересного и выключил.

— Кончить бы все сегодня, — сказал Тухлый. — Блин, руки чешутся.

Сэм пожал плечами, давая понять, что лично у него ничего не чешется, даже руки. Радченко и девчонка нашлись, и теперь хорошая премия, обещанная боссом, уже в кармане. Время, затраченное на поиски и слежку, будет щедро оплачено. До остального ему нет дела.

Моросил дождь, с океана дул ветер. Тухлый думал о том, что сейчас хороший момент, чтобы поставить точку в этой истории. Пристрелить Радченко и Дика, когда они вернутся назад, сядут в машину, но еще не успеют ее завести. Просто подойти по тротуару, пустому и темному, и разрядить пистолет сначала в водителя, а затем в пассажира.

Тухлый покопался в карманах куртки и нашел телефон, с которого звонил в Москву. Он набрал номер. Сейчас там субботнее утро, но босс наверняка уже не спит.

— Что у тебя?

Голос Дробыша был бодрым, оказалось, что он готовится к поездке в Московский гольф клуб, где будет играть, а затем обедать с корреспондентом популярного французского журнала. Дробыш отпустил слугу, сел на кровать и стал внимательно слушать.

— Вся загвоздка в девчонке, — сказал Тухлый. — С этим парнем адвокатом проблем нет. А вот она… Ты ведь хочешь, чтобы я привез ее обратно в Москву, так? Доставить ее можно, тут особых проблем не будет, но…

— Она мне не нужна, — ответил Дробыш. — Похорони ее там.

— Я думал…

— Нет, она мне не нужна, — повторил Дробыш.

Тухлый вспомнил, что девчонка вечерами сидит у окна той жалкой комнаты в Бруклине. Они с Кротким поднимутся на этаж и войдут. Он возьмет девчонку первым, а Сэм за ним. Тело можно будет завернуть в мешковину и утопить в реке.

«Импалу» придется отогнать на территорию соседнего штата и там сжечь. А потом вернуться в Нью-Йорк на другой машине. Тухлый открыл ящик для перчаток, отодвинул в сторону полупустую пачку бумажных салфеток и убедился, что двенадцати зарядный кольт на месте. Если все кончить сегодня, то уже завтра можно возвращаться в Россию. На утренний рейс из аэропорта Кеннеди наверняка найдется один билет.

— Мне не хочется тебя задерживать в Америке, — сказал Дробыш. — Ты хорошо поработал. Но я тут посидел, подумал… Не сходятся концы с концами в этой истории. Надо выяснить одну штуку. Кто стоит за этим юристом? Кто направляет его? Кто заказал всю эту музыку? Понимаешь?

— Я сам думал об этом, — кивнул Тухлый. — Этот юрист, он же не самоубийца…

— Точно. Не мог же он, чужой посторонний человек, вот так просто забрать Инну и увезти ее в Америку. Радченко должен сознавать последствия этого поступка. Во всяком случае, лично для себя. И своей семьи. Но он поступил вопреки здравому смыслу. Вопреки инстинкту самосохранения и простой логике. Вот и надо узнать: почему. Я должен понять, кто за этим стоит. Кто платит Радченко. Короче, тебе придется еще немного задержаться. В Москве тебя будет ждать отличный подарок. Кстати, я дал команду, чтобы завтра твоего отца перевезли в Москву. В самую лучшую клинику, к лучшим врачам. Мне передали, он держится молодцом. У него все в порядке.

— Спасибо. Старику действительно лучше?

— Я же сказал: он молодец. Привет тебе передавал.

Тухлый дал отбой, опустил стекло и выплюнул окурок.

— Босс приказал юриста пока не трогать, — сказал он. — Надо выяснить: от кого Радченко получил заказ. Но только осторожно. Нам потребуются люди.

— Сколько? — спросил Кроткий.

— Ну, пятеро или больше. Пока не знаю.

Прошли по длинному коридору в другое крыло дома. Дик остановился перед дверью и прижал палец к губам. Не слышно ни звука, только с верхнего этажа доносятся звуки музыки, за соседней дверью кто-то надрывно кашляет. Дик выбрал из связки нужный ключ, воткнул его в замочную скважину. В прихожей было темно, на кухне тоже света не было. Справа просторная комната, где горел верхний свет. На диване валялся худой парень, с бледным лицом. На нем были только трусы и майка без рукавов. По комнате плавали клубы сладковатого дыма. Дик вошел в комнату, загляну в соседнюю спальню. Пусто.

— Когда они ушли? — спросил он.

— Ушли, — повторил Роберт.

— Ты что-то купил?

— У меня не было денег. Тогда я позвонил тебе…

— Передай своим друзьям, что в следующий раз я их перестреляю. Прямо здесь.

— Мне надо немножко… Я умру. У тебя есть хотя бы курнуть?

Радченко остановился в прихожей, но Дик махнул рукой, мол, проходи сюда и выбирай любое из двух кресел. Радченко вошел, глянул на кресла, усеянные сомнительными пятнами. Он выбрал деревянный стул, закинул ногу на ногу и стал смотреть в окно. Младший брат никак не реагировал на появление незнакомого человека. Только скосил глаза и наморщил лоб, обтянутый прозрачной кожей. А затем с надеждой посмотрел на брата. Тот сказал:

— Курнуть найду.

Роберт тяжело вздохнул, перевел взгляд на потолок и затосковал всем сердцем. Это было сильное чувство. Наверное, так бездомная собака тоскует по сытному куску или калека по отрезанной руке. Дик принес из кухни стакан со льдом, достал из кармана фляжку с виски и плеснул на три пальца. Затем он вытащил из кармана серебряную коробочку, высыпал на столик щепоть канабиса, сломал сигарету и перемешал табак с дурью. Он достал клочок бумаги, скрутил сигарету, прикурил и сунул в рот брата. Роберт сел на диване и затянулся. Взял в руки стакан и мелкими глотками выпил его содержимое.

Через полчаса Дик отвел брата в спальню. Роберт снял штаны, вытянулся на матрасе, зевнул и облизал губы, будто чувствовал, что сон, который предстоит вскоре увидеть, будет про любовь. Дик сделал брату укол снотворного, погасил свет и вернулся.

— Черт, даже не помню, когда начался весь этот кошмар. Все случилось как-то незаметно…

Радченко подумал, что в жизни все начинается с малого. Любовь со случайного взгляда, алкоголизм с кружки пива. Но никогда наперед не узнаешь, с чего начинаются большие неприятности.

— Если он выпивает виски, желание уколоться слабеет, — Дик принес из кухни стаканы со льдом, налил виски из фляжки. — Поэтому я всегда ношу с собой бутылку. Выпивка — меньшее из двух зол.

— И часто он срывается?

— Ну, раз в полгода. Он уже научился себя контролировать.

— Тут телевизор есть?

— Я пять раз покупал телевизор. Тут остались только те вещи, на которые не найдешь покупателя.

— Тогда пойдем?

— Посидим немного, — Дик хлебнул виски и налил еще. — Надо подождать, пока Боб заснет. Был такой случай. Я отвел его в спальню, как сейчас. Он знал, что я сижу здесь, значит, уйти и купить дозу он не сможет. Тогда Боб вынул из стенного шкафа и положил на кровать две зимних куртки и пару подушек. И закрыл их одеялом. Посмотреть со стороны, кажется, что человек лежит. Я несколько раз заглядывал в комнату. Подумал, что Боб накрылся с головой и спит. А он поднял раму, выбрался на пожарную лестницу.

— Я видел в окно. Площадка лестницы как раз между спальней и этой комнатой.

— Точно. И спокойно спустился вниз. Он купил дозу в шприце. Вернулся к лестнице и, перед тем, как начать подъем, укололся. Затем поднялся наверх. Но тут пришел кайф. Он уснул прямо на площадке пожарной лестницы. И проспал до утра. Весь окоченел от холода. Не знаю, как он вниз не грохнулся. Утром зашел в комнату, там пусто. С тех пор окно в спальне больше не открывается.

Через некоторое время Дик заглянул в спальню и сказал, что брат спит. Можно отправиться в одно интересное место. Там хорошая музыка.

Они вышли на улицу, накрапывал дождь. Когда машина тронулась, Радченко обратил внимание, что следом за ними увязалась черная «Импала».

— Обернись, — сказал Радченко. — Видишь эту тачку? Она едет за нами от дома твоего брата. Может быть, машиной пользуются знакомые Роберта?

— Они ездят на пикапе.

Когда Радчекно снова оглянулся, «Импала» исчезла из поля зрения.

Девяткин и Лебедев оставили машину на улице и прошли наискосок через прямоугольник двора, зажатого между домами. Моросил дождь, вокруг было пусто, только фонарь выхватывал из темноты человека в плаще и шляпе, выгуливающего собачонку. Они вошли в полутемный подъезд, лифтом поднялись на восьмой этаж.

Дверь открыла женщина лет сорока с уставшим серым лицом. Она вернулась с работы буквально пять минут назад и не успела переодеться, поэтому была в сером костюме и светлой блузке. Она провела полицейских в большую комнату, выходящую окнами во внутренний двор. В правом углу висела большая икона Смоленской богоматери в серебряном окладе, под ней на цепочке лампадка. Пахло ладаном и пылью. Хозяйка зажгла свет и задернула шторы. Сели за стол, стоявший под старомодной люстрой с матерчатым абажуром.

— У вас есть новости об Иване? — женщина настороженно смотрела на Девяткина, сразу угадав в нем начальника.

— Нет новостей, — сказал Девяткин. — Просто хотел задать пару вопросов.

Женщину звали Елена Марковна Глебова, она была матерью мальчика, с которым Инна дружила в ту пору, когда ей разрешали посещать обычную школу. Девяткин объяснил, что в данный момент он ищет эту самую девочку, которая тоже пропала. То ли сбежала из дома, то ли была похищена, — это еще предстоит выяснить.

— Инна? — переспросила Глебова. — Да, да… Припоминаю. Хорошая девочка. Они вместе иногда уроки учили.

— Иван иногда вспоминал ее?

— Не могу точно сказать.

— Иван ей звонил?

— Нет. Кажется, он хотел позвонить, но не знал ее нового телефона. Кажется, девочка то ли переехала на новую квартиру, то ли что… Они с Иваном не общались последние два года.

По полу скользнула тень, в дверном проеме выросла высокая, под самую притолоку, мужская фигура.

— Можно присутствовать? — густым басом спросил мужчина.

— Это мой супруг Петр, — женщина поднялась и снова села.

Мужчина как-то неловко боком пробрался к окну и устроился на низкой кушетке сбоку от жены. Редкие длинные волосы, зачесанные на затылок, обнажали высоченный лоб мыслителя. Окладистая борода покрывала впалую грудь.

— Мы старались найти Инну, — продолжил Девяткин. — Но, видимо, придется заняться и вашим мальчиком. С вами уже разговаривали полицейские, протоколы я читал. Но кое-что надо прояснить. Давайте начнем сначала. С того дня, когда Иван убежал из дома. Итак, вы вернулись с работы…

Девяткин посмотрел в глаза Елене Марковне. Петр ничего не говорил, не лез с вопросами. Он сидел прямо, будто аршин проглотил, обозначая свое присутствие покашливанием в кулак.

Глебова рассказала, что в тот день задержалась на службе, а когда вернулась, сына не было дома. Мальчик не пришел ночевать, они с мужем не спали ночь. Иван и прежде удирал из дома, но ночью или утром всегда возвращался. Но не в этот раз.

Первые дни после исчезновения Ивана из отделения полиции им звонили. Сообщали, что мальчик жив, его видели то на железнодорожных путях у Рижского вокзала, то возле заброшенной водокачки, где ночуют бродяги. Но вот прошел месяц, а его нет. И звонков из полиции больше не слышно.

— Тот день, когда исчез Иван, был каким-то особенным? — спросил Девяткин. — Что-то произошло?

Отец нервно покашлял в кулак. Глебова пожала плечами.

— Это был обычный день, — сказала она. — Школьные каникулы. Глеб играл в футбол в школьном дворе. Вечером он пришел. Сказал, что вернется через четверть часа и ушел. И все.

— Я так понимаю, что в доме оставался ваш муж? — спросил Девяткин.

Супруги переглянулись.

— Да. Петр временно без работы. Он все время дома. Приходится звонить в разные места по поводу трудоустройства.

Петр одобрительно покашлял в кулак.

— И давно вы без работы? — Девяткин посмотрел на Петра.

— Десять месяцев, — ответила за мужа Елена Марковна. — Ну, чуть побольше.

— Почему вашего сына оставляли на второй год?

— Вы не подумайте, что мальчик тупой. Или умственно отсталый, нет. В начальной школе он был отличником. А потом как-то зимой заболел, сильно отстал. И так и не смог наверстать. Я нанимала ему репетитора по математике…

Женщина осеклась на полуслове, повернула голову и как-то робко посмотрела на мужа. Тот, видимо, не одобрял идею с репетитором. Мужчина погладил ладонью шелковистую бороду и покашлял в кулак, и Елена Марковна закончила мысль.

— Но муж сказал, что ребенок должен сам… Своими усилиями догнать одноклассников. Без помощи репетитора. Надо только постараться. Ивану прилежания не хватает.

Петр неодобрительно покашлял, давая понять, что разговор зашел слишком далеко и куда-то не туда. Совершенно необязательно рассказывать посторонним людям, тем более полицейским, о семенных проблемах, которые к делу не относятся.

— Ваш сын стал отставать в учебе, и его оставили на второй год? Я правильно понял?

— Ну, и времени у него не хватало. У сына голос хороший, слух прекрасный. Как раз в четвертом классе его сделали запевалой в церковном хоре. Мой муж — глубоко верующий человек, православный христианин. Он помогал сыну найти, ну, как бы это сказать… Найти свою дорогу к храму, к богу. Понимаете?

Петр погладил бороду и тихо покашлял, мол, теперь правильно.

— Вы практиковали телесные наказания? — Девяткин повернулся к Петру и внимательно посмотрел на него.

— Я стараюсь жить так, как велит мне господь, — ответил Петр густым басом.

— То есть ребенка вы били, — кивнул Девяткин.

— Наказывал. Никакие законы не запрещают отцу наказывать своего сына. Ибо в Библии сказано…

— Я не в том настроении, чтобы вникать в вопросы богословия, — отозвался Девяткин. — Итак, в тот день, когда Иван, не дождавшись с работы мать, убежал из дома, — вы его снова избили. И, видимо, сильно. Почему?

— Я слышал глас божий, — угрюмо пробормотал Петр.

— Возможно, вы его слышали, но что-то не так поняли. Почему вы били сына?

— Он перестал верить в бога.

— Расскажите все, как было.

— Он пришел в рваных брюках. Я поставил его в угол и заставил прочитать «Отче наш». Он не захотел. Тогда я снял ремень и отстегал его. Он плакал на этом вот диване. А потом выскользнул из квартиры.

— Иван приходил домой в то время, когда он уже числился пропавшим без вести?

— Приходил, — кивнул Петр. — Четыре дня назад. Меня здесь не было. Видно, он ждал, когда я пойду в церковь, чтобы войти. Он украл деньги и снова пропал.

— Почему ты мне ничего не сказал, Петя? — женщина, бросив взгляд на мужа, всхлипнула, но не заплакала.

— Он украл деньги, — повторил Петр. — Я не хотел расстраивать жену.

— Я понял, — кивнул Девяткин. — Где сейчас можно найти Ивана?

— На этой заброшенной водокачке, — сказал Петр. — Там собираются бродяги, наркоманы, воры. Падшие люди. И он там с ними. Это недалеко. Правда, я адреса не знаю. Да и нет там никакого адреса. Но если выйдете на пешеходный мост, видно будет… Я могу нарисовать.

Девяткин и Лебедев спустились вниз, сели в машину. Девяткин позвонил в местное отделение полиции и спросил, кто из оперативников дежурит этой ночью. Нужен человек, который знает район и сможет показать, где брошенная водокачка. Дежурный ответил, что один из оперативников Артем Чугунов на месте, он, хоть и молодой, но парень толковый.

Минут через десять подъехали к отделению, оттуда вышел высокий мужчина. Совсем молодой, может быть лет двадцать семь. Вытянутое лицо, вьющиеся светлые волосы. Носит серый плащ и белые кроссовки, хорошо заметные в темноте. Он сел на заднее сидение и сказал, что у брошенной башни бывал всего пару раз. Полицейским там просто делать нечего, люди там не живут.

Когда доехали до железнодорожной станции, местный оперативник Чугунов сказал, что машину лучше оставить тут, рядом со зданием железнодорожной станции, потому что подъехать ближе к пешеходному мосту нельзя. Они перейдут на противоположную сторону улицы, спустятся вниз и попадут на пешеходный мост, проходящей над железнодорожными путями. Оттуда водонапорную башню хорошо видно.

По-прежнему моросил дождь, после полуночи пешеходов почти нет. Две женщины, торчавшие возле кафе, поглядели на мужчин с надеждой. Но быстро поняли, что эти парни приехали не за развлечениями. Перешли на другую сторону улицы и по раскисшей от дождя тропинке стали спускаться вниз. Оказавшись на широком пешеходном мосту остановились посередине и стали смотреть вниз, на освещенные железнодорожные пути.

— Вроде бы там эта башня, — Артем Чугунов откинул назад прядь светлых почти рыжих волос и махнул рукой куда-то в темноту.

— Мне сказали, что ты хорошо местность знаешь, — Девяткин вздохнул.

— Я знаю, но…

— Тебе надо заняться географией. Иначе когда-нибудь заблудишься. И дорогу к дому не найдешь.

Оперативник, чтобы не показать смущения, отвернулся.

— Вот кого мы ищем, — Девяткин и вытащил фотографию Ивана Глебова, включил фонарик и повернул карточку к свету. — Этот мальчик нам нужен до зарезу. Запомнил его?

Чугунов молча кивнул. Прохожих по-прежнему не было, внизу гудели рельсы. Девяткин вынул из кармана сложенный вчетверо листок и, светя фонариком, стал разглядывать план, нарисованный отцом Ивана. Вроде бы все правильно. Справа внизу какие-то темные заросли, кусты и молодые деревца с дрожащими на ветру листьями. На путях в несколько рядов стояли товарные составы, их мокрые крыши, освещенные прожекторами, отливали металлическим блеском.

Слева видны приземистые постройки с плоскими крышами, то ли склады, то ли мастерские, находящиеся в ведении железной дороги. Дальше трехэтажное здание из силикатного кирпича, опоясанное на уровне второго этажа металлическим балконом. Это диспетчерская товарной станции, где круглосуточно находится дежурный. За ней видна какая-то башня, темная и мрачная, похожая на церковную часовню. Судя по рисунку, это и есть брошенная водокачка. Дальше дорога, еще один забор и старое кладбище, где уже лет пятьдесят никого не хоронят.

По рельсам загрохотал состав. Прожектор локомотива выхватил из темноты товарные вагоны, цистерны с топливом на соседнем пути.

— Видишь водокачку? — спросил Девяткин у Лебедева. — А вон дорога, ну, возле бетонного забора. Кажется, туда можно подъехать на машине. Так-то… А машина нам может пригодиться. Понял задачу?

— Понял, — Лебедев взял ключи и отправился обратно к станции.

Девяткин, приказав Чугунову держаться сзади, дошагал до другого конца моста, взял вправо, сошел с асфальтовой дороги, уходящей в темноту, к кладбищу. Спустился вниз и двинул по насыпи вдоль железнодорожных путей, мимо товарных вагонов. Минут через пять он оказался на узкой тропинке, которая шла между полуразвалившихся пустых сараев.

За сараями пошли складские постройки, длинные кирпичные корпуса без окон, освещенные одиноким фонарем на столбе, но башня куда-то пропала, будто ее и не было. Путники пересекли пустую узкую дорогу, уходящую в темноту. И неожиданно Девяткин, уже решивший, что заблудился, оказался возле водокачки. Она возникла из мрака, словно нос огромного корабля.

Здесь буйствовала дикая трава, в темноте угадывалась пристройка с черными окнами, по виду брошенный склад с двускатной крышей, примыкавший к водокачке. Откуда-то из-под ног метнулась в темноту одичавшая кошка, вдалеке засвистел локомотив. Когда эти звуки исчезли, послышалось шуршание шин по грязной дороге. Мигнули и погасли фары. Появился контур человеческой фигуры. Лебедев отдал Девяткину ключи от машины.

— Действительно, есть сюда дорога, — прошептал он. — Только надо крюк дать. Ну, чтобы кладбище объехать.

— Хорошо, — сказал Девяткин. — Сейчас мы посмотри, что там внутри.

Подняв голову, Девяткин глянул вверх. Широкая и круглая, сложенная из красного кирпича башня нависала над ним словно огромный монумент, протыкавший низкое дождливое небо. На уровне второго и третьего этажа виднелись окна. Он вытер лицо платком и толкнул хлипкую рассохшуюся дверь, но она, чем-то подпертая изнутри, не поддалась. Тогда он подергал за ручку туда-сюда. Заскрипела пружина, дверь приоткрылась.

На первом этаже были свалены в кучу оконные рамы без стекол, гнилые доски и пластиковые ящики. Видны ржавые трубы, сочащиеся влагой. Пахло старыми тряпками и чем-то кислым, будто тут разлили пиво или вино. Вверх поднималась деревянная лестница с шаткими ступенями.

— Ты пистолет не забыл? — шепотом спросил Девяткин.

— При мне, — ответил Лебедев. — Но тут стрелять все равно некого.

— Оставайся внизу. Чугунов, у тебя пистолет есть?

— Так точно.

— Иди за мной.

Девяткин стал подниматься, светя фонарем под ноги. Он миновал два пролета и оказался на втором этаже, в темном пространстве между лестницей и стенами. У Чугунова тоже был фонарик, но не на длинной рукоятке, а маленький и плоский.

— Ты посмотри здесь, — скомандовал Девяткин. — А я наверх поднимусь. Мальчишку запомнил? По фотографии узнаешь?

Девяткин стал подниматься наверх. Чугунов сделал насколько шагов вперед, святя под ноги фонарем. Слышно, как дождь царапает жестяной подоконник, а на путях грохочет новый состав. Млечный свет прожектора попал сюда через окна, выходившие в сторону железной дороги. Он освещал бесформенное нагромождение досок и тряпья возле дальней стены.

Чугунов подкрался к округлой кирпичной стене. Наткнулся на ящики, составленные вместе в три ряда, и сверну накрытые каким-то тряпьем. Попытался разворошить тряпье, посмотреть, что под ним. И увидел человеческую ногу, голую от колена до щиколотки. Нога вздрогнула, зашевелилась и пропала в тряпье. Чугунов отбросил в сторону тряпки, лежавшие сверху.

Под ними дремал парнишка лет шестнадцати, одетый в джинсы, подвернутые до колен, и серую шерстяную фуфайку. Чугунов тронул его за плечо, постарался перевернуть на спину, низко наклонившись, потормошил парня за плечо и застыл, пораженный своим открытием. Чугунов направил фонарик на чумазое лицо мальчишки. Тот округлил глаза, хотел закричать, но полицейский зажал ему рот ладонью. Ошибки быть не могло: это Иван Глебов.

Звуки музыки доносились откуда-то с потолка. Эта была мелодия в стиле диско, какая-то старинная ерунда. Певица что-то пропищала, поднялась вибрирующая волна звука. Мелодия знакомая, но вспомнить название этой старой песни невозможно. Тухлый открыл один глаз и увидел подушку и скомканную майку.

Тухлый увидел китаянку лет двадцати, танцевавшую перед кроватью. Женщина была одета в темные чулочки на бордовых подвязках, золотистую плиссированную юбчонку и бюстгальтер, тоже золотой. Волосы закручены и уложены в высокую прическу. На животе девушки завязан огромный бант из синтетической блестящей ткани. Девушка улыбалась, крутилась на месте, складки юбки расправлялись.

— Ты кто? — проорал Тухлый.

— Я подарок на день рождение.

— От кого подарок?

— От Сэма.

Девушка захлопала в ладоши и стала подпрыгивать. Тухлый увидел выпуклый зад, прикрытый узкой полоской ткани. И улыбнулся в ответ. Надо же, совершенно выпало из головы, сегодня у него день рождение.

Кажется, он окончательно проснулся, даже помахал девчонке рукой и подмигнул. Китаянка развязала бант, обнажился впалый живот, гладкий и, видимо, приятный на ощупь. Девчонка как-то ловко сбросила с себя туфли, разлетевшиеся в разные концы комнаты. Тухлый подумал, что Сэм хороший парень, о дне рождении друга не забыл. Пустяк вроде, а сердце греет.

— А ты заводная, — крикнул Тухлый. — Люблю таких.

Он сел на кровати, подложив под спину подушку. Девчонка ловко, одним движением, стянула юбку и стала крутиться еще быстрее. Тухлый глядел на ее зад, на бедра, гладкие и твердые, чувствуя, что им завладело желание.

Телефон зазвонил в самое неподходящее время. В трубке был слышан голос Юрия, одного из доверенных людей, которые заключали контракты на покупку просроченных продуктов. Юрий был на хорошем счету, он закупал на Среднем Западе горы продовольствия по бросовым ценам, а затем переправлял продукты в портовые города.

— У меня готов договор на партию кукурузных хлопьев с сушеной клубникой, — сказал Юрий. — Прислали факс из Москвы, что заказ срочный, надо немедленно купить и отправить двенадцать контейнеров. А этот менеджер Алекс Барлей, ну, с которым мы работаем, он говорит, что цена за пачку выросла с шести до восьми центов. Это грабеж. За это дерьмо, которое цента не стоит, платить восемь центов.

Тухлый махнул рукой девчонке, стягивающей с себя чулочки, чтобы сделала музыку потише.

— Алекс Барлей это тот парень, который хромает на левую ногу?

— Он самый. Вы его помните?

— А как же, — ответил Тухлый. — Это он после встречи со мной хромать начал. Два года назад я ему молотком повредил какую-то кость или сустав… Короче, он тогда все подписал. И даже получил маленькую премию. Ну, вроде как на лечение. Скажи ему, что я снова приеду. Приеду, чтобы заключить контракт на эти несчастные хлопья с клубникой. А пока пусть вспомнит, как он орал тогда. Как просил не трогать жену. И пусть купит костыли. Без них он в ближайшие месяцы не сможет обходиться.

— Вы действительно приедете?

— Нет, конечно. Ты ему скажи, что я приеду.

Положив трубку, Тухлый какое-то время смотрел на девчонку, стянувшую второй чулок. Праздничное настроение улетучилось. Вот и этот тип, с которым он только что беседовал, даже не поздравил его с днем рождения. Девчонка продолжала отплясывать, как сумасшедшая. Она еще немного повертится и нырнет к Тухлому под одеяло. Танцующая китаянка теперь не возбуждала, желание не вернулось.

Он отбросил в сторону скомканную простыню и стал подниматься. Девчонка, извиваясь, словно змея, встала у него на пути. Тухлый развернул плечо и молча ударил ее кулаком в ухо. Когда она упала, он выключил музыку и отправился в ванную комнату. Он принял душ, помазал гелем мокрые волосы. Завернувшись в халат, вышел в коридор.

Он заглянул в спальню и покопался в стенном шкафу, рядом с которым лежала китаянка. Она еще не пришла в себя после тяжелого нокаута. Рот полуоткрыт, пальцы левой руки дергаются. Тухлый пошел в прихожую, открыл дверь на лестницу. Он ухватил девчонку за ногу и вытащил ее на лестничную площадку. Затем выбросил туда ее сумку и тряпки, разбросанные на полу.

Вернувшись в комнату, он нашел в стенном шкафу на вешалке приличный пиджак, оставленный здесь еще пару недель назад. Оделся, посмотрел на себя в зеркало. Лицо усталое.

Девяткин поднялся выше по лестнице. Световой круг высветил кусок стены, покрытый штукатуркой. Несколько похабных надписей и неприличный рисунок. Стертые деревянные ступени поскрипывали под ногами. Справа возле стены двухярусная железная кровать, на которой навалены тряпки или одеяла. Пахло сыростью, где-то рядом по жести стучали дождевые капли, видно, протекала крыша. Девяткин сдернул покрывало из занавески.

На полосатом матрасе лежал мужчина со спутанными волосами и бородой, похожей на мочалку. Он был одет в брюки, лоснящиеся от грязи и растянутый свитер. Девяткин направил ему в лицо луч фонарика, но мужчина не проснулся, не открыл глаз. Бродяга сладко застонал, перевернулся на другой бок и накрыл голову подушкой.

Девяткин шагнул вперед, под башмак попал использованный шприц, заскрипело битое стекло. Наклонившись, увидел чумазое лицо подростка, лежавшего на тряпках. Мальчик лет пятнадцати, смотрел на него широко открытыми глазами. Он был напуган. Глаза желтоватые нездоровые, кожа покрыта розово-серой сыпью.

— Не кричи, — прошептал Девяткин. — Я ничего плохого тебе не сделаю. Даже наоборот. У меня есть деньги. Ты только скажи вот что… Я ищу тут одного мальчика. Твоего ровесника. Его зовут Ваня Глебов.

Свободной рукой Девяткин залез в карман и вытащил фотографию.

— Этот мальчик… Иван Глебов, он здесь? Ты ведь знаешь?

— Знаю, — тоже шепотом ответил мальчик. — Он тут. Где-то…

С этими словами мальчик что есть силы пнул Девяткина каблуком ботинка в опорную ногу. Не сдержавшись, Девяткин вскрикнул, выронил фонарь, провалившийся куда-то глубоко в груду тряпья. Мальчишка оказался на ногах, схватил за ручку металлическое ведро. Ударил Девяткина по голове и заорал во всю глотку:

— Легавые. Суки…

Бродяга, дремавший на железной койке, почему-то оказался сзади. И ударил поперек спины велосипедной цепью. Боль обожгла, разошлась по телу. Девяткин увидел, как неподвижная куча мусора зашевелилась, развернулась, словно огромный кулек, откуда-то снизу, из-под сгнивших матрасов появились щуплые фигуры подростков.

Кто-то пронзительно закричал. Может быть, это закричал сам Девяткин, получивший еще один удар. На этот раз тяжелая цепь хлестнула выше поясницы, по ребрам. Выставив вперед руки, он повернулся к противнику, готовый броситься на него. Но из темноты снова кто-то выскочил, подпрыгнув, повис на спине, сжал горло.

Запахло бензином, будто опрокинули канистру топлива. Вспыхнул огонь, который мгновенно захватил горы тряпья, поднялся высоко к потолку. Девяткин повернул корпус вправо и влево, но не смог скинуть с себя человека, висевшего на спине. Противник зарычал по-звериному, попытался тяпнуть Девяткина зубами за ухо, но только обслюнявил шею.

Запах бензина сделался гуще, а гарь и едкий серый дым, попадавший в глотку, разъедавший глаза, заполнил внутреннее пространство водокачки. Девяткин сумел ударить противника, висевшего на спине, локтем по ребрам, но тот не отстал, будто приклеился. Ударил еще, и снова без успеха. На большее не хватило времени.

Бородач выхватил из-под матраса железный прут, заточенный с одной стороны, и попытался ткнуть острым концом ему в живот. Девяткин отбил удар левой рукой, выбросил вперед ногу, попав носком башмака в пах противника. Тот отступил куда-то назад, в огонь. В ту же секунду Девяткин захватил локти висевшего на спине человека. Дернул руки противника на себя и вверх, резко наклонился вперед, перебросив человека через спину. Тело тяжело упало на доски пола. Это был мужчина в замасленной рабочей куртке, небритый с выкатившимися глазами. Он оскалил зубы, попытался встать, получил ногой по шее.

Девяткин бросился вперед, к горящей лестнице.

Когда наверху вспыхнул огонь, оперативник Артем Чугунов крепко держал Ивана Глебова за ворот фуфайки и тащил к лестнице. Мальчишка упирался с немым ожесточением. Он понимал: это за ним пришли полицейские, его доставят в отделение. Утром отец приведет его домой и отхлещет ремнем. Услышав крики наверху, почувствовав запах дыма, мальчишка рванулся в другую сторону.

— Еще раз дернешься, наручники надену, — предупредил Чугунов. — Шагай, парень, вперед.

Тут сверху, из едкого дыма, из серой мглы вылетели еще три подростка, толкнули Чугунова в бок и в спину, бросились к лестнице и помчались вниз. Глебов ударил оперативника носком башмака в колено и до крови прокусит правую руку. Лишь на мгновение хватка ослабла. Но мальчишка уже мчался вниз по лестнице.

— Держи его, — крикнул Чугунов Лебедеву, дежурившему внизу. — Это он. Тот самый…

Чугунов плохо ориентировался в дыму, он схватился за стену, хотел позвать Девяткина. В ту же секунду сам Девяткин, оступившийся на лестнице, съехал вниз, пересчитав задом ступеньки. На площадке второго этажа он нос к носу столкнулся с Чугуновым.

— Мальчишка вниз побежал, — закричал оперативник.

На первом этаже Лебедева не оказалось. Он выбежал наружу, чтобы поймать последнего подростка, промчавшегося мимо него, но тот оказался быстрее. Лебедев стоял под дождем. Он хотел вернуться на свой пост под лестницей, но поднял взгляд кверху, на окна водокачки. Какой-то человек высадил стекла и оконную раму на втором этаже. Залез на подоконник, с него сиганул вниз на крышу сарая, скатился с наклонной плоскости куда-то в черные мокрые кусты. Поднялся на ноги и побежал к дороге, к кладбищу.

Теперь дым струился с крыши, вылезал сквозь гнилые доски сарая. В этом дыму терялись контуры товарных вагонов, фонарей, прожекторов на мачтах. Из распахнутой двери вывалился Девяткин, за ним, шатаясь, появился Чугунов. На бледном лице оперативника отпечатались поперечные полосы сажи. Девяткин выглядел не лучше: волосы встали дыбом, а лицо и губы побелели. Он кашлял, сплевывал, тер кулаком красные глаза и опять кашлял.

— У вас кровь на лице, — сказал Лебедев.

— Ерунда. Где мальчишки?

— Трое туда побежали, прямо по дороге, — Лебедев показал рукой в сторону кладбища. — С ними еще двое взрослых. А еще двое или трое туда. К вагонам, к станции.

— Вы ловите тех, что побежали к станции, — скомандовал Девяткин. — А я этих попробую.

Он добежал до машины, сел за руль и повернул ключ в замке зажигания. Слева от узкой дороги все те же серые здания складов, справа сплошной бетонный забор, поверху которого натянули пять ниток колючей проволоки. В заборе не видно дырок и проломов. Дорога петляет, сворачивает налево и уходил куда-то в темноту. Деваться мальчишкам некуда, и убежать далеко они наверняка не успели.

Девяткин снизил скорость, включил фары дальнего света. И сразу увидел две темные фигуры. Мальчишки побежали дальше, шарахнулись влево, в узкое пространство между забором и придорожными кустами. Машина двигалась медленно, в поле зрения попадали бетонные плиты забора, низкорослые жиденькие кустики, за которыми едва ли спрячется и ребенок.

Глаза слезились, гудела голова. Из рассечения на затылке, еще не подсохшего, кровь сочилась на ворот рубашки. Показалось, за дальними кустами у забора что-то шевельнулось. Мокрая листва, дрожа на ветру, отражает свет фар.

С правой стороны из темноты появилась человеческая фигура, отбрасывающая на мокрый асфальт длинную ломкую тень. Человек держал над головой то ли тяжелый камень, то ли пару кирпичей. Мгновение, и камень полетел в машину. Лобовое стекло, готовое рассыпаться, пошло мелкими трещинами. Оно захрустело, словно кусок льда. Но все же выдержало, прогнувшись в том месте, куда попал камень.

В машину попал второй камень, разбивший левую фару. Выскочив из машины, Девяткин бросился вперед по дороге. В свете уцелевшей фары он видел фигуру какого-то человека, убегавшего прочь. Человек бежал тяжело, он опустил голову, неловко выкидывая вперед ноги, словно не надеялся выиграть в этой гонке.

На повороте Девяткин догнал человека, с силой оттолкнувшись ногами, прыгнул сзади на его плечи, ухватили за ворот куртки, повис на нем. Мужчина, сбитый с ног, повалился куда-то в сторону, в канаву, полную дождевой воды. Кепка слетела с головы и пропала в мокрой траве. Это был мужчина плотной комплекции, не похожий на бродягу, одетый в кожаную куртку, бежевые брюки и ботинки из прорезиненной кожи. Он съехал вниз головой по траве, окунулся лицом в воду.

Девяткин ударил его сзади кулаком по шее, ухватил за волосы, окунул противника головой в черную воду, подержал там и вытащил.

— Отстань, сука, — заорал мужчина.

Девяткин вытащил голову из воды и еще раз приложил кулаком. Человек обмяк, куртка задралась на грудь, обнажив бледный живот. Из-под ремня торчала рукоятка пистолета. Девяткин осмотрел оружие и хмыкнул. «Люгер» девятого калибра.

Встав на колени, Девяткин надел на мужчину наручники. Затем выволок тело на дорогу, обшарил карманы. Бумажник с наличностью, выкидной нож, водительские права на имя Осипова Сергея Николаевича. Отец Инны… Что он забыл на товарной станции, что тут ищет? Девяткин сунул свои находки за пазуху, похлопал человека ладонью по щекам. Осипов лежал у кромки асфальта, таращил глаза и тяжело сопел.

— Ну что скажешь? — спросил Девяткин.

— Хрена мне сказать, — человек заскрипел зубами. — Ты работаешь на Дробыша? Тогда убей меня сразу… Ну, стреляй. Чего смотришь, зараза?

— С этим я всегда успею, — Девяткин вытащил удостоверение и повернул его к свету. — Слышишь, умник, тут написано, что я офицер полиции. Ты напал на меня, чуть не убил. А при тебе ствол и выкидуха.

— Деньги в бумажнике, — процедил сквозь зубы Осипов. — Тебе должно хватить. Там много.

— Что ты здесь делал?

— Какая к черту разница? Я искал свою дочь. Ну, не дочь, а ее знакомого. Паренька лет пятнадцати. Надо было поговорить.

— Имя парня?

— Иван. Какая тебе разница? Бери деньги и сними с меня браслеты.

— А с твоим пистолетом что делать? — спросил Девяткин. — Ладно, поговорим в другом месте. Я и так всю ночь бегаю под дождем. Промок насквозь.

Тухлый ехал на встречу с одним нужным человеком и думал, что эта слежка за Радченко может продолжаться долго и не дать никакого результата. Очень хочется засунуть адвоката в багажник автомобиля, вывести его за город, в одну тихую автомастерскую. И там потолковать. Интересно, способен ли этот парень выдержать боль, настоящую боль. И вообще: знает ли он, что такое настоящая боль.

Но Дробыш возражает против такого сценария. Он считает, что Радченко может заупрямиться и ничего не сказать. Или случится другое: во время допроса сердце вдруг остановится. Такие случаи, к сожалению, бывали. Или так: он окажется в состоянии болевого шока, из которого человека трудно вывести без помощи профессиональных врачей. Дробыш хочет избежать подобных сюрпризов. Поэтому вариант с похищением и пытками остается в запасе, на крайний случай. Когда других способов узнать правду не останется, придется действовать прямолинейно, без церемоний.

А сейчас надо ускорить события. Это отнимет некоторое время, два-три дня, но результат будет. В Майами живет некий Питер, в прошлом Петр, технический работник одной из русских спецслужб, специалист по радиоэлектронной разведке. Он устанавливает в любые модели мобильных телефонов прослушивающие устройства, замаскированные под аккумуляторные батареи, которые невозможно отличить от батарей фабричного изготовления. Говорят, эти штуки надежны, как швейцарские часы. Автомобили Тухлого, Сэма Кроткого и его людей оснастят приемниками и усилителями сигнала. Можно будет слушать и записывать все разговоры, которые будут вести Инна и Радченко. Мало того, легко отследить местоположение этих друзей по сигналу мобильного телефона.

Но есть одна проблема. Как незаметно достать телефоны Радченко и девчонки. И не просто достать, но и, поменяв аккумуляторы, положить на прежнее место.

Чтобы решить задачку, в Нью-Йорк из Майами прилетел еще один авторитетный господин по кличке Гвоздь и по имени Миша. Он работает вместе с Питером, выполняя разные поручения. В те времена, когда Гвоздь жил в Москве, он спускался в метро в час пик и выходил на поверхность через полчаса. За это время он успевал опустошить три-четыре бумажника. Сегодня будет возможность проверить, не забыл ли Гвоздь прежнюю московскую профессию.

Тухлый остановил машину возле закусочной и взглянул на часы. Если самолет не опоздал, Миша Гвоздь ждет его в этой забегаловке. Они вместе позавтракают и обсудят подробности предстоящего дела.

Самолет все-таки опоздал, Тухлый просидел в закусочной лишний час и уже стал нервничать, когда в дверях показался Миша Гвоздь. В элегантном сером костюме с портфелем, он был похож на человека, у которого решены все жизненные вопросы. Так летом одеваются брокеры с Уолл-стрит или солидные государственные служащие. Извинившись за опоздание, заказал яичницу с беконом, гренки и сок.

Пока готовили заказ, он почтительно выслушал Тухлого и изучил свежие фотографии Инны и Радченко. Десяток снимков он получил еще в Майами, но на тех фотографиях, не очень четких, было непонятно, какими именно телефонами пользуются адвокат и его подопечная.

У Радченко, кажется, «Самсунг», старая модель, такие не выпускают уже пару лет. Со старыми моделями меньше возни. Гвоздь задал несколько уточняющих вопросов, решив про себя, что дело не самое трудное.

— Что-то не так? — спросил Тухлый.

— Все в порядке, — ответил Гвоздь. — Я привез разные аккумуляторы под разные телефоны. Но все-таки хотелось бы знать точно, что за модели. Теперь, все ясно.

— К этим ребятам не так-то просто подступиться, — сказал Тухлый.

— У меня свои методы, — ответил Гвоздь. — Питер прилетит, как только я поменяю аккумуляторы в телефонах. Он сделает все очень быстро.

Тухлый улыбнулся, чувствуя, что от утренней хандры не осталось и следа.

— Про вас говорят: Миша достает чужой бумажник, даже не прикасаясь к нему пальцами.

Гвоздь расцвел в улыбке, он ценил добрые отзывы.

— Люди… Им всегда свойственно преувеличивать. Я на похвалу не обижаюсь. Начну уже сегодня. Позвоню вечером.

Чугунов и Лебедев добежали до конца товарного состава, стоявшего на крайнем пути. За ним тянулся другой состав, состоящий из пассажирских вагонов. Чугунов полез под вагон, Лебедев нырнул следом. Кое-как перебрался через мокрые рельсы. В пространстве между вагонами маячила фигура Чугунова в сером плаще, мелькали белые кроссовки.

Бежать по насыпи из крупного гравия было трудно, Лебедев старался сократить дистанцию, но вместо этого отстал. Один раз упал, поскользнувшись на мокрых камнях. Когда поднялся, не увидел никого. Тогда он залез под состав. Разорвал на спине матерчатую куртку, зацепившись о какую-то железку Дернулся вперед, услышав, как ткань расходится по шву. Он снова оказался между составов, стоявших на запасных путях. Света тут больше, над полотном железной дороги были укреплены фонари, а дальше, ближе к пешеходному мосту, зажгли прожектор.

Лебедев побежал дальше. От мальчишек его отделяет метров сто, не больше. Теперь подростки, долговязые и худые, почти достигли пешеходного моста, пробежали под ним и двинули дальше. Лебедев, привыкший бегать кроссы три раза в неделю, подумал, что новые ботинки, не годятся для такой погони.

Чугунову в его кроссовках куда легче двигаться. Лебедев на бегу расстегнул куртку и подумал, что есть шансы догнать беглецов. Между путями пошел отрезок земли, прямой и ровный, как беговая дорожка. Удалось разогнаться, набрать скорость и почти догнать Чугунова.

Но дальше снова лежал гравий, и Лебедев опять отстал. Мальчишкам бежать было трудно. То ли они надышались дымом, то ли ели мало, то ли давно не бегали. Но они устали быстрее своих преследователей. Тот, что бежал последним, в коротких, подвернутых до колен джинсах, стал оборачиваться чаще. Лицо было очень бледным, из широко открытого рта вырывались клубы пара.

Чугунов бежал молча, он не поднимал ноги высоко, локти держал прижатыми к бокам. Его светлые почти рыжие волосы, освещенные прожектором, трепал ветер, и они светились, словно золотой нимб. Товарный поезд шел по ходу движения людей, но немного быстрее. И Лебедев успел подумать, что если Чугунов выдохнется, он один догонит этих мальчишек и этот чертов поезд тоже догонит, потому что силы еще остались. И выносливости не занимать.

Товарный поезд ускорился. Последний вагон поравнялся с Лебедевым и побежал дальше. Вот задняя площадка вагона обогнала Чугунова. Стало видно, мальчишки бегут вровень с задней площадкой вагона, на которой горят красные сигнальные огни. Они бегут изо всех сил, выкладываясь до конца, но не успевают прыгнуть.

Тут Лебедев увидел, что под крышей вагона в тени задней площадки стоит человек с бородой. Лицо его испачкано сажей, а куртка в темных подпалинах и пятнах мазута. Человек спустился на одну ступеньку с площадки вагона и протянул руку первому мальчишку. Тот схватил широкую ладонь, взлетел на подножку. И полез по ржавой лесенке на крышу вагона.

Лебедев подумал, что все равно догонит поезд. Шанс еще остается. Человек протянул руку Ивану Глебову, бежавшему следом. Тот взлетел на площадку. Схватился за перекладину лестницы, полез наверх, но нога сорвалась. Мальчишка повис на руках. У Лебедева перехватило дух, показалось сейчас, парень окажется на насыпи и разобьется насмерть. Но он удержался, нога нашла опору, мальчишка полез на вагон.

Чугунов, зная, что настал главный момент погони, ее кульминация, тоже собрал силы и рванулся вперед. Лебедев видел, что Чугунова отделяют от поезда жалкие три-четыре метра. Теперь нужно немного прибавить, поравняться с вагоном и забраться на подножку. Человек на задней площадке товарняка запустил руку под грязную куртку. В свете прожектора пистолет в его руке показался каким-то странным, меленьким, темно-синим, словно ненастоящим.

Две короткие вспышки, два хлопка. Показалось, что Чугунов, набравший скорость, подвернул ногу или наступил на что-то мягкое. Его шатнуло вправо, он ничком упал на гравий. Зашевелился и перевернулся на бок.

Человек спрятал пистолет под куртку и полез наверх, на крышу, следом за мальчишками. Лебедев остановился, выхватил пистолет из подплечной кобуры. Опустил предохранитель и трижды выстрелил в темный контур человеческой фигуры, точно зная, что не промахнется. Сорвавшись с лестницы, человек упал на пути и больше не пошевелился.

Лебедев рухнул на колени перед Чугуновым. Тот был жив и в сознании. Руками, испачканными в крови, он расстегнул плащ.

— Черт, вот дела, — прошептал Чугунов. — Подстрелили, кажется. Тут у меня карточки. Жены и сына. Во внутреннем кармане. Ты вытащи. Достань их. Не хочу кровью запачкать. Хорошие карточки…

— Я вытащу, вытащу, — Лебедев сунул ладонь во внутренний карман плаща, но там ничего не было. — Ты лежи только… Господи, не вертись же.

Он полез в другой карман. Наткнулся рукой на что-то горячее и липкое и подумал, что Чугунов ранен в грудь. Но это ничего, надо только перевязать правильно. Сейчас он стащит с себя и разорвет рубашку, все сделает как надо. Он вытащил из кармана две карточки, но не смог разглядеть, что на них. Бумага была залита кровью.

— Испачкал, — сказал Чугунов. — Черт, неудачно я упал… Ты фотографии убери.

— Да уберу, лежи ты.

Лебедев уже стаскивал с себя куртку. Чугунов завозился на гравии, он чувствовал, что лежит как-то плохо, неудобно, и хотел перевернуться. Он отталкивался подметками от гравия, камешки сыпались вниз из-под подошв кроссовок, в груди что-то клокотало. Он не смог перевернуться. Вытянул ноги и так замер. Глаза, смотревшие в дождливое темное небо, потемнели и замерли. Ко лбу прилепилась прядь светлых волос.

Рабочий день подошел к середине, когда звякнул колокольчик над дверью и появился мужчина в сером летнем костюме, светлой рубашке и туфлях из плетеной кожи. Это был Миша Гвоздь из Майами. Последние полчаса он сидел в кафе через улицу и поглядывал на «Лавку древностей».

Гвоздь уже решил, что больших проблем с антикваром не будет. Он кивнул продавцу и стал разглядывать товар, выставленный на полках. Зацепившись взглядом за вазочку или статуэтку, он останавливался, наклонял голову, чуть приподнимал подбородок.

— Смотрю, у вас интересный товар, — сказал он. Говорок был мягкий, южный с заметным русским акцентом. — Руками можно трогать?

— Сколько угодно. Я могу чем-то помочь?

— Фигурка Арлекина немецкая?

Мужчина взял с полки Арлекина, разглядывая фабричное клеймо.

— Честно говоря, не знаю, — ответил Радченко. — Эту штуку принесла женщина, которая всю жизнь собирала фарфор.

— Нет, это не немецкое клеймо.

В эту минуту Гвоздь закончил наблюдения за Радченко и абсолютно точно вычислил, в каком кармане продавец носит бумажник, а в каком мобильный телефон.

— Скорее клеймо испанское. Такие клейма ставила небольшая фабрика неподалеку от Мадрида. У меня нет с собой каталога, поэтому не могу сказать точно. Сколько стоит?

— Тридцать баксов.

Гвоздь, близоруко щурясь, приблизил фигурку к глазам, чтобы лучше рассмотреть клеймо. Радченко отступил назад, чтобы включить верхний свет. А когда повернулся, фигурка вдруг выпала из рук посетителя. Радченко рванулся вперед, чтобы подхватить Арлекина на лету. Но Миша Гвоздь тоже дернулся вперед, выставил вперед правое плечо и столкнулся с Радченко. Фигурка упала на пол, облицованный керамической плиткой, и разбилась. Гвоздь отступил в сторону, застонал, будто ему причинили нестерпимую физическую боль.

— С вами все в порядке? — спросил Радченко.

— Со мной — да, — на глазах Гвоздя выступили слезы. К этому моменту телефон Радченко уже перекочевал в его карман. — Господи… Какой я неловкий.

Он вытащил из бумажника тридцать долларов, положил деньги на прилавок и, попрощавшись, ушел. Через десять минут Миша Гвоздь вернулся, сказал, что забыл портфель. И точно, потертый портфель стоял в темном углу за ближним стеллажом.

— Ну и денек сегодня, — Гвоздь вытер платком пор. — Все из рук валится. Все наперекосяк. Слушай, ты случайно не русский?

Радченко еще не успел сообразить, что ответить, а Гвоздь уже обнял его, похлопал по плечу и радостно заглянул в глаза. Теперь мобильный телефон снова оказался в кармане Радченко.

— А я смотрю, вроде, свой парень, — Гвоздь, улыбаясь, смотрел в глаза нового знакомого. — Я чертовски рад. Ты не из Москвы?

— Точно. А как вы угадали? Ну, что я русский.

— Господи, поживи тут с мое, будешь узнавать русского за два квартала. Без всяких слов. И даже без очков.

И Гвоздь, подхватив портфель, ретировался.

Ивана Глебова доставили в здание Главного управления внутренних дел Москвы ранним утром. Девяткин встретил его внизу, у ворот, отвел в свой кабинет. Затем вытащил старшего лейтенанта Лебедева в корридо и приказал идти в магазин, купить чего-нибудь пожевать, хлеба и колбасы. И еще пирожных, чтобы мальчишка не смог отказаться от угощения.

Девяткин, сладко улыбаясь, вернулся в кабинет.

— Я несовершеннолетний, — сказал Иван. — Не имеете права меня допрашивать, если тут нет родителей.

— А я тебя не допрашиваю, — ответил Девяткин. — Мы попьем чая. А потом я позвоню твоей маме. Она приедет сюда и заберет тебя. Но сначала я хотел задать тебе пару вопросов о твоей подружке, Инне. Ну, чего ты испугался?

— Если отчим Инны узнает, что я сказал вам хоть слово, мне не жить.

Тем временем старший лейтенант Лебедев вернулся из магазина, купив вареной колбасы, сыра и хлеба, открыл банку консервированных килек в томатном соусе, а заодно уж коробку с пирожными. Накрыл свой рабочий стол газетами, заварил чаю, разложил колбасу и сыр на тарелки. Получилось почти по-домашнему. Лебедев достал из конторского шкафа несколько вилок и стал протирать их бумажным полотенцем. Он никуда не торопился, напротив, делал все медленно. Мальчик поглядывал на физиономию Лебедева, переводил взгляд на тарелки с угощением и сгладывал слюну.

— Ты же большой парень, почти мужчина, — сказал Девяткин. — Где ты научился трусить?

— Я не за себя боюсь.

— Ладно… Давай перекусим что ли? — спросил Девяткин. — Вон дядя Саша поесть принес.

— Меня будут судить? — спросил Иван. — Из-за меня погиб тот человек. Ну, который бежал за поездом.

— Его убил один поддонок, который сейчас в больнице с огнестрельными ранениями, — ответил Девяткин. — Этот тип в розыске за убийство. И за ним много всяких дел. Он, видно, подумал, что гонятся за ним. И схватился за пушку. А сейчас давай перекусим, лично я жрать хочу.

— Ну, разве что немного.

Они сели к столу и молча съели все, что принес из магазина Лебедев. Иван вылизал куском хлеба днище консервной банки, доел пирожное и вытер губы ладонью.

— Вот теперь и поговорить можно, — сказала Девяткин. — Меня интересует, где сейчас твоя подруга, где Инна? Поверь, мы не сделаем ей ничего плохого. Если Инну не найдем мы, ее найдет Дробыш. Тогда мне нечем будет тебя утешить. И сам себя ты никогда не простишь.

— Хорошо, я расскажу, — кивнул Иван.

Вечером Миша Гвоздь нанес визит Инне, когда та, вернувшись с работы, сидела у окна и ужинала пирогом с яблоками и стаканом газировки. Он постучал в дверь и сказал, что пришел электрик, в квартире снизу нет света. А здесь, наверху, поврежден кабель. Инна открыла дверь.

— Привет, — сказал Гвоздь и дружелюбно улыбнулся. У него была приятная, добрая улыбка, и Гвоздь это знал. — Взрослые есть?

— Я сама взрослая.

Гвоздь на всякий случай немного изменил внешность. Он коротко подстригся, приклеил усы и надел очки с дымчатыми стеклами. Одежду он тоже поменял. Вместо летнего костюма влез в комбинезон технического работника с логотипом электрической компании на груди и спине. В руках он держал пластиковый чемодан с инструментами и моток кабеля.

— Свет в кухне в течение дня не мигал? — поинтересовался он.

— Днем я была на работе.

— Вот как? Ты уже работаешь?

Гвоздь хороший психолог. Страх мог испортить дело. Поэтому он оставил входную дверь приоткрытой. Пусть девчонка видит это. Значит, в случае чего можно позвать на помощь или убежать. Так она будет чувствовать себя спокойнее.

— Вы надолго? — спросила Инна.

— Только проверю кабель и уйду.

Он подумал, что Инна не знакома со здешними порядками. Нью-Йорк не Москва, электрики не имеют права болтаться по чужим квартирам, выискивая какое-то мифическое повреждение. Они приходят только по вызову в назначенное время. Девочка этих тонкостей пока не знает, тем лучше.

— Вы американец? — спросила Инна.

— Конечно, — Гвоздь начал разматывать бесполезный кабель. — А кто же еще.

— Подумала, может, вы родились в другой стране? Акцент заметен.

— Я родился здесь, — ответил он. — Но в эмигрантской среде. Мой отец родом из Перу. Поэтому у меня светлая кожа. Но акцент есть. Это правда.

— Я в Перу не была.

— У тебя вся жизнь впереди. Везде побываешь.

Он открыл щиток, посветил фонариком и стал разглядывать разводку электропроводов. Затем зашел на кухню, задал пару ничего не значащих шутливых вопросов. Он вышел в общий коридор и постоял там какое-то время, вернулся в квартиру и снова занял позицию возле щитка. Он уже увидел, где девчонка держит мобильный телефон. В сумочке, что лежит на свободном стуле возле подоконника. Когда Инна вышла на кухню, чтобы выбросить мусор, он оказался рядом с окном. И за секунду вытащил телефон из сумки.

— Я ухожу, — он смотал кабель. — Это бесплатная работа, счет вам не пришлют.

Он вернулся через десять минут, потому что якобы забыл прикрепить какую-то клемму в щитке. Затем попросил стакан воды со льдом. Когда Инна вернулась с кухни, ее телефон лежал на прежнем месте.

В тот день, когда случился пожар на даче отца Инны художника Осипова, запомнился Ивану во всех деталях. Инна позвонила днем, сказала, что ушла из дома отчима, оставив на его письменном столе записку. Написала, мол, пусть ее не ищут. Осипов был в отъезде, через месяц он должен был открывать персональную выставку в Питере. Кстати, выставка так и не состоялась, а Осипов бесследно исчез.

Инна не знала, что отца нет на даче. Словом, она приехала туда, нашла ключ в том месте, где отец прятал его, когда уезжал. Она вошла в дом, спустилась в подвал и включила отопление. Погода в тот день была промозглая, шел снег с дождем. С дачи она позвонила Ивану и попросила, чтобы тот приехал. Он добрался до места, когда начало темнеть.

Глебов увидел на лице Инны синяк. Инна рассказала, что накануне поругалась с отчимом. Он завел разговор о деньгах. Сказал, что сейчас к нему приедет один финансист, владелец крупной трастовой компании. Он пробудет в Москве всего пару дней, а потом вернется в Швейцарию. Они старые друзья, этому человеку можно доверять. И поскольку он уже здесь, надо бы оформить кое-какие бумаги. Скажем, генеральную доверенность на передачу Дробышу управления капиталом Инны.

Конечно, в права наследования она вступит еще нескоро, только в шестнадцать лет. Но пусть такая бумага будет готова уже сейчас. А Дробыш на правах доверителя передаст деньги Инны трастовой компании, которая их сохранит и преумножит. Инна будет получать солидную сумму ежемесячно. Вне зависимости от того, сколько на мировом рынке стоит золото и как ведет себя фондовый рынок. Дело выгодное, такой шанс нельзя упускать. Когда Инна подпишет бумаги, она получит некоторую сумму наличными.

Инна ответила, что сама знает как распорядиться деньгами матери, участие Дробыша и его друзей будет лишним. Он настаивал на своем. Инна нагрубила в ответ. Дробыш ударил ее и пригрозил убить своими руками, если девочка не будет слушаться. А Инна в ответ назвала его неприличным словом. Дробыш снова ударил.

«Он настоящий зверь, он убьет меня, — сказала Инна. — Радо или поздно убьет. И некому будет заступиться. Я дождусь отца. Когда он приедет, пусть не отдает меня обратно». «Ты богатая наследница, — усмехнулся Иван. — Если с тобой что-то случится, Дробышу не видать денег». «Он придумает, как получить деньги, — ответила Инна. — Может быть, уже придумал».

Иван еще долго ее успокаивал и, кажется, это ему удалось. Он предложил развести огонь в камине, потому что в доме было по-прежнему холодно. Инна разогрела на кухне какие-то консервы, и они поели.

«А твой отчим сюда не придет?» — спросил Иван. Инна ответила, что Дробыш не знает о существовании этого дома, он никогда не интересовался, где и как живет ее родной отец. Она ошибалась. Через щель в жалюзи Иван видел, как на дороге остановилась машина, открылась калитка, по снежной целине к дому шагали трое мужчин. Первым шел Дробыш.

Иван успел выключить свет. Но не мог за пару секунд потушить огонь в камине. В дверь постучали. Инна прошептала, чтобы Иван спрятался на кухне, там есть стенной шкаф, почти пустой. «Я останусь, — сказал Иван. — Я буду с тобой». «Ты только хуже сделаешь, — ответила Инна. — И себе и мне». Инна пошла открывать дверь, Иван спрятался в шкафу на кухне. Было темно, пахло плесенью. Разговор, происходивший в комнате, был плохо слышен. Временами Иван мог разобрать некоторые слова и отдельные реплики, но был так испуган и взволнован, что не понимал их смысла.

Дробыш говорил спокойно. Он сказал, что непослушных детей надо наказывать, а потом выругался самыми грязными словами. И добавил, что на этот раз наказание будет строгим. Он не тронет Инну пальцем, мало того, он позволит ей уйти, куда глаза глядят, и больше не возвращаться. Но при одном условии. Она должна перейти реку и не провалиться под лед.

«На том берегу ты будешь свободна, — сказал Дробыш. — Как тебе мое предложение? Не страшно?» Инна что-то ответила, мужчины засмеялись. Кажется, они были пьяны. А потом Дробыш сказал: «Это хорошая мысль развести огонь. На улице холодно. А здесь можно погреться. Только надо поддать жару».

Кто-то вышел на улицу и вернулся, громыхая канистрой. Инна что-то кричала, просила. Но человеческие голоса скоро стихли. Запахло бензином, а потом все вокруг вспыхнуло, шкаф, где прятался Иван, наполнился дымом. Он понял, что в доме уже никого нет, выбрался наружу. Из коридора, который вел в кухню, вылезали языки пламени, а стены и доски пола дымились, готовые вспыхнуть.

Иван пошел вдоль стены, на ощупь добрался до задней двери. Надышавшись дымом, скатился с обледеневшего порога, полежал на снегу. Когда пришел в себя, пробежал метров двадцать и упал, спрятавшись за деревом. Иван не видел того, что происходит с другой стороны дома, но слышал несколько выстрелов. Он лежал и плакал от бессилия и злости. В доме через дорогу зажгли свет. На занавески упали чьи-то тени. Казалось, люди придут на помощь. Но свет в окнах вскоре погас, стало ясно, что помощи не будет.

Наступила тишина, смолкли голоса, больше не гремели выстрелы. По-прежнему шел дождь со снегом. Огонь в доме разгорался все ярче, уже засветились окна второго этажа, дым повалил из-под крыши. Стало видно, как к берегу двигается одинокая фигура человека. В том месте берег спускается к реке, склон ровный, пологий. Инна шла неторопливо и ни разу не оглянулась. Перед тем, как ступить на лед, постояла минуту.

Еще неделю назад лед был крепким, но наступила оттепель, появились темные промоины. Инна медленно уходила все дальше в темноту, она почти скрылась из виду. И вдруг пропала… Будто ветром унесло. Иван сморгнул глазами, стер ладонью капли влаги, повисшие на ресницах. Какое-то время он внимательно разглядывал пустое пространство реки. Но не увидел ничего. Хлопнули дверцы, машина развернулась, сломав забор, и уехала. Иван поднялся со снега, отбежал подальше от дома, чтобы никто не увидел его со стороны дороги, и спустился к реке.

Он сидел на берегу целый час, а то и больше, пока не почувствовал, что может замерзнуть насмерть. Иван вернулся домой под утро, состоялся серьезный разговор с отцом, но это не важно. Главное, что утром Инна позвонила ему. Сказала, что жива и здорова, они договорились увидеться в условленном месте возле старой больницы. При встрече она рассказала, что пошла к реке и пыталась ее перейти. Дробыш ведь не шутил, он убил бы ее прямо там, возле горящего дома. Шансов не провалиться под лед было немного, но… На середине реки вода размыла истончавшийся лед. Дальше идти было нельзя. Инна упала на снег и лежала столько, сколько смогла вытерпеть.

Она села на первую утреннюю электричку и немного поспала в зале ожидания на вокзале. Потом зашла в кафе и просидела там до обеда. Она не знает, куда идти. Дробыш наверняка уверен в ее гибели, но все-таки он проверит все адреса, где она может появиться. Поэтому нельзя просить помощи у родственников и знакомых.

«У меня есть деньги, — сказала Инна. — Стянула у отчима». К ремню ее джинсов была прикреплена кожаная сумочка, набитая крупными купюрами. Но что делать с этими деньгами? В гостиницу ее не пустят, снять квартиру она не сможет…

Иван сказал, что знает, к кому обратиться за помощью. Он запевала церковного хора, поэтому хорошо знаком с настоятелем церкви отцом Павлом. Это добрый человек, который помогает всем, кто просит о помощи. Надо дождаться окончания вечерней молитвы и подойти к нему. Только надо ехать на электричке около часа. Они добрались до церкви, когда вечерняя молитва подходила к концу, стали ждать во дворе. Верующих было немного. Старушки в темных платках, несколько женщин. Как только люди разошлись, Иван подошел к отцу Павлу и поговорил с ним.

Священник велел привести Инну в трапезную, большую жарко натопленную комнату, где стоял длинный стол. Он позвал жену и велел накормить девочку, а потом завел с ней разговор, который закончился за полночь. Отец Павел сказал, что Инна переночует в его доме, что неподалеку от церкви, а там видно будет. Инна прожила в доме священника около месяца, потом он отвез ее в женский монастырь, что в двухстах километрах от Москвы, в небольшом поселке.

Инна училась там в школе, а в свободное время работала на церковном подворье. С Иваном они виделись нечасто, раз в месяц, по воскресеньям, он приезжал повидаться. За два года Инна выросла, повзрослела. Своей жизнью она была довольна, хоть ей приходилось нелегко. Она не хотела связывать с церковью свое будущее, поэтому не пошла в монахини. Ждала того дня, когда ей исполнится шестнадцать и можно будет вступить в права наследства, получив деньги, оставленные матерью. Все это время она ничего не знала о Дробыше и пропавшем отце.

Когда в газетах разгорелся скандал из-за приемной дочери Дробыша, Иван купил все газеты, писавшие об этом деле, и привез в монастырь. Пусть половина того, что пишут, — вранье, все равно, можно составить представление о том, что задумал и осуществил Дробыш. Ясно, что место Инны заняла какая-то другая девочка, которую он выдавал за свою падчерицу.

Инне номер два Дробыш выправил иностранный паспорт, возил ее за границу. Кажется, они ладили, пока не грянул скандал, и девчонка не сбежала. Откуда она взялась, кто она — неизвестно. Впрочем, это не важно. Сегодня, скорее всего, ее уже нет в живых. Инна, испуганная последними событиями, не находила себе места, даже приезжала в Москву посоветоваться с Иваном. Они встретились на заднем дворе старой больницы, а потом погуляли по городу и перекусили.

Иван, закончив рассказ, попросил у Девяткина сигарету, но тот не дал.

— Ты брось это дело, — он погрозил мальчику пальцем. — Где сейчас Инна?

— В том же монастыре, — сказал Иван. — Куда ей деваться? У нее там подруги. К ней хорошо относятся. Жизнь нелегкая. Но там она в безопасности.

— Ты рассказывал кому-нибудь эту историю?

— Если бы я кому сказал, ее бы уже… Я знаю, что ее ищет отец, ну, родной отец. Осипов. Я его видел вчера на товарной станции. Он там целый день отирался. Но я не решился подойти. Черт знает, чего от него ждать. Он какой-то чудной.

— Отец Инны сейчас сидит в камере, внизу, — сказал Девяткин. — Осипова задержали сегодня ночью. Там же, на станции. Так что, Инна скоро встретится с отцом.

— Это хорошо, это здорово.

— Сейчас отдохнешь на диване. Поспишь, потом я отведу тебя в душ. Возьмем машину и поедем в этот монастырь.

Когда стемнело, юрист Виктор Дашевский выключил верхний свет и опустил пластиковые жалюзи на окнах. И через узкую щель выглянул на улицу. Накрапывал дождь. На другой стороне стояла черная «импала», виден мутный силуэт человека, сидящего за рулем, рядом сидит другой мужчина.

Вот, пожалуйста, полицейские опять начали наблюдение за ним. Еще утром он был уверен, что на этот раз неприятности, словно тяжелая грозовая туча, прошли стороной. Не тут-то было. Если раньше за ним наблюдали только два офицера, то теперь их четверо. За «импалой» пристроилась другая машина, серый «додж чарджер».

Он сел к письменному столу, заваленному бумагами, включил лампу. Четверть часа назад отсюда ушел Дима Радченко. Слава богу, полицейские ничего не заметили, потому что Радченко пользовался черным ходом. Радченко, как обычно, звонил в Москву и о чем-то разговаривал с хозяином юридической конторы Юрием Полозовым. Дашевский взял за правило не слушать чужих разговоров.

Время текло медленно. Дашевский поднялся из-за стола, выглянул на улицу и шепотом выругался. Водитель и пассажир вылезли из черной «импалы» и остановились на той стороне. За ними последовал пассажир «доджа», здоровенный парень в кожаном пиджаке. Юрист подумал, что эти люди не похожи на полицейских.

Дашевский вернулся к столу, достал короткоствольный револьвер. Положив ствол в верхний ящик тумбочки, стоявшей под столом, прикрыл оружие газетой. В случае чего, достать ствол можно через пару секунд. Он услышал шаги на ближней лестнице. Сейчас на этаже кроме него никого нет, в соседних офисах рабочий день закончился. В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, человек толкнул дверь и переступил порог. Это был плечистый малый в приличном костюме.

— Не помешал? — спросил он по-русски и улыбнулся так, будто ждал встречи с юристом всю жизнь. — К вам можно, уважаемый Виктор Юрьевич?

— Сегодня уже не принимаю, — Дашевский закашлялся.

За первым мужчиной в кабинет вошел второй, этот был ниже ростом и одет хуже: в поношенную замшевую куртку, джинсы и кроссовки. Третий мужчина остался в коридоре.

— Меня зовут Стас, — Тухлый подошел к столу и протянул руку. — Слышал от общих знакомых, что вы прекрасный адвокат. И вот… И вот я здесь.

Тухлый, крепко пожав вялую руку адвоката, занял кресло возле стола. Сэм Кроткий остался стоять.

Камера, куда поместили бывшего художника Сергея Осипова, была узкая и темная, над дверью горела лампочка, прикрытая железной сеткой. Напротив двери под высоким окном из стеклянных блоков стоял крошечный столик и табурет, привинченный к полу. Вдоль стены двухярусная койка, застеленная вытертым одеялом. Днем на кровать садиться нельзя, но Сергей Осипов не мог ни сидеть, ни лежать.

Пребывая в состоянии нервного возбуждения, он ходил от двери к окну, опускался на табурет и снова ходил. Иногда он матерился вслух или, продолжая внутренний монолог с самим собой, произносил какую-то фразу. И снова ходил, падал на табурет, но не мог долго усидеть на месте. Кроме расшалившихся нервов его беспокоила боль в локте правой руки. Локоть он разбил о камень во время короткой схватки с Девяткиным на ночной дороге. Под кожей образовалась и затвердела опухоль. Вчера Осипов пожаловался на боль контролеру следственного изолятора, тот отвел его в медицинский пункт.

Фельдшер осмотрел руку и надавил на опухоль с такой силой, что Осипов закричал. Фельдшер сказал, что это всего лишь внутренне кровоизлияние, ничего страшного. Сделал поперечный надрез на образовавшейся шишке, выдавил оттуда темный сгусток крови. Помазал кожу какой-то вонючей дрянью и перевязал. Всю ночь Осипова мучили кошмары и пульсирующей боли в локте.

С утра его снова выдернули в медицинский кабинет. На этот раз там не оказалось. В присутствии конвоиров осмотр проводил пожилой мужчина с копной седых тонких волос, стоящих дыбом. Он был похож на одуванчик. Дунь — и волосы облетят, обнажится розовая гладкая голова. Человек спросил, почему у Осипова опухла рука, но даже не выслушал ответа. Врач не был штатным сотрудником следственного изолятора, этого специалиста пригласили сюда из Института судебной медицины имени Сербского.

Старик постучал молоточком по коленям Осипова, велел вытянуть руки и закрыть глаза, растопырить пальцы, дотронуться до кончика носа и так далее. Покачал головой и вздохнул. Затем вытащил из потертого портфеля два объемистых альбома. Карандашом он показывал на рисунки, размещенные в альбомах, и спрашивал Осипова, что именно он видит.

Разочарованный результатом, врач достал из портфеля третий альбом с графическими тестами, но Осипов, закипавший от ярости, плюнул на пол и сказал:

— Больше я никаких картинок видеть не хочу.

— Хорошо, батенька, — насторожился врач.

Он задал три десятка вопросов, подробно интересовался приступами мигрени и препаратами, которые принимает Осипов, когда шалят нервы. Закончив осмотр, велел конвою отвести задержанного обратно в камеру, снял телефонную трубку и набрал телефон Девяткина.

— Он не шизофреник, — сказал врач. — Тем не менее, это яркий психопатический тип. За день он принимает таблеток больше, чем я за год. У него тяжелое нервное расстройство, вызванное какими-то стрессами. Возможно, он пережил потерю близких, серьезные жизненные неудачи. Свои поступки он пока еще может контролировать. Но серьезное лечение в профильной клинике ему необходимо. Иначе он плохо кончит.

— Значит, он вменяем? — спросил Девяткин.

— Пока вменяем, — ответил врач. — Все может измениться и довольно быстро. Если бы я смог ответить на вопрос, почему люди сходят с ума, я бы получил Нобелевскую премию. Точного ответа у современной медицины нет. Это загадка. Но этот Осипов, на мой взгляд, на полпути к безумию. А что вас интересует конкретно?

— У меня простой и легкий вопрос: можно ли этого человека признать невменяемым, если он совершил или совершит тяжкое преступление?

— Ну, направляйте его к нам на обследование, — ответил врач, запихивая в портфель альбомы. — Есть серия тестов, которая позволяет совершенно точно определить, был ли подозреваемый вменяем в момент совершения им данного противоправного деяния. Будьте уверены, мы это установим.

— Совершенно точно? — переспросил Девяткин.

— Ну, вероятность погрешности или профессиональной ошибки существует всегда, — ответил психиатр. — Врачи не боги.

— Хорошо, я свяжусь с вами, — пообещал Девяткин. — В ближайшее время.

Осипов ходил от столика к двери, почесывая на ходу всклокоченную голову. Он устал, но не чувствовал усталости. Но тут лязгнула задвижка, повернулся ключ в замке и порог камеры переступил Девяткин. Бросив на стол пачку сигарет, он опустился на койку. Сверкнув глазами, Осипов сел на табурет и закурил.

— Ну что, будете срок мотать? — спросил он. — На всю катушку, как у вас говорят.

— Я не судья, это он срока мотает. Почему у вас рука забинтована?

— Это вы меня приложили, — сказал Осипов. — Точнее, ударился о камень, когда падал. Ерунда, заживет.

— Я не вызвал вас в следственный кабинет, а сам пришел сюда. Потому что допроса не будет. И следствия не будет. Поэтому расслабьтесь. Я готов забыть, что вы напали на меня среди ночи. И едва не прибили.

— Это с чего же? С чего вдруг такой альтруизм?

— Я занимаюсь убийствами, сложными особо тяжкими преступлениями, — ответил Девяткин. — И если начну размениваться на всякую мелочь, на уличные потасовки, времени на главное дело не хватит. Переночуете тут две-три ночи. Это в ваших же интересах. И мне спокойнее будет. А потом мы оформим бумаги и выпустим вас на волю. Вам вернут бумажник, ключи и прочую мелочь.

Осипов, переваривая ошеломительную новость, минуту сидел неподвижно. Тлела сигарета, зажатая в зубах. Столбик пепла упал на колени. Осипов, не найдясь с ответом, только хмурился и моргал глазами.

— Я знаю вашу историю, — сказал Девяткин. — От начала до конца. Знаю, что некий Дробыш по сути отобрал у вас дочь. И нагнал такого страха, что вы более двух лет скитались по стране, переезжая из города в город. И только газетная шумиха заставила забыть страх и вернуться назад. Чтобы разыскать Инну, попавшую в беду. И защитить ее.

— Вы знаете, что с ней? Она погибла?

— Я не стану вас томить, — Девяткин вдруг сам разволновался. — Ваша дочь жива и здорова. Она в этом здании. До тех пор пока не решим вопрос с Дробышем, она будет жить на одной московской квартире, адрес которой знают всего два-три человека. Разумеется, под охраной. Но сегодня… Короче, я устрою вам встречу. Через полчаса Инна будет здесь, вы сможете говорить с ней хоть целый час. Но сначала я хочу задать один вопрос. На этот раз мне нужен честный ответ. Вопрос такой: что бы вы сделали, если смогли встретиться с Дробышем? В каком-то не слишком людном месте, нос к носу? Один на один?

— Я бы сделал то, о чем мечтал все эти два с лишним года. Я бы разрядил в него пистолетную обойму. А после этого я готов сесть хоть до конца дней. Готов сказать себе: твоя жизнь, Сергей, не прошла даром. Я готов потерять все, лишь бы только сделать это.

Через полчаса Девяткин вернулся в камеру, держа за руку худенькую девочку, одетую в темную майку и сарафан. Он впустил девочку в камеру, закрыл за собой железную дверь и, оказавшись в коридоре, постоял минуту. Затем заглянул через глазок. Осипов стоял на коленях, опустив руки на плечи дочери, и обливался слезами, потому что не мог говорить.

Дашевский пытался успокоить себя. Ну, пришел клиент, симпатичный русский парень, которому нужна юридическая поддержка.

— Я думаю, мы подружимся, — продолжил Тухлый. — Я бизнесмен. Часто бываю в Америке. Даже чаще, чем хочется. Кстати, мои здешние приятели называют меня чудаком. Я собираю подписи своих друзей. Ну, чтобы всегда помнить их имена. Это и есть мое чудачество.

Он положил на стол портсигар и стальной гвоздь.

— Взгляните. Внутри портсигара есть немного свободного места. Если не трудно, нацарапайте там свое имя и фамилию. Гвоздем.

Дашевский нажал кнопочку на портсигаре, ожидая подвоха. Но ничего не случилось. Это был большой серебряный портсигар, инкрустированный золотом. На внешней крышке католический костел и надпись Дрезден.

— Смелее, — улыбнулся Тухлый.

Дашевский просил бога, чтобы вечерние гости, к которым он испытывает безотчетный страх, поскорее смотались. Надел очки, справившись с дрожью в руках, мелкими буквами накарябал свое имя и фамилию.

Тухлый опустил в карман портсигар, затем перегнулся через стол и, коротко размахнувшись, тяжелым кулаком заехал юристу в ухо. А другой рукой провел прямой в лицо. Голова мотнулась из стороны в сторону. Очки слетали с носа, Дашевский почувствовал вкус крови во рту. Сэм Кроткий оказался у него за спиной. Набросил на шею двужильный электрический провод в пластмассовой оплетке и стянул за концы. Дашевский завертелся на кресле, постарался просунуть под провод пальцы, но ничего не получилось. Он смахнул со стола бумаги, хотел подняться, но получил новый удар в лицо. Когда стало казаться, что жизнь покидает бренное тело, давление удавки ослабло.

Дашевский сгорбился, корпусом навалился на письменный стол, руки повисли. Со стороны могло показаться, что юрист лишился чувств или близок к обмороку. На самом деле он был в сознании. Согнув левую руку, он приоткрыл верхний ящик тумбочки, сдвинул в сторону газету. Кончики пальцев прикоснулись к рукоятке револьвера, — и стало легче дышать.

— Эй, хватит притворяться, — сказал Тухлый. — Мы не начинали разговора, а тебе уже плохо. С чего бы?

Дашевский задвигался, приподнялся и сел ровно. Достав носовой платок, вытер кровь с лица и высморкался.

Тухлый закурил и сказал:

— Давай так. Я задам несколько вопросов. Ты ответишь. Мне нужна правда, иначе… Я не буду объяснять, что с тобой случится. Но можешь поверить: проклянешь день и час, когда родился.

— Что за вопросы?

Пришла мысль: эти люди, получив ответы на вопросы, первым делом убьют его. А потом вывезут тело за пределы города и… Каким способом они избавятся от трупа, утопят или сожгут, — вопрос второстепенный.

— Меня интересует любая информация о Дмитрии Радченко. Да, да… О том самом парне, который приходит сюда по пятницам. Для начала: кто платит Радченко? Кто его хозяин? Как вы познакомились, через кого? Мне нужна вся эта история в полном объеме. С именами и датами. Понимаешь?

— Кажется, понимаю.

Дашевский подумал, что вытащить револьвер из ящика он сумеет за пару секунд. Как бы то ни было, пристрелить пару скотов с близкого расстояния, — дело плевое.

— Я помог Радченко снять квартиру, — сказал Дашевский. — Это чистая правда. И еще я позволяю ему разговаривать с Москвой отсюда, из своего офиса. Вот и вся информация, которой я могу поделиться.

Тухлый нахмурился и кивнул головой. Сэм стянул концы кабеля. Дашевский хотел закричать от боли, но не смог. На глазах выступили слезы, дышать стало нечем. Но он не выпрямился, продолжая лежать грудью на столе. Он согнул руку, опустил ее в открытый ящик тумбочки. Сжал рукоятку револьвера. Затем оттолкнулся ногами от пола, кресло сдвинулось назад, толкнув спинкой Сэма Кроткого. На секунду электрический шнур перестал сдавливать шею.

Дашевский вытащил руку с пистолетом из-под стола. Приподнял ее. Он плохо видел противника, слезы туманили взгляд. Движения стали медленными, вялыми. Он направил ствол на темный силуэт человека. И стал нажимать пальцем на спусковой крючок. Приходилось напрягать все силы, чтобы совершить это простое движение. Курок револьвера пополз назад.

Грохнул выстрел, второй. Что-то ударило Дашевского в правую сторону груди сначала один, а затем другой раз. Кресло покатилось дальше к стене. Револьвер так и не выстрелил, вывалился из раскрытой ладони.

Тухлый поднялся на ноги. Распахнул пиджак, сунул «браунинг» в подплечную кобуру и сказал:

— Он чуть не пристрелил меня. Черт побери… Мы пришли с целым списком вопросов. И не узнали ничего. Вот это номер.

Дашевский захрипел, сполз с кресла на пол и затих. Сэм Кроткий намотал на ладонь кабель и опустил его в карман.

Девяткин набрал номер Дробыша. Трубку сняли после второго гудка.

— Я очень занят, — сказал Дробыш в ответ на приветствие. — Не могли бы вы позвонить часов в восемь вечера.

— Есть важные новости, — сухо ответил Девяткин. — Не для телефона. Жду через полтора часа в шашлычной «Светоч». Там можно спокойно потолковать.

— Вот как? — в голосе слышались нотки удивления.

— Приезжайте один. Без сопровождающих.

Дробыш появился почти вовремя, через мутное стекло витрины и пелену дождя можно было разглядеть, как на другой стороне улицы остановился бежевая «Ауди». Распахнув дверцу, Дробыш ступил на асфальт, вытащил из кармана плаща бумажку и прочитал адрес, словно не был уверен, что попал именно туда, куда ехал.

Он пересек улицу и вошел в прокуренную закусочную. Остановился в дверях, провел ладонью по влажным волосам, дожидаясь, когда глаза привыкнут к полумраку. Кажется, Дробыш давно, еще со времен бурной молодости, не бывал в таких заведениях. И совсем забыл, чем тут пахнет и какая публика собирается.

Девяткин из дальнего угла помахал рукой. Дробыш подошел, расстегнул плащ, бросив его на пустой стул, сел напротив. Он обвел взглядом зал и поманил официанта, длинного парня в женском фартуке. Заглянув в меню, велел принести овощной салат, рубленный бифштекс и два по двести коньяка, самого дорогого.

— Когда-то у меня был роман с кассиршей из шашлычной, — прикурив сигарету, Дробыш полез под свитер и поправил рукоятку пистолета, неудобно лежавшего под ремнем. — Девушка была занята. Но я оказался настойчивым, два месяца ужинал в той забегаловке. И добился своего. Но женщина меня разочаровала. А чуть было не нажил язву желудка.

— У меня тоже была знакомая кассирша из шашлычной, — поддержал тему Девяткин. — Но там сносно кормили. Поэтому наша дружба длилась долго. Я даже жениться собрался. Но оказалось, что та женщина уже оформила брак с одним типом. Задолго до нашего знакомства. И ребенок у нее. Ребенок подрастал.

Девяткин помолчал, решив, что лирическое отступление закончено.

— Кстати, о детях. Ну, поскольку уж мы коснулись этой деликатной темы. Так вот, могу сказать, что ваша дочь Инна найдена. Живой и здоровой. Поэтому я и позвонил.

Дробыш, затянувшись сигаретой, вдруг закашлялся. Он глядел на собеседника, стараясь понять, шутит он или говорит серьезно. Девяткин вытащил из кармана фотографию, сделанную сегодня и напечатанную на принтере, и положил ее на скатерть. Дробыш взял карточку, поднес ближе к глазам. Инна сидела на стуле и держала перед собой вчерашнюю газету.

— Это ваша падчерица, исчезнувшая два года назад. А не та девочка, что играла роль Инны последнее время.

Девяткин запустил руку под пиджак и убедился, что перепонка подплечной кобуры расстегнута. Предохранитель пистолета выключен, а курок на боевом взводе. Если что не так, достать оружие можно за секунду.

— Да, это Инна, — сказал Дробыш. — Она изменилась. Повзрослела. Такая серьезная… Два года с лишним. Это срок. Как будут развиваться события в дальнейшем? Меня вызовут, допросят? И так далее?

— Можно обойтись без официальных мероприятий. Это в наших силах. К чему разводить бумажную канитель. Я пришел, чтобы договориться. По-хорошему.

Подошел официант поставил на стол графин с холодной водой, тарелку с кружками колбасы и ломтиками сыра, порцию котлет с гарниром и стаканы с коньяком. Отодвинув фотографию, Дробыш поднял стакан, понюхал и пригубил.

— Дрянь, но пить можно, — он поковырял вилкой котлету, но есть не стал. — В моей коллекции есть коньяки по сорок штук за бутылку. Это питьевые коньяки, ими я угощаю друзей. А еще есть коллекционные, подороже. Для гурманов. Не хотите попробовать? Это приглашение на ужин. Скажем, в ближайшее воскресенье.

— Приглашение принято, — Девяткин поднял стакан. — Девочка сейчас в Москве. На квартире одного знакомого. Я думаю, все можно устроить следующим образом. Мы договоримся о встрече. Я передам вам Инну, как говориться, из рук в руки. Но вы пообещаете, что с ней ничего не случится. Дадите мужское слово. А я сделаю так, что по официальной версии, девочка сама вернулась к вам. Побегала, побегала… И решила, что на свете нет ничего лучше родного дома. А отчим — человек своенравный, но ей не враг. И к тому жене не жадина. Это будет наша с вами общая версия, для широкой общественности. Версия, удобная вам.

— Как вы все узнали?

— Ну, о чем не знал, о том догадался, — Девяткин насадил на вилку кусок мяса. — Не хочу называть имена людей, которые прятали девочку, помогали ей. И вы у нее не выпытывайте. Это будет частью нашего договора.

Вечером Тухлый попал на вечеринку, которую для друзей устраивал Сэм Кроткий. Но скопление чужих людей, пристающих с идиотскими невежливыми вопросами, быстро утомило, а водка не лезла в горло. Он хотел посидеть на балконе, глазея на молодую луну, повисшую наш шпилями небоскребов, но там какой-то незнакомый мужик тискал женщину. Отправился в ванную, чтобы запереться и покурить в одиночестве. Но в ванной кто-то блевал. Тогда Стас вызвал такси и уехал.

Целый час он пялился в телевизионный экран и прикидывал, как скрасить пустой вечер, который предстояло провести в этой квартире, чужой и неуютной. Наконец он решил позвонить старой подруге по имени Маша. Она приехала через полтора часа.

Когда Маша заперлась в ванной комнате, чтобы принять душ, Стас проветрил содержимое карманов ее плаща и сумочку. Так, на всякий случай. Машу трудно заподозрить в сотрудничестве с ФБР, но он не видел ее целую вечность, а со временем привычки и убеждения людей меняются. В прошлый раз, а это было года три назад, он нашел в сумочке проездной билет, тощий кошелек с мелочью, дебитовой банковской картой и пару пузырьков с лекарствами от сердца.

Микрофона или записывающих устройств он не обнаружил и в этот раз. Все осталось по-старому. Маша, как и раньше, ездила на метро и автобусах, покупая недельный проездной билет, пользовалась дебитовой карточкой, ее плащ был немодным и заношенным. И еще: пузырьков с лекарствами прибавилось.

Через сорок минут они лежали на широкой кровати, застеленной шелковыми простынями, пили вино и болтали о всяких пустяках.

— Ты не меняешься, — сказала Маша. — По-крайней мере внешне. А занимаешься чем?

— Все тем же: здесь купил, там продал… Хлопот много. Но какие-то крошки и мне перепадают.

— Значит, по-прежнему торгуешь залежавшимися продуктами?

Стас знал Машу еще с молодых лет. Когда-то у них завязался бурный роман, чувство оказалось настолько глубоким, что Стас сдуру стал подумывать о женитьбе. Помнится, он назначил Маше свидание, чтобы поговорить о главном. Была весна, грязь, лужи. Он ждал ее в проходном дворе возле молодежного кафе. А когда Маша появилась, он вырос перед ней, вынырнув из-за угла. Взял кисть ее руку, прижался к ней губами и опустился на колени. Прямо в грязную лужу. Это не был порыв души, скорее, артистический жест, рассчитанный на впечатлительную Машину натуру.

Тогда важному разговору что-то помешало, а через пару дней Стаса арестовали прямо на оживленной улице. Следующий год жизни он провел в следственной тюрьме, откуда вышел другим человеком. И вышел только потому, что друзья заплатили важному чину из московской прокуратуры, и тот исключил из уголовного дела две тяжкие статьи, оставив одно пустяковое обвинение. Он возобновил встречи с Машей, но река жизни уже подхватила Стаса, словно бумажный корабль, завертела и унесла прочь. Они стали отдаляться, пока не потеряли друг друга из вида.

Случайно он узнал, что несколько лет назад Маша уехала из России и оказалась здесь. Найти ее координаты можно в любой телефонной книге.

— Ты хочешь сказать, что от моего бизнеса дурно пахнет? — он рассмеялся.

— Я ничего не хочу сказать. Но лучше бы ты торговал чем-нибудь другим.

— Есть старая поговорка: каждый народ достоин того правительства, которое имеет. Но я бы немного изменил формулировку, почти не меняя смысла. Каждый народ достоин тех харчей, которые он потребляет. Другими словами: за что боролись, на то и напоролись.

— А простых людей тебе не жалко?

— Слово «жалко» не из моего лексикона. Я бизнесмен. А про людей я так скажу: их будут дурачить до тех пор, пока они будут позволять себя дурачить.

— Тебе не стыдно?

— Почему должно быть стыдно именно мне? — искренне удивился Тухлый. — Я не придумываю правила. Просто пользуюсь ситуацией.

— Ты конченый циник.

— Все не так страшно, — улыбнулся Тухлый. — Циник — это бывший романтик.

Когда Маша засобиралась домой, он хотел вызвать такси, но она сказала, что доедет на метро. Перед уходом она достала фотографию белобрысого двухгодовалого мальчика, одетого в короткие штанишки и красную майку, протянула фото Тухлому и спросила:

— Красивый у меня сын?

— Да, симпатичный мальчик, — Стас тянул время, разглядывая фотографию. Он мучительно припоминал, в каком месяце виделся с Машей три года назад. Кажется, в октябре. Если он ничего не путает, этот мальчик может быть его сыном. — Даже слишком симпатичный. Отсюда я делаю вывод… Я ставлю сотню к доллару, что он не от бывшего мужа. Ну что, угадал?

— Угадал, — Маша выхватила фото из его рук.

— А как зовут?

— Не скажу.

Оставшись один, Стас допил вино и решил, что больше никогда не будет звонить Маше. Эта женщина плохо на него действует. После ее ухода на душе без причины становится грустно и тоскливо. Будто он потерял что-то очень важное, дорогое. Тошно становится.

Зазвонил мобильный телефон, лежащий на столе перед Девяткиным. Докладывал старший лейтенант Лебедев, дежуривший в грузовом фургоне, на автомобильной стоянке возле служебного входа в шашлычную.

— Дробыш обманул нас, — сказал Лебедев шепотом. — Сзади две машины с охраной.

— Хорошо, — отозвался Девяткин. — Я все куплю.

Лебедев дал отбой.

— Любимая женщина, — Девяткин положил трубку на стол. — Беспокоится.

— Да, да, конечно, — рассеяно кивнул Дробыш. — Я принимаю все ваши условия. И обещаю, что с головы Инны волос не упадет. Никогда не желал ей плохого. Но она убежала из дома и пропала. Я нашел другую девчонку, которой пришлось исполнить роль моей падчерицы. Это просто бизнес. Я не мог терять огромные деньги из-за капризов ребенка. Понимаете?

— Разумеется, — кивнул Девяткин.

— Рад встретить умного человека, — Дробыш улыбнулся. — Люди, которые делают мне добро, никогда об этом не жалеют. Мало того, им начинает улыбаться фортуна. Они забывают о недавних проблемах. Появляются приличные деньги, красивые женщины. И многое другое. Многое… Звучит банально, но все-таки: живем один раз.

— Есть еще одно принципиальное условие. О том, что случилось на самом деле, о том, каким образом девочка вновь оказалась у вас, никто не должен знать. Ни ваши друзья, ни прислуга.

— Я сам в этом заинтересован. Половину слуг я рассчитаю сегодня же. Остальные будут работать в другом месте.

— Мне нужно некоторое время, скажем, сутки или двое, — сказал Девяткин. — Инна возвращаться не хочет. Она боится, нервничает… Завтра постараюсь убедить девочку, что ее дальнейшая жизнь в вашем доме будет спокойной. Есть возражения?

— Никаких. Боже мой, это извечный конфликт отцов и детей. Всего лишь. Да, я бывал строг, но всегда отходчив. На самом деле я привязан к этой девочке. Я любил ее мать… Скажите ей все, что считаете нужным. Пообещайте хоть золотые горы.

— Отлично. В таком случае ждите моего звонка. На встречу вы должны прибыть один. Никаких свидетелей, меня не должен видеть никто из ваших приближенных, водителей или охраны. И без оружия. Иначе ничего не выйдет.

— Разумеется, я буду один.

Дробыш потер ладони, надел плащ. Бросил на стол несколько купюр и пошел к двери. Оказавшись на другой стороне улицы, остановился и помахал рукой. Девяткин вышел из кафе через полчаса, когда люди Дробыша уехали. Он нашел на стоянке фургон и забрался в кабину.

— Все, Саша, дежурство окончено, — сказал он Лебедеву. — Дробыш полиции не верит. Но на встречу придет. Ставки высоки. Ему нужна девчонка. Вопрос один: где эту встречу назначить, чтобы усыпить бдительность Дробыша? Чтобы он не притащил с собой дюжину телохранителей? Уединенное место где-нибудь на безлюдной дороге или на городской окраине не подходит. Нужно встретиться где-нибудь в людном присутственном месте. Но где? Магазин, аптека, троллейбусная остановка… Это не то.

— У меня знакомая работает медсестрой в ведомственной поликлинике. Я заходил за ней пару раз. По вечерам там почти нет посетителей. Если бы я был на месте Дробыша и получил предложение встретиться в поликлинике… Я бы решил, что все по-честному. Еще никто не проводил полицейские операции в таких местах.

— Ведомственная поликлиника… А что? Неплохо.

Когда стемнело, Инна встала и зажгла верхний свет, она не любила темноты. Она перемешала сахар в чае, посмотрела на часы и подумала, что Радченко задерживается на целый час. Сегодня они хотели погулять у океана, но, видимо, не получится.

Инна стала листать журнал мод. Фотография дизайнера одежды, плешивого старика с изжеванным лицом и кроличьими глазами, помещенная на развороте, очень похожа на одного человека из окружения Дробыша. Старика зовут дядя Витя, он сам хотел, чтобы его так называли.

Инна на всю жизнь, в деталях, в мелких ненужных подробностях запомнила день, когда впервые переступила порог особняка с белыми колонами, огромным внутренним залом, похожим на музей изящных искусств. Она была настолько ослеплена и подавлена этим великолепием, этой роскошью, которую прежде не видела даже в кино, что несколько минут лишилась дара речи. Дробыш взял ее за руку и провел через зал. Свет лился откуда-то сверху из невидимых окон. На потолке изображение старинной усадьбы, крестьяне, убирающие рожь, карета, запряженная тройкой лошадей. Мраморные полы, картины в массивных золотых рамах…

— Тебе тут нравится? — спросил Дробыш.

Инна не сразу смогла ответить.

— Нравится, — прошептала она.

Откуда-то сбоку, из незаметной узкой двери выскользнул тот старик с изжеванным лицом и слезящимися глазами. Дробыш сказал, что человека зовут его дядя Витя или дедушка Витя, как ей больше нравится. Он все покажет, обо всем позаботиться. И выполнит все желания, разумеется, желания разумные.

Дядя Витя отвел ее в верхнюю комнату, где стояла кровать под балдахином из прозрачной сетки. Он много говорил, старался что-то объяснить, но Инна не могла сосредоточиться и все понять. Старик несколько раз повторил, что жизнь в доме состоит из многих условностей, неписаных правил, которые не обязательно понимать, но их надо усвоить, запомнить и соблюдать неукоснительно.

Главное, ничему не удивляться и поменьше думать о всякой ерунде. Перед тем, как лечь в постель, надо принять душ, надеть ночную рубашку. Он вытащил из стенного шкафа несколько коробок, в которых были короткие шелковые рубашки, полупрозрачные на узких бретельках. В таких рубашках она будет спать. Она быстро привыкнет, потому что это вещи дорогие и удобные. В постели она должна находиться с десяти часов, это тоже правило, которое надо запомнить. Не надо разговаривать громко, нельзя кричать. Пользоваться телефоном можно только с его, дяди Вити, разрешения.

Он говорил что-то еще, но Инна все не запомнила. В отдельной комнате, под названием гардеробная на плечиках висели новые платья, рубашки, свитера. Как объяснил дядя Витя, все куплено в лучших магазинах, потому что господин Дробыш не любит нищих замарашек. Он вообще очень добрый человек, с широкой душой и золотым сердцем. Иногда он бывает строг, но это только потому, что порядок и дисциплина — для него не пустые слова. А вещи — это так, ерунда… Ты любишь рисовать? Хорошо. Он купит тебе кисти, краски, цветные мелки. Дробыш купит все, что захочешь. Надо только быть послушной и ласковой.

Инна легла в постель ровно в десять. Переполненная впечатлениями, она лежала в постели с открытыми глазами и думала, что не сможет заснуть еще очень долго. Через полчаса, не постучавшись, в комнату ввалился Дробыш. В одной руке он держал стакан с каким-то напитком, в другой пепельницу, полную окурков. Запахло водкой и табаком. Он включил верхний свет, поставил на комод стакан и подошел к кровати.

Дробыш вывалил окурки на пол и сказал:

— Вот какой папочка неаккуратный. Ну, чего смотришь? Собери это.

Инна села на кровати, поправила свалившуюся с плеча бретельку прозрачной рубашки. Она потянулась рукой к халату, Но Дробыш сказал громко и твердо:

— Нет, не надо халата. Я не разрешаю. Так поднимай…

Она волновалась, у нее тряслись руки, а собранные с пола окурки снова вываливались из пепельницы. Дробыш, не отрывая взгляд, смотрел на нее наготу. Душу жгло чувство стыда, она раскраснелась и готова была зарыдать. Дробыш приспустил штаны и сел в кресло.

Когда она подняла последний окурок и положила в пепельницу, Дробыш поднялся, повалил ее на кровать. Пружины прогнулись, зазвенели под его тяжестью. Инна до боли закусила нижнюю губу, она старалась не закричать от боли, но не сдержалась. Под утро он снова появился в спальне и взял ее силой второй раз.

Радченко вошел в подъезд через черный ход, поднялся по темной лестнице на второй этаж. Открыв дверь в квартиру, выпалил:

— Собирай вещи, мы уезжаем.

Инна отложила журнал. Радченко открыл дверь стенного шкафа, бросил в спортивную сумку несколько рубашек и куртку. Инна смотрела на него с испугом.

— Что случилось?

— Случилось то, что… За мной следили. Еще вчера показалась подозрительной машина, которая весь день простояла напротив лавки. В ней сидели люди. Потом ее место заняла другая тачка. Кажется, меня фотографировали. Я не придал этому значения.

— Этого просто не может быть. Никто не знает, что мы здесь.

— В вечерней газете написано, что человек, от которого я звонил каждую неделю в Москву, пропал без вести. Его ищет полиция. Надо уезжать.

Радченко пошел на кухню, напился воды. Инна открыла небольшой чемодан, сняла с вешалок вещи, торопясь, кое-как сложила их. Радченко повесил сумку на плечо, подхватил чемодан, пропустив Инну вперед, вышел следом. Он закрыл дверь на ключ, остановился и прислушался. Коридор освещала единственная лампочка, было тихо. Радченко спустился вниз по лестнице, оказавшись на заднем дворе, подошел к машине, положил вещи в багажник.

По Бруклинскому мосту добрались до Манхэттена. В той части Бродвея, где находились театры, было столпотворение, публика выходила на улицу после представлений, останавливались такси, пешеходы перебегали дорогу, где попало. Радченко свернул на какую-то улицу и, заметив свободное место возле тротуара, остановил машину.

— Кажется, за нами никого, — сказал он.

Он вылез, побродил возле машины, всматриваясь в темноту улицы. Одинокие прохожие, редкие фонари. Ничего подозрительного. Он снова сел за руль, развернулся и поехал в обратную сторону. Возле Юнион Сквер, притормозил. Из темноты появился Дик. Распахнул заднюю дверцу, он бросил сумку на пол и улыбнулся Инне. Она давно заметила, когда Дик улыбается или смеется, его глаза почему-то всегда остаются грустными.

— Надо забрать Роберта, — сказал он. — Наша поездка отнимет, может быть, дня два. В мое отсутствие припрутся старые приятели брата, те самые уроды. Принесут пару доз. Боб снова сорвется с нарезки.

Когда машина остановилась у кирпичного дома на Стейтон айленде, Дик исчез, но вскоре появился. За ним брел худой парень, он прихрамывал на левую ногу. Дик сел впереди, Боб упал на заднее сидение рядом с Инной, поздоровался и сунул в рот жвачку.

Вскоре машина вырвалась из города и понеслась по хайвею на запад. Потянулись скучные пригороды Нью-Джерси, небольшие городки возникали впереди и пропадали из вида. Взгляду не за что было зацепиться, кроме дорожных указателей и табличек. Пустые поля, туман в низинах, похожий на дым, в котором плавали далекие огоньки. Ночная дорога засасывала их в бесконечную темноту ночи, в слепой тоннель, куда легко попасть, но откуда трудно выбраться.

За лобовым стеклом, освещенным фарами идущей сзади машины, угадывался силуэт человека, сидящего за рулем. И сердце начинало биться тяжело и беспокойно, страх, рождаясь из ночной темноты, становился осязаемым, хватал за душу холодной лапой. Но вот одна машина сворачивала, и сердце ненадолго успокаивалось. Боб выбросил жвачку и, свесив голову на грудь, задремал.

Дик, за всю дорогу не проронил десятка фраз. Опустив стекло, он курил и молчал. Радченко, державший скорость под семьдесят миль, кажется, тоже нервничал. Ему наверняка кажется, что любая машина, висящая на хвосте, преследует именно их.

Дик повернулся назад и сказал:

— Открой мою сумку. Там вода и бутерброды.

Она вытащила шесть банок фруктовой воды, скрепленных пластиковой лентой, пакет из вощеной бумаги с бутербродами и еще пару бутылок безалкогольного пива. Радченко отказался от еды, сказав, что сыт. Но ему надо где-то остановиться, около гостиницы или ресторана, он должен позвонить в Москву. Таков был уговор: если он переезжает на новое место, то сразу же звонит. Пользоваться мобильником нельзя по соображениям безопасности.

Стас Тухлый весь вечер просидел в офисе торгово-закупочной фирмы «Люкс — Трейд», находившейся в одном из высотных зданий в деловой части Манхэттена. Официальным хозяином фирмы был Сэм Кроткий. На самом деле Сэм просто присматривал за делами и персоналом, иногда знакомился с финансовыми отчетами или пробегал глазами аналитические записки, в которых ничего не смыслил.

Этот офис и этот бизнес принадлежал Игорю Дробышу, делами занимались профессиональные менеджеры, прибыль от спекулятивных операций и контрабанды предметов искусства уходила в оффшорные зоны. Когда босс прилетал в Нью-Йорк из Москвы, он работал в этом кабинете. Дробыш мог подолгу сидеть в глубоком кожаном кресле возле окна, потягивая коллекционное шампанское, и любоваться на россыпь золотых огней.

Сейчас в кресле возле окна сидел Стас Тухлый. Он пил виски, разбавленное содовой, и ждал, когда подготовят полугодовой отчет о закупках продовольствия. Из Москвы попросили поторопиться. Тут запищал мобильный, Тухлый сказал «але» и стал слушать. Звонил старший группы, которая вела наблюдение за адвокатом Радченко и девчонкой. Человек сообщил, Радченко весь день проторчал в лавке.

Час назад он завернул в бруклинскую квартиру, забрал оттуда девчонку. Теперь он подобрал в районе Юнин сквер еще одного человека, лицо которого рассмотреть не удалось. Скорее всего, это Дик. Теперь вся компания на Стейтон айленде, похоже, ребята собираются на пикник или в дальнюю поездку.

Тухлый дал отбой и рассказал новость Сэму Кроткому.

— Ерунда, — Сэм спустил ноги с письменного стола. — Куда они теперь денутся?

Вскоре снова зазвонил телефон Тухлого. Один из людей, которые сейчас вели наблюдение за Радченко, сообщил, что юрист с девчонкой выехали из города и направляются на запад. Тухлый не успел переварить эту новость, как телефон снова зазвонил. На этот раз на проводе был босс.

— Стас, ты можешь возвращаться в Москву, — сказал Дробыш. — Но есть одна просьба: сначала закончи с этим юристом и девчонкой. В срочном порядке.

— Но ты говорил, что за ними надо понаблюдать некоторое время. Что случилось?

— Все изменилось. Я понял, что следить за адвокатом — это попусту тратить время. Он действовал в одиночку. На свой страх и риск. Увидел свой шанс и вцепился в него зубами. Он рассчитывал, что скоро девчонке исполнится шестнадцать. Она унаследует состояние. А он приберет к рукам ее денежки. Тут все ясно, как божий день. Адвокат от имени девчонки инициирует в отношении меня уголовное преследование, подключит все свои связи. И заработает. Он слишком самоуверен. Короче, заканчивай все. И возвращайся.

— Я понял, — кивнул Тухлый.

— Кстати, ты стоишь или сидишь? — спросил Дробыш, голос звучал весело и бодро. — Если стоишь, то лучше сядь. Полицейские нашли Инну.

— Это как же понимать?

— Моя падчерица жива, — ответил Дробыш. — Я сам не мог поверить.

Заволновавшись, Тухлый поднялся с кресла.

— Но я своими глазами видел, как тогда на реке… Я видел, как она ушла под лед.

— Стас, ни ты, ни я просто не могли этого видеть, — ответил босс. — Было темно. Шел снег с дождем. Ветер гнул старые сосны, словно веточки. Горел этот дом, светили фары автомобиля. Мы увидели, как она добралась по льду до середины реки. И пропала из вида. Остальные картинки дорисовало наше воображение. Такие дела, дружище… Если бы меня еще вчера спросили: ты это видел? Я бы ответил: видел. Все произошло на моих глазах. Но это не так. Не совсем так.

— Где она пропадала все это время?

— Я точно знаю, что эта телефонная линия защищена от прослушки, но… На самом деле полной защиты еще никто еще не придумал. Мы обо всем поговорим в Москве. Жду тебя.

Тухлый положил телефон в карман и еще некоторое время стоял у окна, разглядывая огоньки высотных домов.

Свернув с хайвея, въехали в какой-то поселок или городок, остановились на заднем дворе пивной «Белый череп». Машин на стоянке почти не было, зато полно было мотоциклов. Инна выбралась из машины и стала разглядывать мотоциклы. Из пивной доносилась музыка и шум человеческих голосов.

Здесь не было асфальта, зато земля была плотная, утрамбованная сотнями ног, покрышками машин и мотоциклов. И в эту землю были втоптаны многие тысячи и тысячи мелких бутылочных осколков. Инна подумала, что, наверное, земли здесь было меньше, чем этих стеклышек. В свете горящих окон пивной и неоновой вывески, укрепленной на высоком столбе, земля под ногами блестела и сверкала зелено-синем огнем, словно звездное небо в августе.

Радченко вернулся и сказал, что дозвонился, куда хотел. И плохих новостей, слава богу, нет. Жена и ребенок в порядке. Они проехали дальше по улице, остановились возле мотеля, длинного двухэтажного здания с двускатной крышей.

Дик зашел в службу регистрации, на вымышленное имя снял два номера до завтрашнего утра и заплатил наличными. Радченко и Инне досталась комната на втором этаже в самом конце коридора. Поставив сумку возле порога, Радченко взял одну подушку с кровати, рухнул на диван, отвернувшись, тут же заснул.

Инна легла в кровать. Она выключила лампу на тумбочке, какое-то время лежала в темноте. На окно, выходившее на общий балкон, легла человеческая тень. Инна села на кровати. Потом снова легла, но тревога не проходила. Какое-то время она старалась заснуть, но не могла, гудел кондиционер, через тонкую стену было слышно, как в соседнем номере о чем-то спорили мужчина и женщина. Инна надела джинсы и вышла на общий балкон. Неподалеку у перил стоял Дик, он курил и глядел в темное высокое небо.

— Не спится? — спросил он.

— Да, это у меня началось еще давно. Трудно засыпаю. И просыпаюсь от любого шороха. Дима так и не сказал: куда же мы едем?

— В Детройт, — ответил Дик. — Мы с братом родились там, выросли. Потом наша семья переехала в Пенсильванию. Отец получил должность инженера на угольной шахте. Вы с Радченко поживете в доме…

— Останавливаться у тебя опасно.

— Не у меня. Это дом моих друзей. Хозяева в отъезде. Сейчас там пусто. Почти вся улица пустая. Если там появляется чужак, это видно за милю. Детройт — это самое безопасное место, которое я знаю. Вы сможете жить в том доме, сколько захотите. И никому в голову не придет искать вас именно в Детройте. Кто поедет в город, из которого все уезжают?

— Но эти бандиты… Они могут добраться до тебя, когда вернешься в Нью-Йорк.

— О себе я могу позаботиться, — улыбнулся Дик. — В городе у меня друзья.

Инна вернулась в номер, легла на кровать и заснула, не выключив лампы.

Дом в Детройте, точнее одноэтажная приземистая постройка с полуразвалившимся фундаментом и прогнувшейся крышей, выглядел брошенным и запущенным. Соседние дома, похожие друг на друга, смотрелись не лучше. Кажется, жители улицы, застигнутые бедой, уехали отсюда все вместе, побросав имущество, чтобы никогда не возвращаться обратно.

За квартал отсюда попалась заброшенная баптистская церковь, запертая на замок, с разбитыми окнами и цветными витражами. Дальше, в отдельном двухэтажном здании, размещалась бакалейная лавка с решетками на дверях и пыльных витринах, тоже запертая. Пара сгоревших домов на этой и другой стороне улицы. Дик вылез из машины и зазвенел связкой ключей.

— Первое впечатление обманчиво. На самом деле, дом не так уж плох.

На заднем дворе из земли, твердой и сухой, давно не знавшей дождей, торчали два молодых деревца с листиками, прозрачными и тонкими, будто вырезанными из бумаги. Дик, справившись с замками, распахнул заднюю дверь, пропустил вперед гостей.

Осмотрели четыре комнаты и кухню. Тут была кое-какая мебель, две кровати, диван, даже телевизор. На полу в беспорядке навалены запечатанные и раскрытые коробки. Дик объяснил, что хозяева, супружеская чета с ребенком, уезжали отсюда в спешке. Отец семейства получил работу в другом городе, на переезд просто не оставалось времени. Хозяин хотел выставить дом на продажу, но шансов, если говорить честно, — никаких.

— Конечно, это не люкс в Хилтоне, но жить можно, — улыбнулся Радченко.

— Теперь несколько советов, — Дик положил ключи на кухонный стол. — Днем на улице спокойно. Но вечерами лучше не высовываться. Этот район не самый спокойный. Если все-таки решите сходить в ресторан, закажите такси. Если вас попытаются ограбить на улице, отдавайте все, что есть. В бумажнике хорошо бы держать долларов сорок. Этого хватит, чтобы грабители не слишком разозлились.

— А вы? — спросила Инна. — Вы хотите уехать сегодня?

— Прямо сейчас, — ответил Дик. — Дима довезет нас до центра города. Там мы возьмем напрокат машину. Будем держать связь.

Накануне Осипова выпустили из следственного изолятора на Петровке. Контролер в камере хранения выдал ему пакет с вещами, что отобрали во время задержания: бумажник, ремень из плетеной кожи, ключи, шнурки от ботинок, обезболивающие таблетки. Осипов проглотил сразу две, потому что рука болела еще сильнее, чем накануне. Бинт больно врезался в кожу, сдавливая локоть, отек распространился на все предплечье и пальцы, которые теперь сгибались медленно, с усилием.

Осипов дошагал до начала Пушкинской улицы и завернул в кафе кондитерскую, где за угловым столиком пил кофе майор Девяткин. В штатском костюме, тщательно выбритый, он был похож на офисного клерка. Осипов купил чашку чая и пирожное, сел за его столик. Девяткин спросил, как самочувствие и посмотрел на кисть руки, на посиневшие пальцы. Осипов ответил, что к вечеру наверняка все пройдет, о таком пустяке даже говорить не хочется.

Полицейский помолчал и задал новый вопрос:

— Вы не передумали? Если чувствуете, что не сможете этого сделать… Тогда откажитесь сразу, сейчас. Еще не поздно все переиграть.

— Я не передумал и не передумаю, — твердо ответил Осипов. — Никогда. Если вы мне не поможете, я сам буду искать такую возможность. И найду ее. Рано или поздно.

Девяткин ногой отодвинул от себя бумажный пакет, стоявший на полу у стены. Затем допил кофе и сказал напоследок, чтобы завтра утром Осипов активировал мобильный телефон, что лежит в пакете. И ехал в Москву. Надо взять с собой сумку, удобную, которую можно повесить на плечо и таскать в ней ствол и глушитель. Еще пригодились бы бейсболка или кепка с козырьком. Она закроет лицо от камер наблюдения, если такие попадутся. Девяткин позвонит во второй половине дня и скажет, где назначена встреча с Дробышом.

Осипов вышел из кондитерской через полчаса, завернул в соседний ресторан, заказал борщ и любимую жареную рыбу. Он почти ничего не ел за последние четыре дня, но аппетита почему-то не почувствовал. Рыбу не доел, десерта не заказал.

Затем он взял такси до Рижского вокзала, сел на пригородную электричку. Он вылез через час, на автобусе проехал несколько остановок, а пешком прошагал четыре километра, добравшись до песчаного карьера. Через калитку вошел на территорию, огороженную забором из металлической сетки, заперся в будке сторожа. В пакете среди вороха газет он обнаружил свой «люггер» девятого калибра и одну снаряженную обойму и еще одну, пустую.

На дне лежали новый самодельный глушитель, мобильный телефон в фирменной коробке и сим-карта к нему. Навернув глушитель на ствол «люггера», он прицелился в многоцветный календарь с обнаженной красоткой, пришпиленный скрепками к стене. Слишком тяжело и неудобно. Локоть жгло, будто кипятком плеснули, рука под тяжестью оружия подрагивала, выписывая в воздухе восьмерки.

Осипов отвинтил глушитель и снова прицелился. Теперь рука оставалась твердой, дрожь почти исчезла. Пистолет удобно лежал в ладони. Он полез под койку, вытащил запыленный чемодан, достал оттуда коробку с патронами и снарядил пустую обойму. До позднего вечера он просидел у окна, не зажигая света. Он смотрел на высокий песчаный холм, на раскисшую от дождя дорогу, на сетку забора, огораживающую территорию карьера, и ни о чем не думал. Когда стемнело, сменил повязку на руке, смазав рану йодом. Поискал в чемодане упаковку антибиотиков, но ничего не нашел.

Он снова сел у окна, понимая, что все равно не заснет, а предстоящая ночь будет долгой.

Большую часть ночи и утро Стас Тухлый и Сэм Кроткий провели в дороге. Утром они позавтракали и сняли два номера в мотеле в пригороде Детройта, чтобы отдохнуть. В полдень в дверь постучали, порог переступил Игорь Кусов, попросту Кус, плечистый симпатичный парень. В Майами он хорошо загорел. Черноволосый, в пестрой гавайской рубашке и шортах цвета хаки, он был похож на мексиканца.

Его сопровождал некий Глеб Пугачев, для своих просто Пугач, среднего роста малый, одетый в мятые шорты, кроссовки на босу ногу и черную майку с логотипом бейсбольной команды. У Пугачева было открытое лицо, доброжелательный взгляд голубых глаз и волевой подбородок с ямочкой посередине. Он зачесывал назад светлые волосы, улыбался сдержано, как-то сухо. С такой внешностью, располагающей и одновременно суровой, брутальной, он мог играть роли идейных коммунистов в фильмах советской эпохи. Но роли в кино Пугачеву не предлагали. И он освоил другое ремесло.

Прошлой ночью Кус с Пугачевым и еще двое парней на другой машине следовали за Радченко от Нью-Йорка, сохраняя почтительное расстояние, чтобы не напоминать о своем существовании. Все прошло гладко, Радченко и его спутники не заметили слежку. Техника установленная в машине Игоря Кусова работала безотказно. При помощи экрана навигационной панели он видел свою цель, когда ночное шоссе оставалось пустым и ему приходилось увеличивать дистанцию до двух-трех миль и даже больше, чтобы оставаться незамеченным.

Сигнал поступает сразу с двух точек: маячка, установленного в мобильном телефоне Радченко и второго маячка в телефоне его молоденькой подружки. На цветном навигационном дисплее видны два красных квадратика, поэтому с пути не собьешься, цель не потеряешь. Эти же устройства в мобильниках позволяют прослушивать телефонные разговоры.

Вся компания находится в частном доме в одном из пригородов, заселенном преимущественно черными, это примерно в двенадцати милях от гостиницы. Кус разложил на кровати карту города, купленную на ближайшей заправке, крестиком пометил то место, где находится частный дом.

Сейчас еще четверо парней, приехавших сюда на второй машине, дежурят на той улице, в двух кварталах от дома. Если будут новости, парни позвонят.

— В полицию Радченко обратиться не может, — сказал Тухлый. Он развалился на кровати и заложил руки за голову. — Это надо понимать. Там первым делом проверят, каким образом он оказался в США. И выяснят, что адвокат с девчонкой въехали в страну по подложным документам. Радченко не имел права ввозить в США несовершеннолетнюю девочку, выдавая себя за ее опекуна. Представил поддельную доверенность. Это по здешним законам серьезное правонарушение. Никакой помощи он не получит. Его и девчонку посадят на самолет и отправят в Россию. А там он проживет недолго. Из аэропорта до дома доехать не успеет.

Тухлый замолчал. Он подумал, что скоро, уже сегодняшним вечером, все кончится. А завтра он закажет билет первого класса до Москвы.

Из окна было видно, как машина отъехала от дома и скрылась из вида. Инна побродила по комнатам, включила телевизор и устроилась в кресле. Она посмотрела местные новости и программу, где пожилая женщина в поварском колпаке и фартуке делилась секретами приготовления сырного пудинга. Затем началась реклама.

Инна выглянула в окно. К дому подъехала «Тойота», за ней красный седан. В комнату вошел Радченко, задумчивый и хмурый. Следом за ним Дик с братом, тоже невеселые. Радченко сел на стул и сказал, что планы поменялись, поэтому пришлось вернуться.

— Не знаю, как нас нашли, но факт остается фактом, — сказал он. — За нами ехала машина с номерами Нью-Йорка. Одна из тех машин, что стояла возле «Лавки древности».

— Ты мог ошибиться, — Инна почувствовала, как страх, который она испытала вчерашним вечером и ночью, снова схватил за душу.

— Исключено.

— Как они узнали?

— Это не так сложно, — ответил Радченко. — Способов слежки много. Достаточно зашить в джинсы или рубашку небольшое, со спичечную головку, передающее устройство — и все. Ты на крючке. Мы сдавали в прачечную все наши тряпки…

Он вывалил на пол всю одежду из своей спортивной сумки и чемодана Инны. И долго сидел на полу, медленно прощупывая каждую тряпку, каждый дюйм ткани, каждый шов, но не нашел ничего. Тогда он достал из кармана перочинный нож, вспорол подкладку чемодана и сумки. И снова стал искать. Затем он попросил у Инны мобильник, снял крышку, вытащил батарею и сим-карту. Осмотрев их, поставил на место и вернул телефон. Боб, бледный и напуганный, перетирал зубами жвачку и молчал. Дик сказал:

— Маячок, скорее всего, в машине. Туда его легко поставить, а найти трудно. На это может уйти день, два… Даже больше.

— Что ты предлагаешь? — Радченко сидел на полу среди разбросанных вещей и ковырял лезвием ножа чемодан.

— Твоя «Тойота» останется здесь. Мы сядем в тачку, которую взяли в прокате и попробуем уйти, если будет погоня.

— Мы не знаем, что у них на уме. Нашу машину могут заблокировать на углу улицы. И расстрелять всех одной автоматной очередью.

Дик, почесывая переносицу, думал минуту.

— Есть другой вариант, — сказал он. — Граница между Канадой и США — неохраняемая граница. Досмотр и регистрация только в таможенных пунктах. А в других местах — просто дырка от бублика. Пустота. Нет ни забора, ни патрулей. В этом месте граница проходит по реке Детройт. В подвале надувная лодка. Когда стемнеет, вы с Инной выйдете через заднее крыльцо. До реки три-четыре мили. Сядете в лодку и переберетесь на другой берег. А мы с Бобом переедем туда на арендованной машине. «Тойоту» бросим здесь, возле дома. Мы подберем вас в условленном месте. Никому в голову не придет искать вас в Канаде.

— Это почему?

— Гражданин любой страны, получивший американскую туристическую или бизнес визу, имеет право пересечь канадскую границу. И находиться там две недели. А вот граждане бывших республик СССР, за исключением прибалтийских республик, такого права не имеют. Им нужна канадская виза, чтобы попасть в страну. То есть, вы с Инной можете находиться где угодно, но только не в Канаде. Там вас никто не станет искать. Понял?

— Отличная идея, — кивнул Радченко. — Лодку я видел. Совсем маленькая. Но двоих выдержит. У тебя паспорт с собой?

— Конечно, — кивнул Дик. — У меня всегда документы с собой. И еще у меня четыре тысячи наличными. Четыре с хвостиком. Считай, это твои деньги.

Радченко закрыл нож и сказал:

— Спасибо. Тогда в Канаде нам надо добраться до первого города, где есть международный аэропорт. Кажется, этот город — Торонто. Мы возьмем билеты на рейс, скажем, до Мексики или Аргентины.

Боб, прислушивался к разговору, но, кажется, не понимал его смысла. Он таращился в потолок пустыми глазами и мусолил во рту жвачку.

Осипов вышел из электрички под холодный дождь и час провел в вокзальном зале ожидания, перекусил в буфете, хотя пища не лезла в глотку. Сел на автобус и отправился в ближайший кинотеатр. Он высидел два сеанса подряд, посмотрев любовную драму из старинной жизни и молодежную комедию, но выйдя из зала, не мог вспомнить, о чем фильмы. Рука ныла, предплечье и пальцы опухли еще сильнее.

Телефон зазвонил, когда Осипов, уставший от волнения, зашел в кафе и выпил чашку какого-то напитка, даже не ощутив вкуса. Девяткин говорил минут десять. Сначала он спросил о руке, но Осипов отделался шуткой. Потом перешел к делу и подробно объяснил, куда надо приехать и в какое время. В шесть вечера Осипов должен выйти из туалета на пятом этаже ведомственной поликлиники и сделать то, что должен сделать.

Вся действия надо выполнять последовательно и хладнокровно. Надвинул на глаза козырек кепки, чтобы свет не падал на лицо. Вышел, приблизился к Дробышу, остановился. Стрелять с расстояния одного-двух метров, почти в упор, чтобы исключить вероятность промаха. Пистолет не бросать. Положить в сумку и спокойно спуститься вниз по лестнице. Дверь служебного входа, ведущая на задний двор, будет открыта.

Шансы на удачу велики. Дробыш обещал приехать без охраны. Пациентов на пятом этаже нет или почти нет. Пешеходов в такую слякотную погоду редко встретишь. Через сто метров Осипов окажется во дворе многоквартирного дома. На углу будет стоять темно серый «форд» с номером, который начинается на две двойки. Надо сесть на заднее сидение. За рулем будет парень по имени Саша, такой здоровый коротко стриженный амбал, похожий на бандита.

Он высадит Осипова в районе Краснопресненской набережной, под мостом, неподалеку от остановки автобуса. Там редко попадаются праздно шатающиеся граждане, поэтому никто не помешает. Надо бросить в реку телефон и пистолет, предварительно разобрав его. Затем на автобусе добраться до ближайшей станции метро.

Девяткин снова повторил, что сделав несколько выстрелов, не надо суетиться. Пистолетные хлопки с таким глушителем будут тихими, не громче выстрела духового ружья. На нижних этажах никто ничего не услышит. А те люди, которые могут оказаться рядом, не сразу поймут, что произошло. Охраны в поликлинике нет.

Надо убедиться, что Дробыш мертв. Можно не тратить на это время, просто выстрелить в голову с близкого расстояния. Даже в худшем случае на отступление у Осипова будет как минимум минуты три. Этого хватит, чтобы спуститься по лестнице и дошагать до угла ближнего дома. Только не надо спешить и суетиться. И ни в коем случае не бежать.

Пологий склон незаметно спускался к реке. Радченко старался глядеть под ноги, чтобы не упасть, но в темноте почти ничего не видел. Узкая улочка с редкими фонарями осталась справа, но чем дальше они уходили от дома, тем меньше попадалось огней. Откуда-то из темноты лаяла собака. Ветер, дувший с реки, чем-то шуршал, и казалось, что в сохлой траве бегают испуганные мыши. Когда попадались заборы или изгороди на задних дворах, Радченко обходил их и шел дальше. Он слышал шаги Инны за спиной и какие-то неясные шорохи.

Трижды они пересекали какие-то улочки, плохо освещенные и узкие, застроенные одноэтажными домами. Машин на обочинах не видно. Когда подошли к четвертой улице, Радченко, что-то услышав, остановился, отступил назад. Молча взял Инну за руку и потянул к дереву с широким стволом. По тротуару шла группа подростков, высоких черных парней.

Где-то неподалеку послышался звук разбитого стекла. Следом донесся сдавленный крик, не поймешь, то ли женский, то ли мужской, который тут же стих, будто человеку зажали рот ладонью. Еще через две-три минуты по улице беззвучно проехала белая полицейская машина, большой джип с тонированными стеклами и голубой звездой шерифа на передней дверце.

Радченко пошел вперед, Инна за ним. Они пересекли улицу, нырнули в темное пространство между домами. На заднем дворе оказалась длинная изгородь с двумя продольным перекладинами, уходящая куда-то в темноту. Радченко пролез под верхнюю перекладину, дождался Инну. Прошли еще немного и увидели впереди широкую дорогу, перебежали на другую сторону. Здесь тянулись длинные постройки, склады или ангары.

В кромешной темноте вышли к изгороди. На сварной каркас из труб в рост человека была натянута железная сетка. Радченко перебросил рюкзак на другую сторону. Уцепился за верхушку металлического столба, взобрался на забор и сверху подал руку Инне. Затем спрыгнул вниз, помог девочке спуститься. Они оказались на пешеходной дорожке, идущей вдоль набережной.

Впереди лежало открытое пространство реки, отделенное от пешеходной дорожки еще одной изгородью. Луна выползла из облака, стало светло. Постояли пару минут в тени дерева, вслушиваясь в звуки ночи. Слышно, как волны шлепаются о парапет набережной. На другом берегу светилась россыпь мелких огоньков. Радченко перемахнул загородку, за ним перебралась Инна. Ветер, холодный и порывистый, дул в лицо, выжимая слезы. Они шли вдоль парапета, пока не увидели металлической лестницы, вертикально спускавшейся к воде. Вытащили из рюкзака лодку, быстро ее накачали.

Радченко взял конец капроновой веревки, привязанной к носу лодки, намотал веревку на ладонь. Спустился вниз по лестнице и махнул рукой. Инна столкнула лодку вниз. Радченко подтянул лодку ближе, привязал ее к лестнице, Инна передала ему весла и две доски, заменявшие сидения, и спустилась вниз. Она заняла место на корме. Радченко вставил весла в уключины, перерезал веревку и оттолкнулся рукой от парапета.

Он налег на весла, слишком короткие и легкие, словно игрушечные, и греб без остановки минут десять. Ветер поднимал волну. Лодка ковыряла воду носом, переваливаясь с носа на корму, ее сносило течением вниз. Вода шлепалась о борт и перехлестывали его. Радченко оглянувшись назад, на канадский берег, выбрал ориентир, два ярких близких к берегу огня. И поплыл на них, стараясь строго держаться выбранного курса.

Инна до боли сжимала кулаки и закрывала глаза. Она боялась воды, она не умела плавать. Казалось, что путешествие кончится плохо. Лодка перевернется. И в этой жуткой темноте, в холодной воде, Радченко потеряется и не сможет ей помочь. И тогда смерть. А если сломается хотя бы одно из весел, тогда до противоположного берега они едва ли доберутся. Один раз она увидела за бортом крупную рыбу, плывущую кверху светлым серебристым брюхом. Через секунду рыба пропала в черной воде.

Радченко изо всех сил работал веслами, но чувствовал, что силы уходят впустую. Ногам не во что упереться, подошвы ботинок скользят по мокрой резине, как по льду. Колени приходилось сгибать при каждом замахе веслами. Посадка лодки слишком низкая, чтобы лопасти весел захватывали воду, а не скользили поверху.

Луна снова вышла из серебряного облака, стали видны волны, высокие и покатые. Вода напоминала цветом расплавленное олово.

Те огоньки, что он выбрал ориентиром, самые близкие и яркие, где-то потерялись. Вместо них появились совсем другие огни, голубоватые, очень далекие. И очертания канадского берега стали иными, размытыми и неопределенными. Два высоких здания исчезли, их место заняли домики, похожие на спичечные коробки. Канадский берег не стал ближе, напротив, отдалился и уже готов потеряться из вида. Где-то далеко со стороны озера громыхала гроза, вспыхивали зарницы, появлялись сполохи молний.

Течение на середине реки оказалось еще быстрей, если не поднажать, их вынесет черт знает куда, в озеро, огромное и глубокое, у которого не видно берегов. Радченко, оставил весла, бросил куртку под ноги, на резиновое днище и крикнул:

— Вытяни ноги. Упрись подошвами в мои подошвы. Крепче держись за край скамьи.

— А как я буду вычерпывать воду?

— Об этом не думай.

Он снова сжал рукоятки весел и стал грести. Теперь, когда появился упор для ног, получалось быстрее. Он тратил меньше сил на замах, резко разгибал спину и руки, стараясь пошире захватывать воду веслами. Ставил лодку не под прямым углом к берегу, а немного наискосок, чтобы волна не била в борт. Он выбрал другой ориентир, приметный издали большой дом с островерхой крышей. В лунном свете квадратик дома на той стороне то казался четким и ясным, словно отчеканенным на монете, то вдруг терял очертания и расплывался.

Радченко подумал, что это ерунда, так часто бывает с огнями ночью, особенно когда смотришь с воды. То они кажутся близкими, то вдруг отдаляются и вот уже готовы совсем пропасть. Бешено стучало сердце, болели руки и спина, но он продолжал грести, как сумасшедший.

Через какое-то время лодка ткнулась носом в берег. В этом месте не было набережной, впереди лежала ровная поверхность земли, дальше, за кустами и деревьями, светились огоньки. Они выбрались на берег. Радченко снял башмакии залез в воду. Он продырявил лодку ножом, утопил ее. Забросил подальше весла, мокрую куртку и пустой рюкзак.

Какое-то время они шли вдоль берега, оказались на песчаном пляже, набрели на деревянный настил и пошли по нему. Вскоре вышли на перекресток и смогли прочитать названия улиц на табличке возле светофора. На другой стороне сквер или парк, видны скамейки и темная фигура на постаменте. Городок спал, тишина. На горизонте сверкали отблески молний, были слышны далекие раскаты грома. Радченко подумал, что скоро, гроза будет здесь. Он вытащил из кармана мобильный телефон, набрал номер.

— Мы на канадской стороне, — сказал Дик. — Спокойно вышли из дома, сели в тачку. Покрутились по городу. Я убедился, что за нами никто не едет. Короче, мы повернули на приграничный пункт пропуска возле моста. Людей, выезжающих из Америки, не донимают проверками. Даже из машины выходить не надо.

— Как называется улица? Что там на этом перекрестке, может быть, магазин какой?

— Пекарня. Горит вывеска «Свежий хлеб».

— Отлично, — сказал Дик. — Стойте прямо перед этой пекарней. Мы будем на месте минут через двадцать-тридцать.

Радченко положил трубку в карман, махнул рукой Инне, мол, двигай за мной. Он перешел улицу, свернул к скверу. Остановился возле памятника. По-прежнему стояла тишина, только раскаты грома сделались ближе. Со стороны озера наползли тучи, загородив полнеба. Луна еще купалась в собственном блеске, но пахло дождем. Постояв немного, Радченко отошел дальше, на газон, встал под тенью деревьев.

Инна стояла рядом, она чувствовала, что страх, недавно покинувший ее, возвращается. И сердце бьется чаще, и наступает странная слабость.

— Ты сказал, что мы будем стоять у той булочной.

— Мы постоим здесь, — ответил Радченко. — Ты ведь замерзла?

— Мне совсем не холодно, — сказала Инна.

Инна больше ни о чем не спрашивала. Она глядела туда же, куда и Радченко, на пустой освещенный перекресток. Мигала неоновая вывеска булочной, над дверью светится плафон желтого стекла. Чуть дальше у кромки тротуара в ряд выстроилось несколько машин. Улица спит, окна погашены, пешеходов нет.

Прошло минут пятнадцать, когда на перекрестке остановилась черная «импала». Инна прижалась к дереву и глянула на Радченко. Он, отступив на шаг, замер, кажется, перестал дышать. Машина двинулась по улице и пропала в темноте.

Радченко перевел дух.

— Это не наши преследователи, — прошептал он. — Номер местный.

Через пару минут, когда на землю упали первые тяжелые капли дождя, подъехал Дик. Машина остановилась возле булочной, Радченко с Инной перебежали улицу и сели сзади.

Во второй половине дня Девяткин позвонил Дробышу и сказал, что удалось поговорить с девочкой по душам. И убедить ее в том, что возвращение домой — лучший вариант. Инна в таком возрасте, когда люди еще умеют прощать, забывать все плохое, но Дробышу придется положить немало усилий, чтобы вернуть ее расположение и доверие. Впрочем, это уже не проблемы полиции. Они встретятся в районной поликлинике на последнем пятом этаже, возле двери процедурного кабинета. Девяткин продиктовал адрес.

— Почему там? — спросил Дробыш.

— Моя дама работает в поликлинике, — просто ответил Девяткин. — Процедурной сестрой. Ну, обещал после работы ее домой отвезти. Заодно уж Инну вам передам. Садитесь на кушетку в коридоре и ждите. Я не опоздаю.

— Ах, вот как, — голос Дробыша сделался мягче. — А я думал, это будет уединенное место. Где-нибудь в лесу, за городом.

Дробыш появился на месте чуть раньше назначенного времени. Поставил машину на другой стороне улицы, пробежавшись под дождем, вошел в здание и поднялся по лестнице на последний этаж, потому что лифт не работал. В это время вечерний прием пациентов врачи проводили на втором и третьем этаже, наверху были расположены только процедурные и административные кабинеты.

Дробыш оказался в длинном коридоре с окнами в противоположных торцевых стенах. На улице грохотал гром, стало так темно, словно уже наступила ночь, поэтому здесь включили верхний свет. Люминесцентные лампы окрашивали человеческие лица в мертвенный синеватый оттенок. Расстегнув плащ, Дробыш прошелся взад-вперед, разглядывая таблички на дверях, и не сразу нашел, что искал.

Часом раньше бывший художник Сергей Осипов открыл ту же входную дверь и поднялся на тот же этаж. Он вошел в туалетную комнату и, открыв створку окна, выкурил подряд две сигареты. Он разглядывал ровную площадку заднего двора, и трансформаторную подстанцию наискосок от поликлиники. Этой дорогой он должен уйти отсюда, когда все закончит.

Осипов, услышав шаги в коридоре, заперся в туалетной кабинке. Он поднял руку с пистолетом до уровня груди. Рука дрожала, локоть болел так, что трудно терпеть боль молча. Осипов не смог сладить с рукой. Теперь ему казалось, что дрожь появляется не из-за воспаленного локтя, а идет откуда-то изнутри, из самой сердцевины души, передавалась каждой клеточке его тела. Он подумал, что с близкого расстояния он не промахнется. Снова поднял руку, но она дрожала еще сильнее, а пальцы едва стискивали рукоятку пистолета, готовую выскользнуть из ладони.

На часах без восьми минут шесть. Надо что-то придумать, надо как-то справиться с этой рукой. Стрелять с левой нельзя, нет никакой практики. Так запросто промажешь и с двух шагов. Он снял куртку, и размотал бинт, а затем снова очень туго перебинтовал локоть. Так немного лучше, но пальцы все равно плохо слушаются, ладонь будто онемела.

Он минуту напряженно думал, что делать. Наконец выругался шепотом, отвинтил глушитель и положил его в сумку. Неторопливо надел куртку, достал оттуда бейсболку и натянул ее на голову. Он повесил сумку на левое плечо, сжал рукоятку пистолета и вышел из кабинки. Минуту стоял перед дверью туалета, прислушиваясь к звукам в коридоре, и не решаясь ее открыть.

Дробыш хотел постучать в дверь кабинета физиотерапевта, но передумал. Сел на кушетку, привалившись спиной к стене. Посетителей на этаже немного. Пожилая женщина, сидевшая на стуле, нервно постукивала набалдашником палки об пол. Видимо, ждала тут уже долго, резиновые боты успели высохнуть. Чуть дальше на кушетке развалился мужчина в темной куртке и кепке, лицо закрывал поднятый воротник. В конце коридора у окна стояли две женщины и тихо переговаривались. В воздухе плавал запах хлорки.

Дробыш набрал номер начальника службы охраны и спросил:

— Ты где?

— В машине на углу улицы.

— Как дела?

— Отлично. Отсюда хороший обзор. Все как на ладони. Улица пустая. Нет подозрительных машин, нет пешеходов. Не стоит беспокоиться.

— Мне тут не нравится, — Дробыш покосился на мужчину, дремавшего на кушетке. — Скажи своим людям, чтобы подтягивались ближе. К самой поликлинике. Сам черт не знает, чего ждать от этого мента.

Кажется, за дверью врачебного кабинета никого не было. Оттуда не доносилось голосов, зато беспрерывно звонил телефон, но трубку никто не брал. Он постучал ногтем по стеклу наручных часов: без одной минуты шесть. Девяткин должен вот-вот появиться. Когда скрипнула дверь туалета, Дробыш повернул голову. По коридору шел мужчина в короткой куртке и бейсболке с длинным козырьком, надвинутым на глаза, поэтому лица не разглядеть. Человек смотрел куда-то в сторону. Одну руку он положил на ремень сумки, висящей на плече, правую руку держал за спиной.

Незнакомец, державший руку за спиной… Это сигнал о близкой опасности, еще неосознанной, непонятой. За короткое мгновение в голове пронесся ураган мыслей. Дробыш подумал, что человек ему знаком, где-то они виделись, — это точно. Но вспомнить, где именно они виделись и когда, сейчас трудно.

Еще он подумал, что мужчина чем-то напоминает отца Инны, но только постаревшего, какого-то расплывшегося, набравшего лишние килограммы. И еще эта шаркающая стариковская походка. Раньше он ходил по-другому, легко поднимал ноги, а не таскал их как паралитик. Впрочем, за два года человек может сильно измениться. Люди Дробыша искали бывшего художника, взяли его след, но в тот проклятый дождливый вечер на квартиру любовницы Анны Гаспарян он почему-то не приехал. Женщина что-то знала, ее нельзя было оставлять живой.

Дробыш хотел встать, но передумал. Ладонь скользнула под плащ, под пиджак, к рукоятке пистолета, торчащей из-под ремня.

Осипов выстрелил от бедра, почти не целясь, но точно зная, что пули попадут в грудь. Боль в локте пропала, рука крепко сжимала рукоятку пистолета. Громкий выстрел эхом прокатился по пустому коридору, лестнице и нижним этажам. Закричала старуха. Женщины, стоявшие возле окна, куда-то пропали. Мужик, дремавший в кресле, дико осмотрелся по сторонам и бросился бежать. По ступеням застучали его башмаки, и стало тихо. Осипов остановился, сжимая пистолет в полусогнутой руке.

Дробыш медленно сполз с кушетки вниз, на вытертый линолеум. Упав на спину, ударился затылком об пол. Плащ распахнулся, пистолет, которым он так и не успел воспользоваться, выпал из ладони. На светлой рубашке расплывались два багровых пятна, одно справа в верхней части груди, другое ниже, в области живота. Дробыш тяжело засопел, начал стонать. Приоткрыл рот и пошевелил языком, он хотел сказать какие-то очень важные слова, будто еще надеялся выйти живым из этой переделки.

Он что-то прошептал, выпустил воздух из груди. Осипов присел на корточки, он хотел услышать эти слова, но не разобрал их. Откуда-то снизу со стороны лестницы доносились неясные шумы, но и они вскоре стихли. Дробыш дышал часто и тяжело, потом начал ворочался, боль мешала лежать спокойно. Теперь он не стонал, но из груди выходили хрипы. Губы стали серыми, отрытые глаза запали и потеряли блеск, веки сделались молочно голубыми, почти прозрачными. Только на висках еще пульсировали вздувшиеся жилы, значит, жизнь еще не ушла.

— Ты меня слышишь? — спросил Осипов. — Слышишь, тварь? Ты знаешь, что сделал с моей жизнью? Знаешь это?

Осипов громко выругался, поняв, что его враг ничего не слышит. Ждать уже нечего, пора уносить ноги. Он встал, пнул ногой неподвижное тело и плюнул на пол. Опустил ствол и дважды выстрелил в голову Дробыша. И снова выругался, подумав, что этому негодяю досталась слишком легкая смерть, которую он не заслужил. Осипов зашагал к лестнице и успел спуститься на один пролет, когда увидел двух парней, быстро поднимавшихся наверх.

Впереди держался высокий мужчина в сером плаще, за ним едва поспевал парень в кожаной куртке. Человек в плаще остановился внизу лестничного марша, мгновенно вскинул руку с пистолетом и произвел несколько выстрелов. Осипов, не ожидавший такой встречи, тоже застыл на месте. Одна пуля чирикнула по потолку, где-то за его спиной посыпалось стекло. Пуля обожгла икроножную мышцу, и Осипов, потерявший равновесие упал бы, но успел вцепиться в перила мертвой хваткой.

Он выстрелил в ответ, промедлив не более секунды. Он хорошо видел свои цели и находился в выгодной позиции, поэтому не промазал. Человек в плаще отлетел к стене и повалился на пол. Парень в кожаной куртке, замешкался, не зная, что делать: то ли мчаться вниз, то ли отстреливаться. Но так и не принял правильного решения. Пуля ударила в висок, уложив на месте. Осипов спустился вниз на один пролет. Остановился и, приподняв штанину, осмотрел рану. Пуля прошила мышцу навылет по касательной, не задев кость. Ничего серьезного, боль можно терпеть, но позже, когда он выберется отсюда и дойдет до машины, надо бы наложить перевязку, иначе потеряешь много крови.

Человек в плаще зашевелился у стены, Осипов добил его двумя выстрелами. Вытащил из рукоятки пистолета расстрелянную обойму, бросил ее на пол, сунул на ее место снаряженную. Затем поднял чужой пистолет, опустил его в карман куртки. Он продолжил спускаться вниз, уже медленнее, потому что правая нога быстро онемела и плохо сгибалась.

Шаги людей, бегущих вверх по лестнице, стали хорошо слышны. Судя по звукам, их двое или трое. Осипов остановился наверху лестничного марша на площадке между третьим и вторым этажом. Отошел в сторону почти к стене: пусть те, кто поднимается сюда, видят: впереди никого. Он почувствовал, как кровь стекает по ноге. Она уже пропитала штанину и теперь попадает в ботинок. Топот ног сделался громче.

Гроза разразилась такая, что казалось, это не гроза, а генеральная репетиция всемирного потопа. Дождь заливал лобовое стекло, машина едва ползла по автостраде. До самого горизонта темнели поля, редко попадались жидкие перелески.

— От Детройта до Торонто всего двести пятьдесят миль, — сказал Дик. — Даже если ехать медленно, к утру доберемся. Но, мне кажется, что дождь кончится раньше, чем мы приедем.

Радченко, сидевший рядом на переднем пассажирском сидении, о чем-то думал, хмурился и отвечал с неохотой, через силу.

— Такое ощущение, что я допустил какую-то ошибку, — сказал он после долгой паузы. — У меня плохое предчувствие…

— Отдыхай. Силы тебе еще понадобятся.

— Может быть, ты прав, — сказал Радченко. — Кстати, поблизости есть какая-нибудь забегаловка? В дождь у меня аппетит зверский.

Через полчаса машина остановилась возле стеклянного куба, похожего на огромный аквариум. Зашли внутрь, взяли бутерброды и кофе, сели возле витрины, стали жевать и смотреть на шоссе и стоянку, залитую водой. Инна выглядела бледной и усталой, она молчала. Боб, витая где-то в облаках, вяло жевал кусочки курицы и через трубочку пускал пузыри в высокий стакан с газировкой. Он глядел на мир ускользающим затуманенным взглядом. Кажется, что он спал наяву и видел сны, весьма приятные.

— Это курица? — Боб раздвинул ноги и плюнул на пол. — А вкус почему-то как у рыбы. И запах тоже.

Радченко высыпал в кофе лошадиную дозу сахара. Когда открывалась входная дверь, он поворачивал голову и смотрел в лицо каждого посетителя. Время от времени он косил взглядом на странного мужчину с костистым окаменевшим лицом, сидевшим за соседним столиком. Человек ничего не ел и не пил. Он положил перед собой руки, повернул ладони вверх и смотрел на них неподвижным взглядом.

Радченко почувствовал чужой взгляд и повернул голову. Человек развалился на стуле наискосок от двери и, не отрываясь, глядел на него. Это был мужчина лет тридцати в яркой гавайской рубашке и кроссовках на босу ногу. Приятное загорелое лицо, смуглая кожа, темные волосы. Парень похож на мексиканца. Он только что получил у стойки горячий канадский суп в пластиковой чашке и булочки с чесноком.

Радченко показалось, что этого человека он где-то видел, но только трудно вспомнить, где именно и при каких обстоятельствах. Конечно, здесь и сейчас ничего плохого не произойдет. Если этот человек и работает на Дробыша, то он наверняка не сумасшедший, чтобы вытащить ствол и начать стрельбу.

Парень, не отвел взгляда, он продолжал смотреть на Радченко и как-то криво улыбаться, самоуверенно и нагло, словно только что услышал хорошую шутку и оценил ее. Доев бутерброд, Радченко сказал себе, что надо успокоиться, не стоит нервничать по пустякам. За жизнь довелось встретить множество таких людей, тупых и самовлюбленных. Одним больше, одним меньше, какая разница. Радченко перевел взгляд на витрину, залитую потоками дождя. Он думал, что у парня, сидевшего возле двери, есть что-то такое под ремнем, что-то похожее на крупнокалиберный пистолет. Даже свободная гавайская рубашка плохо прикрывает этот предмет, абрис пистолета обозначился, когда человек стал садиться на стул. Черт побери, это так…

Радченко перевел взгляд на столик у двери. Человека в гавайской рубашке на месте не оказалось. Осталась только чашка с супом и булочка.

— Дик, мне надо сказать тебе пару слов. Но не здесь, а в туалете. Прямо сейчас.

— Не понимаю, зачем идти в туалет, если мне еще не хочется, — Дик вытер губы салфеткой. — Вот если бы ты предложил пройти в туалет моему брату, — он покосился на Боба. — Он наверняка решил бы, что ты хочешь продать ему пару доз дури. Боб до сих пор уверен, что общественные туалеты существуют именно для того, чтобы продавать в них дурь. Правда, Боб?

Радченко поднялся и пошел к туалету. Дик направился следом. В помещении, облицованным белым кафелем, не было ни души.

— Не хочу тебя пугать, — сказал Радченко. — Не хочу, но…

— Ну, что ты опять начинаешь? Мы же все решили. Ты можешь сделать мне подарок? Подари мне свой мобильник.

— Я могу его просто отключить, если ты об этом…

— Отключить — не выход, — помотал головой Радченко. — Подари. Если не жалко.

— Жалко, конечно. Это же «блекбери» за двести сорок баксов.

Дик вытащил из кармана телефон и положил его на ладонь Радченко.

— У твоего брата есть мобильник?

— Ему только мобильника не хватало. Совет: когда окажешься в Москве, зайди к психиатру.

— Я только что видел человека, которого неделю назад встречал в Нью-Йорке возле «Лавки древностей». Лицо знакомое, но я не сразу вспомнил, где мы виделись.

Радченко вышел из закусочной через заднее крыльцо. Он не пошел к машине, а свернул за угол. Остановился под навесом и стал наблюдать за стоянкой. Десятка полтора седанов и джипов, туристический автобус, пикап с открытым кузовом и два грузовика. Этот бордовый пикап с кузовом, закрытым непромокаемой тканью, подъехал недавно. Водитель пошел подкрепиться. Радченко постоял какое-то время, затем быстро пересек освещенный участок стоянки и снова оказался в темноте.

Он прошел вдоль ряда машин, поравнявшись с пикапом, остановился на секунду, засунул в кузов под прорезиненную ткань пакет из-под пирожков, в котором лежали три мобильных телефона. И зашагал дальше. Радченко вернулся к арендованной машине, сел на водительское сидение.

Стас Тухлый и его люди пересекли границу на трех машинах, по два человека в каждой. Двум парням пришлось остаться в Детройте, у них не было с собой паспортов, хотя все получили строгое указание всегда носить с собой документы. Уже перебравшись на другую сторону, решили, что третья машина не нужна. Ее оставили на платной стоянке, предварительно сменив таблички с номерами. Эта возня отняла много времени.

Тухлый, как обычно, ехал вместе с Сэмом Кротким. На заднем сидении устроился Глеб Кусов. На экране навигационной системы была хорошо видна прямая дорога, а на ней два крошечных красных квадрата, почти слившиеся в один. Сигнал от передающего устройства, вмонтированного в аккумуляторы мобильных телефонов, был четким, несмотря на ливень.

Сэм, сидевший за рулем, включил радио и сказал:

— Даже хорошо, что этот адвокат с друзьями перебрался в Канаду. Здесь приятно работать. Людей мало, места много, полно разных водоемов. Озера, реки. Хорошая страна.

— Точно, страна отличная, — добродушно кивнул Тухлый. — И с дороги не собьешься. До Торонто — единственное скоростное шоссе. А по натуре — я старый бродяга.

— К утру Радченко устанет, захочет отдохнуть в гостинице, — сказал Сэм. — На этот раз мы не станем терять время. Впрочем, я думаю, что все закончим еще до утра. Если бы не проклятый дождь…

— Радченко не уснет, — сказал Тухлый. — Он ведь человек. Он не хочет умирать. Он еще молодой, но сейчас наверняка чувствует себя паршиво. Чувствует себя насекомым, которое ползет по открытой поверхности обеденного стола. А сверху чья-то тяжелая ладонь. Его обложили со всех сторон и скоро прихлопнут. Каждый человек, который знает, что недолго осталось, испытывает смертную тоску.

Тухлый курил и думал о том, что Радченко — всего лишь адвокат, бумажная душа, но, надо отдать ему должное, он нетрусливого десятка человек, он игрок, который сделал главную в жизни ставку. Связался с этой девчонкой, вывез ее в Америку. Да, он набрался смелости, рискнул по максимуму. И проиграл. Совсем недавно у него было положение в обществе, водились деньги. Плюс жена, ребенок… Но он перечеркнул прожитую жизнь. Теперь нет общественного положения, друзья далеко, жену и ребенка он больше не увидит, а в карманах вместо денег хлебные крошки.

Адвокат заметил слежку еще в Нью-Йорке, может быть, заметил не вчера, а еще два-три дня назад. Но был так напуган, что не сразу нашел силы сознаться самому себе, что катастрофа, страшное крушение надежд, уже произошло. Не сразу заставил себя что-то предпринять, чтобы спасти даже не ситуацию, ее уже не поправишь, спасти собственную жизнь. Он пустился в бега, когда время вышло.

Пора делать ход, а ходить некуда. Ни направо, ни налево… Огромный человеческий мир сжимается. Скоро этот мир превратиться в точку, темную жирную точку, похожую на входное отверстие от пули.

Девяткин сидел в фургоне, стоявшем между задним двором поликлиники и трансформаторной будкой. Он смотрел на здание поликлиники, сложенное из серого силикатного кирпича. Он припарковался здесь час назад. Радио не работало, Девяткин покопался в бардачке и выудил оттуда путеводитель по Стамбулу в мягкой обложке и журнал для молодых женщин за август прошлого года.

Из путеводителя он узнал, что от морского порта до вещевого рынка турецкой столицы, известного своими низкими ценами на изделия из кожи, обувь и трикотаж, можно добраться не только на такси, но и автобусом, сэкономив таким способом от трех до пяти долларов. Здесь же, в окрестностях рынка, авторы путеводителя рекомендовали снять номер в недорогой гостинице. Для постоянных клиентов скидка двадцать пять процентов.

В гостиницах за отдельную плату тюки и мешки с купленными на вещевом рынке товарами поместят в специальную камеру хранения, недоступную рыночным ворам, грабителям или поджигателям. Пользователям камер хранения выдают соответствующую квитанцию. Девяткин подумал, что покупать в Стамбуле изделия из кожи и трикотаж он не планирует, значит, и полезные советы ему без надобности.

И стал листать журнал для молодых женщин. Из редакционной статьи «Близкая мечта» он узнал, что шансы выйти замуж у женщины, постоянно носящей туфли на высоком каблуке, на двадцать процентов выше, чем у тех женщин, которые такие туфли не носят. Примерно на пятнадцать процентов повышаются ставки тех дам, пользующихся бюстгальтерами с поролоновыми вставками.

Девяткин отложил журнал и стал вспоминать свое недавнее увлечение, некую Зою, администратора областной филармонии. Возможно, Зоя так и не высочила за него замуж именно потому, что не носила туфли на шпильке. Он попытался вспоминать, пользовалась ли Зоя бюстгальтером на поролоне, но на этот раз память почему-то подвела. Таким способом он скоротал почти час.

Теперь уже одна минута седьмого, но, кажется, ничего не начиналось. Возможно, и не начнется. Осипов не смог перебороть страх, выйти в коридор и сделать то, о чем мечтал два последних года. Приступы страха, которым трудно сопротивляться, знакомы каждому человеку. Что ж, если Осипов в последний момент струсил или передумал, решил не рисковать, его можно понять. Этот человек не заслужил упреков.

Впрочем, не стоит торопить события, у художника еще есть время на раздумье, возможно, две-три минуты или чуть больше. Если все получится, он выйдет из задней двери, спуститься на три ступеньки и пройдет наискосок через задний двор поликлиники. И направится как раз сюда, к вон той серой машине, стоявшей на углу дома.

За рулем Саша Лебедев, он хороший водитель и тертый парень, который бывал в разных переделках. Он вывезет Осипова отсюда, доставит до нужного места. Он знает, что делать, если улицу перекроет полиция. Или люди Дробыша, который тот наверняка притащил с собой и оставил где-нибудь рядом, в соседнем переулке, пустятся в погоню.

На этот случай здесь Девяткин. Если охрана попытается устроить погоню, он подаст фургон вперед и перекроет узкое пространство между соседним домом и трансформаторной будкой. А потом выйдет из кабины, предъявит служебное удостоверение. Он прикажет охранникам выйти из машины, бросить стволы, положить руки на крышу автомобиля. Это все, что можно сделать для Осипова. Остальные проблемы художнику придется решить самостоятельно. И не надеяться на помощь.

Секундная стрелка часов сделала круг и еще полкруга. Двор поликлиники был по-прежнему пуст. Только старик, скрюченный ревматизмом, прошагал мимо, постукивая палкой по асфальту, и скрылся за трансформаторной будкой.

Девяткин набрал телефонный номер и сказал:

— Нашего друга не видно. Засеки время. Если его не будет еще пять минут — все. Можешь уезжать.

— Понял, — ответил Лебедев и дал отбой.

Девяткин пробежал взглядом по зданию поликлиники. И увидел, как на одно из окон вдруг рассыпалось в мелкие осколки. На лестнице мелькнула темная человеческая фигура, на секунду загородившая свет. Затем свет погас. Девяткин опустил стекло и услышал, как один за другим раздалось несколько пистолетных хлопков.

Осипов выскочил на лестничный марш, приподнял руку и, не целясь, выстрелил несколько раз. Он видел как человек, бежавший впереди, споткнулся, выронил ствол и опустился коленями на ступеньку. Поплыл пороховой дым, за которым, кажется, ничего нельзя было разглядеть. Защипало глаза. Тут же погас свет на лестнице. Снизу ударило несколько выстрелов. Пули прошли над головой, попали в стену, отколов куски штукатурки. Осипов выстрелил в ответ, не видя цели.

Кто-то вскрикнул и выругался. Затем раздался стон, жалобный и слабый. Показалось, что внизу кто-то двигается. Осипов прислушался. И тут пуля ударила в левое плечо. Боль обожгла ключицу и верхнюю часть груди, стало трудно дышать, на глаза навернулись слезы. Сумка соскользнула с плеча. На этот раз он не удержал равновесия и повалился боком на пол. Слетела с головы и покатилась вниз синяя бейсболка.

Он неподвижно пролежал так с минуту, даже две минуты, не осмеливаясь пошевелиться. Он смотрел в потолок, слыша внизу какие-то шорохи. Боль в плече отдавалась ниже, в бок, вступала в спину. Кажется, пуля раздробила ключицу и застряла где-то внутри, в мягких тканях межу обломков кости. Теперь глаза привыкли к полумраку, царящему на лестнице, пороховой дым рассеялся.

Он чуть повернул голову, скосил глаза и увидел человека лежавшего на ступенях, залитых кровью. Под лестничным маршем ничком лежал второй мужчина, одетый в серый спортивный пиджак и синие брюки. Он не шевелился. Из-за лестничного марша появился контур человеческой фигуры. Мужчина сделал осторожный шаг вперед, поставил ногу на нижнюю ступеньку, свободной рукой коснулся перил. Он поднял руку с пистолетом вверх. Наверняка снизу он видел плечо Осипова, разбитое пулей, измятую окровавленную куртку.

Мужчина шагнул выше. Он был одет в темный пиджак, под ним рубашка в синюю и белую поперечную полоску, похожую на тельняшку. И еще он зачесывал светлые волосы наверх. Черты лица Осипов не стал разглядывать. Он выставил вперед руку с оружием, приложив все силы, чтобы движение получилось быстрым и неожиданным. И дважды выстрелил в близкую цель. Человек вскрикнул, выронил оружие. Схватившись за голову, шагнул назад, опустился на пол и сел, привалившись спиной к стене. Он прижимал руки к лицу и стонал.

Осипов положил пистолет на пол, схватился рукой за железные поручни перил, медленно поднялся. Кровь из раны на плече уже пропитала майку на груди. И теперь эта майка, теплая и противная, прилипла к телу. Он согнул ноги в коленях, присел, поднял оружие. Голова кружилась, в глазах стояли слезы. Он спустился на несколько ступеней, стараясь не упасть, обошел человека, лежавшего на лестнице. Перешагнул через тело второго мужчины. И остановился возле раненого, сидевшего у стены.

Он хотел спросить у этого человека, много ли денег платил покойный босс? И вообще, сколько нынче выдают за мокрые дела, за насилие? Почем теперь человеческая жизнь? Наверное, он здорово разбогател, сколотил состояние на крови? Или цены упали, а босс отделывался мелкими подачками? Раз так, придется умирать бедняком, ничего не оставив своим близким людям кроме долгов и приятных воспоминаний.

И пусть ответит. В эту последнюю предсмертную минуту можно позволить себе хоть малую долю откровенности, можно сказать хоть пару слов правды. Но Осипов ни о чем не спросил, язык во рту не ворочался, горло пересохло.

Мужчина размазал кровь по лицу и закрыл глаза, приготовившись умереть. Осипов приподнял ствол и выстрелил человеку в голову. Наступила тишина, исчезли голоса и шорохи, пропал шум далекой улицы, долетавший сюда сквозь разбитое окно. Кажется, все пациенты разбежались по домам, услышав первые выстрелы. А врачи заперлись в своих кабинетах и лежат на полу, холодея от ужаса и предчувствия чего-то ужасного. И хорошо. Ему никто не помешает. Осипов, медленно переставляя ноги, спускался вниз.

Он миновал четыре лестничных марша, впереди зияла темная пустота, в эту пустоту спускалось несколько ступеней. Видна приоткрытая дверь, ведущая на задний двор. Сил не так много, их надо расходовать расчетливо, спокойно. Тогда он дойдет.

Девяткин сидел за рулем фургона, смотрел на заднюю дверь поликлиники и крыльцо, над которым горела лампочка. Он стучал пальцами по баранке и плотно сжимал губы. Дверь приоткрылась, в узкую щель выскользнул Осипов. Он, хватаясь за перила, медленно спустился вниз. Осмотрелся, словно забыл, в какую сторону надо двигаться. И медленно пошел через двор к трансформаторной будке.

На правой брючине ниже колена расплылось кровавое пятно. На левом плече топорщилась разорванная пулей куртка. Щека была испачкана кровью. Осипов держал пистолет в правой руке, сумки у него не было. Ветер трепал всклокоченные волосы.

— Ну, давай, — прошептал Девяткин. — Давай же…

Осипов уже дошел до середины двора, когда из-за угла выбежал человек. Мужчина поднял руку с пистолетом и выстрелил прицельно. Осипов упал ничком на асфальт. Пистолет вывалился из ладони. Мужчина подбежал к Осипову и пару секунд постоял в раздумье. Шагнул к художнику, неподвижно лежавшему в дождевой луже. Носком ботинка отфутболил пистолет подальше, к кустам сирени.

Он подсунул ногу, обутую с остроносый ботинок, под плечо, попытался перевернуть обмякшее тело на бок. Но ничего не получилось. Чего хотел этот человек? То ли вытащить документы Осипова, толи просто решил посмотреть в лицо своей жертвы. Мужчина переложил пистолет в левую руку, наклонившись, вцепился в плечо Осипова, дернул наверх и в сторону. Резким движением перевернул его на бок.

Девяткин не уследил, просто не смог рассмотреть, что произошло дальше. То ли Осипов уже держал в руке второй пистолет, то ли ловким движением вырвал его из кармана куртки. Все продолжалось короткое мгновение, не дольше. Осипов дважды выстрелил в склонившегося над ним человека и не промахнулся, потому что не мог промахнуться с такой дистанции. Охранник, уже падая, смертельно раненый, произвел два ответных выстрела. Повалился на спину, дернул ногой и затих.

Через несколько минут из поликлиники вышел человек в белом медицинском халате. Он постоял на ступеньках, спустился вниз, подошел к Осипову. Присев на корточки, прижал пальцы к шее. На ступеньках появилась молодая женщина тоже в белом халате, о чем-то спросила. Врач только махнул рукой и покачал головой.

Он подошел к другом телу, кончиками пальцев потрогал шею и отступил в сторону.

По радио передавали танцевальную музыку, Тухлый не сразу услышал звонок мобильного телефона. Наконец он вытащил трубку и сказал «але». На том конце раздался дребезжащий голос Виктора Ивановича Носова, старого адвоката, которого свои люди называли просто дядя Витя. Уже много лет старик был у Дробыша агентом по особо важным поручениям, а заодно домашней экономкой, слугой, камердинером, собутыльником, советчиком, просто человеком, с которым всегда можно переброситься анекдотом или обсудить новости.

Жена Носова умерла несколько лет назад, близких родственников у него не было, поэтому к Дробышу старик относился как к сыну, избалованному, но любимому. Работая по двенадцать-четырнадцать часов в день, любил коротать вечера в доме хозяина и частенько оставался ночевать там, где ночевал босс, чтобы не тратить драгоценное время на дорогу и прочую ерунду.

— Это я, — отозвался Тухлый и выключил радио. — Слышу тебя неважно.

— Я в доме на Рублевском шоссе, мне только что сюда позвонили, — задребезжал Носов. — Да, один из охранников позвонил… Босс сегодня уехал по делам. Стас, у меня плохие новости. Охранник сказал, что босса ранили. Началась перестрелка… Не знаю подробностей. Но скоро все выясню…

— Говори громче, дядя Витя, — закричал Тухлый. — Где Дробыш?

— Я уже сказал: не знаю. Охранник говорил со мной одну минуту. Он столько сказал, что ребят расстреляли возле какой-то поликлиники. Убит начальник охраны и его помощник. А босса вроде бы отвезли в больницу.

— Тебе бы проспаться, дядя Витя. Ты вечером много выпил?

— Ни грамма, — проскрипел Носов. — Послушай, Стас, тебе надо срочно возвращаться. Прямо сейчас. Дробыш всегда говорил: если что случится, тут же поставь в известность Стаса. Сейчас ты тут самый нужный человек.

— У меня дел по уши, — заорал в ответ Тухлый. — Выясни, что случилось. И тогда перезвони. Черт побери…

Он опустил трубку в карман, пересказал Сэму Кроткому содержание разговора и добавил:

— Этот старый козел Носов совсем из ума выжил. Или допился до белой горячки. Говорит, что босс получил ранение. Была стрельба. Убит начальник охраны.

— Если дядя Витя позвонил, значит, дело серьезное, — отозвался Сэм Кроткий.

— Ничего это не значит, — махнул рукой Тухлый. — Дяде Вите пить нельзя, особенно на ночь.

— Но в жизни всякое случается.

— Только не с боссом. Гангстерские войны в далеком прошлом. Все споры решают наверху, в больших светлых кабинетах за чашкой кофе, а не в темных переулках. Теперь никто в Москве не осмелится ни то что выстрелить в босса… Не осмелится косо посмотреть в его сторону. Если, конечно, он хочет еще немного пожить.

Тухлый какое-то время молчал, потом тронул Сэма за плечо и сказал:

— Прибавь газу. Мы отстали от Радченко. Я уже соскучился.

Минут через десять они нагнали бардовый пикап, обошли его и снова пропустили вперед. Если верить показаниям навигационной системы, Радченко и девчонка находятся в этой машине, но за рулем сидел какой-то старикан. Сэм Кроткий мигнул фарами и обогнал пикап справа. Затем опустил стекло и, помахал водителю рукой, чтобы тот остановился. Черная «импала» съехала на обочину. Пикап встал сзади. Сэм Кроткий вылез из машин и вернулся назад через несколько минут. Молча развернул пакет и вывалил на колени три мобильных телефона.

— Я нашел их в кузове, под брезентом, — сказал Сэм. — Старик водитель говорит, что останавливался один раз, перекусить. Что будем делать?

— Разворачивайся, — сказал Тухлый. — Поедем назад. Радченко свернул с основной дороги. Единственный поворот был как раз возле той забегаловки, где торгуют бутербродами. Он не мог уйти далеко. Дорог тут не так много как в Америке.

Радченко часто смотрел в зеркальце заднего вида, но видел только темноту. Машина колесила по дорогам, занавешенным пеленой дождя, вокруг были поля, бескрайние и темные. Встречных машин почти не попадалось, изредка в небе вспыхивали и гасли зарницы, громыхал гром.

Они миновали поселок, остановились на выезде, где была заправка. Он заглянул в магазинчик, где за прилавком скучала немолодая женщина. Купил несколько шоколадных батончиков и карту провинции Онтарио. Развернув карту, склонился над прилавком и попросил женщину показать то место, где находится поселок.

Продавщица надела очки и долго водила пальцем по бумаге, наконец, ткнула коротким ногтем в крошечный кружок. Радченко спросил, если здесь гостиница. Оказалось, что гостиница уже полгода как закрылась, потому что пустовала даже в сезон отпусков. Зато в десяти-пятнадцати милях есть ферма, где можно переночевать за умеренную плату. Бывает, что из Америки наезжают мотоциклисты, которые катаются по шоссе, что идет вдоль берега.

Правда, ночевать мотоциклистам приходится в сенном сарае. Там выгорожены комнаты и стоят двухярусные койки. Если гостей немного, можно устроиться в доме. На ферму можно позвонить прямо сейчас. Конечно, на дворе глубокая ночь, но гостям рады в любое время. Хозяин, мистер Робинсон, сам когда-то просил направлять к нему туристов, если разговор зайдет о ночлеге.

Продавщица набрала номер, задала несколько вопросов, объяснила, что американцев четверо, и они очень устали. Положив трубку, сказала, что мистер Робинсон с женой сейчас в отъезде, но на месте некий Алекс, он устроит гостей. Радченко поблагодарил продавщицу, сел в машину и поехал дальше. На пустом перекрестке под фонарем он остановился, сказал, что, кажется, заднее колесо спустило. Вышел из машины и стал копаться в багажнике. Потом вернулся и попросил Боба посветить фонарем.

Боб с неохотой выбрался из салона. Полусонный он стоял на темной дороге, повернувшись спиной к ближнему полю, откуда налетал ветер. Боб надвинул на глаза козырек бейсболки и поднял воротник куртки, кажется, он толчком даже не понимал, чего от него хочет этот русский. Каким фонариком и где надо светить.

Радченко подошел к нему на расстояние шага и, развернувшись, ударил кулаком в лицо. Боб отлетел к машине, ткнулся в нее задом, шагнул вперед. И получил встречный удар в живот. Вскрикнув, он опустился на колени и схлопотал кулаком в ухо. Бейсболка слетела с головы. Боб закричал, но никто не услышал этого крика. Показалось, что этот сумасшедший русский выбил ему левый глаз. В следующую секунду стало еще страшнее: показалось, что Радченко, не сказав ни единого слова, не издав даже звука, осатанело забьет его насмерть, сломает шею.

Инна, задремавшая пять минут назад, открыла глаза, когда Боб, падая, ударился рукой о крышку багажника.

— Что происходит? — спросила она.

— А что-то происходит? — Дик сонно зевнул. — Где?

Боб оказался в какой-то луже на обочине. Он стоял на карачках в жидкой грязи и старался подняться на ноги, но почему-то не мог этого сделать. Радченко схватил его за ворот куртки и с силой потянул верх. Боб встал. Колени дрожали, а ноги разъезжались. В тусклом свете придорожного фонаря он увидел лицо Радченко, перекошенное от злости, увидел его глаза, горевшие злобой — и только тут стало по-настоящему страшно, до обморока, до тошноты.

— Господи, что там такое? — Инна завертела головой. — Надо выйти. Они дерутся.

— Кто дерется? — Дик моргал глазами. — И где?

— Да вот же, сзади. Пойдем же…

— Сиди, — Дик повернулся к ней, положил ладонь на ее предплечье и сжал пальцы. — Сиди и не мешай людям разговаривать.

«Импала» медленно двигалась сквозь промозглую ночь. Дождь немного поутих, дорога была скверная, узкая. Тухлый вглядывался в темноту, но не видел почти ничего кроме далеких зарниц.

Всполохи молний выхватывали из темноты тоскливые и однообразные картинки. Иногда в темноте, у горизонта, сливавшегося с небом, вспыхивал и пропадал одинокий огонек какого-нибудь фермерского дома. Ясно, что в этой темноте, среди бескрайних пустых полей, они никого не встретят, не найдут. Сэм Кроткий повернул руль, остановил «импалу», выключил габаритные огни. Сзади встала вторая машина.

— Подождем, — сказал Тухлый. — Они никуда не денутся. Радченко где-то тут. На узком пространстве между хайвеем и озером.

— Да, на хайвей он вряд ли вернется, — сказал Сэм Кроткий. — Рискованно.

— Точно, не вернется, — согласился Тухлый. — Он наверняка уверен, что ориентировки на их тачку уже передали дальше. Кому надо. Он думает, что есть другие люди, которые встретят его возле Торонто. И правильно думает. На этот раз этот парень не ошибается. Поэтому он постарается выждать время, сбить нас со следа. Что ж, подождем…

Медленно потекли минуты, дорога была пуста. По радио транслировали записи старого джаза.

Игорь Кусов, человек с живым непоседливым характером, к тому же очень любопытный, вертелся на заднем сидении. Пользуясь тем, что сидит в одной машине с самим Стасом Тухлым, человеком авторитетным, которого называют правой рукой Дробыша, он хотел расспросить о боссе. Тем более заняться нечем, есть время поболтать.

Тухлому было приятно поговорить на эту тему, приятно выглядеть человеком осведомленным. Он был убежден, что такая беседа несет в себе не только информационную, но и воспитательную нагрузку. Люди, которые работают на Дробыша, должны разглядеть в боссе неординарную личность. Легче выполнять приказы живого человека, сильного и влиятельного, к тому же не лишенного человеческого обаяния, а не команды бездушного и безликого мешка с деньгами.

Стас Тухлый сходу рассказал несколько назидательных историй и перешел ко второй части программы: отвечал на вопросы.

— Я слышал, будто босс, ну, как бы сказать, — Кусов решился на смелый вопрос. — Что он человек не очень щедрый. Даже скорее, прижимистый. Это так?

— Один раз в Испании он выстоял часовую очередь у магазина. Там продавали обувь со скидкой сорок процентов. Была страшная жара. Он в тот день сэкономил долларов двести. Или около того. А на следующий день подарил одной барышне, местной певице, которая, честно говоря, этого не заслужила, дорогущую квартиру в историческом центре Мадрида.

— Я слышал, что он курит?

— Хочет бросить, да не получается, — сказал Тухлый. — Смолит по три пачки в день. Раньше он не любил летать в самолетах. А летать по миру приходилось много. Страдал, что нельзя курить даже в первом классе. Эта была настоящая мука, просто пытка. Чтобы курить, когда захочется, он купил собственный самолет. А потом другой самолет, больше первого.

Кусов долго хранил молчание, подумал и задал еще один вопрос:

— Правда, что на все разборки босс возил с собой не пушку, а самурайский меч? И сам рубил врагов в лапшу?

— Насчет меча не в курсе, — Тухлый решил, что у любой откровенности есть свои пределы. — Лично я об этом не знаю. И мечей у него не видел.

Боб слетел с ног, провалился в канаву, в пугающую темную пустоту. Уже ничего не соображая, стал карабкаться наверх. Зацепился за скользкие стебли травы, резавшие ладони, и снова оказался внизу, в липкой темноте болота. Бешено вращая глазами, пополз вверх, выбрался на дорогу. Но там ждал Радченко. Пинками он заставил Боба подняться и ударил открытой ладонью в лицо. Падая, Боб боком повалился на багажник машины, перевернулся на живот, медленно сполз на землю.

Радченко снова схватил его за ворот, поставил на ноги. Затем повернул Боба к себе спиной, стянул с него куртку. Вывернул ее наизнанку и разорвал тонкую клетчатую подкладку. К ногам упали мобильный телефон и пара продолговатых, с мизинец толщиной, белых пакетиков. Боб стоял, прижавшись задом к багажнику, и только поэтому сохранял равновесие. Голова кружилось, подступала тошнота.

Радченко разорвал упаковку одного из пакетиков, высыпал порошок на ладонь и подержал ее под носом Боба. Затем вывалил порошок в грязь. Боб повалился на колени, словно захотел собрать кокаин. Он заплакал, повторяя только одно слово «пожалуйста». Радченко сунул второй пакетик в карман. Он поднял бейсболку, натянул ее на голову Боба. Затолкав его на заднее сидение, сел за руль и, не сказав ни слова, поехал дальше.

— И ты, мой брат, сидел и смотрел, как меня убивают, — Боб, плакал, размазывая слезы и кровь по чумазой физиономии. — Ты просто сидел…

— Тебя надо было убить, — процедил Дик.

Когда снова зазвонил телефон, Тухлый вдруг забеспокоился. На этот раз говорил ближайший компаньон босса Павел Стороженко.

— Старик уже звонил тебе? — спросил Стороженко, забыв даже сказать «здравствуй».

— Дядя Витя еще не протрезвел?

— Стас, дела плохи, босса убили, — Стороженко выдержал длинную паузу, давая возможность собеседнику прийти в себя. — Я еще не знаю всех подробностей, но теперь они не имеют большого значения. Наш человек в полиции сообщил, что стрелял один псих. Этого придурка пришили на месте. Но от этого не легче.

— То есть как?

— Я же говорю: какой-то придурок стрелял в босса. Почти в упор, несколько выстрелов. И все. Босса привезли в больницу уже мертвым. Ты сейчас где?

— Надо разобраться с этими деятелями. Ну, юристом и девчонкой. Ты разве не в курсе?

— В курсе, разумеется, — ответил Стороженко. — Но после смерти босса нам ни к чему эта девчонка. И этот юрист тоже. С девчонки больше не получишь ни цента. Понимаешь, все изменилось, весь расклад?

— Понимаю, — ответил Тухлый.

— Тогда так. Надо чтобы ты немедленно отправился в аэропорт и взял билет на первый же рейс до Москвы. Смерть хозяина осложнит некоторые вопросы. Многие захотят потеснить нас с рынка прямо сейчас. Воспользоваться моментом и нанести еще один удар. Я не могу говорить открытым текстом, но, надеюсь, ты и так все понимаешь. Слух, что босса не стало, уже прошел. Я буду ждать тебя, Стас. Ты меня слышишь?

Тухлый подумал, что Стороженко человек тертый и опытный, у него связи на самом верху, среди больших чиновников, и среди московских гангстеров. Еще он умеет считать деньги, говорить и договариваться с людьми, он прижимист, но не жаден. Он как раз тот человек, на которого можно положиться. Босс знал, что Староженко не подведет, поэтому поднял его наверх, сделал компаньоном. Но до босса этому парню еще далеко.

— Конечно, слышу. Черт побери…

— Езжай в аэропорт, — повторил Стороженко. — Я жду тебя.

— Понял, — ответил Тухлый. — Я так и сделаю.

Он опустил трубку в карман, закрыл глаза и пару минут просидел так, испугавшись, что и его голос задрожит, а слезы брызнут из глаз, словно у ребенка. Сэм Кроткий тоже молчал, кажется, он понял все. И впал в состояние прострации. Он вытянул вперед руку, и стал смотреть на внешнюю сторону ладони, где была татуировка паука. Сэм сжимал и разжимал кулак, паук шевелил длинными лапками словно живой.

— Босса грохнул какой то, — Тухлый длинно выругался. — Стороженко сказал, что надо в Москву срочно лететь. Какие-то разборки намечаются.

— И что ты решил? — спросил Сэм Кроткий.

— Мы закончим с Радченко, — ответил Тухлый. — Тогда я улечу. Но не раньше. Я дал боссу слово. И слово сдержу.

Время тянулось медленно, играло радио, косой дождик сек по крыше и лобовому стеклу. Уже под утро, когда начало светать и стала видна расплывчатая линия горизонта и тяжелые грозовые тучи, висевшие над ней, раздался звонок, которого ждал Тухлый. Тихий голос сообщил, что вся компания находится примерно в двадцати милях восточнее хайвея, на частной ферме.

Машина, взятая в прокат, стоит за сенным сараем, Радченко и девчонка в доме. На дорожной развилке перед въездом на ферму большой рекламный щит риэлторской фирмы «Ремикс». На щите большими синими буквами написано, что здесь продается шестьдесят акров земли. Именно эта ферма и выставлена на продажу.

Закончив телефонный разговор, Тухлый, пребывавший в самом гнусном подавленном настроении, немного оживился. Он сказал, что информация к нему стекается только первосортная, потому что он платит осведомителям, сколько те спросят, без торга. И даже больше. Он приказал Сэму Кроткому развернуть машину и возвращаться на ту дорожную развилку, которую они недавно проехали.

Радченко остановил машину возле большого светлого дома, стоявшего на холме. Он вылез из салона и огляделся. Дождик едва накрапывал, ветер стих, потеплело. Внизу расстелилась бесконечная равнина, занавешенная туманом. Ночная мгла расступилась, небо сделалось пепельно-серым.

На высокое крыльцо с покосившимися перилами вышел человек в кепке и черном дождевике. Это был мужчина лет пятидесяти пяти, худой, с вытянутым лицом, серыми водянистыми глазами. Он представился Алексом, сказал, что кровати застелены, гости могут заходить в дом и отдыхать. Радченко объяснил, что двое друзей уже спят в машине, сейчас не хотелось бы их будить.

Алекс ответил, что машину можно поставить под навес сенного сарая. И раскрыть дверцы, друзья смогут спать дальше. Если же они проснуться, в сарае есть большая комната, там двухярусные кровати, свежее белье и вода подведена. Радченко поблагодарил за хлопоты, сунул Алексу деньги. Вернулся к машине, отогнал ее под навес.

Последним выбрался Боб, пошатываясь, он вошел в сенной сарай, разделенный надвое дощатой перегородкой, хотел пойти в комнату следом за братом, но передумал, опустился на пол из неструганных досок. Прислонился спиной к стене и закрыл глаза.

Он кутался в сырую куртку с разорванным рукавом, на голове козырьком на сторону сидела бейсболка. Грязь, облепившая лицо и шею, стала подсыхать, превращаясь в тонкую коросту, которая трескалась и шелушилась. Запекшаяся кровь оставила следы на подбородке. Разбитый нос распух в основании, из него еще сочилась сукровица.

На этом мертвом нечеловеческом лице жили только глаза. Боб поглядывал на Радченко, стоявшего у входной двери. В этом взгляде жила мольба и тревога. Ему казалось, что прямо сейчас этот русский распечатает второй пакетик с порошком, вывалит его в лужу. В таком случае через два-три часа, когда состояние ухудшится, появится ломота в суставах, дозы не окажется под рукой. Это хуже боли, хуже побоев.

Из-за перегородки вышел Дик, он вытащил сигареты и закурил. Радченко достал телефонную трубку, протянул ее Бобу:

— Звони. Скажешь, где мы. Ферма примерно в пятнадцати милях от поселка. Дом на холме. Они не ошибутся.

Боб плюнул на пол, слюна была густой, вперемешку с кровью.

— Но я не могу. Язык не шевелится.

— Зашевелится, — ответил Радченко. — Сколько их?

— Двое. Когда они первый раз пришли ко мне в Нью-Йорке, их было двое.

— Звони, — Радченко полез в карман. — Иначе…

— Я позвоню, — Боб испугался до обморока. — Только мне нюхнуть надо. Хоть немного. Меня уже ломает.

Радченко не ответил. Боб нажал кнопку, когда трубку взяли, придушенным шепотом коротко объяснил, как добраться до места и дал отбой. Радченко бросил пакет с порошком на пол.

— На, нюхай.

Дик молча стоял в дверном проеме. Он видел сырые поля в белой пелене тумана. В низинах туман был гуще, он поднимался вверх, обволакивая весь мир. Линия горизонта, заметная еще несколько минут назад, теперь стала неразличима. У подножья холма темнела пустая дорога, узкая асфальтовая полоса, уходившая в неизвестность.

Слева двухэтажный фермерский дом, обшитый доской и покрашенный белой краской, поблекшей, местами облупившейся. По периметру разрослись кусты роз и форзиции. Слева под навесом стоит трактор, рядом какой-то прицепной механизм, сеялка что ли. За домом изгородь, столбики с длинными продольными перекладинами, за ними начинается луг. В тумане угадываются потемневшие от дождей высокие круглые кипы сена. Они напоминали бумажные полотенца, только огромные, в полтора человеческих роста, вестом в тысячу четыреста фунтов.

Дик сказал:

— Эх, остался бы тут навсегда и прожил остаток жизни. Слышь, Дима… Еще не поздно передумать.

— Какого черта, это рано или поздно случится, — Радченко покачал головой. — Они все равно не отстанут. Садись в машину и увози их куда-нибудь.

— Все по-дурацки получилось, — сказал Дик. — Я хотел помочь, а вышло наоборот…

— Давай сюда, — Радченко протянул руку.

Дик вытащил шестизарядный револьвер «Смит и Вессон» с трехдюймовым стволом и вложил рукоятку в открытую ладонь. Радченко осмотрел револьвер. Короткий ствол, оружие для ближнего боя. Он откинул барабан: из шести гнезд для патронов два пустых. Всего четыре патрона. Это нормально: если гостей двое, то хватит и четырех патронов. Может быть, хватит.

— Забыл зарядить, — Дик пожал плечами.

Сначала он отвел в машину брата, вернулся за Инной. Она слышала разговор и не хотела уходить. Девчонка смотрела на Радченко заплаканными глазами, хотела что-то сказать, но только всхлипывала. Дик посадил ее впереди, сам сел за руль.

Машина тронулась, развернулась на асфальтовой площадке возле дома, сползла с холма к дороге. И вскоре пропала в тумане.

Белый фермерский дом появился из тумана. Сэм кроткий остановил машину на асфальтовой площадке перед крыльцом. Он вылез, настороженно огляделся по сторонам, открыл багажник. Вытащил помповое ружье, что было спрятано в картонной коробке, и сунул в карман горсть патронов. Он видел, как подъехала вторая машина и остановилась сзади. Вышли парни, лица после бессонной ночи бледные, смурные.

Тухлый стоял рядом. Он вытащил из-за пояса пистолет, подошел к дому, встал на нижней ступеньке крыльца. Он прижал палец к губам, дав сигнал не шуметь. Показал два пальца и махнул рукой парням, чтобы обошли дом сзади, встали под окнами. Тухлый уже хотел подняться по ступенькам, но в последний момент, бросив взгляд на открытые ворота сенного сарая, передумал.

Эти распахнутые настежь ворота, огромный, высотой с трехэтажный дом, сеновал не понравились Тухлому. На мгновение показалось, что в темном пространстве сарая что-то мелькнуло и пропало. Сначала надо проверить, что там. Он показал пальцем на Пугачева, парня с открытым лицом идейного коммуниста. И кивнул в сторону сарая. Пугачев поманил за собой другого бойца Леню Пришвина по прозвищу Рыба. У Пришвина нижняя губа, рассеченная глубоким шрамом, отвисла, поэтому он был похож на печальную рыбу, одинокую странницу океанских глубин.

Пугачев вошел в ворота сарая, он держал пистолет в полусогнутой руке, Рыба шагал следом. Они наскоро обследовали большую комнату, пустую, лишенную капли уюта. В той части сарая, где когда-то хранили сено, тоже никого. Пахнет сыростью, возле стен мешки с минеральными удобрениями, здесь же картонные и деревянные ящики, запасные части для техники. Человеку спрятаться негде. В дальнем углу неплотно закрытая дверь, через нее можно выйти с другой стороны.

Пугачев для очистки совести, толкнул дверь, вышел на воздух и огляделся. Туман тут такой, что стоит отойти в сторону всего на два десятка шагов — и заблудишься. Справа, в нескольких шагах, будка сбитая из горбыля. Самодельная дверь болтается на верхней петле, единственное окошко разбито и с внутренней стороны занавешено пустым мешком. От сарая тянется тропинка к силосной башне. Из тумана едва виднеется ее макушка, обшитая листами железа с пятнами ржавчины.

Поодаль, на соседнем холме, поднимается опора электрогенератора. Можно разглядеть очертания ротора, укрепленного высоко наверху, неподвижно застывшие лопасти, похожие на пропеллер огромного самолета. Пугачев сделал знак Рыбе, мол, сходи к силосной башне. А сам шагнул в сторону деревянной будки. Он успел подумать, что машины, на которой сюда приехал Радченко, почему-то нет на месте, хотя, она должна быть именно здесь. Впрочем, не исключено, что за домом есть другие постройки, еще один сарай или гараж.

Он не успел обдумать эту мысль. Из тумана соткалась человеческая фигура. Пугачев остановился от неожиданности, он не успел испугаться, не успел решить для себя, что это за человек. Окружающий мир выглядел так, будто смотришь на него через густо запотевшее стекло. Вот, в десяти шагах от тебя, человек. Он стоит неподвижно, словно чего-то ждет. Это мужчина примерно шести футов и двух дюймов роста. Но лица не разглядеть. Радченко? Или не он?

Пугачев преодолел секундное замешательство. Среди своих ребят он слыл хорошим стрелком и хладнокровным человеком, который не дрогнет в критической ситуации. Он хотел крикнуть своим, что Радченко здесь, но передумал. На это нет времени. Согнул в руку в локте, готовясь выстрелить от бедра, чтобы пули крупнокалиберного пистолета попали в живот противника.

Палец уже лежал на спусковом крючке. Не хватило секунды, может быть, доли секунды. Показалось, будто в грудь ударили молотком, раз, другой… Уже падая он услышал выстрелы, какие-то глухие запоздалые. И сам дважды выстрелил куда-то в сторону. Одна пуля сбила дверь сарая, висящую на одной петле, другая улетела высоко, в белое небо. Перед тем, как упасть в мокрую траву, он успел подумать, что промазал.

Рыба услышал выстрелы. Он оглянулся, но на фоне сенного сарая, серо-черного, подернутого туманом, не сразу увидел расплывчатый абрис человеческой фигуры. А когда увидел, поднял вытянутую руку на уровень плеча, чтобы прицелиться. Но не успел совместить целик с мушкой, горячая пуля, сломав нижнее ребро, ударила в печень, опрокинула, бросила в водоворот боли и муки.

Пистолет выскользнул из ладони, как мокрый обмылок. Рыба подумал, что ранение тяжелое, возможно, даже смертельное. Он подтянул колени к животу, кажется, боль немного утихла, отпустила, но тут же возникла снова, закрутила, потащила за собой. Сквозь предсмертное забытье он увидел лицо Стаса Тухлого. Рыба хотел сказать, что ему только двадцать девять лет и умирать совсем не хочется, он хотел сказать, что жизнь была несправедлива к нему. И вот сегодня снова не повезло, и это чертовски обидно.

Тухлый стоял на корточках, низко наклонив голову над умирающим и выставив вперед ухо. Он о чем-то спросил, но Рыба уже ничего не понимал. Отвислая губа, рассеченная шрамом, дрожала, Рыба плакал над своей погубленной жизнью, он не хотел выставлять эти жалкие слезы на всеобщее обозрение, но не мог справиться с собой.

Они отъехали от места миль на десять, когда Инна перестала всхлипывать и сказала то, о чем Дик не осмеливался подумать. Она сказала:

— Его сейчас убьют. А мы его бросили.

— Мы его не бросили, — механически возразил он. — Это его выбор. Он мог поехать с нами. Но решил по-другому.

— Мы его бросили, — повторила Инна. — Теперь его убьют.

— Черт побери, мы его не бросали, — Дик чувствовал, что его щеки и шея покрылись красными пятнами. — Он сам так захотел. Мы ничем не могли помочь. Вон в ящике для перчаток лежит перочинный ножик. Это все оружие, которое у нас есть.

— Тогда отвези меня обратно, и дай мне этот чертов ножик, — сказала Инна.

— Это пустой разговор, — буркнул Дик. — Он хотел, чтобы ты осталась жива.

— Послушай, мы не можем просто бросить его.

Дик съехал на обочину и остановил машину. Минуту он сидел молча, разглядывая какую-то точку, заметную только ему одному.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил он.

— Мы должны вернуться, — повторила Инна. — В том доме должно быть оружие. Все фермеры вооружены.

— Не все, — сказал Дик. — Мы не можем просто вломиться в чужой дом и забрать ружье или карабин.

Инна не ответила. Дик молча сидел несколько минут и стучал пальцами по баранке. Затем развернул машину и поехал обратно.

Стас Тухлый собрал своих парней и сказал, что Радченко прячется где-то здесь. Он не сбежал, куда глаза глядят, не струсил. Этот юрист, надо отдать ему должное, не офисный червяк, а смелый парень и стреляет неплохо, если запросто положил двух опытных бойцов. Мало того, он завладел оружием Пугачева. И теперь у него на руках «берета» тридцать восьмого калибра и как минимум две-три снаряженных обоймы.

Тухлый посмотрел на Пугачева, лежавшего навзничь в мокрой траве, и поморщился. Выстрелом парня отбросило к стене сарая. Вторая пуля прошила живот навылет. Он сполз вниз, вытирая спиной стену и оставляя за собой широкую кровавую полосу. Упал, разметав в стороны руки, нога подвернулась. Выглядел он жалко, и не был похож на коммуниста из патриотического фильма, принявшего героическую смерть в схватке с классовым врагом.

Тухлый отвернулся, словно увидел собственную смерть. Он сплюнул и, помолчав, добавил, что теперь они готовы к бою и знают, чего ждать от Радченко. Действовать надо осторожно и внимательно. В голосе не было уверенности и, кажется, люди, которые слушали Тухлого, это почувствовали. Сейчас тот случай, когда от слов нет никакой пользы, скорее наоборот, сколько не говори, только хуже станет.

Тухлый видел бледные растерянные лица своих парней, он понял, что им страшно. Никому умирать не хочется. Эти парни могут кое-что сказать ему в ответ. Сказать, что глупо вчетвером искать не поймешь кого в густом тумане. Это опасно, а шансы на успех, если разобраться, не слишком высокие. Если Радченко сумел уложить двоих, он и с остальными церемониться не станет. Но и спорить никто не рискнул.

Поэтому Тухлый свернул все разговоры. Сказал, что надо разбиться на двойки, обойти сенной сарай с обеих сторон одновременно. Если никого нет, они перейдут к дому, посмотрят там. Тухлый замолчал, ожидая какой-то поддержки.

Но Сэм Кроткий, надвинув на лоб свою легкомысленную соломенную шляпу с узкими полями, смотрел в сторону и молчал. Он выглядел курортником, которого занесло сюда попутным ветром из Майами. Ясно, он хочет сказать, что надо садиться на машины и пока не поздно мотать отсюда. Глеб Кусов теребил воротник гавайской рубашки, хмурился, покусывая нижнюю губу. Только третий парень, имя которого выскочило из головы, улыбался и кивал головой. Это был плечистый богатырь, бывший боксер, с тяжелой челюстью и сплющенным носом.

— Ты пойдешь со мной, — сказал Тухлый бывшему боксеру.

Они обошли сарай и вернулись к тому месту перед домом, где оставили машины. На заднем дворе оказались какие-то постройки, похожие на курятники. Заглянули туда, внутри столярная мастерская. Верхний свет не горел, виден верстак, инструменты. На потолке колышется паутина. Когда вышли из сарая, Тухлый вдруг ясно увидел за изгородью темный силуэт человека. Силуэт двигался по полю слева направо. Не целясь, Тухлый выстрелил от бедра. Человек пропал в тумане. Непонятно, то ли удалось подстрелить его, то ли он спрятался за ближней кипой сена и теперь сидит, ожидая смерти.

— Вон он, — Тухлый показал вперед, туда, где за изгородью начиналось поле, терявшееся в густой полосе тумана. — Заходите с той стороны.

Тухлый пролез между перекладинами загородки. Он подумал, что Радченко допустил ошибку, он оказался на открытом пространстве, сам себя загнал в ловушку. Эта мысль мелькнула и больше не появилась. Оказавшись на поле, ровном и плоском, Тухлый с опозданием понял, что теперь и сам превратился в отличную мишень. Тут негде спрятаться, разве что за кипой сена. Но и эта позиция не лучшая.

Двигаться приходилось медленно. К подошвам, липла мокрая глина. Ботинки скользили по грунту, словно по льду. Он оступался, взмахивал руками, чтобы сохранить равновесие и не упасть. Впереди виднелось поле, уходившее в неизвестность, в непроглядную белую мглу. Справа в двадцати шагах от него с ружьем наперевес крался Сэм Кроткий. Он ставил ноги осторожно, словно сапер на минном поле. Прислушивался и шел дальше. Слева шагал бывший боксер, он держал пистолет в полусогнутой руке и щурил глаза, будто плохо видел.

Из тумана выступали контуры сенной кипы. Видимо, недавно по мокрому грунту проехал трактор, оставив глубокий след, теперь колеи были полны мутно-серой влаги. Тухлый поскользнулся, едва не упал в колею, разозлился еще сильнее. Он подумал, что надо дойти до следующей кипы сена, остановиться за ней и выждать. Тут такая игра — у кого крепче нервы, тот и победит.

Тухлый кожей почувствовал, как откуда-то сбоку, дунуло ветерком. Это добрый знак. Если ветер наберет силу, то быстро разгонит туман. Тухлый подумал, что Радченко тоже не спит. Он закончит свое дело скорее, чем туман рассеется. Как этот адвокат видит сквозь туман, если в десяти шагах ничего не разглядеть. Ответ один: он умеет стрелять на звук и не мазать. Он попадает в цели, когда они движутся, издают звуки. Этому фокусу не так просто научиться, но этот субъект где-то научился. Радченко оказался не бумажной душой, завядшей в пыльных кабинетах. Он оказался тертым калачом.

От этих мыслей становилось страшно. Тухлый снова поскользнулся, взмахнул руками, едва не выронил пистолет, и упал. Тут ударили выстрелы, несколько сухих пистолетных хлопков. Ему повезло, пули прошли верхом, не зацепили. Тухлый, выругавшись, поднялся с земли. Он не увидел впереди ничего, только белую мглу тумана, но все-таки выстрелил. Разрядил остаток обоймы, перезарядил пистолет. Он подумал, что промазал. Воздух был насыщен влагой, он гасил звуки, искажал их. Откуда прилетели пули, непонятно.

Тухлый огляделся, но не сразу понял, что произошло. Глеб Кусов куда-то исчез. Бывший боксер валялся на боку. В последнюю секунду перед смертью он что-то увидел прямо перед собой, выставил вперед свободную руку, словно пытался защититься ладонью от выстрелов. Пулей ему оторвало указательный палец. Теперь этот полусогнутый палец, лежал в десяти футах от тела. Лицо боксера было залито кровью. Один раз посмотришь, и ясно — этот уже не встанет.

Справа распласталась фигура Сэма Кроткого. Он отбросил в сторону ружье, не сделав ни единого выстрела. Ноги выше колен попали в колею, заполненную водой. Высоко, до самой груди, задрался летний пиджак и клетчатая рубашка. Соломенная шляпа лежала далеко в стороне. Сэм получил ранение в живот и грудь, еще одна пуля чиркнула по шее. Забыв об опасности, Тухлый бросился к нему, опустился на колени. Сэм беспокойно ворочался, рукой он зажимал рану на шее, кровь попадала в рукав пиджака.

— Сволочь ты, — сказал Сэм. — Падаль. Какого черта, блядь… Надо было… Надо было все отменить…

— Заткнись, — сказал Тухлый, понимая, что Сэм Кроткий прав: надо было действовать иначе. Надо было взять хитростью, но теперь уже ничего не поправишь. — Лучше лежи и молчи. Потерпи. Я вытащу тебя. И живого довезу до врача.

— Лучше сам попробуй добраться, — лицо исказила то ли презрительная ухмылка, то ли гримаса боли. — Добраться до врача. До… До… Доберись живым, гад.

И тут раздались три сухих пистолетных хлопка и сдавленный крик. Тухлый подумал, что кричал Глеб Кусов, значит, пришла его очередь умирать. Тухлый вытащил платок, постарался зажать рану на шее Сэма, но только перепачкался кровью. Когда Сэм вдыхал воздух, из груди выходили какие-то странные чавкающие звуки. С губ слетало облачко прозрачного пара, а изо рта пахло свежим алкоголем. И когда он успел хлебнуть? Надо же…

Сэм закатил глаза и стал дышать чаще.

— Слышь, Сэм…

Сэм уже ничего не слышал. Поднявшись, Тухлый пошел назад, к машинам. Если будет шанс, он попытается уйти на четырех колесах. Возле изгороди он натолкнулся на тело Глеба Кусова. Он лежал на спине и смотрел куда-то в даль. Он получил две пули в грудь и одну в голову. Когда Кусов увидел подстреленного Сэма, он струсил и побежал обратно. То ли хотел спрятаться в столярной мастерской, то ли забежать в дом. Теперь это не имеет значения.

Тухлый набрал побольше воздуха и крикнул:

— Эй, Радченко, иди сюда. Поговорим как мужчины.

Голос звучал глухо, словно звук проходил сквозь вату.

— Мы можем договориться, черт побери, — Тухлый вытер губы ладонью. — Давай попробуем.

Никто не ответил. Тухлый нагнулся, пролез под верхней перекладиной изгороди. И только сейчас вспомнил, что ключи от машины остались в кармане Сэма. Значит, надо возвращаться. Он стоял на месте, взгляд блуждал по сторонам. Надо возвращаться…

Он сделал пару шагов назад к изгороди и тут ударили выстрелы. Пуля пробила верхнюю перекладину, отломила ее от столбика. Вторая пуля вошла в бок, под ребра. Третья ударила в грудь, когда Тухлый уже падал. Грудь обожгло, он почувствовал, как внутри, в живой плоти, остывает горячий свинец.

Радченко появился через минуту. Он присел на корточки, обшарил карманы Тухлого. Что-то сказал, но Тухлый не понял слов. Теперь ему казалось, будто он летит куда-то в пропасть, падать еще долго, но остановить падение нельзя, зацепиться не за что и, главное, сил нет. Он закрыл глаза и вспомнил то, к чему мысленно возвращался в последние дни и часы прожитой жизни. Он увидел лицо отца на больничной подушке. Кожа серая, всосанные щеки. Он сильно похудел за последнее время. Отец что-то говорил, кажется, звал к себе.

Тухлый вспомнил фотографию ребенка, которую показала Маша в Нью-Йорке, вспомнил того двухгодовалого мальчика в коротких штанишках. Вот только Маша не назвала имени. Тухлый продолжал лететь в пропасть. Он подумал, что скоро жизнь оборвется, а он еще не готов к смерти. Кровь стучала в висках, но этот стук становился все тише и тише. Он застонал, вытянулся в струнку и затих.

Радченко медленно пошел к дороге. Он хотел сесть в черную «импалу» и завести ее, когда услышал звук двигателя. Из тумана появилась машина, за рулем сидел Дик.

Тот вечер Девяткин провел в ресторане «Козерог», где иногда встречался с внештатными осведомителями. После хорошей еды и выпивки настроение почему-то не поднялось, а, напротив, ухудшилось. Он вернулся домой поздно, принял душ и сел у распахнутого настежь окна.

Пахло дождем и прелыми листьями. Он пил кофе, стараясь протрезветь, и разглядывал фасад противотуберкулезного диспансера, стоявшего как раз напротив его дома, за бетонным забором. Света в окнах не было, на лавочке во дворе устроился бездомный. Спасаясь от дождя, он накрылся газетами и заснул.

В свете одинокого фонаря на заборе можно было разглядеть надпись, выполненную аршинными буквами: Вася + Маша + 10 баксов = секс. Девяткин отвернулся и увидел, что лампочка на телефоне мигает. Нажал кнопку и прослушал сообщение, оставленное на автоответчике. Звонил старый знакомый адвокат Дима Радченко, он просил срочно связаться с ним. Девяткин полистал записную книжку и набрал номер.

— Я сейчас в дежурной части отделения полиции, — без предисловий начал Радченко. — Моего клиента доставили сюда шесть часов назад. Его обвиняют в хулиганстве. И намерены держать тут еще сутки. При этом к нему не пускают адвоката и, главное, не пускают врача.

— Ну и что? — спросил Девяткин.

— У моего клиента диабет. Ему нужен инсулин. Короче, у меня был случай, когда подзащитный не получил медицинской помощи в полиции. Впал в инсулиновый шок и скончался в камере. Не хочу, чтобы история повторилась. У тебя есть знакомые в этом отделении?

— Сегодня вечер пятницы. Начальства нет на месте.

— Тогда приезжай. Надо вытащить человека.

— А что стряслось?

— Немолодой человек пришел в магазин женских платьев. Хотел молодой жене сделать подарок. Ему показалось, что менеджер сделал оскорбительное замечание. Слово за слово. А менеджер схлопотал по голове портфелем, довольно тяжелым. Его отправили в больницу. Ничего серьезного, разумеется.

— Что мне будет за услугу?

— Если все получится, мой клиент… Он заплатит, сколько надо.

— Я взяток не беру. Если бы я брал… Эх, давно бы уже купил бы здоровую яхту. И уплыл бы отсюда к чертовой матери. Куда-нибудь подальше. За синие моря-океаны.

— Тогда я приглашу тебя в ресторан. Сможем просидеть там до утра. И оркестр будет играть только для тебя.

Девяткин ответил, что выезжает прямо сейчас. Компания хорошего человека, душевный разговор и немного музыки — это именно то, что ему требуется.

В отделении полиции он переговорил с дежурным и хмурым капитаном, который в данный момент исполнял обязанности начальника. Капитан держался сухо и, кажется, не был готов идти ни на какие уступки. Но когда Девяткин предъявил удостоверение, выражение его постного лица изменилось. «Вы тот самый Девяткин? — спросил капитан. — Из городского уголовного розыска? Наслышан. Очень, очень рад».

Задержанный скорее был похож на профессора математики, чем на хулигана. Высокий мужчина с худым усталым лицом и старомодным портфелем. Он сдержано поблагодарил адвоката, сел в «Мерседес», ждавший за углом, и укатил. Через полчаса Девяткин и Радченко вошли в зал ресторана, сели за столик и сделали заказ. Это был не слишком дорогой ресторан, музыканты из оркестра уже отработали программу и разошлись.

— Долго пытался до тебя дозвониться, — сказал Девяткин. — Но твой начальник господин Полозов не сказал, где ты и когда вернешься. Полиция прослушивала телефонные разговоры Дробыша. Ныне покойного. Так вот, Дробыш кое-что сболтнул. Стало ясно, что ты с Инной подался в Америку. Я всегда говорил, что такие парни как ты в огне не горят. И, разумеется, в воде не тонут. Но на этот раз здорово волновался. Были сомнения, что ты вернешься. Да еще и живым. И вдруг ты появляешься из небытия с этим диабетиком хулиганом…

— Я уехал в Америку, потому что решил: это спокойное место, чтобы отсидеться. Но ошибся. Меня нашли. Понимаешь, я не могу рассказать обо всем. Кроме того, есть некоторые обязательства, которые нельзя нарушать. Но если коротко: после гибели Дробыша на девчонку перестали охотиться. И мы вернулись назад. Правда, не сразу. Около месяца жили в Мексике. Тамошняя кухня мне не понравилось. Слишком много красного перца.

— М-да, немного я из тебя вытянул, — Девяткин выглядел разочарованным. — Но ответь хотя бы на такой вопрос: кем оказалась та девчонка? Откуда она появилась и куда исчезла?

— Расскажу. Только сначала я немного поем. Я проторчал в отделении полиции с обеда. Даже не помню, завтракал я сегодня или нет.

Радченко доел салат и начал рассказ.

Дело было так. По завещанию, которое осталось от покойной жены, Дробыш мог получить все деньги только в том случае, если Инна не будет против этого возражать. Однако он понял, что с падчерицей могут возникнуть серьезные проблемы, когда дело дойдет до оформления наследства. А ему хотелось получить все и сразу. Без проблем, без осложнений. И он придумал, как это сделать. Настоящая Инна должна исчезнуть навсегда. А ее место занять другая девочка.

Дробыш в рекламных целях жертвовал некоторые суммы детскому дому, что находится в Подмосковье. Однажды на Новый год из приюта прислали приглашение на новогоднюю елку. И он поехал, потому что сюжет об этом событии обещали показать по центральному телевидению. А он был тщеславным человеком.

И вот на этой елке он увидел девочку, похожую на его падчерицу. Именно в тот день план сам сложился в голове. План простой и верный. Он изолирует Инну от родственников, школьных друзей и знакомых. Заберет ее из школы, чтобы о девочке все забыли. Наймет частных репетиторов. Пройдет время, никто не вспомнит, как выглядела настоящая падчерица. Да и кто станет об этом вспоминать?

Не теряя времени Дробыш приступил к делу. Он сделал так, что у директора приюта сгорел частный дом, на которые не была оформлена страховка. Но тут нашелся один добрый человек, который ссудил женщину деньгами, чтобы та могла купить квартиру. А потом, когда стало ясно, что долг отдать практически невозможно, появился Дробыш и предложил уладить все финансовые вопросы. И сверх этого хорошо заплатить.

Он просил только об одной услуге. Ту девочку, что он приметил на елке, надо отправить на обследование в одну из больниц. А дальше его забота.

Так все и получилось. Девочка оказалась в больнице, где ей поставили диагноз — рак желудка. Дробыш якобы по доброте душевной навещал мнимую больную, заботился о ней, дарил подарки. А в довершении всего предложил Оле, так звали ту девочку, не возвращаться в приют, где она никогда не ела досыта и одевалась в чужие обноски, а переехать к нему в дом. В больнице состряпали липовое свидетельство о смерти, тело якобы кремировали в местном морге. Поэтому Оля не значилась ни в каких документах, она умерла, продолжая жить.

В один прекрасный день Инна исчезла, а Оля заняла ее место. Со временем она поняла, что влипла в гнусную историю, но что-то изменить уже не могла. Однажды Дробыш изнасиловал ее. А дальше все пошло по накатанной. Изнасилования повторялись снова и снова.

Все изменилось после первого аборта. Оля замкнулась в себе, что-то сдвинулось в душе, девочка повзрослела. Она стала не просто презирать Дробыша, стала ненавидеть его. Искать выхода из этой новой сверкающей клетки. Она мечтала убежать, но не знала, как это сделать. Рядом не было никого, кому можно было доверить свою тайну.

Единственный человек, с кем сложились доверительны отношения — это учитель английского языка Вадим Наумов. Но ему Оля открыла только половину правды, рассказала об отношениях с Дробышем. Наумов искренне хотел помочь. Но учитель переоценил собственные возможности. В итоге уголовное дело, заведенное в полиции, развалилось на стадии следствия. Наумов, человек искренний и честный, помог Оле бежать из дома, некоторое время прятал ее. Но не представлял толком, что делать дальше и где искать справедливости.

— Теперь бывшая падчерица Дробыша, то есть его настоящая падчерица, а не та девочка, которую я прятал в Америке, получила большое наследство, — сказал Радченко. — Она уладила все проблемы. Она купила Оле квартиру в Москве, сделала так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Адвокатская фирма, где я работаю, оказала девочке юридическую помощь. Она учится в школе, у нее появились друзья. Мы будем опекать ее и дальше. Короче, у этой истории счастливый конец.

— Это хорошо, — сказал Девяткин. — А как ты себя чувствуешь после возвращения домой? Бывшие друзья Дробыша о себе не напоминают? Есть такой Стас Тухлый. Если захочет, может устроить тебе много неприятностей.

— О Тухлом теперь можно говорить в прошедшем времени, — ответил Радченко. — Был такой Стас Тухлый. Был.

— Это проверенная информация? — удивился Девяткин.

— Информация достоверная, — кивнул Радченко. — Тухлый не расставался с одной вещицей, серебряным портсигаром. На его крышке золотом нанесено изображение готического собора. А внизу надпись — Кельн. Еще говорят, будто изнутри на крышках нацарапаны имена людей, к гибели которых Тухлый имел самое прямое отношение. Этим портсигаром он очень дорожил. В чужие руки не давал. А вот теперь, и это тоже достоверные данные, серебряным портсигаром владеет другой человек. Значит…

— Ничего это не значит, — Девяткин улыбнулся. — Да, я сам слышал об этой штуке. Но, по-моему, этот портсигар — просто миф. Легенда, которые рядовые гангстеры рассказывают о своих хозяевах. Я много слышал подобных историй. И давно перестал верить сказкам.

— Не хочешь, не верь. Кстати, ты еще не бросил курить? Тогда угощу тебя хорошими сигаретами. Держу для добрых друзей.

Радченко вытащил из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар с золотым рисунком готического собора, положил его на стол. Девяткин взял портсигар, открыл. И долго разглядывал имена, нацарапанные гвоздем на внутренней поверхности крышек.