Артиллерист Николай Паршин за три года войны, как и маршал Конев, под командованием которого он теперь воюет, успел побывать на пяти фронтах. Четырежды за эти годы был ранен и каждый раз возвращался из госпиталя не на тот фронт, где воевал и получал ранения, а на другой, совершенно незнакомый. Николай считал, что такой уж он невезучий. Злой рок, как он полагал, преследовал его с самого детства. Начать с того, что он никогда не знал матери: она умерла сразу после родов, и ребёнок всегда чувствовал какую-то ущербность. У всех есть матери, а у него нет: чем он хуже других?

Когда настала пора ученичества, опять не повезло: сгорело в их деревне здание школы, и Коле пришлось ходить в соседнее село пешком за семь километров. Сколько страданий он пережил — не сосчитать. Однако всё проходит, забывается. Будучи учеником седьмого класса, мальчик неожиданно для самого себя влюбился в девочку из младшего класса Галю. Но та будто не замечала его, и он после окончания семилетки уехал в город, поступил разнорабочим на завод. Война застала его токарем высокого разряда, и парня не сразу отпустили на фронт. Работая, он продолжал всё так же любить девушку из далёкого теперь села, наезжая в отпуск, изредка встречался с нею в клубе на танцах. Она, однако, не проявляла к нему горячих чувств. Уйдя на фронт, Николай из-под Москвы послал Гале письмо. Ответной весточки не получил. А между тем от девушки письмо было, но оно просто не нашло его в той неразберихе боев. Там же, под Москвой, он получил первое ранение. Из госпиталя вновь написал любимой девушке, но ответа не дождался. После излечения Паршина направили на Северо-Западный фронт. Здесь снова пуля не миновала юношу, а после очередного выздоровления оказался под Сталинградом. И тут нежданно-негаданно получил от Гали письмо, полное любви и нежности. Она писала, что давно, ещё со школьных лет, любит Николая, но сказать ему об этом стеснялась. А потому избегала его, старалась не выдавать своего желания чаще быть вместе, скрывала своё отношение к нему за напускным равнодушием. Только теперь девушка поняла, что поступала плохо и даже глупо, тем самым обкрадывая его и себя, а потому, хоть и поздно, открыто и честно признавалась теперь в своих чувствах, молила Бога, чтобы он сохранил его…

Галя сообщала далее, что на второй год войны она поступила на завод сборщицей. Название завода было тщательно зачёркнуто цензурой, но Николай по дальнейшему описанию операций, которые делала Галя, догадался, что завод авиационный, эвакуирован с Украины и восстановлен на голом месте в степи.

Письмо было длинным, подробным, с воспоминаниями о том, с каким трудом возрождался завод, как они выпускали первые «летаки» (тут Галя употребила украинское название самолёта, а цензура не заметила; видно, пришло это слово к ней от тех рабочих и работниц, которые сумели эвакуироваться вместе с заводом). Коллектив их, сообщала Галя, в основном женский. Много девушек, проводивших ребят на фронт и теперь, как и она, ждущих от них весточек. Кто-то провожал открыто своих любимых, а кто-то, как и она, не успел произнести желанных слов о любви, и трудно сказать, кому из них было горше.

По ночам, когда бой стихал, Николай перед сном при свете коптилки перечитывал в который уже раз это очень дорогое письмо и всё собирался ответить. Но в те дни не было времени написать, хотя бы кратко. Бои шли непрерывно, и в одном из них поднявшегося вместе со своими товарищами по батарее в контратаку Николая тяжело ранило.

Когда в медсанбате пришёл в себя, то прежде всего спохватился, где же Галино письмо, и стал лихорадочно его искать. Но старую гимнастёрку, в кармане которой хранилось письмо, сдали уже на склад. Он спрашивал о ней у медсестры, у хирурга, пытался даже подняться с койки и пойти к начальнику госпиталя. Этот его «бунт» возымел действие. В канцелярии разыскали документы, изъятые при госпитализации, и письмо нашлось. Оно было залито кровью. Его кровью. Но содержание Николай знал уже наизусть. А вот адрес! Обратный Галин адрес уже невозможно разобрать. Юноша был вне себя от досады. Потерял покой и сон. Название города, к которому был приписан завод, помнил. Да оно более или менее проглядывалось. Но вот наименование улицы, номер дома и квартиры совершенно не видны.

Молоденькая медицинская сестра, сочувствуя новому подопечному, старалась успокоить его, заверяя, что всё ещё можно поправить, запросив, в конце концов, адресный стол Галиного города, и всё можно уточнить. Нужно только подождать, когда заживут раны и рука будет способна держать перо. Но Николай не хотел ждать.

— Нет, нет, — говорил он. — Нельзя откладывать. Всё время ругаю себя, что с фронта, из окопов, не написал ей сразу же. Всё ждал подходящего момента. Вот и дождался. Что она подумает, если я не отвечу на такое её письмо? Или если я и напишу, а письмо не дойдёт? Я не могу потерять её. Не могу, понимаете?

Наконец они договорились, что Николай будет диктовать текст письма, а медсестра — записывать.

Трудились долго. С перерывами. Николай часто просил зачеркнуть не понравившуюся ему фразу или переписать всё написанное заново. Он хотел ещё сообщить, что награждён орденом Славы, что стал лейтенантом, командиром огневого взвода. Но потом решил, что это будет нескромно, и велел зачеркнуть уже лёгшие на бумагу слова. Наконец всё, что нужно сказать, было сказано, правда, довольно сдержанно, из расчёта на то, что письмо может и не дойти до адресата или попасть в другие руки.

Наташа Круглова — так звали молоденькую медсестру, — сама взволнованная, запечатала конверт, написала нанём название города, где жила Галя, а дальше пометила: «Завод, где работает Галина Васильевна Нечкина».

— Дойдёт! — уверенно сказала она. — Не бессердечные же там, на Урале, люди живут, разыщут. Вручат прямо Гале.

Эта её уверенность тут же передалась Паршину. Он знал тот уральский, совсем крошечный городок, в котором до войны не было вовсе никаких заводов, кроме небольших кустарных мастерских, чинивших сельскохозяйственный инвентарь. И если теперь там появилось крупное оборонное предприятие, то нетрудно при желании разыскать нанём девушку по фамилии Нечкина, приехавшую из степного села.

Но сколько ни ждал Николай писем от Гали, пока лечился в госпитале, так и не дождался. По выздоровлении его направили в запасный полк, а оттуда через некоторое время вызвали в отдел кадров.

В бюро пропусков Паршину пришлось выстоять длинную очередь, пока сержант, тщательно перелистав документы и пристально вглядевшись в лицо, не выписал ему узенькую бумажку, служившую пропуском.

В тесном коридоре штаба трудно было найти свободное место. Люди стояли вплотную, образуя небольшие группки, объединяясь, главным образом, по родам войск и каким-то чутьём угадываемым интересам. Паршин примкнул к одной из групп, оживлённо обсуждавшей только что полученные назначения.

— Куда тебя? — спрашивал чернобрового капитана сумрачный майор с красным, недавно зарубцевавшимся шрамом на щеке.

— На Первый Украинский! — широко улыбнулся капитан. — К Жукову!

— Да ты что, — поправил его майор, — Жукова на Первом Украинском уже нет. Там теперь Конев. Маршала ему дали за корсунь-шевченковский котёл, который он устроил гитлеровцам.

— Разве Конев на Первом Украинском? — с волнением переспросил Паршин, вступая в разговор.

— Конечно. Ты что, не знал?

— Где же мне знать? В госпитале провалялся. А вы откуда прослышали?

— Слухом земля полнится.

— А я как раз хотел проситься на Второй Украинский, к Коневу: под его командованием воюю уже третий год. Сначала Калинин брали, потом на Степном — Харьков. Там и остался, когда Степной во Второй Украинский преобразовали.

— А тебе в какую комнату предписано явиться?

— В четвертую.

— У-у, брат, тут своя тактика нужна. Я этого кадровика, что в четвёртой сидит, знаю. Не раз у него бывал. Он так: если просишься на юг, посылает на север, а пожелаешь на север — обязательно пошлёт на юг. Такой у него принцип подбора кадров.

Офицеры заулыбались, подтрунивая то ли над кадровиком, то ли над рассказчиком.

— Смейтесь, смейтесь, — предупредил тот. — А вот попадёте к этому оригиналу — узнаете, почём фунт лиха. Загонит в тартарары.

— Воевать не всё ль равно где? — заметил кто-то из офицеров.

— Не скажи. В родном полку сподручнее. Недаром говорят: «Советские солдаты — дружбой богаты. А чем дружба теснее, тем армия сильнее». И ещё: «Не та дружба сильна, что в словах заключена, а та, что в бою скреплена».

— Это конечно, — согласился собеседник.

Дождавшись своей очереди, Паршин решил воспользоваться советом бывалого командира. Уставшему, измученному бесконечными просьбами инструктору отдела кадров он стал говорить, что ему обязательно нужно на Карельский фронт попасть и если он, инструктор, имеет хоть какие-нибудь добрые чувства, то он обязательно пошлёт его, Паршина, на север.

Инструктор грустно посмотрел на него, выражая своим взглядом то ли сочувствие, то ли недоумение, и, взяв со стола бланк, вписал в него фамилию лейтенанта.

— Поедете в распоряжение отдела кадров Первого Украинского фронта, — заученно сказал он. — Там разберутся, куда вас направить: на юг или на север.

Лейтенант Паршин вышел из четвёртой комнаты сияющий. — Ну что, куда? — посыпались вопросы.

— Туда, куда надо, — гордо ответил он. — На Первый Украинский.

Но по дороге на фронт с Паршиным случилось несчастье. На железнодорожную станцию, где он должен был сделать пересадку, рано утром немецкие бомбардировщики совершили жесточайший налёт. К этому моменту здесь находились два крупных эшелона с боеприпасами и горючим. Страшной силы взрывы потрясали землю. Вокруг всё стреляло, трещало, гудело и полыхало огромным пламенем. Помогая спасать раненых, Николай вывихнул правую ногу, да так, что не мог наступить на неё. К тому же разбередил ещё не совсем зажившие раны. Снова отказалась слушаться своего хозяина правая рука, перебитая в последних боях и не залеченная до конца в госпитале. Словом, вместо фронта Паршин вновь оказался на госпитальной койке. Пришлось лежать ещё почти целый месяц…

Как только Паршин почувствовал себя лучше и стал ходить с палочкой, без помощи костылей, он написал рапорт с просьбой отправить его на фронт. Рапорт этот попал к замполиту майору Попову, который временно исполнял обязанности начальника госпиталя. На другой же день он вызвал офицера на беседу и заговорил с ним о состоянии его здоровья.

— О фронте вам и заикаться ещё рано, — сразу же сказал он. — Врачи считают, что раны не зажили. Единственно, что мы можем для вас сделать, — дать краткосрочный отпуск в родные края.

— Но я же здоров и могу ехать на фронт! — настаивал Паршин на своём.

— Это вам так кажется. Врачам лучше знать. Они считают, что вам надо ещё дней десять-двенадцать находиться под их присмотром, так как ваши старые раны продолжают кровоточить, да и рука ещё висит как плеть. Какой же из вас вояка?

Видя, что просьбу его не удовлетворят, Паршин согласился на десятидневный отпуск. И хотя родственников у него почти не было, ему хотелось побывать на родном заводе, где он до ухода в армию работал токарем. Повидать тётю Катю, которая как родного сына вырастила, воспитала и выучила его. Встретиться со своими двоюродными сёстрами — Верой и Леной, с которыми бегал в школу, дружил и чувствовал себя родным в их семье. Но больше всего, и это скрывал ото всех, мечтал повидаться с Галей. Соглашаясь на краткосрочный отпуск, Паршин твердо договорился с командованием госпиталя о том, что его назначение на Первый Украинский фронт останется в силе.

И вот он в родном селе. Никого из знакомых ребят он не встретил: все были на фронте. Одни уже погибли, другие пропали без вести, третьи лечились в госпиталях, а остальные продолжали воевать. Не оказалось в селе и знакомых девчат: многие подались на авиационный завод или, окончив курсы медсестёр и радисток, находились в боевых рядах. Не застал он на заводе и Галины: два дня назад она уехала в лётную часть с делегацией рабочих, сопровождавших на фронт новую партию истребителей.

Пожил несколько дней у тёти Кати, которая заметно постарела, но по-прежнему относилась к Николаю как к родному сыну. Походив по знакомым с детства местам, Николай отправился в город, на родной завод. С ним поехала и тётя Катя. Там он тоже мало кого встретил из прежних друзей: почти все находились на фронте. Зато оказались на месте говорливые двоюродные сестрёнки — Вера и Лена. Казалось, что беседам не будет конца… Но всё хорошее быстро кончается: пришёл день, и он, попрощавшись с друзьями-товарищами и односельчанами, отправился на вокзал, а оттуда снова поспешил на фронт.

Конев считал для себя святым правилом знать о войсках все: всесторонне изучал положение дел в войсках на том или ином участке фронта. Если требовалось, всё осматривал лично, проверял, уточнял и тут же отдавал необходимые распоряжения. Заранее при этом прикидывал в уме возможные варианты, которые могут возникнуть в ходе предстоящих наступательных боев. Он любил повторять старую пословицу: «Не зная броду, не суйся в воду». По его мнению, военачальник не должен стесняться ползать на брюхе по передовой, чтобы как можно лучше изучить оборону противника, особенно в полосе прорыва, систему его огня и тому подобное. Разумеется, и свои позиции надо знать досконально.

Но знакомиться со своими войсками можно по-разному. Можно изучить по карте расположение соединений, расспросить начальника штаба о том, чего стоит тот или иной командир, чего от него следует ожидать, особенно в трудной обстановке. Ещё можно собрать совещание в штабе фронта, выслушать доклады о положении дел в дивизиях и корпусах, пожурить за упущения, записать просьбы, поставить задачи. Всего этого, считал Конев, недостаточно.

Встречаясь с людьми, он старался глубже познать самочувствие и настроение людей, чтобы быть уверенным в их готовности к выполнению боевой задачи. Ему импонировало, когда на совещаниях или в беседах генералы и офицеры не только соглашались с его доводами, но и возражали, спорили, отстаивали свою точку зрения.

Изучив предварительно по донесениям и справкам обстановку на новом фронте, Конев задумался. Ещё раз бросил взгляд на карту. В ходе предшествующих операций образовались в полосе фронта два обширных выступа. Один — севернее Припяти — сильно вдавался в нашу оборону. Немцы назвали его «белорусским балконом» и рассчитывали использовать как удобный плацдарм для прикрытия подступов к Варшаве и Берлину. С этим ясно: пусть о нём болит душа у командующих Белорусскими фронтами. Ему, Коневу, достался другой выступ, что южнее Припяти, образовавшийся в результате успешного наступления двух Украинских фронтов. Он хорошо ему знаком. Здесь наши войска глубоко вклинились в оборону противника, прижали его к Карпатам, с юга охватили основную немецкую группу войск и рассекли вражеский фронт, изолировав тем самым группу армий «Северная Украина» от группы армий «Южная Украина». Создались выгодные условия для проведения новых наступательных операций на Львовском и Бухарестском направлениях. 1-й Украинский фронт возьмёт на себя Львовское направление. Но где нанести главный удар — вот задача.

Конев знал стратегическую обстановку, сложившуюся к лету 1944.года, и то, что Ставка намерена провести последовательно ряд операций. Главный удар планировалось нанести в центре советско-германского фронта, который имел бы большое политическое значение. Речь шла об освобождении всей Белоруссии, Западной Украины, части Литвы и восточной части Польши. Короче говоря, требовалось разгромить две группы армий врага — «Центр» и «Северная Украина». Исходя из этого плана Ставки, ему предстоит решать, где нанести удар на своём фронте.

Иван Степанович взял остро отточенный красный карандаш, провёл стрелку от Горохова на Раву-Руссую и глубоко задумался. Местность на этом направлении равнинная. Противник легко перебросит сюда танковые резервы с других участков и парализует действия наших войск. Надо поискать лучший вариант. Конев провёл другую стрелу — от Заложцев на Перемышляны. И снова стал рассуждать. Что получается? Местность холмистая, удобная для обороны. Прогрызать здесь укреплённые вражеские позиции будет трудно. Но ведь картина какая: куда ни кинь, всюду — клин…

Маршал обернулся навстречу вошедшему генералу Соколовскому.

— Не терпится, Иван Степанович? — спросил тот. — Уже прикидываете?

Поздоровавшись, командующий опять склонился над картой.

— Судя по всему, — отозвался он, — скоро нам, Василий Данилович, придётся наступать. И потому надо заранее всё прикинуть, обдумать, взвесить. Присаживайтесь. Вот здесь конфигурация линии фронта удобная…

— Согласно разведданным, немцы так же думают, — сказал Соколовский, приближаясь к столу, на котором лежала карта. — Они считают, что главный удар мы будем наносить именно здесь. — Соколовский провёл рукой линию в направлении Львова. — Поэтому основную массу войск сосредоточили к югу от Припяти. Вот смотрите. Здесь у них несколько танковых дивизий, то есть большинство из находящихся в группе армий «Северная Украина». Понимаете, что это значит?

— Да-а, конечно, — задумчиво сказал Конев. — С другой стороны, Василий Данилович, заманчиво и перемолоть их танковые дивизии.

— Заманчиво, если хватит сил.

— И умения, — добавил Конев.

— Но я не закончил, Иван Степанович, о немцах, — продолжал Соколовский. — Всего же против нашего фронта сосредоточено десять танковых дивизий.

Конев снова склонился над картой, потом резко оторвался и сказал решительно:

— Но ведь при любых условиях их придётся бить, чтобы изгнать с нашей земли!

— Всё зависит от плана Ставки, — осторожно заметил Соколовский.

— От решения Ставки — это верно, — повторил Конев. — Но чтобы склонить решение в нашу сторону, следует и нам поработать как следует. Не так ли? Сдаётся мне, что Ставка в ближайшее время запросит наши соображения по летней наступательной операции фронта.

— Скорее всего, так, — подтвердил Соколовский.

— Поэтому, не откладывая дела в дальний ящик, давайте готовиться. Включайте в работу все свои отделы и управления. Особый упор на разведку. Мы должны всё знать о противнике. Решительно всё. Я же тем временем поближе познакомлюсь с войсками. Хотя и уважаю штабную работу, но всё же предпочитаю живое общение с непосредственными исполнителями приказов. Это, как правило, даёт более ясную картину, чем обычные доклады командующих и донесения, присланные в штаб. Хотя и этим, конечно, нельзя пренебрегать.

Соколовский не обиделся на такое высказывание Ивана Степановича о роли штабов, понимая, что командующий просто хотел подчеркнуть особое значение личных Впечатлений. Что увидел сам, то, конечно, всегда достовернее, чем вычитанное из донесений. Это так. Но и штабную работу командующий ценил, любил, заботился о том, чтобы данные о противнике всегда были полные, чтобы разведка работала чётко, приказы и распоряжения доводились до исполнителей быстро и строго контролировались. Это тоже хорошо знал Соколовский. С этими мыслями он и ушёл к себе в штабную землянку, чтобы немедленно взяться за решение поставленной командующим задачи — подготовку плана летней кампании. А Конев в тот же день отбыл в 60-ю армию к генералу Курочкину Павлу Алексеевичу, которая занимала центральное положение на фронте.

Наташа Круглова, медицинская сестра госпиталя, в котором лечился Николай Паршин, никак не предполагала, что этот молоденький веснушчатый лейтенант сыграет такую значительную роль в её судьбе. Вскоре после отъезда Николая на излечение поступила новая партия раненых, и на Наташу навалилось столько срочных забот и тревог, что она сначала напрочь забыла о своём недавнем подопечном. В её переполненной палате лежал сильно обожжённый танкист. Он метался в бреду, срывал повязки, всё порывался встать и уйти. Наташе приходилось дежурить у его койки по ночам, успокаивать его, и к утру, совершенно измученная, она еле держалась на ногах. Но молодость брала своё, и, умывшись студёной водой из протекавшего на территории госпиталя родникового ключа, Наташа вновь была бодра, энергично и умело исполняла нелёгкое медсестринское дело. Но однажды ночью, когда танкист задремал, она тоже уснула, сидя на стуле у его койки. И приснился ей лейтенант с опечаленным лицом. Он держал в руках залитый кровью конверт и тщетно пытался разобрать адрес девушки, приславшей ему на фронт письмо…

Наташа подивилась этому сну, рассказала о нём своей, подружке, разбитной и весёлой Клавке Чёрных, спросила даже, к чему такое снится.

— Пустое, — решительно заключила Клавдия. — По молодости это у тебя. Каждого раненого жалеешь, любую боль их к сердцу близко принимаешь — вот и снятся тебе всякие лейтенанты. Особенно молоденькие, — добавила она с лукавой усмешкой.

Наташа вроде бы успокоилась, но потом вспомнила, как писала она письмо за раненого лейтенанта, не владевшего правой рукой, какие тёплые слова находил Николай для своей любимой девушки. И ей захотелось, чтобы именно такие слова были сказаны и ей. Конечно, раньше, когда девушка ещё училась в школе, а потом на курсах медицинских сестёр, не обходили её вниманием. Восхищались стройной фигурой, хорошеньким личиком. Говорили всякие нежности: «Какая у тебя милая улыбка!» или «Какие выразительные, умные глаза!». Но она обычно не обращала на подобные комплименты никакого внимания. Но сейчас многое изменилось. Прежде, когда Паршин лежал в этой палате, она обращалась к нему как ко всем, поступавшим на излечение: просто «больной». А теперь, возвращаясь в мыслях к тому времени, называла его Коленькой. И это казалось ей совершенно естественным. Ведь называл же он её Наташенькой или сестричкой. Что ж плохого в том, что она тоже сейчас обращается к нему ласково. Ведь никто, даже он, об этом не узнает.

Изо дня в день занималась Наташа своей обычной работой: делала перевязки, кормила с ложечки тех, кто сам не мог есть, сидела по ночам около тяжелораненых, успокаивала и облегчала своим присутствием их страдания. Больные частенько заглядывались на неё, произнося ласковые слова: «Сестрёнка, какая ты молоденькая да пригожая! И посмотреть на тебя приятно, и побеседовать с тобой радостно…» Она не возражала, не запрещала им так говорить, а молча слушала, посерьёзнев, как бы давая понять, что ей не до всяких там сантиментов, у неё серьёзное дело: вместе с врачами ставить на ноги и возвращать солдат здоровыми на фронт. Иногда же, под настроение, она улыбалась и отвечала: «Скажете тоже!» Но сейчас эти искренние признания немощных людей стали ей особенно приятны. Может быть, потому, что, как ей казалось, говорят их не эти раненые, которые лежат сейчас в палате, а тот, кто уже давно уехал на фронт, — он, Коленька…

Когда Наташа впервые мысленно произнесла «Коленька», то просто испугалась и даже огляделась по сторонам: не услышал ли кто? Слава Богу, никто не услышал. Но почему она не может сказать так? Это её раненый, это её больной, которого она выходила, поставила на ноги и проводила снова на фронт. Её Коля, Коленька! Всё чаще девушка думала о том, где же он теперь и что с ним. Что делают на фронте и как там всё происходит — знала довольно точно по многочисленным рассказам раненых, по их исповедям, слышала, как многие её подопечные в бреду, в горячке кричали: «Вперёд, за мной! Ура-а!» Или: «Орудие! Огонь!» Коля, поскольку он артиллерист, наверное, тоже подаёт такие команды. Он рассказывал ей, что чаще всего ему приходилось отражать атаки вражеских танков. Как это, наверное, страшно! Она представляла себе огромный, изрыгающий огонь фашистский «тигр» и противостоящую ему маленькую, юркую пушечку, как любовно называл своё противотанковое орудие лейтенант, и приходила в ужас. Наташа в такие минуты молила Бога, чтобы на взвод лейтенанта Паршина шло поменьше бронированных чудовищ…

Так где же её Коленька сейчас? Наташа откинула прядь русых волос, и на лбу обозначилась морщинка — так сильно вскинулись от раздумий брови. И тут вспомнила: когда Паршин диктовал письмо Гале, то советовал следить, где будет Конев. Значит, он воюет там, где Конев.

Наташа каждый день стала с особым вниманием прослушивать сообщения Совинформбюро. Это нужно было не только ей самой, но и раненым, которые часто по утрам спрашивали, что нового на фронтах, просили её пересказать сводку. Почти ежедневно передавались приказы Верховного Главнокомандующего войскам того или иного фронта. Наши части штурмом взяли Севастополь, овладели городом и крепостью Выборг, форсировали реку Свирь. Приказы адресовались Василевскому и Толбухину, Говорову и Мерецкову. Но имя маршала Конева не называлось.

Так где же Конев? На каком фронте? И где Николай? Ведь он же ясно говорил: «Буду там, где Конев». Наташа смотрела на большую географическую карту, вывешенную у них в ординаторской, и силилась найти ту малюсенькую точку, возле которой могла стоять противотанковая батарея лейтенанта Паршина. Везде идут бои, и везде имеются раненые. Так, может, её место не здесь, в тиши госпитальных коридоров, а там, на поле боя, где падают сражённые вражескими пулями бойцы? Сколько раз слышала она от врачей, пытавшихся спасти раненых, что и ногу и руку можно было бы сохранить, если бы бойцу квалифицированно была оказана первая помощь непосредственно на поле боя. Но ведь она, опытная медицинская сестра, могла бы оказывать раненым помощь со знанием дела. Сколько бы Наташа спасла жизней! Да и там, на фронте, найти полк, в котором воевал Паршин, куда легче, чем гадать об этом здесь, в госпитале, находящемся в глубоком тылу.

Наташа всё больше убеждалась, что ей непременно надо попасть на фронт. Медсестра знала, что были случаи, когда девушки просились на передовую и их отпускали. Почему же не попроситься и ей? Ведь на фронте нужны умелые медики!

Решение проситься на фронт ещё более окрепло в связи с постигшим семью большим горем. Её отец, Ефим Николаевич Круглов, главный инженер небольшого чугунолитейного завода в Кусе, ушёл в армию добровольцем на второй неделе войны. Мать, Екатерина Ивановна, отправилась вслед за ним санитаркой в роту. Она погибла первой. Именно тогда, получив известие о смерти матери, устроилась Наташа на курсы медицинских сестёр. Более двух лет проработала в госпитале. И всё это время беда как-то обходила её стороной. Потом ушёл на фронт и брат Степан. И от обоих — отца и брата — получала Наташа время от времени письма-треугольники, местами вымаранные цензурой. Наверное, они хотели сообщить ей, в какой местности воюют, но названия эти старательно зачёркивались, чтобы, как понимала Наташа, не раскрыть дислокацию и перемещение воинских соединений. Так Наташа и не ведала, где же сражаются с врагом её родные. Не знала до тех пор, пока не получила печальное извещение о том, что её отец, проявив геройство, пал смертью храбрых в боях под Корсунь-Шевченковским и похоронен в этом городе в братской могиле.

Ещё не утихло горе, вызванное потерей отца, ещё не успела сообщить о его гибели брату, как вмести ожидаемого письма от Степана пришла похоронка и на него. Командир роты извещал, что старший сержант Степан Ефимович Круглов в боях с немецко-фашистскими захватчиками, защищая Родину, пал смертью храбрых 12 февраля 1944 года и похоронен в селе Шендеровка. Наташа проплакала всю ночь, наутро разыскала карту и увидела, что населённый пункт Шендеровка расположен неподалёку от знаменитого теперь Корсунь-Шевченковского. Так получилось, что отец и брат находились на одном фронте, даже не подозревая об этом, а значит, оба они участвовали в Корсунь-Шевченковском сражении, которым, как она помнит, руководил Конев.

Когда Наташа пришла в себя, обрела способность спокойно думать и сопоставлять факты, то вспомнила: ведь Николай Паршин рассказывал, что получил ранение тоже в корсунь-шевченковских боях. А может, так велено судьбой, что теперь, когда у неё нет близких и родных, именно Николай должен заменить всех их. И поэтому во что бы то ни стало надо найти его адрес, узнать, где он находится. Может, она и вовсе извела бы себя грустными мыслями, но неожиданно пришло от Николая письмо. Самое обыкновенное. Написанное по самому простому поводу. Николай сообщал, что не получил от своей любимой девушки никакой весточки после того, как они из госпиталя ответили ей. А теперь и вовсе нечего ждать, потому что адрес его переменился. О ней, Наташе, в письме, собственно, не было ничего сказано, кроме привета и наилучших пожеланий. Не поинтересовался лейтенант ни её жизнью, ни работой, настроением. Как у всякого влюблённого, одно только было у него на уме, об одном он думал и мечтал — о Гале.

Наташе было, конечно, обидно. Но она умела здраво рассуждать. В конце концов, кто они друг другу? Но девушка близко к сердцу принимала тревогу, беспокойство любимого человека. И вдруг развила энергичную деятельность. Вновь написала Гале, уже от себя, рассказав ей о том, как в её палате лежал раненый лейтенант, как оказался утерянным её адрес и как сокрушался по этому поводу Николай, как тосковал по Гале, как вспоминал о ней, возвращаясь мысленно то к школьным годам, то к тому времени, когда они оба были уже взрослыми, учились и работали. Запечатав письмо в конверт и написав на нём всё тот же неопределённый адрес, по которому однажды уже посылала Гале письмо, Наташа сделала приписку, предназначенную для почтовых работников. «Дорогие товарищи почтовики! Будьте добры, доставьте по назначению это письмо фронтовика. Он лечился у нас в госпитале, а точный адрес девушки во время тяжёлого ранения был утерян».

Отправив письмо, Наташа не успокоилась. Несколько раз пыталась позвонить в город, где жила Галя, связаться с секретарём райкома комсомола. Вскоре она всё же добилась своего, разговаривала с ним и не отстала, пока тот не пообещал разыскать Галю, сообщить ей адрес школьного товарища, как Наташа сочла удобным представить перед молодёжным вожаком Колю Паршина.

Конечно, в душе Наташа понимала, что разыскивает свою соперницу, но была твердо уверена в непреложности убеждения: всё, что дорого для Николая, дорого и для неё, лишь бы он был счастлив. Любовь её только просыпалась, она была простой и бескорыстной. Но Наташа следовала в жизни мудрой родительской заповеди: «Благородное дело любовью освещается, ум истиной просвещается, а сердце вниманьем согревается».

Загруженная работой и увлечённая розысками, Наташа не забыла и о том, чтобы подать заявление командованию госпиталя с просьбой отпустить её на фронт. Это заявление было встречено, как и следовало ожидать, с явным неодобрением. Наташу старались переубедить на всех уровнях — от секретаря комсомольской организации до начальника госпиталя. Она же стояла на своём. Причём каждый раз переходила, разговаривая в той или иной инстанции, в наступление.

— У вас есть семья? — тихо, спокойно, глядя собеседнику прямо в глаза, спросила она начальника госпиталя, когда он пытался убедить её переменить решение. — Жена? Дети? Есть?

— Да, конечно, — отвечал начальник, совершенно не понимая, к чему такие вопросы.

— Отец? Мать?

— Да, есть. Живут в деревне под Красноярском.

— Вот-вот, — говорила Наташа. — А у меня всё — и отец, и мать, и брат убиты немцами. Все! Должны вы это понять?

Наконец-то Наташа попала туда, куда просилась: на 1-й Украинский фронт. В штабе дивизии усатый капитан долго уговаривал её остаться при медсанбате. Он даже вышел из-за стола, подошёл к ней, осторожно положил на плечо руку и внимательно посмотрел в светлые, с голубинкой глаза, явно любуясь юной медсестрой. Наташа вдруг почувствовала, как вторая рука легла на талию и постепенно стала спускаться вниз. Она знала, что в таких случаях лучше всего резко отстраниться и поставить собеседника на место. Но тут же подумала, что от этого капитана зависит, куда её направят, и лишь легонько отстранила руки, проговорив:

— Нет, нет, только в роту, только туда, где идёт бой! Иначе я не успокоюсь.

И снова рассказала, на этот раз настырному капитану, который был ей совсем не симпатичен, про то, что на фронте погибли все её родные — отец, мать и старший брат.

Пристыженный кадровик посуровел, махнул рукой, вернулся за свой стол и выписал ей предписание — санинструктором в стрелковую роту.

Лейтенант Паршин напрасно радовался, что получил направление на любимый фронт. Попал он действительно к Коневу, но только совсем на другой — на 1-й, а не на 2-й Украинский, а значит, в другой полк и, естественно, в совершенно другую артиллерийскую батарею. На старом месте все были ему знакомы. Здесь же люди новые для него: надо было привыкать к их характерам, их особенностям, их требованиям.

Командир батареи старший лейтенант Селезнёв встретил его сдержанно. Он ждал возвращения в строй после ранения младшего лейтенанта Волчка, но тот сообщил из госпиталя, что его списали «по чистой» и он уезжает в Днепропетровск, откуда был призван, на свою родную шахту. Селезнёв настороженно смотрел на Паршина, выговаривая:

— Не знаю, не знаю, сумеете ли вы заменить Волчка. Виртуоз он был в своём деле — что на показных занятиях, что в бою. С первого снаряда, бывало, поражал цель. И редко танк уходил от него без отметины.

Селезнёв не случайно заговорил о боевом мастерстве предшественника Паршина: завтра в полку были назначены учебные стрельбы. Они проводились во всех соединениях по приказу командующего фронтом. Конев требовал от командиров всех степеней, чтобы временная передышка в боевых действиях максимально использовалась для освоения опыта минувших боев и достижения точности стрельбы из всех видов оружия.

Ещё раз критически оглядев лейтенанта, Селезнёв пригласил его к столу.

— Проголодались, наверное? — сказал он, пытаясь настроиться на дружелюбный лад. — Путь, по себе знаю, нелёгкий; Так что давайте как следует подкрепимся…

Паршин снял плащ-накидку, которой прикрывался от нещадно хлеставшего всю дорогу дождя, и Селезнёв увидел на правой стороне гимнастёрки орден Славы, Он сразу подобрел и спросил:

— За что же это вы получили?

— Да всё за танки, товарищ старший лейтенант, — сдержанно ответил Паршин, присаживаясь к уставленному снедью столу. — Начал с Курской дуги. Тогда ещё старшим сержантом был. Наводчиком на «сорокопятке». Жарко пришлось, но шесть танков осталось на боевом счету нашего расчёта. После ранения удалось вернуться в свою батарею.

— Это не всем так везёт, — заметил Селезнёв. — Волчок, например, к нам не вернулся. А какой артиллерист был! Фокусник! — опять вспомнил он своего взводного.

— Ну что ж вспоминать Волчка? — заметил замполит Клюев. — Каждому, говорят, своё. Главное — жив остался. И то хорошо. Надо думать о сегодняшнем дне.

— И то верно, — согласился Селезнёв. — Тогда давайте знакомиться. Замполит лейтенант Клюев Иван Степанович. По имени и отчеству тёзка нашего командующего фронтом. А вообще-то, хороший товарищ. Как у нас принято говорить, душа батареи. Словом — комиссар.

— Не перехвали, Пантелей Иннокентьевич, — остановил его Клюев.

— Ничего. Можно и авансом. Потом рассчитаешься. Меня, значит, слышали, Пантелеем Иннокентьевичем кличут. Несколько старомодно, но тут уж всё зависело от родителей. А они у меня сибиряки — народ старых и крепких устоев. А вы, как передали из штаба полка, Николаем Борисовичем будете. Рады принять в свою фронтовую семью. — Ему и в самом деле понравился скромный, молчаливый, но, видать по всему, знающий и смелый офицер.

Повар принёс пахнущий свежей капустой и свёклой украинский борщ. Пододвигая к себе поближе тарелку, замполит поинтересовался:

— А третий орден где получили? — На Днепре.

— Понятно. Значит, прошли всю военную науку.

— Потом курсы младших лейтенантов, — продолжал рассказывать о себе Паршин, — и вот уже около года командую взводом. Под Корсунь-Шевченковским опять зацепило, но врачи, спасибо им, помогли выкарабкаться. А маршал Конев представил десятидневный отпуск.

Селезнёв положил ложку на край тарелки: глубоко задумался.

— Со взводом познакомитесь, что называется, на ходу: завтра выезжает на полигон. Есть тут у нас подходящее местечко. Будем проверять и боевую выучку, и тактическую, и, главное, меткость стрельбы. Основное внимание — освоению опыта боев. Чтоб с меньшими потерями добиваться большего. Победы добиваться, а самим быть живыми: нам ведь ещё до Берлина шагать.

— Понятно, — кивнул Паршин.

Первым во взводе встретил его командир расчёта старший сержант Семён Васильевич Шалов, исполнявший обязанности комвзвода. Ещё на полпути в родной для него теперь новый коллектив лейтенант внимательно всматривался, где же стоят пушки. Шёл и лесом, и через кустарник, но нигде не увидел никаких признаков размещения батареи. Поэтому он прежде всего обратился с вопросом к старшему сержанту:

— Вы что, все пушки в боях потеряли и ждёте новых?

— Были, конечно, потери, — ответил спокойно Шалов. — В бою без этого не бывает. Одно орудие, значит, пришлось совсем оставить. Другие, повреждённые, наши мастера-кудесники подремонтировали, и они снова готовы к бою.

— Где же они?

— А вы вглядитесь получше, товарищ лейтенант. Старший сержант подошёл к кусту и чуть раздвинул ветки — показалось жерло орудия.

— Ловко! — удивился лейтенант. — И все так замаскированы?

— Именно так. В укрытиях. И ветками да маскировочными сетями прикрыты. У нас на этот счёт строго. Сам командир батареи следит. Иногда начальство из дивизии наезжает. А недавно сам командующий фронтом маршал Конев интересовался и наказ давал, чтоб маскировка была без всяких там фокусов, надлежащая.

— Так уж и сам командующий фронтом?! — высказал сомнение Паршин. — Да ему до нас знаете как далеко?

— Далеко не далеко, — ответил обиженно Шалов, — но на командный пункт дивизии, где нам награды вручали, приезжал. И меня, между прочим, лично с орденом поздравил. Как и остальных, конечно. Вот так-то. Не сочтите, конечно, это за бахвальство. Докладываю как есть.

— Что же он вам наказывал? О чём спрашивал?

— Многое наказывал. И выспрашивал тоже многое. Прежде всего, про фронтовое наше житье-бытье. И про немца тоже. Каков он ныне, о характере его оборонительных позиций и многом другом. Советовал опыт боев осваивать, доводить всё лучшее, полезное до каждого бойца. Чтоб воевать, значит, умело, со смыслом. Про разведку говорил ещё: без неё, мол, и шагу не моги ступить. И опять же про маскировку: чтобы, значит, враг не знал и не видал, где мы, сколько нас и чем мы занимаемся, чтобы, значит, внезапность была для него в наших действиях. Вот какие он оставил нам наказы при встрече…

Наутро батарее объявили тревогу. Взвод лейтенанта Паршина занял огневые позиции одним из первых. Лейтенант видел, что произошло это, прежде всего, благодаря старанию старшего сержанта Шалова. Он действовал расторопно, команды подавал чётко и своим примером воодушевлял бойцов. И орудие его стреляло первым. Трофейный немецкий танк, подцепленный за трос тягачом, мчался на огневые позиции батареи. Вот-вот налетит и раздавит пушку. Но прогремел выстрел, и танк, прошитый снарядом, задымил. Командир полка лично поздравил старшего сержанта Шалова с успехом.

— Так стрелять всем! — потребовал он.

Все не все, а многие отстрелялись не хуже Шалова. Когда передали вводную, что весь расчёт «погиб» и Паршину пришлось стать к орудию за наводчика, он на мгновение оробел. Понял, что присутствовавший на батарее командир полка проверяет его знания, его навыки, тут же взял себя в руки, сумел собраться и задачу выполнил.

После учений, во время обеда, командир батареи сказал:

— Имейте в виду, лейтенант, старым запасом живете, созданным Волчком.

— Ну почему же только Волчком? — вступился замполит Клюев. — Лейтенант Паршин и сам стрельнул хорошо. Я думаю, дело у него пойдёт не хуже, чем у прежнего командира.

— Дай-то Бог, — отозвался Селезнёв.

Лейтенант с благодарностью поглядел на Клюева, и оба они чуть заметно улыбнулись.

В тот самый день, когда лейтенант Паршин держал экзамен перед лицом своих новых сослуживцев по полку, маршал Конев вместе с начальником штаба генерал-лейтенантом Соколовским продолжали изучать обстановку, сложившуюся перед фронтом. Конев побывал в армиях генералов Гордова, Гречко и Москаленко. Основательно познакомился и с танковыми армиями, выслушал доклады их командующих генералов Катукова, Лелюшенко и Рыбалко, с последним он поддерживал дружеские отношения ещё со времени совместной учёбы в военной академии. Однако к какому-то определённому решению по выбору места для нанесения главного удара Конев пока не пришёл. Вполне приемлемых вариантов имелось несколько. Наиболее традиционное решение состояло в том, чтобы, сосредоточив в одном месте большое количество войск, мощным ударом проломить оборону противника и, введя в прорыв танковые армии, стремительно развивать наступление. Этот вариант был уже разработан штабом фронта, и на карте всё получалось гладко и красиво. Но воевать-то придётся не на карте, а на местности, и не против символических стрел, а против реального противника, который может быстро стянуть к участку прорыва свои резервы, а также снять необходимые силы с других, более спокойных участков фронта и закрыть ими брешь, отрезав если не всё, то часть наших танковых соединений от баз снабжения, и тем самым сорвать так красиво расписанную на картах операцию. План этот был слишком традиционен и мог быть легко разгадан противником, даже если бы удалось скрыть от него сосредоточение на одном участке огромной массы войск, чего, как правило, добиться бывает весьма и весьма трудно.

— Нет и нет! — Конев отодвинул карту в сторону. — Это не годится. Надо искать другое решение. Оригинальное и неожиданное. Он наверняка и на этот раз ждёт от нас одного сокрушительного удара. И как только главное направление определится, немедленно бросит туда все наличные силы из ближайшего тыла и с других участков фронта. Надо поискать что-то другое, необычное.

Раздумывая, командующий всё больше склонялся к идее, возникшей у него во время беседы с Курочкиным, — к плану, предусматривающему нанесение двух ударов, чтобы спутать врагу карты, обхитрить его и добиться решительного успеха.

В тот момент, когда Конев вслух высказал эту мысль, Соколовский складывал карты.

— Ставка, Иван Степанович, — заметил он, — не утвердит два удара одинаковой мощи, скажет — распыление сил.

— Если хорошо разработать, продумать всё и умело аргументировать, то утвердит, — уверенно ответил Конев.

Соколовский слегка повёл плечами.

— Вот что, — решительно сказал Конев, поднимаясь из-за стола. — Давайте-ка соберём ещё раз командующих армиями. Теперь, когда я ближе познакомился с войсками, самое время послушать самих командармов. Это позволит нам, командованию фронта, опираясь на их мнение, принять правильное решение и обоснованно, убедительно доложить Ставке.

Сбор руководящего состава объединений и отдельных соединений решили провести на базе 38-й армии, находившейся в центре оперативного построения фронта. На обсуждение были поставлены доклады командующих 38-й армией генерала Москаленко Кирилла Семёновича и 13-й армией генерала Пухова Николая Павловича.

Они доложили об итогах проведённых ранее операций, высказали свои оценки состояния войск и соображения по предстоящему плану действий. Доклады Коневу понравились. Он отметил способность командующих не только глубоко анализировать опыт, накопленный в весеннем наступлении, но и делать правильные выводы из недостатков, выявленных в действиях их войск, особенно при окружении немецкой танковой армии. Недооценка сил противника и его маневренных возможностей привели к тому, что он прорвал фронт нашего окружения и частью ушёл от опасности. Слушая выступления командующих армиями и командующих родами войск, Конев всё больше утверждался в мысли, что войска фронта, имея огромный боевой опыт, способны своими силами успешно решать большие стратегические задачи. В ходе сборов Конев делал необходимые пометки в блокноте, намечая план своего выступления. Ему хотелось по справедливости высоко оценить участие войск фронта в мартовских наступательных операциях трёх Украинских фронтов и в то же время сказать о тех больших резервах, имеющихся в частях и соединениях, а также о тех недостатках и упущениях, которые следует предотвратить в будущем. С этого он и начал своё выступление, подытоживая состоявшийся обмен мнениями. Анализируя особенности весенних боев, опыт которых будет иметь особую ценность в предстоящем наступлении, маршал подчеркнул:

— Несмотря на неблагоприятные погодные условия, мартовское наступление носило ярко выраженный маневренный характер. Это помогало нам в решающие моменты операции выходить из затруднительных положений и приводило к победе.

Конев окинул взглядом помещение. Перед ним сидели люди, с которыми ему предстояло осуществить операцию более крупного масштаба. От умения командармов, от их энергии, настойчивости в решении поставленных задач зависит исход предстоящих боев. И он продолжил свою мысль:

— При более совершенном уровне управления войсками и организации их взаимодействия по цели, месту и времени мы достигли бы в мартовской операции ещё больших результатов. Но у нас недостаточно была налажена информация снизу вверх. В результате командиры и штабы иногда опаздывали с принятием решений. Средства усиления и подавления нередко отставали. Разведка, обеспечение флангов и стыков по-прежнему являлись слабым местом в управлении войсками.

Конев видел, как люди внимательно слушают его, как тот или иной командарм в согласии кивал головой, записывал главное в свой блокнот. И это вселяло в него уверенность, давало ему моральное право хотя бы в общих чертах рассказать о проведённой бывшим его 2-м Украинским фронтом Корсунь-Шевченковской операции. Эта битва ещё раз показала, что наша армия к тому времени овладела высшей формой оперативного искусства — искусством окружать и уничтожать противника. Иван Степанович особо отметил, что в этой крупнейшей после Сталинграда операции нашли полное воплощение смелое, творческое решение оперативных задач и целеустремлённость в выполнении стратегического замысла. Решающей силой в этой операции были танкисты. Мужественно дрались также артиллеристы, связисты, сапёры и лётчики, хотя погода была абсолютно нелётная. Действуя в условиях внезапно наступившей распутицы и бездорожья, они все свои физические и душевные силы отдавали выполнению боевой задачи и вышли победителями.

Дав общую характеристику руководимой им операции, Конев глубоко задумался. Перед ним почти зримо возник образ главного труженика, героя и мученика войны — рядового пехоты. Он обязан был действовать в любой обстановке, в любых погодных условиях, под непрерывным огнём, сутками без отдыха и пищи… А погода — хуже не бывает: будто шёл не февраль, последний месяц зимы, а конец марта или гнилая осень. Дороги превратились в жижу, в которой утопало все: люди, повозки, машины, пулемётные «тачанки», орудия сопровождения пехоты. Снег сменялся дождём, мороз — оттепелью, а он, солдат пехоты, шагал в валенках и полушубке, которые выдали ему накануне наступления.

Иван Степанович видел, что и этот его рассказ о Корсунь-Шевченковской операции был выслушан с вниманием присутствующими. В заключение он не спеша, чётко сказал:

— Таким образом, опыт показывает, что мы научились осуществлять не только стратегический, но и оперативный манёвр. Тактическое же маневрирование ещё не доведено у нас до совершенства. Нередко проводятся лобовые атаки, в результате которых противник лишь вытесняется, а не уничтожается. Надо учить войска смелым охватам и обходам, заставлять врага вести бой в невыгодных для него условиях, а ещё лучше — окружать его и уничтожать…

Конев остался доволен сборами. Присутствовавшие сделали для себя соответствующие выводы из обмена опытом, ощутили приближение важных событий. В частях и соединениях активнее отрабатывались теперь вопросы разведки, взаимодействия, тактического маневрирования. Хотя официально предстоящая операция не обсуждалась, но все чувствовали, что её начало близко. Выступающие много говорили о противнике, более или менее точно оценивали его оборонительные возможности. Отмечалось, что характер местности, особенно на Львовском направлении, позволяет врагу организовать сильное сопротивление, и это подтверждалось тем, что противник, по данным разведки, усиленно ведёт инженерные работы, создаёт оборону из трёх полос общей глубиной до сорока — пятидесяти километров…

Сталин проснулся в то утро с неясной тревогой. Приняв душ, вышел из ванной бодрый, полный сил. А тревога всё же не проходила. Отчего это могло быть? Что его волновало и держало в напряжении? Было ощущение чего-то незавершённого. Дела на фронтах шли хорошо, и за ночь не могло ничего измениться. Сталин снял трубку и позвонил генералу Антонову, начальнику Генерального штаба:

— Что нового на фронтах?

— Ничего существенного не произошло, товарищ Сталин, — ответил Алексей Иннокентьевич. — В обычное время, как всегда, вам будет доложено.

Сталин прошёлся по комнате. Что же его беспокоило и держало в тревоге? Он перебирал в памяти события минувшего дня. Вчера ответил на телеграмму Рузвельта и Черчилля, сообщавших об успешной высадке союзных войск в Нормандии — на севере Франции. Второй фронт наконец-то начинает действовать. Что ж, хотя и запоздалая, но всё же добрая весть. Сталин коротко, но вполне доброжелательно отметил это событие телеграммой Черчиллю и Рузвельту: «Ваше сообщение об успехе начала операции „Оверлорд“[3] получил. Оно радует всех нас и обнадёживает относительно дальнейших успехов».

В телеграмме проинформировал союзников относительно летнего наступления советских войск, о чём было договорено на Тегеранской конференции[4]. В конце июня и в течение июля отдельные операции превратятся в общее наступление.

Эта информация, вполне естественная в отношениях между союзниками, не могла его встревожить. А что же он ещё делал вчера? Да, звонил Коневу. Предложил разработать план предстоящей фронтовой наступательной операции и сказал о Львове. Да, вот оно что… О Львове ему уже приходилось вести переписку с Рузвельтом и Черчиллем. И всё это тесно связано с польскими проблемами.

Решение этого весьма щепетильного вопроса никак не устраивало Черчилля. Он возился с так называемым лондонским эмигрантским польским правительством Миколайчика и хотел теперь, когда советские войска готовились начать освобождение Польши, навязать его многострадальному польскому народу. По этой причине назревали довольно крупные разногласия с союзниками. Сталину было ясно, чего хочет Черчилль, что скрывается за его туманными словами о «демократической Польше». Он, Черчилль, вспомнил об этом народе только на пятый год войны, когда советские войска вплотную приблизились к границам Польши, порабощённой фашистской Германией. Черчилля испугала возможность создания дружественного Советскому Союзу польского правительства, и он всеми силами пытался этому помешать. Черчилль, как и прежде, хотел иметь враждебную Советскому Союзу Польшу. А этого допустить никак нельзя, считал Сталин.

В самом начале спор зашёл о границах. Ещё в феврале 1944 года Сталин писал в своём ответном послании Рузвельту:

«Как известно, Советское правительство официально заявило, что оно не считает границу 1939 года неизменной, и согласилось на линию Керзона. Тем самым мы пошли на весьма большие уступки полякам в вопросе границы. Мы вправе были ждать соответствующего же заявления от польского правительства. Польское правительство должно было бы сделать официальное заявление, что граница, установленная Рижским договором, подлежит изменению и что линия Керзона принимается им как линия новой границы между СССР и Польшей. Такое заявление о признании линии Керзона польское правительство должно было бы сделать столь же официально, как это уже сделало Советское правительство. Тем не менее Польское правительство в Лондоне[5] не сдвинулось с места, по-прежнему в своих официальных выступлениях высказываясь за то, что граница, которая была в трудную минуту навязана нам по Рижскому договору, должна остаться неизменной. Следовательно, здесь нет почвы для соглашения, ибо точка зрения нынешнего польского правительства, как видно, исключает возможность соглашения…»

Кажется, ясно. Однако Черчилль продолжал упорствовать, гнуть свою линию. Недаром же партию консерваторов и его самого прозвали твердолобыми. Несомненно, он старался перетянуть на свою сторону Рузвельта, чтобы вдвоём давить на советское правительство. Рузвельту, конечно, не столь близок был польский вопрос. Но он явно не хотел ссориться с Черчиллем и в послании к Сталину просил благожелательно отнестись к мотивам, выдвигаемым британским премьером. Пришлось ещё раз разъяснять суть вопроса американскому президенту. К своему посланию Рузвельту от 3 марта 1944 года Сталин приложил копию письма Черчиллю, в котором сообщалось:

«Оба Ваши послания от 20 февраля по польскому вопросу получил от г. Керра 27 февраля.

Ознакомившись с подробным изложением Ваших бесед с деятелями эмигрантского польского правительства, я ещё и ещё раз пришёл к выводу, что такие люди не способны установить нормальные отношения с СССР. Достаточно указать на то, что они не только не хотят признать линию Керзона, но ещё претендуют на Львов и Вильно. Что же касается стремления поставить под иностранный контроль управление некоторых советских территорий, то такие поползновения мы не можем принять к обсуждению, ибо даже саму постановку вопроса считаем оскорбительным для Советского Союза…»

Черчилль не мог не понимать, что политика советского правительства в польском вопросе тверда и непоколебима. Но он продолжал лавировать, надеясь, вероятно, склонив на свою сторону Рузвельта, настоять на своём — на мирной конференции держав-победительниц. Так сказать, выиграть битву за Польшу, не воюя за неё и не потеряв в этой битве ни одного английского солдата.

На заявление Черчилля в послании от 7 марта о том, что вопрос о советско-польской границе придётся отложить до созыва конференции о перемирии, Сталин ответил резко: «Я думаю, что мы имеем тут дело с каким-то недоразумением. Советский Союз не воюет и не намерен воевать с Польшей. Советский Союз не имеет никакого конфликта с польским народом и считает себя союзником Польши и польского народа. Именно поэтому Советский Союз проливает кровь ради освобождения Польши от немецкого гнёта. Поэтому было бы странно говорить о перемирии между СССР и Польшей. Но у Советского правительства имеется конфликт с эмигрантским польским правительством, которое не отражает интересов польского народа и не выражает его чаяний. Было бы ещё более странно отождествлять с Польшей оторванное от Польши эмигрантское польское правительство в Лондоне».

В очередном своём послании от 21 марта Черчилль сообщил, что намерен выступить в палате общин с заявлением о том, что все вопросы о территориальных изменениях должны быть отложены до перемирия или мирной конференции держав-победительниц и что до тех пор он, Черчилль, не может признавать никаких передач территорий, произведённых силой. Английский премьер тем самым выставлял Советский Союз как враждебную Польше силу и, по сути дела, отрицал освободительный характер войны Советского Союза против германской агрессии. Это была попытка дискредитировать Советский Союз.

Перед Советским правительством встал вопрос: как повлиять на Черчилля и заставить его уважать союзника. Быстрое продвижение советских армий, освобождение польских земель — вот что сейчас нужно.

Придя к этому заключению, Сталин почувствовал, что неопределённость, томившая его с утра, прошла, уступив место ясности взглядов и решений по сложившейся польской проблеме.

Галя ругала себя за то, что послала такое откровенное, искреннее письмо на фронт Коле Паршину. Она ничего не знала о нём с тех пор, как началась война, но всё время думала о друге юности, искала его адрес. Она предполагала, что Николай мог писать в деревню, где они жили до войны и где теперь никого не осталось из его родни. Она очень уставала на заводе, где все, от директора до главного инженера и от слесаря до контролёра ОТК, трудились, как любил говорить её первый наставник Фёдор Степанович Лютиков, от зари до зари. Хотя она получала рабочую продовольственную карточку, всё же было голодно. К концу смены Галя с трудом заставляла себя не думать о еде. Теперь, когда подходил к завершению третий год войны, было гораздо легче. Ритмично работали конвейеры. В цехах стало уютнее, чище. Не гуляли пронизывающие холодные сквозняки зимой, не капало с наспех закреплённых летом крыш. Те мальчишки, которые пришли на завод в трудную пору его становления, заметно повзрослели. Опыта у них поприбавилось, и они не плакали теперь у конвейера от изнеможения. Мускулы окрепли, закалилась воля, все стали самостоятельнее, держались с достоинством.

Галя, как обычно, шла от дома до рабочего места пешком и успевала, как в кинематографе, прокрутить перед мысленным взором всю историю завода; насчитывавшую всего-то три года. Три года — это здесь, в Поволжье. Но довоенную историю предприятия Галя знала плохо. То же, что произошло здесь, по сути дела, на пустом месте в дни и месяцы, когда гитлеровцы рвались к Москве, она забыть не могла. Всё было сделано девичьими, женскими и детскими руками. Эти руки мёрзли, ныли от непосильного труда, синели от ссадин и мозолей.

В зиму сорок первого года Галя работала на рытье котлована. Ей вручили тяжеленный железный лом и сказали: «Долби!» Это потом пришли навык, умение, окрепли мускулы. А первую ночь после того рабочего дня она не могла уснуть и плакала от боли в руках. Только под утро забылась коротким сном, а потом, когда подруги её разбудили, девушка не могла поднять руки. Они висели как плети, и малейшее движение причиняло нестерпимую боль. Но Галя всё-таки дошла до пустыря, где должны были подняться цехи завода, взяла лом и стала опускать и поднимать его, постепенно втягиваясь в этот нелёгкий труд. Так продолжалось дни, недели, месяцы.

Вспомнив всё это, юная труженица зашагала быстрее, твёрже ступая по утрамбованной тропинке.

— Галя! — вдруг послышался почти детский голос. Она обернулась на крик. Ну конечно же, это её подопечный хлопец.

— Здравствуй, Славик!

Мальчик поморщился, серые глаза его недовольно сверкнули.

— Меня, между прочим, зовут Вячеслав, — капризно сморщив носик, ответил он.

— Извини, Вячеслав Иванович, — без улыбки сказала Галя. — Я совсем забыла, что ты у нас почти взрослый.

— «Иванович» не обязательно, — всё так же серьёзно поправил её мальчик. — Но на «Славик» больше откликаться не буду. Ну и что из того, что ростом невелик. Наш: мастер, Фёдор Степанович, тоже невысокий. Может, у нас с ним комплекция такая…

Славику у конвейера сделали подставку под ноги, чтобы он мог ключом дотянуться и поставить на место нужную деталь. Мальчик очень недоволен малым ростом и всё время старается казаться выше. И ходит он, расправив грудь, высоко подняв голову.

— А я тебя, Вячеслав, совсем не хотела обидеть, — говорит Галя. — Просто мне хотелось назвать тебя поласковее — только и всего. А «Вячеслав» звучит как-то официально.

— Ничего, — отзывается мальчик, заметно подобрев, — я стерплю. А Славиком меня больше не называйте. Особенно при людях. Что ж, совсем несмышлёныш, что ли? Меня в цеху уважают…

— Ваньк-к-а! Погоди! — крикнул вдруг Вячеслав, сорвался с места и со всех ног пустился догонять своего приятеля.

Галя улыбнулась: совсем мальчишки. Она невольно вспомнила школьные годы. Сначала, вплоть до восьмого класса, они виделись с Колей Паршиным часто, почти каждый день. В школе на уроках, в кружке художественной самодеятельности, на комсомольских собраниях. Тогда она вовсе и не думала о нём. Вместе так вместе, что ж тут особенного? С ним нескучно, всегда можно поговорить, поспорить. Разве это плохо? Но однажды — это было уже в десятом классе, — они остались вдвоём после уроков, чтобы выпустить стенгазету. Галя вдруг почувствовала на себе пристальный взгляд Николая. Она не выдержала, опустила глаза, и краска стыда залила её лицо. Так повторялось потом не раз. Галя ушла в себя, старалась избегать встреч с юношей.

Одноклассники над ними иногда посмеивались, называли женихом и невестой. Она, конечно, чувствовала, что Коля относится к ней не так, как к другим: более внимательно и предупредительно, старается помочь ей в учёбе (сам был отличником), стремится быть с ней наедине, но она избегала этого. Галя не думала тогда ни о какой-то особой дружбе, ни тем более о любви. Эти мысли пришли к ней позднее, когда уже после школы стала замечать на себе любопытные взгляды сверстников, добивавшихся её внимания. И вот тогда-то начала сравнивать других парней, ухаживавших за ней, с Колей Паршиным. И сравнение это всё чаще оказывалось в пользу Николая.

С тех пор прошло немало времени. Они уже давно расстались. Паршин почему-то уехал сразу после выпускного бала, и Галя постепенно стала забывать его. И вдруг Николай предстал перед ней совсем с другой стороны. Пришло сознание того, что он лучше, честнее и милее, чем многие теперешние ухажёры. Именно ухажёры — другого слова для них она не могла подобрать. Им нужно было её внимание, улыбка. О самой Гале, о её чувствах они не думали. Она красива, с ней приятно провести время, её внимание прибавит им веса среди приятелей и сверстниц; Но девушка поняла, что её жизнь с тревогами и заботами их совсем не интересовала. И чем больше думала о Николае, чем чаще сравнивала его с другими знакомыми парнями, тем сильнее убеждалась, что давно любит его, хотя и не хотела признаваться в этом. Вот тогда-то решилась написать Николаю письмо. Не для того, чтобы признаться в своих чувствах, а чтобы рассказать о себе, о своей жизни. Надо найти его адрес. И тут же возникало сомнение: а почему она должна писать первой? Ведь он же ей не пишет. За три года не прислал ни одной весточки. Нет, первой писать не будет! Есть же у неё чувство собственного достоинства и девичьей гордости. Есть!

Так думала Галя, подходя к заводской проходной. У неё оставалось ещё пятнадцать минут, чтобы оглядеться, подготовить рабочее место и настроиться на быстрый рабочий темп.

В цехе её уже ждала подружка Женя Свиридова. Они из одного села. Дружили ещё со школы. Вместе приехали в город. Восстанавливали, а точнее, заново строили на новом месте завод. Теперь работали в одном цехе. И вот Женя отпросилась на два дня домой. Съездила к больной матери.

— Галка! — ринулась она к подружке. — Что я тебе привезла-то! Гору писем. Ты понимаешь? Я захватила только одно. Чтоб ты поверила. А дома у меня ещё целая сумка.

Галя терялась в догадках и поэтому неуверенно взяла протянутое подругой письмо — солдатский треугольник. От кого же это? Она быстро вскрыла конверт и обомлела, прочитав первые строки: «Дорогая, любимая моя Галя!»

От кого же это? Она перевернула листок и прочитала последние строки: «Остаюсь твой Николай Паршин». Коля! Паршин! Бог мой! «Целая гора писем, говоришь?» — мысленно повторила слова, сказанные Женей. А она-то упрекала его! Даже корила. Вот дура!

Конвейер уже работал, и Галя, сунув письмо в карман спецовки, взялась за ключ. Так всю смену письмо и пролежало в кармане, согревая своим теплом. И работа в этот день кипела.

Придя домой, Галя тут же залпом прочитала все взятые у Жени письма. Большинство их были написаны карандашом на кусочках бумаги, на листках, вырванных из тетради.

«Пишу в перерыве между боями, прямо в окопе, — начиналось одно из них. — Не сердись, что получается очень коряво. Немец методически обстреливает наши позиции. Когда снаряд разрывается слишком близко, невольно вздрагивает рука, и тогда буква получается или урезанной, или длинной. В общем, не такой, какой ей полагается быть. Помнишь, как нас учили старательно выводить буквы в школе. У тебя это очень хорошо получалось. Буковки одна к другой, как кружева. А я уже тогда писал как курица лапой…

Сегодня отбили две атаки. Оба раза на нас шли танки. Сказать, страшно было или нет, не могу. Об этом некогда было подумать. Выбирали цель, наводили и стреляли по команде. И опять: „Заряжай! Наводи! Огонь!“ Думаю, что мы подбили не менее двух танков. Один-то я ясно видел, как он загорелся…»

«Пишу и не знаю, доходят ли до тебя мои послания, потому что ответа от тебя нет, — сообщалось в другом. — Не знаю, почему не получаю от тебя писем. Или потому, что ты не получаешь письма, или потому, что твои не доходят до меня из-за частой перемены адреса. Ведь я за эти годы был уже трижды ранен, трижды лежал в госпиталях и каждый раз попадал в другую часть».

Галя торопливо взглянула на число, которым помечено третье письмо: июль 1943 года.

— Так это же Курская дуга!

Галя перебирала письма, раскладывала их по датам. Выходит, что он писал все эти годы. Вот письмо сорок первого, вот сорок второго из-под Воронежа, сорок третьего — курские… А вот и сорок четвёртый. Тоже изрядная пачка солдатских треугольников со штемпелем полевой почты. Вот, кажется, самое последнее… «Вчера потерял лучшего друга. Мы прошли с ним вместе по многим фронтам. Так получалось, что одновременно бывали ранены, лежали в одних и тех же госпиталях и вместе направлялись по выздоровлении на фронт. Были под Москвой, Воронежем, на Курской дуге, на Днепре. И вот вчера он погиб. Похоронили мы друга и пошли дальше. Даже погоревать было некогда…

Когда возникает возможность подумать, я всегда думаю о тебе, Галя. Верь мне: только о тебе… Вспоминаю наш школьный бал, нашу последнюю встречу. Ты ведь никогда не обращала на меня внимания. Я был для тебя как все. Случалось, правда, что ходил с тобой в кино, вместе играл в школьном драмкружке, иногда гуляли, когда тебе не с кем было больше гулять. А вот пишу я почему-то тебе, только тебе…»

В письме был адрес: полевая почта… И приписка: «Пиши. Может, на этот раз мне посчастливится, и твоё письмо дойдёт».

Господи, что же это такое происходит, — сокрушалась Галя. — Почему, почему же она не оставила никому в деревне своего адреса? Почему ни разу не наведалась туда? Хотя, правда, наведываться ей было не к кому. Да и некогда. Кто бы отпустил её с завода просто так, ни к кому? Ну что теперь горевать! Письма-то всё-таки дошли. Какая радость! Коля, судя по всему, жив и здоров. Значит, можно ещё загладить свою вину, можно объясниться — он поймёт. Он такой добрый, такой милый… «Верность друга нужна и в счастье, в беде же она совершенно необходима», — вдруг вспомнила она где-то вычитанную фразу. В тот же вечер Галя написала Коле Паршину на фронт длиннющее письмо, в котором не скрывала, что она тоже часто думает о нём. Он нравился ей, с ним ей было интерес-80. И если она не забыла его, как забыла почти всех своих одноклассников, то это что-то да значит.

…С тех пор прошло долгих два месяца. Шестьдесят дней томительного ожидания. От Коли не было ответа. Почему? Ведь теперь у него есть её адрес. Теперь очень просто её найти. Вывод напрашивался только один: из-за долгого молчания он теперь и сам не пишет ей, не желает отвечать. Галя теперь корила себя за то, что так откровенно призналась в своих чувствах. Она сожалела об этом душевном порыве. Женя Свиридова каждый день спрашивала её, получила ли она ответ от своего «фронтового друга». Она так и говорила: «фронтового друга». Галю коробило это выражение. И в последний раз, сдерживая себя, ответила спокойно:

— Не пишет. Ничего не пишет.

— Чего же ты закручинилась, милая моя? — попыталась успокоить её Женя. — Бои идут, времечка нисколечко нет. А может, и совсем пораненный или, того хуже — убитый лежит…

— Да ну тебя! — в сердцах отмахнулась от неё Галя. — Скажешь тоже!

Но страшная мысль, высказанная Женей, о ранении или, того хуже — смерти Коли, не покидала её. Она теперь ругала себя за поспешность в суждениях: упрекала парня, а он, может быть, совсем и не виноват.

Ровно в назначенное время она встала на своё рабочее место у конвейера и, выполняя однообразные, раз и навсегда заученные движения, в такт им про себя повторяла: «Не пишет, не пишет, не пишет… Почему, почему, почему?»

Пришёл мастер. Посмотрел, как энергично трудится Галя, сказал:

— Молодец! Так держать!

Она не расслышала этих слов, но по снисходительной улыбке мастера поняла, что тот одобряет её работу, и вполголоса пропела запомнившиеся ещё со школы строки из Гете:

В тот день Галя обрела ту необходимую для дела уверенность, которая помогала ей до конца смены действовать ритмично, и каждая сработанная ею деталь была прочна и надёжна.

В обеденный перерыв к ней подошёл начальник цеха и таинственно прошептал:

— Тебя вызывают в райком. Что-то случилось!

Галя недоумённо пожала плечами.

День был пасмурный и душный. Подготовленный к рейсу боевой самолёт стоял на взлётной дорожке и ждал необычных пассажиров.

Командир экипажа стоял у трапа, когда к нему на большой скорости подъехала легковая машина. Из неё вышел высокий, широкоплечий военный в кожанке, какие носили многие командиры на фронте. Здороваясь и сдержанно улыбаясь, он спросил:

— Ну как погода по маршруту? Лётная?

— Совершенно верно, товарищ маршал, — пожимая протянутую руку, ответил лётчик. — Всё в норме. И в Москве, сообщают, безоблачно.

— Это хорошо, что в Москве безоблачно, а то я опасаюсь грозы, — ответил Конев со скрытым, одному ему понятным смыслом.

— Грозы не должно быть, товарищ маршал, — ещё раз заверил лётчик.

— Дай-то Бог, дай-то Бог…

Уточнив время нахождения самолёта в воздухе и его маршрут, маршал спросил:

— А что, Крайнюкова ещё нет?

— Да вот подходит и его машина, — ответил стоявший рядом адъютант подполковник Соломахин.

Вторая машина встала почти вплотную к первой. Она ещё как следует и не остановилась, как правая дверца открылась, и показалась крупная, с пышной шевелюрой голова члена Военного совета генерала Крайнюкова. Выйдя из машины, он надел фуражку и направился к маршалу:

— Здравия желаю, Иван Степанович. Не опоздал?

— В самый раз, Константин Васильевич, — протягивая руку, ответил Конев. — Но надо поторапливаться. В Москве ждать не любят.

В салоне самолёта Иван Степанович сидел глубоко задумавшись. Крайнюков посмотрел на него раз, другой. Взгляд маршала был устремлён вдаль, губы плотно сжаты. Крайнюков всё же решил отвлечь командующего:

— Волнуешься, Иван Степанович?

Конев встрепенулся, возвращаясь к реальности. Он мысленно только что был вместе с наступающими войсками фронта: сперва на Рава-Русском, затем на Львовском направлении, следил, как развивается самая масштабная в его фронтовой жизни боевая операция. Потом также мысленно перенёсся в стан противника, побывал даже в ставке Гитлера и «проиграл» его реакцию на прорыв русскими обороны вермахта сразу в двух местах. Теперь же, думая обо всём этом, хитровато сверкнув глазами, Конев не спеша ответил Крайнюкову:

— Всё прикидываю, как оно получится у нас. И как будет реагировать противник…

— Сейчас нам более важно знать, как будут реагировать в Ставке на наш план, — осторожно заметил Крайнюков.

— Тоже верно, — согласился командующий. — Но у нас, кажется, всё продумано, всё взвешено. Должны утвердить.

Крайнюков промолчал, прикидывая, сказать ли то, что ему подумалось, или нет. Всё же решил сказать:

— Могут быть сомнения…

— Да, могут, — спокойно ответил Конев и тут же добавил: — Когда план ни у кого не вызывает сомнений — это плохой признак.

— Почему же? — недоумённо спросил Крайнюков и взглянул в хитровато прищуренные глаза маршала.

— Потому, — решительно продолжал Конев, — что это будет означать, что план составлен без полёта мысли и без доли риска. А без всего этого победить нынче нельзя.

— Да-а! — протянул Крайнюков. — Ловко ты меня урезонил.

Оба надолго замолчали. Потом Конев, склонившись к Крайнюкову, сказал ему в самое ухо:

— За наш замысел буду драться отчаянно. Крайнюков понимающе кивнул: он, как никто другой, знал характер Конева и верил в его решительность.

Усатый капитан, которого теперь добрым словом вспоминала Наташа Круглова, недолго оставался в дивизии. Она узнала, что в штаб его направили после ранения, а до этого он три года провёл в разведке, привык рисковать и ходить всё время, как он сам учил своих подчинённых, по острию ножа. Вынужденный сейчас томиться в непривычных для него штабных условиях, не находил себе места и, если его ругали за промахи, упрямо повторял:

— Не по душе мне эта канцелярия. Вы понимаете — не по душе! Терзаюсь я тут и других мучаю. Дайте мне дело поживее, чтобы я мог больше пользы принести.

При каждой встрече с командиром дивизии он просил отпустить его обратно в разведку, не дать умереть, как он выражался, канцелярской крысой. В таких случаях полковник укорял его за недооценку роли штабов:

— Вы, товарищ Петренко, должны ценить оказанное вам доверие. Не каждому доверяют штабную работу.

— Но не каждого и в разведку пошлёшь, — парировал капитан.

Может быть, Петренко так и остался бы в штабе и, кто знает, со временем, возможно, и свыкся бы с новым для него делом, если бы не трагический случай, какие на войне происходили постоянно. Проводя разведку боем, погиб командир разведывательного батальона. Заменить его оказалось некем, и комдив вспомнил о капитане Петренко.

— Вот что, Александр Иванович, — сказал он, вызвав капитана к себе. — Пришёл твой черёд. Принимай разведбатальон. Но только имей в виду: задачу перед ним ставит сам командующий армией.

— Есть принимать разведбатальон! — радостно воскликнул капитан. — Сердечно вас благодарю, товарищ полковник. Эта работа по мне.

Вот так порой и решаются судьбы на войне.

Соединения армии, спешно передислоцированные в другой район для нанесения внезапного удара, были слабо ориентированы в обстановке. К тому же командующий фронтом строжайше запретил вновь прибывшим войскам вести какую-либо разведку, дабы до поры до времени не обнаружить себя. И капитан Петренко, несказанно обрадованный тем, что сумел снова вернуться к своему любимому делу, долго не получал боевого задания. Это вынужденное безделье до того тяготило его, что он однажды, осмелев, обратился непосредственно к командующему армией генералу Москаленко, когда тот проверял готовность подразделений дивизии к предстоящим наступательным боям.

Командарм, до этого похваливший личный состав разведбатальона за умение скрытно и согласованно действовать, немало удивился, когда комбат пожаловался ему, что его подчинённые притомились без настоящего дела.

— А какое же дело вам ещё нужно? — хмуря брови, сказал генерал. — Вот начнутся бои — ещё напляшетесь по раскисшим дорогам.

— В разведку рвутся бойцы, — уточнил комбат Петренко.

— Вы, капитан, будто первый день служите в армии, — рассердился командарм. — Будет приказ — пойдёте в разведку. Думаю, ещё не раз. А пока занимайтесь боевой подготовкой, совершенствуйте своё мастерство, осваивайте боевой опыт, оружие, технику.

— Есть! — козырнул Петренко и вздохнул.

В глубине души он очень расстроился. Опытный разведчик понимал, к чему идёт дело. Начнётся наступление, и бросят их, попавших под руку, на отражение какой-нибудь контратаки. И полягут из-за чьей-то ошибки его лучшие поисковики. Обидно будет, что своего главного предназначения не выполнят люди, на специальную подготовку которых потребовалось столько сил и времени.

Погоревал капитан, погоревал да понемногу и успокоился: целыми днями, а порой и ночами тренировал он подчинённых в поле, заставляя из окапываться, маскироваться, учил бесшумному захвату «языков». А между тем время вновь готовило крутой поворот в его судьбе. Штаб фронта распорядился подобрать несколько кандидатур из числа опытных и надёжных разведчиков для выполнения особого задания в тылу врага. В разведотделе армии вспомнили о капитане, позволившем себе беспокоить командующего. Вскоре Петренко, собрав свои пожитки, направился в штаб фронта. Там с ним впервые беседовал сам маршал Конев.

Солнце уже клонилось к западу, когда артиллерист лейтенант Паршин, умывшись холодной ключевой водой, чтобы немного отойти от дневной жары, направился по поросшей низким кустарником лощине к командиру соседней стрелковой роты, которую он со своей батареей должен поддерживать при наступлении. Лёгкие облачка, начавшие сгущаться, к вечеру, соединившись, спустились совсем низко, и солнце садилось теперь за огромную тёмную тучу. Но постепенно горизонт просветлялся, и к тому времени, когда Паршин подошёл к землянке командира роты, на западе уже полыхала широкая лента заката, такая яркая, что там, за облаками, казалось, занялся и никак не может утихнуть грандиозный пожар.

Паршин подумал, что для такого сравнения есть, пожалуй, все основания. В начале июня англо-американские войска высадились на севере Франции в Нормандии. Открылся второй фронт против фашистской Германии, о необходимости которого так долго говорили, откладывая его осуществление из года в год. И оттого, наверное, сообщение о начале боевых действий союзников вызвало у Паршина странное чувство. Так бывает в моменты, когда кого-то долго ждёшь, нуждаясь в его помощи, а потом, когда уже переболеешь этим ожиданием, когда уже выкарабкаешься из беды сам и надобность в помощи отпадает, то острота ожидания проходит, а потому и радость от пришедшей запоздалой подмоги тускнеет.

Николаю вспомнился случай, происшедший с ним ещё в детские годы. Купался он как-то в реке. И то ли попал в водоворот, то ли просто устал, но его начало тянуть вниз, ко дну. Неподалёку от берега работали два косца, и Коля стал звать их на помощь. Мужики услышали крик, но на выручку почему-то не торопились. Скорее не верили в то, что он тонет, а может, полагали, что сам выкарабкается. И только когда, собрав все силы и мужество, Николай наконец-то совладал с рекой и подплыл к берегу, подбежали косари и бросили ему верёвку. Он всё же ухватился за неё, правда, больше из уважения к взрослым людям, пришедшим на выручку, чем по необходимости. Помощь была слишком призрачной, и он, выходя на берег, не держался за верёвку, как за спасительную нить, а нёс её в руках: пусть, мол, увидят и оценят свой поступок…

Так и сейчас Паршин чувствовал, что бойцы, с которыми ему пришлось в эти дни разговаривать, без восторга восприняли весть о высадке союзников на побережье Франции. Конечно, хорошо, что они выполнили наконец-то своё обещание. Но самые тяжёлые для нас этапы борьбы позади, кризис миновал. А как требовалась эта помощь в самом начале! Как необходим был второй фронт, когда наши войска в одиночестве вели тяжелейшие, изнурительнейшие бои под Сталинградом! Но тогда союзники медлили, тянули время, ссылаясь на свою якобы неподготовленность.

— Я так считаю, что они специально выжидали, — ещё вчера, когда зашёл об этом разговор, высказал Паршину сомнение наводчик орудия Алексей Николаев. — Что ни говорите, а моё убеждение твёрдое. Я выносил его в боях под Москвой, в жарких приволжских степях, а потом под Курском, когда ломали хребет фашисту. Мы надрывались, бились из последних сил, а они смотрели и выжидали: выстоим мы или нет? Мы одолеем немца или он — нас? Если мы одолеем, тогда можно и подсобить нам маленько, воспользоваться плодами победы. Не потому ли они сейчас поторопились, что мы фашиста за горло взяли? Увидели, что без них прикончим его и освободим Европу.

Подошёл заряжающий Никитин. Всегда угрюмый, молчаливый, слова из него не вытянешь, а тут сам вступил в разговор:

— У меня два брата под Сталинградом полегли. А отец ещё раньше под Смоленском голову сложил. Как время тогда бы ударить Гитлера с той стороны, по тылу зверя! А они, союзнички, так их раз-этак, всё посулами нас кормили, испытывали нас на прочность…

— Да ладно вам, ребята! — махнув рукой, попытался успокоить бойцов командир орудия Баскаков. — Высадились союзнички наконец-то, я так полагаю, и то радость. Могли бы и всю войну у себя, на Британских островах, проторчать. А сейчас, глядишь, легче нам будет врага добивать. Что ни говори, а всё же подмога. Так что давайте думать, братцы, как совместно врага побыстрее прикончить, потому что слабее бить его, чем до сих пор били, нам уже негоже. Перед союзниками надо показать себя в ещё более лучшем виде. Так я думаю.

— Оно, конечно, куда ни кинь, а до Берлина нам врага гнать придётся, — согласился Николаев. — С нашего фронта он вряд ли хоть одну дивизию снимет, а, глядишь, прибавит ещё.

— Понятно, не снимет, — подтвердил Никитин. — Нам его тут ломать и крошить придётся. Тянули мы почти всю войну одни — не будем рассчитывать на помощь и теперь.

Паршин, слушавший до сих пор молча, решил вмешаться в разговор:

— Что ж, думаю, товарищи, настроение у вас правильное. На Бога, сказывают, надейся, а сам не плошай. По данным разведки, танков у противника на нашем участке порядочно. Бить мы их научились. Но кое-что из опыта последних боев на вооружение взять необходимо. Действия в наступлении будем отрабатывать до автоматизма. Умение укрыть и замаскировать орудия тоже важно, чтоб ударить по противнику внезапно и неотразимо.

Паршин, как ему показалось, даже немного перебрал на одном из занятий, тренируя орудийные расчёты к предстоящим боям. То и дело раздавались его команды: «Орудие, к бою!», «Отставить!», «В укрытие!», «К бою!», «Огонь!». Даже неутомимый Баскаков, любивший и сам как следует погонять подчинённых, в конце концов не выдержал, Взмолился:

— Упарили вы нас, товарищ лейтенант. Невмоготу аж… Но лейтенант был неумолим.

Зато какой радостью сияли глаза артиллеристов, когда на показном учении, командующий армией похвалил их огневой взвод!

— Молодцы. Именно так надо действовать в бою. Дерзко, напористо, точно, — сказал он. — И, повернувшись к командиру дивизии, добавил: — На примере этого учения, используя оставшееся время, натренируйте как следует все подразделения.

Заместитель командира батареи по политической части старший лейтенант Клюев сказал в тот же день вечером, Паршину:

— Смотри, брат, не зазнавайся. А то такие вещи опасны. Особенно на фронте.

— Постараюсь, — успокоил его Николай.

Но предупреждение замполита опечалило его. Тем более что и командир батареи как-то косо посмотрел на взводного: дескать, хвалят почему-то его одного, будто в выучке артиллеристов нет заслуги других офицеров батареи. В этой мысли Николай утвердился, когда комбат, посылая именно его для координации плана взаимодействий со стрелковой ротой, сказал с лёгкой усмешкой:

— Иди поделись своим опытом. Передовик всё же… Может быть, за этими словами и не было недоброго умысла, но у Паршина сложилось впечатление, что он как-то выбился из общей колеи.

Командира роты старшего лейтенанта Кузовлева, молодого, но уже лысеющего крепыша, он застал за составлением донесения о только что проведённой разведке боем. Кузовлев находился явно не в духе и потому встретил лейтенанта без особого, как полагалось бы, уважения.

— Чёрт знает что, — сердито выговаривал он, глядя из-под белёсых бровей осоловевшими от бессонницы глазами на артиллериста, — воду в ступе толчём! При этом людей теряем. Вот полюбуйся, — перейдя сразу на «ты», кивнул он в сторону.

У куста орешника лежали прикрытые шинелями два тела. Собственно, виднелись только торчащие из-под шинелей кирзовые сапоги. Но именно эти заляпанные грязью две пары сапог произвели на Паршина гнетущее впечатление. За годы, проведённые на фронте, он многое повидал и пережил. Случалось терять боевых товарищей, без которых не представлял себе жизни, видел искалеченных и убитых. Но сейчас, когда вокруг стояла райская тишина, а заходящие лучи ласкового солнца золотили верхушки деревьев и создавали обманчивое впечатление полной идиллии, смерть ему показалась явлением особенно противоестественным: он готов был вместе с командиром роты «на все корки» бранить невероятное стечение обстоятельств, приведшее к гибели этих молодых людей.

— Слушай, друг, — повернулся усталым, раньше времени постаревшим лицом командир роты, — ты уж прости Меня, но не вовремя ты явился со своими разговорами. Между прочим, в их смерти ваш брат-артиллерист виноват. Не поддержали вовремя огнём, вот и накрыл нас немец безнаказанно.

Паршин хотел сказать, что его артиллеристы тут ни при чём, что их пушки предназначены совсем для другой цели, но, ещё раз взглянув на сморщившееся от нестерпимой душевной боли лицо старшего лейтенанта, прервал себя на полуслове.

— Мне ещё, — продолжал командир роты, — придётся писать на родину этих ребят, сообщить отцам и матерям об их гибели. А что я им напишу, не поступившись совестью? Пали смертью храбрых? Могли пасть. Но сейчас они зазря погибли из-за нашей несогласованности. Кто-то понадеялся на «авось», кто-то вообще схалтурил. И ещё двух жизней не стало. Разве это порядок? Да и задачу не выполнили: накрыл нас противник раньше времени и не подпустил даже к первой траншее. Не знаем мы, что у немцев за окопами делается, какие у них там силы, какая техника и вообще…

Паршину жаль было терять зря время, не хотелось по возвращении докладывать командиру батареи, что прогулялся напрасно. И поэтому он, обращаясь к командиру роты, миролюбиво попросил:

— Может, мне всё же сходить во взвод, поговорить с людьми? Воевать-то придётся вместе, а оно сподручнее, когда лучше понимаешь друг друга. По опыту знаю. Да и вы об этом же говорите…

— Верная мысль, — согласился Кузовлев. — Вот командир первого взвода. С него и начните.

Стоявший неподалёку лейтенант, услышав, что назвали его взвод, обернулся, подошёл поближе и представился:

— Лейтенант Вершков.

— Сходи с артиллеристом, Вершков, в подразделения, — повторил комроты. — Сам хорошенько познакомься с пушкарём и людей познакомь. В бою всё это пригодится.

Лощинкой офицеры спустились к берёзовой роще, и на её опушке Паршин заметил пехотинцев, заканчивающих рыть ходы сообщения. Это были те самые бойцы, которые участвовали в неудавшейся разведке, и Паршин подумал, что, пожалуй, с ними настоящего разговора о взаимодействии не получится. Будут угрюмы и неразговорчивы, как и их ротный командир. Лейтенант Вершков словно угадал эти опасения.

— Я своим не даю размагничиваться, — сказал он. — Заставил вот улучшать позицию. Чтоб не оставалось у них времени для уныния.

Расторопный старший сержант, командовавший бойцами, завидев приближающихся офицеров, объявил перекур. Бойцы уселись на свежую, мягкую землю. Старший сержант поспешил навстречу командиру взвода с докладом. Но Вершков жестом остановил его:

— Вольно, Вяткин. Пусть люди отдыхают. Я с артиллеристом пришёл. Хочет он с нами и с обстановкой на нашем участке познакомиться. В бою его пушкари будут поддерживать нас.

Пехотинцы одобрительно зашумели. Круг раздвинулся, освобождая место для лейтенантов. Вершков сначала представил Паршину командиров отделений, а затем и стрелков, назвав каждого по имени и отчеству. По дороге во взвод они успели кое-что рассказать друг другу о себе. Паршин узнал, что Вершкова зовут Василием, родом он из Оренбуржья. «Почти что земляки», — отметил про себя Николай. А теперь вот оказалось, что комвзвода многое может сказать о своих бойцах: откуда каждый родом и какая у кого семья, родители ли остались одни на родине или есть жена, дети, а у кого просто ещё невеста.

«А смогу ли я вот так доложить о каждом расчёте? — подумал Паршин. — Пожалуй, нет, не смогу. Надо мне в этом деле подтянуться».

Вершков между тем спрашивал у бойцов:

— Как вы тут, в обороне, как говорится, не замшели? Грусть-тоска вас не грызёт?

Ответил ему пожилой боец с загрубевшим на степных ветрах морщинистым лицом:

— Да нет, товарищ лейтенант, работки хватает. Есть чем заняться. Укрепляем вот позиции. А когда выдаётся минутка повольготней, опять же, байки рассказываем. Есть у нас мастера по этой части.

— А не помешали мы вам с лейтенантом? Если что, вы не стесняйтесь. Мы с товарищем артиллеристом тоже послушаем. И нам развлечение не мешает.

Стрелки задвигались, зашевелились, подталкивая вперёд одного, тоже уже в годах, солдата с длинными украинскими усами, спускавшимися по уголкам рта к подбородку.

— Давай, Степан Микуленко, начинай, чего уж там. Лейтенант разрешает. Да и нам охота послушать, чем дело-то кончилось.

Красноармеец покрутил усы, заломил повыше пилотку на голове, усмехнулся:

— Да я что, я завсегда готов.

Он расстегнул карман гимнастёрки, достал оттуда изрядно поистёршуюся бумажку.

— Вот скажу я вам, братцы, что мне жинка Катерина из дому прописала.

— Давай, давай, не тяни кота за хвост. Красноармеец развернул письмо:

— Слушайте, хлопцы, да на ус мотайте, какой, значит, наказ мне жинка даёт. «Если ты, горе моё, до Пасхи Гитлера-антихриста не одолеешь, то придётся нам ещё больше бедовать и мучиться…»

Степан вздохнул, посмотрел оценивающе на своих товарищей и, поняв, что они осознали всю серьёзность положения, продолжал читать:

— «Отчего я тебе про весну толкую? А оттого, что сеять надо. Весна, она не за горами, а я смотрю на пустой двор и горюю: что же мне, опять без мужика на поле спину гнуть? Нет, нету на это моего согласия! И потому мой тебе категорический сказ: кончай Гитлера-подлюгу и возвертайся до дому… Да смотри, когда будешь в этой самой хвашистской берлоге и возьмёшь самого главного хвашиста за бороду, чтобы он вернул нам всё, что у нас награбил. Иконы, картины и всё другое наше русское…»

Закончив чтение письма, Степан оглянулся вокруг, увидел, что никто из бойцов не падает со смеху, а только некоторые затаили улыбку на губах, и, удовлетворённый этим, сказал:

— Вот, братцы, какая стратегия предписана мне да, видать, и вам всем моей жинкой Катериной. Хоть стой, хоть падай, а задачу выполнять надо. Да ещё так быстро — к весне. А до Гитлера-то ещё дотянуться надо. Тут фашистский генерал Модель стоит со своими танками. Вот ведь как оно получается. Выходит, что зажат я с двух сторон. Спереди фашистские танки, а с тылу — жинка с ухватом. Что страшнее? Пожалуй, я лучше на врага пойду. Танки-то мы вроде научились бить, да и вот артиллеристы подсобят. А с разгневанной жинкой ещё ни одному мужику справиться не удавалось. Правду я говорю?

Теперь заулыбались, загалдели, перебивая друг друга, высказывая разноречивые суждения.

— А что, — сказал самый молодой из них, недавно прибывший во взвод Иван Непейвода. — Говорят, Гитлер слабеть стал. Может, и впрямь скоро за горло его возьмём?

— Насчёт Гитлера, — вступил в разговор пожилой солдат с изрезанным морщинами лицом, — у меня точные сведения есть. Из достоверных, как теперь сказывают, источников.

Все повернулись к нему:

— Что это ещё за источники, Кондрат? Опять какую-нибудь небылицу выдумаешь?

— Почему это небылицу? — обиделся Кондрат Булычев. — И что это у вас супротив меня всегда настрой такой. Я ж сказал, что из верного источника знаю, что Гитлеру хана скоро будет. Капут.

— Да что ты за пророк такой! Мы этого Гитлера бьём-бьём, а он всё не сдаётся, а тут вдруг — хана.

— Не пророк, — отвечал Кондрат, — а слух идёт, что цыганка так ему нагадала. Да дайте же я по порядку вам всё обскажу.

Бойцы подвинулись поближе, притихли.

— Дело, выходит, было так, — многозначительно подмигнув, начал Кондрат. — Изверился Гитлер в своих генералах. Что ни спланируют они — всё промах. Как говорится: двинули его генералы свои корпуса, да на камень нашла коса. Москву обещали до осени взять — не взяли. Хуже того: сами еле ноги унесли. Под Сталинградом — в котёл угодили и не вылезли. Под Курском «тиграми» да «пантерами» пугали, а пришлось не нам, а ихнему зверью уползать, поджавши хвост, восвояси. А тут ещё под Корсунью конфуз получился — обмишурились. Опять его доблестные войска в котёл угодили. Словом, хотел Гитлер Россию съесть, да пришлось в лужу сесть. Ну хоть ложись да помирай. А помирать-то, видать, неохота великому завоевателю. И призвал тогда Гитлер цыганку. Вот она ему и нагадала — капут!

Тут Кондрат немного помолчал, удовлетворённо поглядывая на своих побратимов, а потом добавил:

— Вот почему, братцы мои, плохи дела у Гитлера, а как скоро он совсем сгинет, это от нас зависит. Таков мой сказ.

Бойцы зашумели, заговорили каждый своё:

— За нами дело не станет — только б приказ был.

— Уж мы постараемся, шуганём супостата.

— Пора кончать с ним и его генералами.

Старший сержант глянул на комвзвода: дескать, не пора ли приступить к работе? Вершков молча кивнул. Раздалась команда:

— Кончай перекур!

Бойцы быстро вооружились лопатами, и работа снова закипела.

— Мне думается, от этих баек, пожалуй, есть польза, — сказал, поднимаясь, Паршин.

— А как же! — подтвердил Вершков. — И душу бойцы отведут, посмеявшись над Гитлером, и уверенность в победу обретут.

Оба лейтенанта спустились в траншею.

— Давайте свою карту, — сказал Вершков. — Я покажу выявленные нами огневые точки противника. Их надо уничтожить в первую очередь. А на обратном пути зайдите ещё раз к ротному. Он к этому времени уже отойдёт, успокоится и ещё вам кое-что подскажет. Всё-таки стоим мы здесь уже третий месяц. Каждую кочку знаем, каждый холмик и бугорок изучили.

С утра 13 июля 1944 года небо было затянуто плотными тучами, непрерывно лил дождь. Выдвижение батальона первого эшелона на исходные позиции для атаки происходило по раскисшим дорогам, при слабой видимости.

В широкой, неглубокой траншее, призванной сослужить добрую службу только один раз, чтоб накопиться в ней для предстоящей атаки, бойцы стояли плотной стеной, прижимаясь друг к другу. Эта близость олицетворяла силу и монолитность фронтового братства.

Стрелковая рота старшего лейтенанта Кузовлева заняла, в траншее небольшой участок. Взводы располагались группами — отделение к отделению. Если подать команду на одном конце роты, то её услышат на другом. Старший лейтенант собрал командиров взводов в небольшом отсеке позади траншеи.

— Хочу ещё раз напомнить, — напутствовал он, — в атаку подниматься дружно. Отставаний не допускать. Сигналы не перепутайте. Зелёная ракета указывает направление в сторону неподавленной огневой точки противника. Это для артиллеристов. Не сработает — уничтожайте своими средствами, присылайте связного ко мне. Особое внимание танкам противника. Красная ракета — танковая опасность — целеуказание пушкарям. Они помогут. Но и сами всеми силами давите пулемётные точки, мешающие продвижению, старайтесь вывести из строя танки, миномёты, орудия…

Стрелки часов еле передвигались. Ждали сигнала атаки. А его всё не было. Многие знали, что вчера действовали наши разведывательные группы, встретившие яростное сопротивление противника. Сегодня с утра передовые отряды дивизий при поддержке артиллерии атаковали противника и овладели траншеями первой линии обороны. Дальнейшее продвижение замедлилось. Враг резко усилил артиллерийский и миномётный огонь.

— Чего же ждём? — обратился к соседу нетерпеливый Иван Непейвода.

— Командирам видней, — отозвался опытный в этих делах Степан Микуленко. — Я своим разумением так считаю, — Степан выразительно посмотрел на небо, — всему помеха эта хмара, что нависла над нами с самого утра. Это ж ясно. Артиллеристам ничего не видно, а лётчики и вовсе с аэродрома подняться не могут. А нам с тобой без артиллерии и авиации одним одолеть врага ой как трудно будет. Так что сиди и помалкивай.

Прислушивавшийся к их разговору Кондрат Булычев примирительно добавил:

— Наше дело солдатское. Скажут командиры: в атаку — пойдём потрошить врага. Не скажут — посидим, покурим. Силы надо беречь — впереди длинная и ухабистая дорога. — Кондрат пристально посмотрел на небо, забеспокоился: — Вот только махорка, боюсь, отсыреет…

Он полез в карман брюк, достал кисет да листок газеты. Не спеша свернул цигарку, прикурил и с наслаждением затянулся.

— Почему так приятно закурить перед боем, — заговорил он, пуская кольца табачного дыма. — Право, нет ничего лучше, чем затянуться дымком в ожидании сигнала к атаке. Когда-то ещё доведётся покурить? Может, на первом же броске тебя и убьют. А если ранят, то тоже неизвестно ещё, сможешь ли ты руками действовать. Хорошо, если санитарка из сочувствующих попадётся, тогда ещё смилостивится, свернёт «козью ножку». А то до самого медсанбата будешь терпеть…

— Ну зачем так мрачно думать перед боем? — возразил кто-то.

— А уж как есть, — ответил Кондрат. — На войне ведь, а не блинах у тёщи.

— Завидую вам, ребята, которые курят, — вступил в разговор стоявший позади боец Захаркин, маленький, щупленький — природа обделила его ростом, силой, внешним видом.

Булычев повернулся к нему всей своей могучей фигурой.

— Ну и ты закури, милок, — искренне желая помочь бойцу, сказал он. — Махры ежели нет, так я тебе одолжу, дело это поправимое. А без курева, конечно, плохо, всяк это понимает.

— Но ведь курить вредно, — проговорил робко Захаркин.

— Знаю, — ответил Кондрат. — Но на войне без курева нельзя. Война — это особое обстоятельство: здесь надо не о здоровье думать, а о том, чтобы врага уничтожить. И тут мало одного оружия — нужен настрой. А цигарка успокаивает, особенно перед атакой. Как только война закончится, так бросим и курить. А пока без курева нельзя. Вот так-то.

К Захаркину потянулись кисеты. Расшитые заботливыми девичьими руками — красные и голубые, сиреневые и фиолетовые, с белыми и жёлтыми цветочками, с разными дарственными пожеланиями.

— Закури, Захаркин, закури. Глядишь, полегчает. Разве мыслимо в бой идти без курева?

Захаркин болезненно поморщился:

— Да нельзя мне, братцы.

— Чего там нельзя! Не больной ведь? Закуривай!

— Нельзя, вера не позволяет.

— Это какая ещё Вера? Что же ты не говорил нам ничего о ней? Где она?

— Религия есть такая, а не девушка.

— Да ты что, сектант, что ли, какой? — напрямик спросил Булычев.

— Не сектант, а последователь Иеговы, наследника Бога на земле, — поджав губы так, что казалось, вот-вот расплачется от обиды, ответил Захаркин. — Курить нам Богом запрещено.

— Ишь ты, — покачал головой Булычев. — А слыхал я, что ваша вера и воевать запрещает. Так, что ль? Верно это?

— Запрещает, — ответил Захаркин всё тем же страдальческим голосом. — Но когда я на фронт уходил, то родители сказали: против Гитлера иди воюй, потому как он сын сатаны.

— Благословили, выходит? — поинтересовался Булычев.

— Ага, — еле слышно подтвердил Захаркин и спросил: — Братцы, долго ль ещё ждать-то? Когда же сигнал подадут?

Кондрат только руками развёл от удивления:

— Да ты только родился, что ли? Всё своим чередом делается. Авиация ещё не пошла. Артиллеристы должны ещё пострелять как следует, передний край огнём обработать, а потом уж наш черёд настанет…

Захаркин этак бочком, бочком тихо отошёл в задние ряды. Булычев с удивлением смотрел на него, покачивая головой:

— Надо же, такая комплекция у человека! Прямо божий одуванчик, да и только.

— А что комплекция? — возразил Непейвода. — На войне не комплекция важна, а чтоб человек не трусил и стрелять умел. Вот.

— Не скажи! — ответил Булычев. — Комплекция тоже имеет значение, и порой решающее. — Он многозначительно улыбнулся и продолжал: — Вот скажу я вам, друзья, случай со мной какой был. Это с год назад тому. Я уже успел в госпитале отлежаться. Бои тогда шли жестокие. И ранило меня снова совсем некстати.

— Да разве бывает, чтобы кстати ранило? — усмехнулся Непейвода. — Рана, она завсегда ни к селу ни к городу. И в самом неприятном месте. Это уж точно. Со мной тоже так бывало…

Бойцы зашикали на него:

— Не мешай, Иван, дай человеку досказать.

— Так вот, — ничуть не смущаясь, продолжал Булычев, — ранило, значит, меня совсем ни к чему. В наступление мы идём, бьём врага и в хвост и в гриву, награды опять же бойцам за взятие городов и за форсирование рек маячили впереди, а мне, выходит, опять прямой путь в госпиталь.

Булычев на мгновение замолк, взглянул на небо, не проясняется ли, и, поняв, что до прояснения ещё далеко, спокойно продолжал:

— Нашла меня, пораненного, санитарка, кое-как взвалила на плащ-палатку и тащит. А я, сами видите, весу немалого. Девушка же попалась, на моё счастье, тоже здоровая. Я хоть и раненный в живот, но в сознании и беспокойство проявляю. Вижу, комплекция у неё для маскировки не очень подходящая. А точнее сказать, совсем невыгодная. Так вроде всё ничего, но больно, извиняюсь, казённая часть у неё над местностью возвышается. Тащит это она меня что есть силы, а местность вокруг, как назло, открытая и немцы по нас огонь ведут. Бачите, ситуация-то какая критическая получается? Я, понятно, беспокоюсь, не столько за себя — моя песенка, думаю, спета, — сколько за неё, и кричу ей: «Прижми своё мягкое место к земле! Плотнее прижми!» Она ничего не понимает, ещё быстрее устремляется вперёд. Я опять, выбирая культурное выражение, кричу: «Прижми пузо к земле!» Это я уж, значит, детали ей растолковывал, как сделать, чтобы не очень демаскировать себя. Не знаю, поняла она меня или нет, только резко остановилась, зло посмотрела на меня и довольно рассудительно говорит: «Раненый, перестаньте хулиганить. Не то я вас брошу, и добирайтесь как знаете…»

Я, пользуясь временной остановкой, спешу ей искренне растолковать ситуацию, говорю на полном серьёзе: «Голубушка, я же не о себе беспокоюсь. Потому как ползёшь ты так, будто нарочно врагу целеуказания подаёшь: мол, пуляйте в нас из всех видов оружия».

— А она что? — с нетерпением спросил Непейвода, когда Булычев вдруг замолк.

— А что? Женщина, она и есть женщина. Серьёзности положения не понимает. И моего беспокойства о ней не осознает. Подняла мой автомат и стала замахиваться: «Вот оглушу тебя, охальник этакий, прикладом, сразу замолчишь!»

— Ну и что? Чем же кончилось-то? Бросила она тебя или нет? — снова спросил, навострив слух, Непейвода.

— Ну зачем же бросила? Раз я тут, среди вас, значит, не бросила, дотащила. После моих просьб она резко повернулась и до ближайшего перелеска меня тащила вьюном. Лучше, чем мы ползаем по-пластунски. Даже не передохнула. Бока мои все бугорки на той поляне пересчитали. Я даже на какое-то время сознания лишился.

— А немцы что? Так и не попали?

— Попали, но только не в неё, а в мой… зад. Она уже к леску подползала, как я очнулся, почувствовав, что-то врезалось мне в самое мягкое место. По ягодице тёплая кровь потекла. Задёргался я и, кажется, даже завопил. А она, не останавливаясь, продолжала меня тащить. До леска дотянула и в первую же воронку скатилась вместе со мной. Разрезала штаны ножом, обработала рану, перевязала ещё раз и примирительно говорит: «Сам виноват. Чего зубоскалить вздумал? Вот и задержал меня. Без этого я бы быстрее до леска доползла и надёжно тебя укрыла. Не достал бы тогда тебя немец. А теперь вот терпи: ещё одну дырку вражина продырявил. Это для тебя наукой будет…»

Передохнула и потащила меня дальше. Я уж на её комплекцию не обращал больше внимания. И не смотрел даже, чтоб не расстраиваться. Тут вскорости санитары подоспели и увезли меня в санбат. А потом, после сложной операции, снова в госпиталь.

Кондрат замолчал, видно, вспоминая это своё неприятное второе ранение.

— Вот, братцы, а вы говорите, что комплекция человека не имеет значения на войне. Оказывается — имеет. Узнал я потом имя той санитарки, нашёл её адрес. С той поры вот уже год, как переписываемся. Хороший человек она, скажу я вам. — Булычев посмотрел на небо: — Глядите-ка, друзья, почти развиднелось. Облака уходят…

Эти слова его потонули в грохоте сотен орудий. Над полем боя появились наши самолёты.

— Началось! — торопливо закручивая новую цигарку, радостно крикнул Булычев. Сделав глубокую затяжку, он крепко сжал автомат в своих могучих руках и поставил правую ногу на заранее подготовленную земляную ступеньку, чтобы легче выскочить из окопа и устремиться вперёд.

В штабе группы армий «Северная Украина» лихорадочно занимались поисками хоть каких-нибудь резервов, чтобы остановить русские армии, прогрызавшие созданную Немецкими войсками глубокоэшелонированную оборону. Недавно назначенный командующим группой генерал Й. Гарпе (вместо генерал-фельдмаршала Моделя) благодарил Бога за то, что удалось сохранить в неприкосновенности две танковые дивизии, которые он бросил теперь в бой. Судьба давала ему в руки ещё один шанс проявить себя, отличиться в битве с русскими, доказать свою преданность фюреру. Его радовало, что хотя под Равой-Русской советским армиям и удалось прорвать немецкую оборону, которая, по его мнению, на том направлении не была особенно сильной, но здесь, на дальних подступах к Львову, застопорилось продвижение советских войск. В то время как его северный сосед, командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Модель, отступает, сдавая один за другим захваченные ещё три года назад и уже обжитые города, он, Гарпе, не только устоит, но и победит наглого противника.

Его особенно радовало сообщение о том, что на правом фланге, куда он нацелил две резервные танковые дивизии, русские не только остановлены, но потеснены с занятых позиций. Генерал посчитал это первой ласточкой своего военного счастья, будущей нелёгкой победы. Гарпе вызвал начальника штаба группы и нетерпеливо спросил:

— Какие донесения с правого фланга? Не появились ли там русские танки? Этого я больше всего опасаюсь.

— По поступающим донесениям, у русских там очень мало танков. Это и обеспечило успех нашего контрудара.

Мало танков? — недоверчиво переспросил командующий. — Но по данным нашей разведки, у них там или где-то поблизости находятся две танковые армии.

— Да, это верно. Но, судя по всему, Конев бережёт эти армий для ввода в прорыв.

Гарпе поморщился: упоминание о Коневе, с именем которого связано недавнее крупное поражение немецких войск под Корсунь-Шевченковским, ему явно не понравилось.

— На этот раз его номер не пройдёт, — пробурчал он. — Никакого прорыва не будет.

— Но, мой генерал, несмотря на наши успехи на южном фланге, русские уже пробили коридор в нашей обороне. Правда, всего в два-три километра по фронту.

— Как это произошло?! — вскипел Гарпе. — Почему восьмая танковая дивизия не задержала врага?..

— Она понесла большие потери от штурмовой авиации русских ещё на марше, да и во время контратаки.

— Как вы это могли допустить?! И почему не доложили мне?..

— Донесение только что пришло. Я разбирался. Авиация накрыла дивизию на шоссе внезапно.

— Но я же приказал командиру дивизии двигаться лесными дорогами! Зачем он вылез на асфальт?

— Он рассчитывал выиграть время. Шоссе было свободно, а лесные дороги болотисты и местами просто непроходимы. К тому же низкая облачность исключала действия авиации. Но едва танкисты выскочили на шоссе, как вдруг прояснилось… Я от вашего имени уже сделал выговор командиру дивизии. И обещал ещё…

— Проворонили?!

— Но, мой генерал…

— Я говорю о командире дивизии. Его следовало бы отдать под суд. Дайте карту!

Морщась, словно от зубной боли, командующий группой стал рассматривать извилистую линию фронта. Он буквально впился глазами в узкий участок, где с таким трудом воздвигнутые укрепления будто раздвинулись, сломались, образуя в построенной войсками крепостной стене ничем не прикрытые ворота.

— Это же щель! — воскликнул, отрываясь от карты, Гарпе. — Неужели у нас не хватит сил закрыть её наглухо? Бросить туда оставшиеся резервы, нацелить авиацию. Смешать всё с землёй. Не оставить ничего живого…

— Вы только что распорядились отправить резервные части на север, где русские совершили прорыв на широком фронте и рвутся к Раве-Русской. Гарпе не хотел ничего слышать.

— К чёрту север! — кричал он. — Пусть тот, кто допустил там промах и позволил русским прорваться, выпутывается своими силами. Судьба группы армий «Северная Украина» решается здесь, на холмах восточнее Львова. А тем, кто сражается севернее, напомните слова только что полученного приказа фюрера: «Дивизии, которые в случае прорыва русских не предпримут немедленных контратак с целью ликвидации брешей и удержания своих позиций до последнего солдата, подвергают опасности многие другие части…» Поняли? До «последнего солдата»! Надеюсь, солдаты там есть ещё?

Гарпе в сердцах пододвинул к себе карту и, осмысливая обстановку, спросил:

— Что мы можем ещё немедленно бросить против русских? Выясните и доложите…

В штабе фронта корреспондент газеты «За честь Родины» майор Иван Барсунов чуть не сбил с ног члена Военного совета генерал-лейтенанта Крайнюкова, столкнувшись с ним в полумраке коридора сельской школы. Узнав военного журналиста, Константин Васильевич поинтересовался:

— Куда это вы так мчитесь? Вроде ничего сверхъестественного не стряслось. Всё идёт по плану.

— Извините, товарищ генерал. У меня тут идея одна. Думаю, вы мне как раз и поможете.

С журналистом Иваном Барсуновым Крайнюков был знаком давно. Они встречались ещё в армии Черняховского под Воронежем. Как член Военного совета той армии, Константин Васильевич и тогда знал неуёмную энергию Барсунова, представлявшего в армии фронтовую газету. Всюду ему хотелось поспеть первым. То он летит на боевом самолёте на бомбёжку вражеских позиций, то в танке участвует в атаке, а то вдруг уходит с разведчиками в тыл противника…

— Журналисту всё надо знать, — уверял Барсунов, когда кто-либо пытался умерить его пыл. — Он всюду должен побывать сам и всё лично увидеть и пережить. Иначе нельзя точно рассказать о боевых действиях. Читатель у нас чуткий и сразу поймёт, что газетчик находился далеко от тех событий, о которых пишет, и уже в чём-то не поверит ему. А это очень плохо. Этого допустить нельзя. Писать надо правду.

И фронтовой журналист, как правило, добивался своего, не стесняясь обращаться в критических случаях к самому главнокомандующему. Это порой причиняло немало хлопот члену Военного совета. Но Крайнюкову нравился этот симпатичный офицер, не жалевший себя ради того, чтобы вовремя добыть что-либо интересное о боевых делах, поведать о них в газете. И генерал частенько помогал журналисту, выручал его в трудную минуту.

— Что же всё-таки произошло? В чём требуется моя помощь? — спросил Крайнюков, как обычно, спокойным голосом.

— Понимаете, товарищ генерал, — заторопился Барсунов, — мне нужно сейчас, именно сейчас, для большей достоверности, чтобы в моей корреспонденции было сказано хотя бы несколько слов от имени командующего фронтом. Оценка обстановки, главная задача дня. Словом, квинтэссенция, понимаете?

— Понимать-то я понимаю, — ответил Крайнюков. — Но командующий очень занят. На фронте, вы знаете, сложная обстановка, предстоят важные решения.

— А я об этом и говорю, — настаивал корреспондент. — О том же и пекусь. Ведь они, эти решения, важны не только для командующего, но и для всех воинов, для всех войск, а значит, и для нашей фронтовой газеты.

— Не знаю, право, — засомневался Крайнюков. — Думаю, что на этот раз маршал просто выдворит вас, чтоб не мешали. Да и мне, признаться, попадёт за посредничество.

— Вы меня только сведите с ним, — умолял Барсунов. — Сделайте так, чтобы я попался ему на глаза. А там мы с ним договоримся.

— Ну коли так, пожалуй, сведу, — с улыбкой проговорил Крайнюков.

Конев, как и предполагал Крайнюков, не захотел говорить с корреспондентом, но тот уже вошёл в его землянку.

— Не до газетчиков мне сейчас, — с горячностью в голосе сказал он Барсунову. — Тут не знаешь, где найти силы, чтобы противодействовать атакам противника, а ты…

— Товарищ Маршал Советского Союза! — с какой-то даже радостью в голосе воскликнул корреспондент. — Так ведь и я о том же: как лучше использовать против врага силу газетного слова. Это ж вам будет такая действенная поддержка. Ваш резерв, можно сказать, в борьбе с контратакующими…

— Что-что? — Конев из-под насупленных бровей строго посмотрел на корреспондента. — Сила газетного слова, говоришь? Резерв? Да, да, конечно, — уже мягче сказал он. — Задавай свои вопросы. Только короче.

— Два слова, — заторопился Барсунов. — Что сейчас самое главное для бойца, товарищ маршал?

— Самое главное? — переспросил Конев и тут же ответил: — Борьба с танками. Надо сокрушить контратакующие немецкие силы, и тогда операция будет развиваться успешно. А в некоторых наших артиллерийских и стрелковых подразделениях, особенно там, где много молодых бойцов из пополнения, появляется танкобоязнь. У нас же достаточно всякой артиллерии, да и других чисто пехотных средств борьбы с танками: противотанковые ружья, гранаты, бутылки с горючей смесью. Надо их только умело использовать. И примеров такой борьбы с танками достаточно. Вот и напиши об этом доходчиво. Я бы сам мог назвать эти примеры, но у меня действительно нет для этого времени. Вот Константин Васильевич тебе в этом поможет.

— Да, конечно, — сказал Крайнюков.

— Всё! — словно отрубил Конев и повернулся к лежавшей на столе карте. — Действуй!

— Слушаюсь, товарищ маршал. Желаю успеха. Когда Барсунов проходил мимо Крайнюкова, тот тихо посоветовал ему:

— Факты возьмите у начальника политуправления генерала Шатилова из политдонесений или из оперативных сводок в штабе.

— Спасибо, — кивнул улыбающийся корреспондент. — Их и у меня в блокноте немало.

После того как корреспондент ушёл, Конев сказал Крайнюкову:

— Очень уж настырный этот майор.

— Хороший, между прочим, журналист, знающий своё дело. Очень расторопный и смелый, — ответил Крайнюков. — Об общем деле ведь печётся…

— Ну ладно, отвлёк он меня. Пока идёт Соколовский, давай подумаем, какие силы можно выставить ещё, чтобы остановить немецкие танки.

Оба склонились над картой.

Через некоторое время майор Барсунов снова встретился с Крайнюковым, выходившим от командующего фронтом.

— Товарищ генерал! — устремился он к нему.

— Что такое? — недовольно отозвался Крайнюков.

— Выручите, пожалуйста, ещё раз. Материал готов. Хотелось бы успеть в очередной номер. Подбросьте на машине до телеграфа! Далеко до него добираться, а транспорта туда никакого нет.

Крайнюков и на этот раз помог корреспонденту. Он подозвал шагавшего сзади порученца, распорядился:

— Подвезите майора до узла связи и быстро возвращайтесь — поедем в войска.

Трудно сказать, дошли ли до вездесущего корреспондента слухи (перед каждым боем их вокруг витает великое множество) или просто сработала интуиция газетчика, за версту чувствующего, где назревают главные события, только в ту же ночь он примчался в танковую бригаду гвардии полковника Слюсаренко. Они были почти незнакомы, поскольку до этого майор Барсунов в бригаде появлялся всего раз или два, да и то больше контактировал с начальником политотдела Болдаревым. Это, однако, не помешало корреспонденту запросто обратиться к командиру бригады:

— Товарищ гвардии полковник, я не опоздал? Говорят, вы вступаете сегодняшней ночью в дело? Я с радостью узнал об этом и примчался к вам. Ведь из газетчиков поблизости нет никого. Я буду первым, кто вместе с вами войдёт в прорыв и напечатает об этом в газете. Вы обязательно должны взять меня с собой. Обязательно. Другого решения не вижу.

Всё время, пока Барсунов высказывал свою просьбу, Слюсаренко, которому газетчик не давал возможности вставить в ответ хотя бы слово, удивлённо, с недоумением взирал на невесть откуда взявшегося майора с его поразительными просьбами-требованиями.

— Но куда же я вас посажу? — произнёс наконец комбриг, когда красноречие газетчика иссякло. — В танке едва помещается экипаж. А ведь ещё боеприпасы надо взять, сухой паек и прочие запасы. Перед походом каждый старается прихватить всего этого побольше: в бою всякое может случиться. Мест совершенно нет. — Слюсаренко развёл для убедительности руками. — Разве только на броню…

— Вот-вот — на броню! — тотчас же подхватил корреспондент, считая дело решённым. — Очень хорошо! И обзор что надо, и к десантникам ближе: всегда можно потолковать, посоветоваться, оказать взаимную помощь. Веселее, да и воздуху больше. Спасибо, товарищ гвардии полковник! Большое спасибо! Так что я остаюсь с вами, и ни на шаг от вас. Распорядитесь поставить меня на все виды довольствия. Вот мой продаттестат…

Слюсаренко пожал плечами. Ему было совершенно не до газетчика, беспокоили дела поважнее. Но он не знал, как обращаться с военными корреспондентами, и явно проявлял осторожность: всё-таки представитель штаба фронта…

— Хорошо, — сказал он. — Уладьте все вопросы с начальником политотдела.

Он повернулся к начальнику штаба бригады, чтобы отдать наиболее важные распоряжения, а корреспондент, подхватив под руку подполковника Болдарева, по-дружески уже втолковывал ему:

— Надеюсь, вы будете держать меня в курсе всех событий. Недавно я разговаривал с командующим фронтом, маршалом Коневым, и он сказал мне, что борьба с танками противника приобретает первостепенное значение. Да я уже писал об этом в нашей фронтовой газете. Вы, наверное, читали? Скажите, с каким экипажем мне лучше держать связь, то есть броню какого танка осваивать? Я, знаете, люблю определённость. И потом — связь. Мне она будет нужна со штабом фронта. Вы мне, надеюсь, поможете? Иначе, без связи, я ничего не смогу передать в газету, а это значит, что моё пребывание здесь теряет смысл. Моя же цель — по горячим следам достойно показать в фронтовой газете мужество ваших танкистов, рядовых и командиров.

— Хорошо, хорошо, — обещал Болдарев, на которого тоже навалилась масса неотложных дел. — Всё устроим как нужно. Дело-то у нас общее, как я понимаю.

— Совершенно верно. Вот спасибо!

Начальник политотдела бригады повёл журналиста к танку, а через несколько минут майор уже толковал с бойцами-десантниками, торопливо записывая что-то в свой видавший виды блокнот. На его чистых страницах появлялись строки будущего репортажа. Барсунов часто свои очерки начинал с пейзажа, с описания природы. Так он поступил и на этот раз…

Побеседовав с членами экипажа и описав их прошедшие бои и подвиги, Барсунов отправил новый очерк в редакцию.

С утра иссиня-тёмные, полные влаги тучи наплывали с северо-востока, опускаясь иногда совсем низко, так что лохматые края их цеплялись за деревья и волочились над рощей, где укрылись бойцы взвода, готовясь к отражению новых контратак. Вершины деревьев разрывали тучи, и казалось, что именно тогда они, рассердившись, обрушивали на землю сплошные потоки воды. Эти потоки стояли подчас стеной, и уже в десяти-пятнадцати метрах ничего нельзя было разглядеть. Немцы, подкравшись в такую сумрачную мокреть, бросались в яростные контратаки. Взвод старшего сержанта Семена Шалова за день отбил пять вражеских вылазок. Но и сам не раз пользовался непогодой, чтобы с близкого расстояния снова атаковать противника, сбить его с занимаемых позиций.

Впереди в просветах облаков виднелись окраины села Гарбузово, которое упоминалось в объявленном накануне приказе. Но именно из этого села нещадно била вражеская батарея, сумевшая поджечь два танка из бригады полковника Слюсаренко, сопровождавших стрелков. Всё это произошло на виду у взвода, и старший сержант беспокоился, как бы потери танкистов не повлияли на настроение его бойцов, не снизили их наступательного порыва. Поэтому он, ставя отделениям новую задачу, сообщал, что сейчас пойдут в атаку укрывшиеся в лощинке два других наших танка и надо воспользоваться этим — ворваться в третью траншею противника и закрепиться в ней. Едва он сказал это, как за поворотом траншеи послышался голос командира роты:

— Шалов? Ты где?

— Здесь я, — отозвался старший сержант. — Сейчас, значит, пойдём вслед за танками.

Ротный стремительно приближался к позиции взвода.

— Время теряешь! — крикнул он на ходу. — Надо… Что именно надо, он досказать не успел. Сзади глухо разорвался снаряд. Сверху посыпалась сырая, вязкая земля, и им обоим пришлось тут же свалиться на дно траншеи.

— Э, чёрт! — выругался ротный, поднимаясь. — Нащупали, значит, нас.

— Они же свои траншеи знают хорошо, — ответил Шалов. — Вот и лупят.

Ротный досадливо махнул рукой и тут же отдал приказ:

— Двумя отделениями обходи врага справа. Пушки эти немецкие сейчас подавят «катюши». А ты на рожон не лезь, нащупывай места, где огня поменьше. И просачивайся вперёд. Только вперёд!

— Есть! — ответил Шалов и побежал на свой правый фланг.

Он заметил выползавшие из лощины два наших танка и хотел под их прикрытием повести взвод в атаку, но вдруг над Гарбузовом поднялись столбы огня и дыма.

«Верно сказал ротный, — подумал Шалов, — это „катюши“ громят врага».

Батарея противника в Гарбузове прекратила стрельбу, и Шалов, воспользовавшись этим, поднял взвод в атаку. Отделения пробежали метров сто и внезапно наткнулись на стену огня.

— Ложись! — крикнул Шалов. Этого приказа никто не услышал среди взрывов снарядов и мин, но бойцы и без команды залегли. Немецкий пулемётчик, укрывшись в траншее, остановил солдат как раз тогда, когда они выбежали на открытое место и теперь лежали как на ладони, видные врагу со всех сторон.

— Товарищ старший сержант! Товарищ старший… Шалов досадливо обернулся:

— Что тебе, Торохов?

— Разрешите подобраться к пулемёту. Иного ж выхода нет. Танки не видят его. Артиллерия — тоже. А я — быстро!

Шалов, увидев в руке сапёра гранаты, ответил:

— Давай — иди! Только себя береги…

Теперь вся надежда на самоотверженный бросок сапёра Торохова. Шалов подосадовал даже, что совсем мало знал бойца. Пришёл он недавно с маршевой ротой после излечения в госпитале. Выходило, что боец опытный и отважный, прошедший через огонь. Но у Шалова как-то в сутолоке подготовки к наступлению не хватило времени поговорить с новичком по душам, расспросить его о семье, о боях, в которых тому довелось участвовать, и о многом другом. Конечно, кое-что ему известно. Знал он, например, что Торохов жил под Воронежем, в небольшой степной деревушке, работал на тракторе, отличался трудолюбием, как и многие его земляки. Вспомнил ещё, что деревня его носила странное название — Студёное. Вот, собственно, и всё.

«Как же мало мы знаем о своих товарищах по боям, — подумал про себя Шалов. — Так быстро они сменяются: погибают, получают ранения или контузии. А ведь этот парень идёт сейчас на верную смерть ради того, чтобы спасти взвод, дать ему возможность идти дальше…»

Старший сержант, не отрываясь, напряжённо глядел на ложбинку, временно скрывшую смельчака, откуда он должен вот-вот появиться. Так и есть! Вот он, не поднимая головы, ужом прополз между двумя кустиками. Фашисты заметили его и перенесли огонь на него. Пули взрыли землю в метре от Торохова. Шалов воспользовался мгновением.

— Вперёд! — крикнул он.

Бойцы поднялись и бежали без остановки до тех пор, пока струя огня вновь не стеганула по цепи. Но Торохов успел за эти минуты укрыться в свежей воронке. Втиснувшись в сырую землю, он ждал удобного момента для нового броска.

Казалось, что в такой момент, когда кругом витает смерть, человек ни о чём другом, кроме собственной жизни, не может и думать. Но Торохов, лирик по складу характера, невольно подумал в эту минуту о многострадальной земле своей воронежской, с которой у него связано всё самое дорогое и светлое.

А в ушах стучала дробь пулемёта. Потом она смолкла. Торохов ждал этой паузы, затем собрал все силы, рванул вперёд и добежал до другой воронки. Привстав на колено, с силой метнул гранату. Пулемёт врага замолк.

— Вперёд! — снова раздалась команда.

Взвод поднялся и устремился к вражеским траншеям.

Торохов успел заметить, что у пулемёта возится кто-то уцелевший, видимо исправляя повреждение, и решил уничтожить опасную огневую точку врага: рывком достиг ячейки, где сидел пулемётчик, выпустил короткую очередь из автомата, а сам свалился в окоп…

Командир взвода бежал вместе с бойцами, но держал направление на только что подавленную огневую точку. Ему хотелось поскорее узнать, что же произошло с Тороховым, и он забирал вправо, успевая следить за продвижением цепи взвода. Бойцы уже ворвались во вражескую траншею и завязали рукопашный бой с оставшимися в живых гитлеровцами, когда Шалов достиг пулемётного гнезда. Он сразу же увидел лежавшего неподвижно на земле Торохова и склонился над ним. Боец глухо застонал. «Жив!» — обрадовался комвзвода, оглянулся и позвал санитара. Никто не отозвался. А секунды, отведённые Шалову, уходили. Его долг — без задержки руководить боем. Но и уйти от раненого, от того, кто спас взвод и обеспечил успех атаки, тоже не мог. Что же делать? Шалов метнул взгляд вправо, влево и тут увидел медсестру, заканчивавшую перевязку.

— Сестричка! — гортанно крикнул он. — Милая, помоги… Герой он… Настоящий герой! — Командир взвода нагнулся и поцеловал Торохова в горячую щёку: — Спасибо тебе, родной! Выздоравливай и возвращайся в роту…

В следующую минуту старший сержант был уже в траншее, отбитой у врага. Тут же прозвучала его команда:

— Закрепиться!

Задачу дня взвод выполнил.

К вечеру контратаки противника прекратились.

— Выдохся немец, — высказал предположение Кондрат Булычев.

Он присел в нише и, сдёрнув гимнастёрку, стал выжимать её. Вода струйками потекла вниз на носки сапог. Потом, надев гимнастёрку снова, Кондрат деловито заметил:

— На мне быстрее подсохнет.

Шалов с интересом посмотрел на бойца: его инициатива командиру взвода понравилась.

— А ведь это ты правильно придумал, — одобрил он действия Булычева и распорядился: — Всем отжать обмундирование. Неизвестно ещё, когда сможем просушиться.

Следуя примеру старшего сержанта, бойцы дружно выжимали гимнастёрки, брюки, пилотки, избавлялись от лишней воды. За этим занятием и застал их командир роты старший лейтенант Кузовлев.

— То, что вы приводите себя в порядок, одобряю. Потому как не могу обещать в скором времени ни сухого помещения, ни отдыха. А то, что вы, старший сержант Шалов, до сих пор не донесли об итогах боя, о своих и вражеских потерях, в этом усматриваю нарушение устава.

— Виноват, товарищ старший лейтенант. Сейчас, значит, исправлюсь. Бой ведь только кончился. Оглядеться не успели…

— Командир должен успевать делать всё, — наставительно, но дружелюбно заметил старший лейтенант. — На первый раз прощаю, но впредь буду взыскивать.

— Мигом всё, значит, опишу. Писать — не воевать, — заверил Шалов.

— Писать уже ничего не надо, — войдя в положение молодого командира взвода, снова доброжелательно сказал Кузовлев. — Доложите устно.

— Потери, считаю, для такого боя небольшие, — начал Шалов. — Двое убитых. Окороков и Писарев. Красноармеец Торохов ранен. Но если бы, значит, не он, то весь взвод положил бы вражеский пулемётчик. Торохов чуть ли не своим телом закрыл огневую точку.

Выслушав взводного, старший лейтенант распорядился:

— Торохова представьте к награде. Вижу, заслужил он. И на родину напишите, что ранен, совершил подвиг в бою. Сообщите родным о погибших. Всех достойно отметим за бой. Как настроение во взводе?

— Да вот бойцы говорят, что выдохся немец. Ротный нахмурился.

— Разговоры эти вредные, — возразил он. — Враг собирает новые силы, перегруппировку делает, чтобы ударить покрепче. Имейте в виду: он висит у нас на флангах. Точнее — у нашей дивизии. Соседи наши встретили упорное сопротивление и преодолеть его до конца не смогли. Отстали от нас, а мы вышли вперёд. — Кузовлев посмотрел из-под густых, нависших бровей на бойцов, внимательно его слушавших, и улыбнулся: — Ничего, ребята. Будет, конечно, фашист контратаковать, и сильно, но мы ж теперь тёртые калачи, выдержим. Отобьёмся и снова пойдём вперёд. Такая у нас задача. Другого пути нет.

Он снял с головы фуражку, вытер её изнутри платочком, почесал в затылке, будто вспоминая что-то, затем заключил:

— Отдыха и обсушки, как уже докладывал, в ближайшее время не обещаю. За ночь роте предстоит сбить передние заслоны противника, улучшить своё положение и вплотную приблизиться ко второй полосе его обороны. Утром при поддержке артиллерии и танков вся наша дивизия пойдёт вперёд. Это приказ командующего фронтом маршала Конева.

Боевые донесения, поступавшие из 38-й и 60-й армий Львовского направления, были неутешительными. Иван Степанович который уже раз пристально вглядывался в карту, надеясь обнаружить соединения, уже завершившие глубокий прорыв обороны противника. А ведь именно на это, на одновременный взлом вражеских укреплённых позиций на обоих участках фронта, со всей определённостью рассчитывал он, планируя операцию. На Рава-Русском направлении положение другое: здесь соединения 3-й гвардейской и 13-й общевойсковых армий продвинулись на глубину пятнадцать-тридцать километров, отбив контратаки противника. В прорыв вошли соединения конно-механизированной группы генерала Богданова, а затем и бригады 1-й гвардейской танковой армии генерала Катукова.

Что же произошло на львовском участке фронта, где планировался главный успех? Командующие 38-й и 60-й армиями, как теперь явствует, недооценили силу глубокоэшелонированной обороны противника. Да, в этом просчёте есть доля их вины. А ещё что? Москаленко не выявил сосредоточения мощных танковых сил немцев. Во всяком случае, их контрудар явился для командующего армией неожиданным. Но когда маршал в резкой форме высказал Москаленко упрёки за этот промах, рассудительный Крайнюков вступился за командарма, считая, что тут, скорее, промашку допустил штаб фронта, его разведуправление, которое своими средствами не засекло своевременного прибытия двух танковых дивизий противника на фронт. Поостыв, Конев признал справедливыми замечания члена Военного совета и дал нагоняй уже своему штабу. Но положение на фронте создалось критическое, и одними укорами да разносами его не исправишь.

Массированными ударами с воздуха авиационными соединениями генерала Красовского удалось остановить контратакующую танковую группировку противника. В результате 38-я армия несколько улучшила своё положение. Но нет продвижения вперёд, а следовательно, и расширения прорыва не получилось. Наиболее успешно действовала одна из стрелковых дивизий 60-й армии. Конев взглянул ещё раз на тот участок карты, где отмечалось продвижение этой дивизии: она тоже с трудом преодолевала сильно укреплённую оборону врага, отбивала яростные контратаки, но всё же сумела существенно опередить своих соседей. Значит, всё дело в искусстве и решительности командира. Правда, дивизии помогала 69-я механизированная бригада полковника Головачёва, выделенная генералом Рыбалко. Гвардейцы развивали успех и закрепляли его. Умело действовало и другое соединение, направленное в помощь пехотинцам, — 56-я танковая бригада тоже из армии Рыбалко. Её командир полковник Слюсаренко, взаимодействуя с мотострелковой бригадой, не польстился на указанное шоссе, а повёл боевые машины через лес. И хотя танкисты изрядно помесили болотную грязь, но зато глубоко обошли противника, навязали ему бой в невыгодных для него условиях, прорвались через заслоны и теперь громили вражеские тылы где-то в районе Золочева.

— Молодцы Головачёв и Слюсаренко! — громко произнёс Конев, отрываясь от карты, и, кажется, впервые за этот день улыбнулся. — И Рыбалко тоже хорош. А? Верно определил, когда надо ввести в бой передовые отряды своей армии. Не побоялся рискнуть танками — и выиграл! Пробил коридорчик…

Конев прошёлся, по блиндажу и вновь остановился у карты.

— Коридорчик, — вслух повторил он. — Но очень уж он маленький. Вместо широкой полосы прорыва, как планировалось, мы пока имеем всего-навсего узенький проход в четыре-пять километров, — рассуждал командующий. — Что же делать? Вводить через эту брешь танковую армию? А что если противник потеснит наши войска, перережет этот аппендикс у самого основания и отрежет танкистов от тылов? Тогда тот же Рыбалко будет радировать, требовать, чтобы выручили его. И снова придётся пробивать дорогу или организовывать снабжение танкистов по воздуху. Обстановка ещё более усложнится, и потери лишние неизбежны. Всё это так. Но ведь две танковые армии пока не задействованы. Москаленко не обеспечил участок прорыва, на котором предполагалось ввести бронетанковые соединения генерала Лелюшенко. Выходит, для обеих армий остаётся один путь — идти через коридорчик, пробитый южнее Колтова, иначе операция может приостановиться на неопределённое время, а то и вовсе задохнуться.

Конев вспомнил вдруг те споры в Ставке, которые вызвал разработанный Военным советом фронта план наступательных действий. План в конце концов утвердили, но Сталин тогда, обращаясь к Коневу, строго сказал: «Выполняйте его. Под вашу ответственность…» Эта реплика тогда насторожила маршала. Он понял её как угрозу. И вот в ходе операции наступил действительно архикритический момент.

Так что же, вводить танковую армию по узкому коридору, простреливаемому с обеих сторон не только артиллерией и миномётами противника, но и пулемётным огнём, или воздержаться? Да, риск велик… Но разве искусство полководца состоит в повторении пройденного? Каждый раз обстановка складывается по-своему. Шаблонные решения противопоказаны на войне. Он решительным движением руки отодвинул от себя карту, встал и, желая проверить правильность своих выводов, пригласил к себе начальника штаба фронта.

— Василий Данилович, — спросил Конев, как только Соколовский вошёл, — какими силами мы располагаем, чтобы не дать противнику сомкнуть этот коридор? — И карандашом провёл по указанному месту прорыва: — Вот тут. С обеих сторон. Особенно у самого его основания — у Зборова и Колтова. Думаю именно здесь немецкое командование будет пытаться подрезать нас. Закрыть с таким трудом пробитую брешь и задушить начавшуюся операцию. Как думаешь?

— Да, это очевидно, — согласился Соколовский. — Противник, по данным разведки, лихорадочно сколачивает в этих местах ударные группы. А что мы можем противопоставить? — Соколовский задумался. — Прежде всего, конечно, авиацию. Лётчики генерала Полбина очень хорошо себя проявили в борьбе с танковой группировкой, атаковавшей подразделения тридцать восьмой армии из района Зборова.

— Лётчики — это понятно. А ещё?

— У нас имеется в резерве несколько артиллерийских и истребительно-противотанковых полков, две мотострелковые бригады, отдельный танковый полк…

— Хорошо. Распределите эти силы так, чтобы укрепить ими действующие армии на наиболее опасных направлениях. Подготовьте приказ. Кроме того, я решил ввести в бой по Колтовскому коридору третью гвардейскую танковую армию.

— Я такого же мнения, — согласился Соколовский. — Когда танкисты выйдут на оперативный простор, нам всем будет легче. Противник же, наоборот, окажется в безвыходном положении.

— Тогда не теряйте времени. Действуйте. Вслед за Рыбалко пойдут и танкисты Лелюшенко. Риск велик, но другого выхода из создавшегося положения не нахожу, — твердо распорядился Конев. — И, помолчав, добавил: — Генералу Рыбалко я предварительно сообщу своё решение. Пусть прогревает моторы — готовится к стремительному рывку.

Сказав это, маршал вошёл в операторскую, попросил:

— Соедините меня с Рыбалко.

Переговорив с командующим танковой армией и убедившись, что тот настроен по-боевому, Иван Степанович отдал распоряжение генералу Курочкину:

— Павел Алексеевич, я принял решение о вводе в прорыв армии Рыбалко. Вам надо во что бы то ни стало удержать горловину и обеспечить проход танкистов. Иначе задохнёмся и сорвём операцию. В ваше распоряжение дополнительно прибудут мотострелки и артиллеристы.

— Понял вас. Приму все возможные меры.

Все усилия противника закрыть пробитый советскими армиями коридор оказались тщетными. Контратаки выдвинутых из резервов танковых дивизий были отбиты, и немцы понесли большие потери. Со всех участков к командующему группой армий «Северная Украина» генерал-полковнику Гарпе неслись просьбы о помощи, о выделении дополнительных сил. Гарпе негодовал:

— Что я им пошлю?! У меня больше нет резервов, и обращаться за ними к фюреру бесполезно. Надо понимать общую ситуацию на фронте! Резервы нужны не только для отражения русского наступления под Минском, но и для противодействия американцам и англичанам, высадившимся в Нормандии. Я это понимаю. Почему же командующие армиями и корпусами не могут этого осознать? Пусть перегруппировывают наличные силы и контратакуют. Непрерывно контратакуют. Надо закрыть эту брешь, пока она не разрослась до катастрофических размеров…

Гарпе очень осторожно докладывал в ставку Гитлера о положении его участка фронта. И не сообщил о прорыве русских на Львовском направлении, считая, что он незначителен и его легко можно закрыть усилиями вверенных ему войск. Более значительный прорыв на Рава-Русском направлении уже нельзя было скрыть. Поэтому, чтобы как-то оправдать себя в глазах Гитлера, Гарпе докладывал: на правом фланге продвижение русских повсюду остановлено и их незначительный прорыв успешно ликвидируется.

Но одно дело — доклад в ставку и совсем другое — реальность. Едва командующий группой переговорил с Гитлером, как ему принесли донесение о появлении русских танков под Зборовом — в глубоком тылу немецких войск. Генерал-полковник Гарпе помрачнел, сосредоточенно уставив взгляд на то место карты, где ромбиками было обозначено продвижение советских танков.

— Как они там оказались? — недоумённо спрашивал он.

— Прошли по лесам и заболоченным участкам, сбивая наши заслоны.

Гарпе опять взглянул на карту:

— У нас же здесь проходят сильно укреплённая противотанковая оборона! Создано несколько опорных узлов!

— Они обошли их. Русские танки чертовски проходимы. Им не страшны ни пески, ни болотистые места. По раскисшей глине они идут ещё быстрее…

— Чёрт побери этих русских! — выругался генерал. — Наши танкисты не желают месить глину, хотя я приказывал идти лесами, а выскакивают на шоссе, где гибнут от русской авиации. Я имею в виду нашу восьмую дивизию. Русские же нарочно лезут в непролазную грязь, чтобы обойти наши узлы сопротивления.

Гарпе нервно бросил на стол карандаш и заходил по комнате.

— Чёрт знает что! — вновь чертыхнулся он, обращаясь к начальнику штаба. — Вы наметили, чем можно остановить и уничтожить непрошеные русские танки?

— План есть, — ответил начальник штаба, раскладывая принесённую карту. — Прежде всего бросаем на противника штурмовую авиацию. Одновременно ударами танковых дивизий с двух сторон пытаемся закрыть пробитый русскими коридор, чтобы отрезать соединения от баз снабжения и покончить с ними. — Начальник штаба поставил на карту в том месте, где обозначены находившиеся в тылу немцев советские танки, жирный крест.

— Хорошо, — смягчась, сказал Гарпе, будто и в самом деле чёрный крест уничтожил русских.

После уточнения некоторых деталей генерал утвердил план, предупредив:

— Не теряйте времени. Действуйте. Я заметил, что в последнее время русские всё чаще опережают нас. Ведь у них в запасе две танковые дивизии. Не забывайте об этом.

— Будем бить их по частям. Русские сами создают нам для этого выгодные условия. Лезут в петлю, — успокоил командующего начальник штаба.

Тот поморщился, но промолчал.

— Идите, выполняйте!

Вскоре Гарпе убедился, что его начальник штаба во многом оказался прав. Мощной танковой атакой удалось сбить выставленные советскими войсками заслоны и зажать в кольцо вырвавшиеся вперёд танки русских. Выслушав это сообщение, Гарпе впервые за много дней повеселел.

— Вы принесли мне добрую весть, — сказал он начальнику штаба. — Как бы её лучше подать фюреру? Может быть, подождать до полного уничтожения прорвавшихся танков?

Начальник штаба тоже хотел в полную меру использовать этот, по его мнению, успех для поднятия авторитета командования группы.

— У меня есть встречное предложение, — поспешно заговорил он. — Мы сообщим в Берлин об окружении русских танков, прорвавшихся на одном из участков фронта, и о том, что нашими энергичными действиями они уничтожаются. Таким образом, при удачном исходе операции у нас будет возможность повторно донести о поражении советских войск.

Губы Гарпе дрогнули в чуть заметной гримасе. Он прекрасно понимал замысел своего начальника штаба: тому тоже хотелось выглядеть перед фюрером прилично.

— Хорошо, — кисло проговорил генерал. — Составьте донесение в таком духе.

Гвардии полковник Слюсаренко понимал, что положение бригады с каждым часом ухудшается. Враг бросил против неё все наличные в этом районе силы — танки, противотанковые орудия, гранатомётчиков и подразделения автоматчиков. Контратаки следовали одна за другой. Труднее всего пришлось, пожалуй, батальону капитана Алексеева. Комбриг, только что побывавший в подразделениях, видел — бой выдался действительно тяжёлым. На батальон навалились свежие силы противника — немецкие «тигры» и «пантеры». Они подбили пять наших танков. В бою погиб командир батальона, тяжело ранен командир первой роты. Но батальон не дрогнул. Лично командуя оставшимися танковыми экипажами, Слюсаренко поддерживал связь со всеми подразделениями бригады. Он вызывал их по рации, предупреждал об опасности, направлял в нужное место для удара по врагу. Он видел, например, с каким мастерством и отвагой сражается экипаж младшего лейтенанта Алексея Гордиенко. Это был один из немногих танков, уцелевших в том бою от батальона капитана Алексеева. Прикрываясь складками местности, используя небольшие бугорки возле шоссе, экипаж «тридцатьчетвёрки» не давал врагу приблизиться, пушечным огнём сдерживал его натиск. Гордиенко с помощью механика-водителя умело маневрировал и вёл огонь, появляясь то в одном, то в другом месте.

— Молодец! — подбодрил его по рации Слюсаренко. Вскоре лейтенант Гордиенко доложил, что кончилось горючее. Он поставил машину в овраг, снял пулемёты, и экипаж занял на высотках круговую оборону.

— А пушка? — спросил Слюсаренко. — Почему молчит танковая пушка?

— Остался один снаряд, — ответил Гордиенко. — Используем его по самой близкой и самой опасной танковой цели, чтобы бить наверняка.

— Правильное решение. Держитесь и не подпускайте к себе никого. Приму все меры, чтобы выручить вас из беды.

С горючим действительно плохо. На запрос Слюсаренко начальник тыла бригады доложил, что подвоз прекратился. Несколько машин с боеприпасами и горючим перехвачены противником. Разведчики, высланные начальником штаба бригады, установили, что немцы захлопнули тот небольшой и узкий коридор, по которому прошла бригада. Бой теперь надо вести в окружении, строго экономя горючее и боеприпасы.

— Есть связь с Рыбалко? — поинтересовался Слюсаренко у начальника штаба бригады.

— Пока нет. Но непрерывно вызываем.

— Поторопите радистов. Очень нужны горючее и боеприпасы…

Отдав распоряжения об организации круговой обороны для всей бригады, Слюсаренко шагнул к своему танку. В этот момент его окликнули:

— Связь! Есть связь, товарищ гвардии полковник! Слышимость слабая. Но голос Рыбалко всё же можно разобрать:

— Слюсаренко? Куда же ты пропал? Мы тебя по всему свету ищем. Докладывай. Севернее Золочева? Прекрасно. Молодцы. Так, так…

Выслушав Слюсаренко, Рыбалко ничуть не смутился тем, что бригада попала в окружение. Танкистам к этому не привыкать: такая уж у них доля — зачастую сражаться в отрыве от основных войск.

— Противнику тоже несладко, — сказал он. — Вы же насели на его тылы. Он вертится как чёрт на горячей сковородке. Сможешь ты продержаться сутки без помощи? Сможешь? Прекрасно! А завтра я сам буду у тебя. Обязательно буду. Желаю успехов тебе и твоему составу бригады. До встречи! Передай мою просьбу всем танкистам. И просьбу Конева, с которым я только что разговаривал.

Слюсаренко понял, что по приказу командующего фронтом его родная гвардейская танковая армия наконец-то переходит в наступление. Это радовало и вдохновляло. Значит, подмога близка: Рыбалко всегда держит слово.

И тут как из-под земли появился корреспондент Барсунов, умоляя комбрига хотя бы несколько строк передать по рации в газету.

Получив от генерала Рыбалко донесение о том, что его армия миновала Золочев и правым флангом охватила бродскую группировку противника, соединившись в районе Деревлян с подразделениями конно-механизированной группы генерала Баранова, наступавшей на Рава-Русском направлении, маршал Конев устало поднял голову от бумаг и попросил принести ему свежую карту.

— Ну что ж, Василий Данилович, — с чувством облегчения сказал он, обращаясь к Соколовскому, — считаю, что наши предположения оправдались. Мы, конечно, рисковали, когда пустили танки по узкому коридору, пробитому в обороне противника. Но риск обоснованный. Я, признаться, десять раз всё взвесил и не сомневался в успехе. Так оно и вышло. Танки армии Рыбалко прошли, можно сказать, успешно. Влезли, словно нитка в игольное ушко. — Маршал улыбнулся, припоминая все тревоги, связанные и с принятием решения на ввод танков, и с заботами о том, чтобы успешно отбить противника, стремящегося срезать у самого основания образовавшийся узкий коридор.

Поскольку на фронте, занимаемом 38-й армией, не удалось пробить оборону противника на достаточную глубину, чтобы обеспечить ввод 4-й гвардейской танковой армии, как это первоначально планировалось, маршал Конев решил и танкистов генерала Лелюшенко направить по дороге, пройденной соединениями генерала Рыбалко.

…Танкисты Лелюшенко продвигались по несколько расширенному коридору, наступая на Городок, обходя Львов с юго-запада.

Конев взял из рук Соколовского карту, разложил её на столе.

— Посмотрим, Василий Данилович, что у нас получается, — произнёс он ровным, спокойным голосом.

Западнее Бродов красные стрелы плотно обжимали большую группировку войск противника.

— Сколько же здесь дивизий? — обводя карандашом круг по красным линиям, спросил Конев.

— Восемь, Иван Степанович, — ответил Соколовский. — Но главное, — добавил он, — ввод в прорыв крупных сил подвижных войск через узкий, простреливаемый противником коридор производился, пожалуй, впервые в практике нашей армии.

Но Иван Степанович разговор на эту тему и в таком тоне не поддержал. Операция только что началась, а цыплят-то по осени считают. Он вернулся к бродскому окружению.

— Восемь, — задумчиво повторил Иван Степанович. — И что показывают пленные? Не думают ли сдаваться эти дивизии?

— Командование окружённых нами войск пытается вырваться из котла. Большинство солдат тоже верит пока в такую возможность. Во всяком случае, дерутся они с отчаянностью обречённых.

Конев задумался. Потом посмотрел на стоящего рядом члена Военного совета генерала Крайнюкова и поставил перед ним задачу:

— Надо подготовить обращение к солдатам окружённых дивизий и ультиматум командованию немецких войск об условиях сдачи. Я думаю, напрасное кровопролитие с той и другой стороны в создавшихся условиях ни к чему.

Маршал ещё раз решительным движением обвёл карандашом район бродской группировки немецких войск.

— Кстати, Василий Данилович, сколько там тысяч солдат и офицеров?

— По данным разведуправления и по показаниям пленных, около пятидесяти тысяч.

— Тоже немало, — резюмировал Конев. — Попытаемся склонить их к сдаче в плен. Но одновременно срочно разработайте план расчленения и уничтожения этой группировки. Долго возиться с ней нам некогда. Танковые войска ушли вперёд. Надо их догонять, закреплять освобождённые районы. А без пехоты сделать это невозможно. Так что стрелковые полки нам очень нужны.

Иван Степанович помолчал, потом заговорил совсем о другом:

— Надо бы письмо домой написать. Дети растут. Знают, где их отец воюет. Ясно, что ждут весточки. А у меня всё времени нет. Всё думаю, сегодня-завтра напишу, а дела неотложные постоянно наваливаются, приходится снова откладывать. Обидятся ребята, когда подсчитают, сколько же отец им писем с войны прислал. Не поверят, что так уж занят был, что передохнуть некогда…

На следующий день среди множества срочных дел Конев позвонил Крайнюкову насчёт обращения к солдатам окружённой немецкой группировки и, выслушав его внимательно, подтвердил:

— Да, да, именно листовку. Разъяснить безвыходность их положения и гуманность советского командования. И ультиматум командованию окружённых войск.

Закончив разговор, маршал сел за стол и взялся за ручку. Положил перед собой чистый лист бумаги, но вывести нанём успел лишь первые три слова: «Здравствуйте, дорогие мои…»

— Товарищ маршал, Москва вызывает, — доложил порученец.

В трубке отчётливо прозвучал чуть глуховатый, знакомый голос.

— Слушаю вас, товарищ Сталин, — ответил Конев и, выслушав вопросы, доложил: — Всё идёт по плану. Да, восемь дивизий попали в окружение. Попробуем склонить их к капитуляции. Да, да, как вы советуете. Сбросим листовки. И ультиматум предъявим.

— Но главное — это Львов. Не задерживайтесь. Паузы не должно быть…

— Понял, — ответил Конев. — Танковые армии уже нацелены на Львов. Покончим с окружённой группировкой и подключим свежие силы.

— Хорошо, — согласился Верховный Главнокомандующий. — Жду от вас добрых вестей.

Конев посидел ещё некоторое время в задумчивости: как лучше выполнить только что полученное задание? Потом решительно поднялся и вызвал порученца.

— Приготовьте машину, — сказал он. — Поедем к Курочкину и Рыбалко.

Иван Степанович решил на местах боев лично убедиться, прочно ли зажата окружённая группировка врага и как с ней быстрее покончить. Кажется, второй раз за время операции он остался доволен собою и чуть заметно улыбнулся.

Семёну Васильевичу Шалову было присвоено звание гвардии старшины. Но в этот день он не испытывал чувства радости, так как буквально валился с ног от усталости. Трое суток бойцы его взвода спали лишь урывками, по два-три часа. Минувшей ночью, сговорившись с танкистами, Шалов усадил весь взвод на броню и с передовым отрядом к утру почти достиг окраин Золочева. Путь им преградила небольшая, но своенравная речушка Золочевка. Командир роты, только что получивший распоряжение от комбата, приказал не задерживаться и с ходу форсировать её. Но как это сделать? Гвардии старшина Шалов решил подобрать валявшиеся неподалёку от берега брёвна. Нашлись и куски проволоки. Собрали примитивный плот, и бойцы смело пустились в плавание. Взвод переправился без задержки и вскоре достиг противоположного берега. За ним последовали рота и батальон.

Немцы спохватились и открыли огонь. Шалов лежал в воронке от снаряда и прикидывал, как лучше помочь бойцам, форсирующим реку. Наблюдая за огневыми точками противника, он заметил, что слабее всего они на левом фланге. Оставив одно отделение для прикрытия этого фланга, Шалов повёл бойцов по лощине, обходя огневые точки противника справа. Вскоре удалось подавить самый опасный вражеский пулемёт. Второй заставили замолчать миномётчики.

Батальон удачно переправился и завязал бой непосредственно на окраине Золочева. Гитлеровцы вынуждены теперь отбиваться и с фронта, против основных сил батальона, и с флангов, где врагу угрожали другие подразделения. Огонь немцев ослаб, и, воспользовавшись этим, гвардии старшина поднял взвод в атаку.

Вот и первая траншея противника. Шалов рванулся вперёд, уверенный, что все бойцы устремятся за ним. Он бежал не оглядываясь. Сколько раз приходилось ему переживать подобное положение. И не было случая, чтобы бойцы не последовали примеру своего командира. Шалов прошёл со взводом через Сталинград и Курск, переправлялся с ним у лютежского плацдарма на правую сторону Днепра. Люди, конечно, менялись, но традиции оставались. Такова логика войны. Иной раз после жаркого боя Шалов не насчитывал в своём взводе и половины состава. На смену павшим приходили другие — пожилые и совсем ещё молодые, необстрелянные бойцы. Но костяк всегда оставался. К сожалению, из тех бойцов, с которыми Семён Васильевич воевал ещё под Сталинградом, во взводе остался один Булычев. Он назначен командиром отделения: старший сержант начинал, как и Шалов, рядовым бойцом.

Да и те, что пришли во взвод после Днепра, уже закалились в боях, поняли цену лишней гранаты и запасного диска к автомату. Но главное, считал старшина, люди познали силу фронтовой дружбы и взаимной выручки в бою. Вот и сейчас его сердце наполнялось тёплым чувством оттого, что он ощущал за спиной горячее дыхание бежавшего вслед за ним рядового Елагина, для которого эти бои под Золочевом первые. Он прибыл с маршевой ротой и, попав во взвод, вначале был робок и боязлив. Именно это обстоятельство едва не привело его к гибели. Когда однажды взвод попал под миномётный огонь противника, Елагин, упав на землю, так прилип к ней, что никакие команды и призывы не смогли стронуть его с места. Бойцы рывком вышли из-под обстрела, а он продолжал лежать, лишь изредка, когда стрельба стихала, поднимал голову и оглядывался по сторонам. Осколок мины задел его, к счастью, не сильно, и всё обошлось благополучно. Но случай этот многому научил Елагина. Несмотря на яростный, плотный огонь противника, из всего взвода ранение получил тогда только он.

Теперь Елагина не узнать. Обрёл смелость и рассудительность, умело действует на поле боя, смело поддерживает товарищей огнём. Вот и сейчас, спрыгнув в траншею, командир взвода вновь увидел рядом с собой Елагина. Из ячейки выскочил гитлеровец с автоматом, но Шалов успел свалить его ударом приклада. Второй занёс над ним нож, но на выручку подоспел Елагин.

Сверху грохнул взрыв, на Шалова полетели комья земли. — Елагин! — крикнул он. — Жив?

— Жив! — отозвался боец, отряхиваясь.

— Беги, значит, на левый фланг. Скажи командиру отделения, чтобы атаковал решительнее. Мы поддержим огнём.

Елагин скрылся за поворотом траншеи, и тотчас же рядом со взводным встал другой гвардеец. Шалов оглянулся:

— Булычев?

— Я, — отозвался тот.

— Выводи своё отделение вперёд! — Шалов махнул рукой и, показывая пример, устремился на врага.

Оставив позади отбитую у немцев траншею, взвод вышел на широкую поляну. За ней виднелись первые здания Золочева. Вдруг справа неожиданно открыла огонь миномётная батарея врага. Разрывы мин поднимали фонтаны земли чуть позади взводной цепи, и Шалов короткими перебежками повёл бойцов вперёд, надеясь укрыться за домами. Он нацелился на приземистое, широкое здание, похожее на барак или склад, намереваясь охватить его с двух сторон. Расчёт его оказался верным: вскоре поступил приказ командира роты занять именно это здание.

Делая небольшую передышку, гвардии старшина подозвал к себе командиров отделений и коротко пояснил обстановку.

— Наша ближайшая задача — взять это кирпичное здание, — сообщил он. — Очень удобное, значит, для обороны. В нём могут быть скрытые огневые точки. Поэтому вперёд пойдёт отделение Булычева. Надо вскрыть систему огня противника, найти удобные подходы. Двум другим отделениям обходить здание слева и справа.

Кондрат Булычев повёл бойцов короткими перебежками. Они уже преодолели половину расстояния, отделявшего их от цели атаки, как вдруг с левой стороны здания раздвинулся куст жимолости, обнажая узкое окно. Из него высунулся ствол пулемёта, и очередь из него прижала атакующих к земле.

— Ползком, вперёд! — подал команду Булычев и тут же вскрикнул от резкой боли. Тёплая кровь сочилась между пальцами правой руки. Подползший к Булычеву боец-казах предложил:

— Ранен, командир? Давай перевяжу.

— Потом, — скривился от боли Булычев. — Надо быстрей выходить из-под огня.

Они проползли ещё метров десять и свалились в воронку от авиационной бомбы. Разорвав рукав гимнастёрки, боец туго перетянул Булычеву руку.

— Ничего, до свадьбы заживёт, — вспомнил казах русскую поговорку.

Кондрат подполз к краю воронки и выглянул наружу: вражеский пулемёт вёл смертоносный огонь, бойцы отделения лежали.

Булычев лихорадочно думал, как подавить этот так некстати появившийся пулемёт, поглядывал назад, туда, где на опушке леса должна находиться артиллерийская батарея. Но она молчала, а ждать больше нельзя: каждая минута промедления могла стоить жизни бойцам его отделения. Решение одно: послать кого-нибудь из солдат в обход по лощине, чтобы, добравшись до здания, забросать вражескую огневую точку гранатами. Но путь этот очень опасный, и поэтому Булычев прикидывал, кого же послать, кто выполнит эту задачу наверняка. Он уже остановил выбор на пожилом, рассудительном ефрейторе Непейводе, у которого всегда в сумке имелся запас гранат, но тут из-за бугра выскочил наш танк. Остановился, выпустил два снаряда, покачнулся и снова рванулся вперёд. Поравнявшись с бойцами отделения, он с короткой остановки выстрелил ещё. Вражеский пулемёт замолчал, словно поперхнулся. Булычев поднялся и, взмахнув автоматом, крикнул:

— За мной!

Он видел, как повеселели его стрелки, да и сам почувствовал прилив сил: за танком наступать куда сподручнее.

Достигнув здания, Булычев охватил его своим отделением с двух сторон и пошёл дальше, охраняя танк от ударов гранатомётчиков противника и сам прикрываясь его броней. Только тут он увидел ещё два других отделения, которые вели бои за соседние, тоже каменные здания, расположенные в глубине улицы.

Уже в Золочеве, когда бой затих, подъехала походная кухня. Устраиваясь поудобнее у стены полуразрушенного дома, гвардии старшина Шалов заметил остановившихся неподалёку артиллеристов. Подошёл к ним.

— Вы что, спали, когда шёл бой? — сердито спросил он. — Мы же вам сигналы подавали, чтобы уничтожили пулемётчиков, засевших в подвале!

— Не суди строго, старшина, — с достоинством ответил ему командир орудия. — Как раз в этот момент фашистские танки с фланга атаковали батарею. Изо всех сил отбивались. Так что не до вас было. Из четырёх орудий уцелело только два. Многих артиллеристов недосчитались. Лейтенант погиб. Однако немцы не прошли. Иначе они по вам с тыла ударили бы…

— Ну-у, это другое дело, — протянул Шалов. — Значит, извините. И спасибо за выручку. Присаживайтесь, угостим обедом.

Отдохнуть после обеда не пришлось. По приказу ротного через полчаса последовал марш на север, чтобы догнать врага, отступающего под напором наших танкистов. Дважды роте приходилось разворачиваться в цепь и атаковать противника, пытавшегося задержать наступающих. Но каждый раз вперёд вырывались танки, продвигаться за ними пехотинцам гораздо легче, хотя и в таких благоприятных условиях были потери.

С большой горечью простились бойцы с раненым Кондратом Булычевым. Командиром отделения назначили ефрейтора Ивана Непейводу. Вечером, выйдя на опушку леса и посмотрев на взгорье, за которым виднелась какая-то деревенька, Шалов подумал было о ночлеге, но командир роты приказал двумя взводами обойти эту деревню, которая так красиво вырисовывалась на горизонте в лучах заходящего солнца. Шалов повёл свой взвод опушкой леса и вдруг с радостью увидел, как из рощи вскочили конники и через лощину помчались наперерез отступавшему противнику. Шалов с радостью крикнул:

— Братцы! Свои, значит! Свои! Ура!

Поднявшись во весь рост, он побежал, размахивая автоматом, навстречу конникам. А те уже спешивались, бежали к опушке леса, подняв вверх карабины. И те и другие знали: где-то здесь рано или поздно они должны были соединиться, потому что шли навстречу друг другу, сдавливая группировку вражеских войск, окружённую в районе города Броды.

Обнимая улыбчатого высокого кавалериста, пропахшего лошадиным потом, старшина Шалов, не придя ещё в себя от радости, возбуждённо спрашивал:

— Как зовут-то тебя? Скажи, как зовут? Это же, значит, исторический момент! Меня потом будут спрашивать, кого первого из наших встретил, кого, значит, обнял по-братски. Что я скажу? Да и тебя тоже будут терзать друзья и знакомые.

— Да ладно, ладно тебе, отпусти — задушишь, — благодушно отбивался кавалерист. — Если ты и немца такой же хваткой берёшь, не завидую ему. Семёном меня кличут, Семёном Ивановичем Кононовым. С рождения Семён. Имя хорошее, и менять его не собираюсь. А тебя-то самого как величать прикажешь?

— Батюшки, — всплеснул руками Шалов, — надо же, значит, иметь такое совпадение! И меня с рождения Семёном зовут. Семён Васильевич Шалов. С Урала, значит, я.

— И я, брат, с Урала. Ну и ну! Каслинский я. Про литье чугунное, художественное небось слышал? Так это мы, каслинские, огневого дела люди, на свет его производим.

— И я, значит, недалеко от тебя, конник, ушёл. Златоустовский я. Про сталь нашу тоже, надо думать, слышал? Да вот у тебя, значит, клинок-то не из нашей ли стали? Покажи.

Шалов взял в руки клинок, приблизил его к глазам и стал придирчиво осматривать. Наконец сказал:

— Хоть и не вижу клейма, но сдаётся мне, что нашей он стали, златоустовской. Иначе, значит, откуда ж у него крепость такая. Какой год его бьют и ломают, сколько раз он бил по врагам, а ни одной, значит, царапины нанём нет.

— Воюю давно — это уж точно, — ответствовал Кононов. — С первого дня. Сначала пограничником был. С границы отходил. Теперь вот назад возвращаюсь. А какой стали клинок — не знаю. Не задумывался как-то над этим. Но крепости он действительно хорошей. Может, и вправду ваш, златоустовский.

— Наш, наверняка наш, — стоял на своём Семён Васильевич. — Я свою сталь знаю.

Поостыв, они присели на утоптанную траву, и Шалов спросил:

— Какой армии?

— Из конно-механизированной группы мы.

— А я — из шестидесятой. Генерал Курочкин у нас командующий. Павел Алексеевич. Дюже, значит, способный генерал и до солдата внимательный.

— Мне до армейского командования не приводилось доходить, — сообщил в свою очередь Кононов. — Ну а нами, конниками, командует генерал Баранов. Смел и солдата тоже в обиду не даст. Вот так-то, брат мой, тёзка. А нашим общим командиром является маршал Конев.

Постепенно возбуждение, вызванное знаменательной встречей, проходило, и Шалов, увидев своего командира роты, отдававшего распоряжения, поспешил к нему.

— Занять оборону. Окопаться. Для пулемётов подготовить ячейки и надёжные укрытия. Вашему взводу, Шалов, расположиться на пригорке — вот там…

Через несколько минут все занялись своим делом. И конники, отведя лошадей в укрытие, тоже размечали линии окопов, сапёрными лопатами кромсали податливую после обильных дождей землю. Увидев знакомого конника, Семён Васильевич крикнул:

— Соседом, значит, будешь! Вместе начнём отселе немца ужимать.

Кононов ответил с юморком:

— Давай жми. В случае чего, за хвост нашей конницы цепляйся. Вывезем.

— Нет уж, сами как-нибудь, значит, справимся. Оба рассмеялись и снова взялись за лопаты.

Вдали нарастал рокот танков. Противник сосредоточивал силы, намереваясь прорвать кольцо окружения, созданное советскими частями вокруг бродской группы.

Командир 13-го немецкого армейского корпуса генерал от инфантерии Гауффе метал громы и молнии. От волнения нижняя губа его отвисла, обнажив белые зубы и придав вытянувшемуся лицу злобное выражение. Он выговаривал командиру немецкой пехотной дивизии генерал-майору Бойтлеру за то, что тот не задержал русские танки и позволил им выйти во фланг и тыл своего соединения.

— Вы располагали заранее подготовленными позициями, имели достаточно артиллерии и миномётов, — упрекал он. — Почему вы не использовали в полную силу их огневую мощь? Почему допустили, что русские прорвались нам в тыл и отрезали войска от баз снабжения? Чем вы намерены кормить солдат? Как обеспечите подвоз боеприпасов? Снова будете требовать помощи и поддержки от командира корпуса? Но я и сам по вашей милости оказался в мышеловке. Ничего от меня теперь не получите…

Бойтлер молчал, угрюмо уставившись в пол. Он знал, что, когда Гауффе выкричится, можно будет привести и некоторые аргументы в своё оправдание. А главное — доложить о более серьёзных фактах, угрожающих, как считал Бойтлер, не только его соединению, не только корпусу, но и всей немецкой группе армий «Северная Украина». И всё же он не выдержал и, как только Гауффе сделал паузу, припоминая, что бы ещё поставить в вину Бойтлеру, робко заметил:

— Мы сделали всё, что могли, мой генерал. Солдаты умирали на позициях, но не отступали.

— Не говорите мне о солдатах! — вновь взорвался Гауффе. — Я лучше вас знаю их, немецких героев. Да, солдаты умирали — это верно. Но вы-то стоите передо мной целёхонький! И я вас спрашиваю: почему вы живой, а русские прошли сквозь вашу оборону и угрожают теперь нам всем смертью?

Гауффе бушевал, зная, что, если ему удастся вырваться из котла, тогда точно так же придётся ему стоять, потупясь, перед командующим группой армий «Северная Украина» Гарпе, которого он считал выскочкой и не хотел выслушивать от него грубые, несправедливые упрёки. Сам Гауффе был убеждён: он сделал всё, что мог, в этой ситуации и на большее не способен. Его подвели соседи. Русские прорвались под Равой-Русской, а стоявшие там немецкие войска поспешно отошли, обнажив фланг и оставив на произвол судьбы его корпус, до сих пор удачно сдерживавший противника. Если бы, считал Гауффе, все сражались стойко, как его солдаты, русские не прорвались бы и южнее Колтова. А они, пока Гарпе хлопал ушами, провели свои танки, по сути дела, по канату. Будь он во главе группы армий, достойно наказал бы таких «канатоходцев». Не суметь ликвидировать узенькую щёлочку, даже не брешь, а будто проткнутое шилом отверстие?! А теперь этот мудрец всё свалит на него, Гауффе, и бросит его на произвол судьбы.

Распаляя себя этими невесёлыми мыслями, Гауффе сердито поглядывал на Бойтлера и вновь закипал гневом, думая: «Притворяется невинной овечкой, а сам, наверное, спит и видит себя на месте командира корпуса. Ну что ж, давай, я уступлю тебе это несладкое место. Покрутись-ка под пулями русских. Они вот-вот предъявят ультиматум о сдаче…»

Мысль об ультиматуме заставила Гауффе остепениться. Пора подумать о том, чтобы прорваться и оставить русских с носом. Только таким путём он завоюет прощение фюрера. Надо действовать. Пока все попытки вырваться из кольца, предпринимаемые на разных участках, не принесли успеха. Но чем чёрт не шутит! Опыт войны учит, что в таких случаях нужна предельная концентрация войск. Собрать все силы в один кулак и ударить так, чтоб от русских мокрого места не осталось.

— Бойтлер, — сбавив тон, сказал Гауффе, — подойдите к карте. Я кое-что придумал, пока вы добирались до моего командного пункта. Пока я ещё доверяю вам. Вы назначаетесь командиром группы прорыва. Даю вам всё, что у меня есть: артиллерию, танки, ударные батальоны… Местность позволяет именно здесь, — он решительно ткнул пальцем в карту, — нанести сокрушающий удар. Помните: это ваш и наш последний шанс. Неудача — смерть!

Бойтлер всё это отлично понимал. И он готов взять на себя тяжкую ношу ответственности. В конце концов, должен же кто-то отвечать за промахи. Но ему не терпелось доложить командиру корпуса о происшествии, которое потрясло его до глубины души. И поэтому, найдя подходящий момент, он вставил:

— Я хотел бы доложить вам, господин генерал…

— Что ещё? — нетерпеливо вскинул взгляд Гауффе.

— Среди солдат замечены пораженческие настроения.

— В чём это выразилось?

— Некоторые недобросовестные элементы ведут агитацию за сдачу в плен.

— Не допускать! Пресекать всячески! Вплоть до расстрела!

— Я пресёк. Я приказал арестовать солдата, который занимался этой зловредной агитацией, но он выкручивается, не признает своей вины.

— Как это не признает? Кто он?

— Герберт Смульке из Гамбурга. Член национал-социалистской партии.

— Доставьте его ко мне. Я сам хочу поговорить со стервецом. А вы выполняйте приказ. И побыстрее. Русские в таких делах не привыкли мешкать. Мы ведь имеем дело с маршалом Коневым. А он командующий решительный, энергичный. Это хорошо известно!

Арестованный Герберт Смульке, доставленный на командный пункт генерала Гауффе, совсем не выглядел удручённым или подавленным. В ответ на грубый окрик командира корпуса, мол, чего вы там мутите воду, подрываете веру в фюрера, Смульке довольно спокойно и уверенно ответил, что они, немецкие солдаты, веру в фюрера не потеряли, а вот некоторые господа офицеры, если судить по слухам, поступающим из Берлина, до того потеряли эту веру, что осмелились посягнуть на жизнь самого фюрера. Наивно, доверчиво глядя на генерала, Смульке обратился к нему со следующей просьбой:

— Нас, солдат, очень волнуют такие слухи, и мы желаем знать: можно ли им верить и правда ли, что офицеры устроили покушение на дорогого нам фюрера и хотели его убить?

Гауффе, превратившийся вдруг из следователя в допрашиваемого, сразу как-то сник, не нашёл что ответить и только пробурчал: не наше, мол, это дело и те, кому следует, разберутся и накажут преступников.

— Конечно, разберутся и накажут, — повторил Смульке, — но ведь солдаты говорят, и надо как-то им разъяснять. Иначе получается брожение умов.

— Вот за это я и хотел потребовать от вас ответа, — попытался вывернуться Гауффе. — Докладывают, что вы ведёте вредную агитацию, призываете солдат сдаваться в плен. Это верно?

Смульке уставил на генерала наивный взгляд, будто он не понимает, о чём его спрашивают, а потом сказал:

— Это очень хорошо, господин генерал, что вы решили побеседовать со мной, простым солдатом, рядовым членом национал-социалистской партии. Я сам всё время просился, чтобы меня вызвали к какому-нибудь важному чину. А то нам, рядовым членам партии, — вновь подчеркнул он, — не всегда ясно, как себя вести и что говорить вверенным вам солдатам.

Гауффе наконец вывел из себя настойчивый и внешне наивный тон обвиняемого.

— Рядовым членам партии, — вспылил он, — прежде всего нужно храбро сражаться за фюрера и не рассуждать!

— Это так, — умильно ответил Смульке. — Это мы понимаем, господин генерал, и потому сражаемся как можем. Но вот солдаты подбирают русские листовки, призывающие сдаваться в плен, и не знают, что делать. Обязан я им разъяснить?

— Конечно, обязан! — подхватил Гауффе.

— Вот я и разъясняю, что надо сдаваться в плен.

— Что?! — взревел Гауффе. — Почему сдаваться? Вот это и есть вражеская агитация, и, следовательно, вас подвергли аресту правильно.

— Нет, — убеждённо ответил Смульке, — меня посадили неправильно. Я хотел бы напомнить, что ещё в начале этой молниеносной войны фюрер говорил, правда, говорил так по отношению к русским, что желательно их побольше убивать и поменьше брать в плен. Потому что с пленными одна морока. Их надо одевать, кормить, сторожить. К тому же они могут взбунтоваться и нанести ущерб рейху. Из этого следует, что чем больше наших солдат сдастся в плен, тем больший урон мы нанесём противнику. В конце концов их экономика не выдержит, мы взбунтуемся, и они вынуждены будут просить пощады. Сдадутся…

С большим трудом Гауффе набрался терпения, чтобы выслушать подобного рода тирады рядового члена национал-социалистской партии. И когда Смульке наконец закончил, генерал вызвал адъютанта.

— Уведите его, — кивнул он на Смульке. — И пусть сидит в изоляции до суда. Когда вырвемся из окружения, мы устроим показательный суд. В назидание всем пораженцам… — Бросив взгляд на стол, с которого уже убрали карту, Гауффе распорядился: — Вызовите по телефону Бойтлера.

Через минуту он уже говорил с командиром группы прорыва.

— Как идёт сосредоточение сил? — спросил он. — По плану?.. Очень хорошо. Я думаю, надо действовать ночью. Да-да, когда русские спят. Я надеюсь на вас.

Начавшийся в темноте бой был длителен и жесток. Он длился всю ночь, продолжался следующий день и не принёс генералу Бойтлеру успеха. Русские отбили все атаки.

Многие немецкие солдаты, ознакомившись с обращением русских и с их призывом прекратить напрасное кровопролитие, ещё с вечера стали сдаваться в плен. Смульке с группой таких же, как и он, подозреваемых в измене по-прежнему сидел под стражей. Когда русские прорвались к командному пункту корпуса, адъютант спросил у Гауффе, что делать с арестованными.

— В бой! — исступлённо крикнул Гауффе. — Послать в самое пекло! Пусть кровью искупят свою вину.

Так Смульке перед самым разгромом бродской группировки оказался на свободе: вместе с другими солдатами, сидевшими с ним, он также сдался в плен.

К командующему фронтом поступил наградной лист на старшего лейтенанта Селезнёва, командира артиллерийской батареи, которая преградила путь контратакующим танкам противника. Но в том бою отважный офицер пал смертью храбрых.

— Он честно выполнил свой долг, — сказал Иван Степанович и вместо слов «представить к ордену Красной Звезды» написал: «…наградить орденом Красного Знамени». Это высшая награда, которой в дни войны имел право от имени Президиума Верховного Совета СССР награждать командующий фронтом.

По телефону поинтересовался, кто же теперь командует этой батареей. Узнал, что лейтенант Паршин, остался доволен. А через несколько минут, когда маршал завершал рассмотрение наградных дел, ему попалось представление и на лейтенанта Паршина. В бою тот был контужен, но остался на огневой позиции. Конев с удовольствие подписал и это представление к ордену Красного Знамени.

…Командир противотанковой артиллерийской батареи лейтенант Паршин и его друзья-пехотинцы, которых он все эти дни активно поддерживал огнём, сразу же заметили, что у немцев что-то случилось. Их контратаки начали заметно слабеть. Видя это, наши подразделения уверенно пошли вперёд, выбивая противника из укреплений, занимая один населённый пункт за другим. Враг, правда, продолжал огрызаться, цеплялся за каждый выгодный рубеж, но стоило нашим артиллеристам по-настоящему организовать огонь или создать угрозу окружения, как он бросал окопы и отходил.

В короткие минуты отдыха личный состав подразделений жадно читал сводки Совинформбюро, радовался успехам.

— Под Бродами-то наш фронт отличился, — говорил сержант Нечаев, откладывая только что прочитанную фронтовую газету «За честь Родины» с очерком И. Барсунова «Котёл под Бродами». — И нам поспешать надо…

Батарея выдвигалась к опушке леса, когда от крайних домов деревеньки прозвучало сразу несколько выстрелов. Орудия моментально развернулись и заняли огневые позиции. Вскоре выяснилось, что стреляют закопанные в землю немецкие танки. Ставшие теперь долговременными огневыми точками, они остановили продвижение нашей пехоты. Паршин смело повёл огонь прямой наводкой, и вскоре грозные вражеские машины перестали существовать. За этот бой и был лейтенант Паршин представлен к награде.

К утру немцев выбили из деревни. В напряжённые часы боя, когда звенели окна от взрывов снарядов, баба Парася, так звали односельчане Прасковью Петровну Копась, просидела дрожа в углу своей хаты у божницы. Едва поутихло, как она бочком-бочком выбралась на крыльцо, а потом и на улицу. В деревню уже вошли советские танки. С брони прыгали улыбающиеся молодые парни, поздравляли спешивших к ним женщин с освобождением. Где-то за околицей грохнул взрыв. Потом снаряд разорвался на центральной улице. И вот бабахнуло уже на Прасковьином огороде. Гитлеровцы начали артиллерийский обстрел оставленной деревни. Жители снова попрятались по углам. Только Прасковья Петровна всё стояла у калитки в смутной надежде: а не вернётся ли вместе с этими запылёнными молодыми парнями в танковых шлемах и её сын Фёдор? Ведь от него нет весточки с самого начала войны. Но сколько она ни всматривалась в лица танкистов, никого похожего на её Феденьку не находила. Горестно вздохнув, она уже было направилась в хату, как, злобно просвистев, рядом ударил снаряд. Другой в клочья разметал крышу её хаты. Прасковья Петровна закричала не своим голосом, бросилась к колодцу, чтоб зачерпнуть и залить огонь, да куда там! Хата уже сверху донизу объята пламенем.

— Господи, господи, — причитала она, — а Никодим-то мой сгорит, поди! Дотла сгорит, бедный…

Прасковья Петровна кинулась к двери с намерением добраться до подвала, открыть его и освободить несчастного мужа. Но пламя зло лизнуло её лицо, опалило брови, и она отступила, хлопая руками по подолу, сбивая с него искры огня. Тем временем стропила крыши обвалились, балки рухнули вниз, и не было уже никакой надежды помочь Никодиму, спасти его от неминуемой гибели.

Когда Николай Паршин поставил свои орудия в глубине двора Копасей, баба Парася всё ещё сидела на уцелевших от огня брёвнах и, обхватив голову руками, плакала и причитала:

— Ох, горюшко ты моё неизбывное, ой, лихо моё лихушко! Как же мне жить-то теперь? Ни семьи нет, ни хаты, ни мужа…

Лейтенант Паршин, проследив, как бойцы устанавливают орудия, подошёл к хозяйке и стал её успокаивать:

— Ну что вы плачете, бабуся? Не пустим мы больше сюда немцев. Живите спокойно, устраивайтесь. Советская власть поможет…

Прасковья Петровна, глянув на офицера заплаканными глазами и увидев на его плечах погоны, вдруг резко отшатнулась.

— Ты сам немец или власовец проклятый! — резко сказала она.

— Да что вы, бабуся! — удивился Паршин. — Какой же я немец? Я свой, советский офицер. Посмотрите, все наши в погонах…

— Офицер? — переспросила Прасковья Петровна. — Советский? Господи, да я же советского офицера ни разу в глаза не видала, тем более при погонах. Подойди-ка, сынок, поближе…

Прасковья Петровна поднялась, дотянулась исхудавшими руками до лейтенантских щёк, погладила их, а затем поцеловала Паршина в колючий подбородок.

— Горе-то у меня какое, сынок, горе-то какое, — доверительно сообщила она. — Дом сгорел, это ладно. Но ведь и чёловик мий, муж, значит, вместе с домом погорел. Одна я теперь…

Николай как мог успокоил осиротевшую женщину. И она ничего не сказала больше о своём муже. Так и не раскрылась тайна Никодима Копася. Только и осталось Прасковье Петровне ждать сына, сражавшегося против фашистов невесть на каком фронте в рядах Красной Армии.

Уже миновали самые критические дни боев, отбиты ожесточённые танковые контратаки противника с севера и юга Колтовского коридора. Уже прошли по нему две наши танковые армии и, выйдя на оперативный простор, острыми клиньями разрезали на куски группу немецких армий «Северная Украина». Зажатые в Бродовском котле восемь фашистских дивизий были разгромлены, и остатки их капитулировали. Но боевое напряжение не ослабевало. «Вперёд, на Запад!» — эти слова слышались всюду днём и ночью, поторапливая командиров и бойцов. Все видели, что идёт большое, решающее наступление.

Водитель транспортной роты красноармеец Женя Калмыкова, казалось, не знала усталости. Её «студебеккер» челноком сновал между складами боеприпасов и передовыми позициями подразделений, уходившими всё дальше и дальше на запад. Чаще всего она одна сидела в просторной кабине, уверенно лавируя между воронками от снарядов и бомб, на большой скорости преодолевала участки, простреливаемые артиллерией противника. Но случались у неё и попутчики. То прихватит раненых, чтобы отвезти их в медсанбат, то подсядет офицер, спешащий по своим делам в вышестоящий штаб или, наоборот, на передовую линию. Женя брала попутчиков охотно: в компании ехать веселее. Многие из них перво-наперво интересовались фотографией, висевшей у неё в кабине: кто да что? Женя обычно говорила, что это её муж. Или, судя по тому, кто спрашивал, отвечала так, что больше не приставали. Но чаще всего просто думала: «Так, знакомый…»

Тысячи рейсов сделала Калмыкова за войну, и ничего такого особенного, никакого чрезвычайного происшествия с ней не случилось. Ну разве что скат осколком пробьёт, или мотор забарахлит, или «искра в покрышку уйдёт». Каждый раз она живо со всеми этими неполадками справлялась сама.

А тут подсел к ней в дороге корреспондент. Его майорские погоны она не сразу заприметила, увидела лишь, что он весьма молодой, лет двадцати-двадцати двух. С орденом Красной Звезды на гимнастёрке. Чубатый такой и симпатичный. Представился он очень просто:

— Барсунов. Иван.

— Ну Иван так Иван. Вся Россия на Иванах держится. Садись — поедем.

Постепенно разговорились. Обычно о чём попутчики спрашивают? Откуда родом да где родные и близкие. Оказались они земляками. Из воронежских мест. Только начал Иван красочно разрисовывать свою Анну — рабочий посёлок, что на берегу Битюга, как вдруг по стеклу резанула автоматная очередь. Три дырки — насквозь. Женя инстинктивно давит на газ. Жмёт изо всех сил, чтобы выскочить из-под обстрела. Но машина резко замедлила ход и стала заваливаться на бок. «Значит, оба левых ската пробиты», — сообразила она. Быстро открыла дверцу, видит — немцы! Уже бегут к машине и кричат: «Рус, капут!» Женя схватила свой автомат — и по врагу очередью. Выскочил из кабины и корреспондент. Оба залегли в кювет. Отстреливаются. Барсунов вытащил свой пистолет: пух, пух, а толку — чуть. Женя кричит ему:

— В кабине, под сиденьем, — трофейный! Возьми! Журналист пулей метнулся в кабину. Схватил автомат и обратно. Снова свалился в кювет, прицелился, и дело пошло веселей.

В кузове несколько легкораненых бойцов ехало. Они тоже, кто мог и у кого имелось оружие, повыскакивали — тоже открыли огонь. С той и другой стороны пальба идёт активная. Немцы — а их оказалось много — отходить не думают, лезут напролом. Видно, им машина очень нужна: она их как магнит притягивает.

Женя понимает, что силы неравные. Кричит Барсунову:

— Ты тут с ранеными обороняйся, а я с тыла зайду!.. Не успел корреспондент её остановить, как она уже на другой стороне автомашины. Её примеру последовали и некоторые раненые.

Вскоре стрельба там поднялась довольно интенсивная. Немцы не поймут, что случилось. Вскакивают, отбегают. А многие уже навсегда остались лежать на земле. Бить бегущих легче. Но патроны кончаются. У Барсунова было всего ничего — два диска. «Ладно, — думает, — прикладом отбиваться буду, да в пистолете ещё что-то осталось. Для ближнего боя сгодится…» Но вдруг на левом фланге, около опушки леса, такой тарарам поднялся: автоматные очереди, крики «ура». «Неужто Женя атаку крупных сил имитирует? — подумал Иван. — Вот так девка!»

Оказалось, подоспел наш взвод автоматчиков, ехавших на передовую. Рассеяли гитлеровцев быстро: многих уничтожили, некоторых взяли в плен, остальные успели укрыться в лесу.

Автоматчики, разгорячённые боем, возбуждены, чертыхаются, что-то кричат, смеются. Двое оказались ранеными — их перевязывают, успокаивают. Другие забираются в кузов машины, на которой ехали.

Женя к ним:

— Помогите, ребята, скаты сменить.

Ну, бойцы молодые, здоровые — мигом всё сделали. Раздалась команда: «По машинам!» И все — в разные стороны. Будто ничего и не произошло. Война есть война: она для всех стала как бы обычным делом.

Ещё до начала наступления Николай Паршин выслал на Урал своей, как он объяснял, невесте Гале Нечкиной денежный аттестат. Объясняя такой поступок, он писал: «Галочка, не сердись на меня за это. Нет у меня сейчас человека более близкого и родного, чем ты. Именно поэтому я считаю своим долгом поддержать тебя в трудную годину и хоть чем-то облегчить те неимоверные трудности, которые ты переносишь. Я понимаю, что этот поступок может показаться тебе преждевременным. Но война и те опасности, которым все мы подвергаемся, ускоряют наши решения. Я надеюсь, что по здравом размышлении ты поймёшь меня правильно, не осудишь и согласишься со мной…»

Письмо и денежный аттестат Галя получила одновременно и вначале просто растерялась: не знала, как к этому отнестись. Её переполняло чувство благодарности и признательности, но в то же время в глубине души нарастал какой-то протест, какое-то несогласие с тем, что произошло, какая-то неловкость и даже обида. Ей казалось, что она не может, не имеет права принять такую «подачку» (она не могла найти другого подходящего слова), и в то же время ей не хотелось отказом омрачать только что складывающиеся сердечные отношения с Николаем: ведь он так поступил сам, без каких-либо намёков с её стороны, сделал искренне. В конце концов Галя решила, что все деньги, которые ей поступят по аттестату, она будет откладывать на сберегательную книжку, и, когда Николай вернётся с фронта, она преподнесёт ему их как подарок, и тогда вместе определят, на что их лучше израсходовать.

Приняв решение, девушка успокоилась. Постепенно улеглось чувство неловкости, вызванное неожиданным поступком Николая. Осталось и крепло чувство благодарности и нежности к нему. Галя не могла ещё представить, как сложатся их дальнейшие отношения, потому что слишком мало времени они проводили вместе, почти не говорили о своих чувствах и все объяснения между ними происходили, по сути дела, в переписке.

Завод встретил Галю размеренным гулом станков, и, став на своё рабочее место у конвейера, она уже не могла ни о чём думать, кроме своего дела. Темп работы на конвейере не оставлял времени на другие размышления, чувства и эмоции. Чёткий, строгий ритм задавал настрой всему коллективу, благодаря чему в конце концов рождался элегантный, блестевший светлыми красками самолёт-истребитель — гроза врагов.

Немного передохнуть Галя смогла лишь в обеденный перерыв. Быстро перекусив, она вышла из столовой, присела на скамейку в заводском скверике, рассчитывая оставшиеся в её распоряжении минуты провести на воздухе, греясь на теплом летнем солнце. Но тут объявили, что все приглашаются на митинг по случаю передачи авиаторам новой партии истребителей. Галя поднялась и пошла на заводскую площадь, где обычно проводились подобные мероприятия. Ей хотелось посмотреть на фронтовиков и хотя бы через них ощутить ту обстановку, в которой жил сейчас её Коля. Она немного опоздала к началу митинга и подошла, когда выступал молоденький лейтенант в новеньком обмундировании.

— Мы, покрышкинцы, — говорил он, — гордимся тем, что бьём врага на самолётах, сработанных вашими добрыми, умелыми руками, дорогие товарищи. Хорошие это самолёты. Делайте их побольше, а мы уж постараемся, летая на них, приблизить нашу общую победу…

— Кто это? — спросила Галя стоявшего рядом рабочего.

— Лейтенант-то? — переспросил тот. — Из соединения героя Покрышкина. С Первого Украинского фронта, которым маршал Конев командует. Гляди, молодой, а уже орден Ленина заслужил.

«От Конева, — подумала Галя. — А ведь Коля там же. Он ведь так и писал: „Смотри, где будет Конев…“ Может, он с этим лётчиком знаком?» И она стала протискиваться вперёд к импровизированной трибуне, намереваясь расспросить лётчика о фронте и о том, не встречал ли он случайно лейтенанта-артиллериста Николая Паршина. Но она не успела: в это время объявили, что митинг окончен и все должны вернуться к своим рабочим местам.

Мастер ещё вчера предупредил Галю, что ей сегодня придётся работать сверхурочно…

Отработав полторы смены, она шла домой уставшая и голодная, думая только о том, как бы поскорее добраться до своей комнатки и, перекусив, что найдётся, лечь в постель. По дороге решила всё же зайти в магазин и выкупить хлеб по своей рабочей карточке. Она открыла дверь магазина и сразу же заметила — здесь произошло что-то неладное. Люди, стоявшие в очереди, о чём-то вздыхали, пытались успокоить присевшую на подоконник и безутешно плакавшую женщину.

— Что случилось? — занимая очередь, осторожно спросила Галя.

— Да обычное дело, — ответили ей. — Потеряла карточки. Теперь плачет и домой идти боится. Там у неё ребятишки, один другого меньше…

— Может, чем-нибудь можно помочь? Где она их выронила?

— Да и сама не знает.

Галя подошла к женщине, спросила:

— Вы, мамаша, хорошо поискали?

— А как же! — продолжая плакать, ответила женщина. — Вот она, моя сумочка. Здесь они были. Всегда в одном и том же отделении находились. А сейчас их нету.

— Припомните, где вы были за прошедший день? Женщина, вытирая платком глаза, стала вспоминать:

— Ехала я в автобусе. Тесно, жали со всех сторон. Еле к выходу протиснулась. А когда вышла, гляжу — сумочка открыта. Я прикрыла её, думала, что, когда пробиралась, она сама открылась. А сюда пришла, сунулась за карточками, когда очередь моя подошла, а их нет. Я уж и на остановку бегала. Обшарила всё вокруг. Нет, и всё тут.

— Ясно, вытащили, — сказала девушка, у которой Галя первой спрашивала, что случилось.

Женщина опять зарыдала. Безутешно, горько.

— Как я домой пойду? Что ребятишкам скажу? Они же ждут. Они есть хотят. Как я им объясню? А главное — чем накормлю?..

Галя открыла сумочку, достала свои хлебные карточки и протянула женщине.

— Возьмите, возьмите, — сказала она. — Идите к прилавку, вам отпустят, ведь вы уже отстояли свою очередь.

Женщина смотрела на неё широко открытыми, благодарными глазами, в которых застыли невыплаканные слёзы.

— А вы-то, а вы-то как же? — спросила она.

— Ничего-ничего, я перебьюсь, — торопливо говорила Галя. — Месяц идёт к концу. У сестры кое-что есть…

Галя сунула карточки женщине в руку, державшую мокрый от слёз платок, и торопливо выскочила из магазина. Она бежала домой, зная, что там у неё нет ни кусочка хлеба.

«Это ничего, — утешала она себя, — наврала немного про сестру, иначе женщина не взяла бы карточки. А что бы она делала без хлеба со своими ребятишками? Нет-нет, всё правильно, всё справедливо. Иначе нельзя…»

Дома Галя доела остатки постного супа, сваренного ещё накануне, и легла спать. На другой день она тоже обошлась без хлеба, сварила себе крупяной суп. Но вскоре почувствовала, что так; пожалуй, не сможет дотянуть до конца месяца. Силы её быстро иссякали, организм слабел, началось головокружение, а впереди была тяжёлая работа на заводе.

И тут она вспомнила про Колин аттестат. Пошла, получила определённую сумму, поспешила на базар. Всех её денег хватило лишь на то, чтобы купить немного муки, картошки и кусочек сала. Она бежала домой с таким настроением, что сейчас устроит пир горой. Но муки так мало, что пришлось ограничиться только оладьями. Она долго припоминала, как пекла их мама, и они получились у неё хоть и невзрачными на вид, но зато очень вкусными. Поев их и запив чаем, она поняла, что теперь дотянет до конца месяца, до того заветного дня, когда получит новые продовольственные карточки. Впоследствии она ни разу не видела той женщины, которой отдала свой хлебный паек, но у неё осталось тёплое чувство, будто сделала очень важное, полезное дело.

В свой заводской магазин Галя пришла только через полторы недели и не сразу заметила, что в нём появился новый заведующий. До сих пор эту должность исполняли женщины. А тут появился мужчина, совсем ещё молодой, как говорили бабы, фронтовик, недавно воевавший с гитлеровцами, но после ранения подчистую списанный с воинской службы. Галя, может быть, и не обратила бы внимания на нового завмага, если бы однажды, когда она выходила из магазина, он не оказался рядом и не высказал желания проводить её. День клонился к ночи, уже стемнело, и Галя не нашла в предложении мужчины ничего необычного.

По дороге к дому они говорили главным образом об успехах наших войск. Заведующий, представившийся Николаем Борисовичем Затылкиным, сокрушался, что тяжёлое ранение не позволило ему вернуться к боевым друзьям.

— Наши теперь идут вперёд, — говорил он, — а я-то вот тут, как тыловая крыса. А ведь как хотелось вместе со всеми громить врага! Не глядите, что я низенький. Все великие люди были небольшого роста. Суворов, например, Наполеон, Жуков…

Галя не поняла, к чему это сказано, и промолчала. Затылкин почему-то извинился и предложил обращаться друг к другу без лишних формальностей — на «ты».

— Конечно, — согласилась Галя. — Меня в цехе никто на «вы» не величает.

— Я буду просто называть тебя Галей. Хорошо? А меня можно звать тоже просто — Колей или Николаем, как захочешь.

— Ладно, — сказала Галя. — А ты на каком фронте был? — машинально спросила она и почувствовала себя как-то неловко. Всё-таки обращение на «ты» по отношению к незнакомому мужчине смущало её.

— На Первом Украинском, — охотно ответил Затылкин.

— Ой! — невольно воскликнула Галя. — А у меня там друг воюет. Очень хороший друг. Он писал, чтобы я следила: где будет Конев, там, мол, и он.

— Вот видишь, какое совпадение! — живо отозвался Затылкин. — Вполне могли и встретиться. Но ведь ни он меня не знает, ни я о нём ничего не слыхал до сих пор. Так и разошлись бы. А теперь мне фронта уже не видать. А то бы привет передал с удовольствием.

Галя с любопытством посмотрела на нового знакомого. Действительно, он невысокого роста, гладенький, пышненький, как баклажанчик. И лицо какое-то неопределённое, плоское, с округлыми линиями — глядишь, а задержаться не на чем. Кто он такой, что у него на уме, искренен или лукав — по лицу, по манере поведения ничего не определишь.

Они подошли к Галиному дому, и она стала прощаться.

— Разреши и мне зайти, чайку попьём? — вдруг предложил Затылкин. — У меня сахарок с собой есть. И немного колбаски.

Затылкин открыл коричневый пузатенький портфель и вынул завёрнутые в газету несколько кусков сахару и почти полкруга копчёной колбасы. Такого чуда Галя давно не видела. Она знала, что дома у неё нет ничего, даже крошки хлеба. Но какая-то дрожь прошла по её телу, и она, отстраняясь, решительно сказала:

— Нет, нет. Уже поздно. Мне завтра в утреннюю смену.

— Ну что ж, тогда в другой раз, — как о чём-то решённом сказал Затылкин и спрятал всё в портфель. — За мной никуда не надо ездить. Я тут. Всегда под рукой. Было бы твоё желание… До встречи.

Галя торопливо вбежала по деревянному крылечку, открыла дверь в комнату и, не зажигая света, подошла к окну. Чуть отдёрнула занавеску и выглянула на улицу: Затылкин всё ещё стоял у подъезда. Гале не видно было выражения его лица, но она вдруг ясно представила себе его капризно сжатые губы и полные неопределённости глаза. И ей стало жаль его. Почему бы и не пригласить человека? Может, он одинок, честен, может, страдает… Конечно, не допустила бы ничего липшего: разве она не умеет владеть собой? Зато впервые за столько военных лет наелась бы досыта…

Она дождалась, когда Затылкин, покачав головой, махнул рукой и зашагал дальше по улице. Пузатенький портфель бил его по коленям, мешал идти.

Она порылась в шкафчике и достала несколько оставшихся от завтрака картофелин. Запила их горячим чаем на смородиновом листе, запасы которого сохранились у неё ещё с осени, и тоскливо разобрала кровать. Уснула девушка сразу, так как устала за день, а молодые силы нуждались в восстановлении.

На другой день она не удержалась и рассказала своей не такой уж и близкой, но, пожалуй, единственной приятельнице Клаве о неожиданной встрече с новым завмагом и о том, чем всё кончилось.

— Дура, — решительно заявила Клава.

— Да ты что! — обиделась Галя. — Что ты ругаешься-то. Не думай, между нами ничего не было. Ничего дурного.

— Ещё раз дура, — бросила Клава. — Какое мне дело до того, произошло между вами что-то или нет? Ты упустила верный шанс. Сейчас мужики ценятся, особенно те, у которых руки-ноги целы и ещё кое-что имеется…

— О чём ты говоришь, Клава? Ведь знаешь же, у меня есть жених. Он на фронте. Разве я могу?..

— «Жених»! «На фронте»! — презрительно бросила Клава. — А вернётся он, твой жених-то? Ах, ты не знаешь! А если не вернётся? Пришлют тебе извещение, какие многим приходят: «Пропал без вести» или, хуже того: «Пал смертью…». И будешь куковать — ни жена, ни вдовушка.

— Нет, так нельзя, Клава. Это же безнравственно, — сказала Галя и решительно оборвала разговор.

Но когда через неделю Затылкин вновь вроде бы случайно встретился на пути, Галя искренне обрадовалась. Он вновь проводил её до дома, развлекая вполне приличными И довольно смешными анекдотами. И когда он опять спросил, не зайти ли ему выпить чайку, она уже не возражала, лишь смущённо сказала:

— У меня ведь ничего, кроме воды и чайника, нет.

— А посуда хотя бы найдётся? — спросил Затылкин улыбаясь.

— Посуда есть, — сдержанно ответила Галя.

— Тогда пошли, — решительно подхватил её под локоть Затылкин. — Остальное приложится. — И он выразительно посмотрел на свой портфель.

Открыв дверь в свою комнату, Галя извинилась, что не успела навести порядок.

— С утра спешу на работу, — сказала она, оправдываясь. — А прихожу поздно, уставшая, вот и откладываю уборку на потом.

Затылкин добродушно улыбнулся:

— Что ты? Очень уютное гнёздышко. А в порядок мы его приведём со временем. Пока надо подкрепиться. — И он, шустро доставая из портфеля и выкладывая на стол продукты, приговаривал: — Я сегодня целый день в бегах. Признаться, не успел как следует в обед заправиться. Придётся наверстать упущенное у тебя.

На столе появились сыр, колбаса, банка тушёнки, пачка настоящего индийского чая, батон белого хлеба.

— Ой, — не удержалась Галя, — где же ты достаёшь такое богатство?

— Ловкость рук, и никакого мошенства! — рассмеялся Затылкин. — А по правде сказать — я ведь снабженец. Само собой кое-что перепадает. Не всегда успеваю перекусить, но запасец ношу с собой неизменно. Вот и пригодился.

Галя стала подогревать чайник, предоставив Затылкину возможность заняться сервировкой стола.

Потом они с наслаждением ели бутерброды с колбасой, которая будто специально для Гали источала необыкновенно приятный, головокружительный запах. За разговорами о фронте, трудностях военной жизни и о близкой, такой желанной победе, когда можно будет наконец-то вздохнуть свободно и насладиться мирной жизнью, время прошло незаметно. Галя убрала со стола, завернула в газету оставшиеся бутерброды, хотела опустить пакет в портфель, но Затылкин остановил её:

— Оставь себе. Я ещё раздобуду.

Галя нерешительно положила пакет на край стола.

Когда прощались, Затылкин обнял её, и Галя увидела совсем близко его влажные губы. Она отстранилась:

— Нет, нет. Это ни к чему. Зачем омрачать нашу хорошую встречу.

Затылкин не настаивал. Пожал руку, поблагодарил, как он выразился, за тёплый приём, приятную беседу и вышел, часто перебирая короткими ножками. На них Галя обратила внимание совершенно случайно, потому что боялась: если она взглянет в глаза Затылкину, он поймёт это как согласие. Поэтому она смотрела вниз, и семенящая походка Затылкина показалась ей забавной. Он семенил как стреноженный.

И тут же она подумала о том, что поступает неправильно, изменяет Коле Паршину, и жизнь заносит её куда-то совсем в другую сторону. Нехорошо это. Нехорошо. Дурно…

Наутро Галя опять рассказала о своих переживаниях Клаве.

— Удивляюсь, — говорила Клава, уставившись на Галю вишнёвыми глазами. — Ей преподносят на блюдечке счастье, а она ещё кочевряжится. Ноги ей, видите ли, не понравились… Да ты балеруна выбираешь, что ли? Для мужчины главное голова, способность добыть деньги и ещё кое-что, а не ноги. А длинные ноги нужны тем, кто жёнам своим изменяет, чтобы, когда застукают в чужом доме, поскорее удрать. Нам же с тобой что надо? Кормит — и слава Богу. А то ведь и собственные ноги перестанут носить.

Галя понимала: в рассуждениях подруги много меркантильного и непорядочного, но слушала её, не возражала, а главное — не могла найти в себе сил, чтобы порвать с Затылкиным.

«Может, сам отстанет? — думала иногда она, идя на работу. — Ну что во мне такого?.. Обыкновенная девчонка, каких тысячи…»

Но Затылкин не отставал. Наоборот, встречи их участились, и «баклажанчик», как про себя называла его Галя, всё больше и больше убаюкивал её сладкими речами и обещаниями райской жизни. Она не противилась уже, когда он обнимал и целовал её, только потом долго ощущала неприятный холодок его влажных, скользких губ.

Как-то разговор зашёл о свадьбе, и Галя, которая всё время чувствовала себя виноватой перед школьным товарищем, сказала Затылкину:

— Может, мне вернуть ему аттестат? Всё же неудобно как-то. Он надеется, считает меня своей невестой, а я…

— А зачем возвращать? — без раздумий ответил Затылкин. — Он прислал, пусть он и обратно отзовёт. Ведь ты не просила его об этом? Нет. А деньги в нашей семье не будут лишними.

Галя потеряла покой. Во всём винила только себя. Мучилась, но не могла найти правильного решения, не могла порвать с Затылкиным, в то же время стыдилась написать обо всём Паршину. Иногда, оставшись наедине с собой, она приходила к выводу, что откажет Затылкину во встречах, заявит: она ошиблась, не любит его и никогда любить не будет. Галя даже вслух произносила все те слова, которые скажет Затылкину при расставании, молила Бога, чтобы он укрепил её в твёрдости духа. Но когда встречались вновь, она не могла сказать ничего из задуманного. И опять мучилась и терзалась. Продолжала осуждать себя, анализировать свои неверные поступки. И всё это происходило потому, считала она, что Паршин был далеко, а Затылкин тут, рядом, каждый день он напоминает о себе, ублажает сладкими речами, подкрепляя их разными продуктами.

Но всё-таки Галя написала подробное письмо Паршину на фронт, в котором рассказала обо всём, ничего не утаивая. Она думала, что после этого наступит облегчение и камень спадёт с её души. Но надежды не оправдались. Покаянное письмо не принесло успокоения. Ещё больше терзали сомнения. Ей захотелось вернуть письмо, всё изменить и переделать в своей жизни. Однако письмо ушло, и вернуть его было невозможно: «Письмо не воробей — вылетело, не поймаешь».

Галя успокаивала себя лишь тем, что, может быть, всё со временем образуется, Затылкин окажется хорошим мужем, способным поддержать её в трудную минуту. Однако всё чаще и чаще замечала: что интересует её — совсем не волнует Затылкина. У него лишь одно на уме: где и что можно достать, как того или иного начальника обхитрить, как встретиться с нужным человеком и какую выгоду он может от него получить. Девушка с каждым днём всё явственнее чувствовала, что в их отношениях появилась трещина, которая незаметно для обоих росла и ширилась. Тревоги о будущем не оставляли Галю ни на один день. Всё чаще и чаще она вспоминала Николая Паршина и всё больше осознавала свою вину.

Едва полк майора Кутепова вышел на новые позиции, как командир дивизии запросил:

— Доложите, где находитесь.

И тотчас же красный полукруг лёг на штабную карту. Не более как через полчаса все данные о дивизии передали в штаб корпуса и дальше в штаб армии. Затем уточнённые и проверенные уже в масштабе армии они легли на карту командующего фронтом маршала Конева и одновременно поступили в Генеральный штаб в Москву.

Рабочая карта командира… На войне она является такой же составной частью боевого обеспечения, как и пушки, танки, пулемёты, автоматы. Когда она появилась и вошла в военный обиход — никто не помнит. Было время, когда военачальники обходились без карт. Но по мере того как росли массы войск, участвующие в боевых действиях и увеличивались масштабы операций, командир лишался возможности наблюдать поле боя — свои и противостоящие силы. И тут на выручку пришла карта: не обычная географическая, а специально топографически отпечатанная, на которой работник штаба или обычный командир подразделения графически, с помощью условных знаков и сокращённых обозначений отображает реальную обстановку и её изменения в ходе боя. И не только это. С помощью карт командир уясняет поставленную перед его подразделением боевую задачу, изучает и оценивает противника, его оборонительные позиции, огневые точки, расположение его штабов, аэродромов… Глядя на карту, на нанесённую боевую обстановку, командир расширяет своё зрение, попросту — читает её. С помощью рабочей карты он видит всё поле боя, хотя и не может непосредственно видеть его. Без рабочей карты с точно отображённой на ней обстановкой любой военачальник не может управлять войсками, отдавать правильные распоряжения, влиять на ход сражения: и тогда неминуема неразбериха, а значит, и поражение.

Памятуя об этом, специальные топографические службы заранее обеспечивают войска необходимым количеством карт, снабжая ими командиров всех степеней — от ротного до Верховного Главнокомандующего.

В июле 1944 года войска 1-го Украинского фронта располагались на огромной территории, протяжённостью в несколько сот километров. На левом фланге на фронте в двести двадцать километров действовали 1-я гвардейская армия А. Гречко и 18-я армия Е. Журавлева. Правый фланг четырестасорокакилометрового фронта замыкала 3-я гвардейская общевойсковая армия В. Гордова. Охватить взглядом все войска фронта с их огромным хозяйством можно было только по карте. Только карта, оперативно и тщательно отработанная специалистами штаба, могла показать маршалу Коневу всё многообразие обстановки, движение своих войск и войск противника. Только по ней можно было определить возможное сосредоточение войск и направление возможных ударов. Конечно, велико значение и личного ознакомления командующего с обстановкой на том или ином конкретном участке фронта. Но это, разумеется, локальный взгляд, позволявший лишь понять, что происходит в обозримом пространстве. Рабочую карту полководца этот ограниченный взгляд заменить не мог.

Ежедневно в условленное время, по раз и навсегда заведённому порядку, высокопоставленный представитель Генштаба с рабочей картой являлся в Ставку для доклада Верховному Главнокомандующему обстановки на фронтах. Это мог быть начальник Генерального штаба или его заместители. На этот раз на ближайшую дачу Сталина, в Кунцево, приехал с докладом генерал Штеменко — начальник оперативного управления Генштаба.

На этой даче, расположенной в сорока километрах от Москвы, останавливался премьер-министр Англии Черчилль, когда в августе 1942 года в первый раз посетил Москву. Он не преминул потом, по возвращении в Англию и при новых встречах со Сталиным, высказать восхищение оказанным ему приёмом и тепло отозваться о пребывании в Кунцеве. Стояла дача в лесу, обнесённая зелёным деревянным забором. Белоствольные берёзы перемежались с соснами и елями, и такое многообразие красок создавало впечатление особого уюта, красоты. После шумной Москвы недолгая, но приятная дорога позволяла успокоиться, собраться с мыслями, сосредоточиться для ведения предстоящего разговора.

Сергей Матвеевич Штеменко не раз бывал на этой сталинской даче, но каждый раз, сколько ни всматривался, не мог увидеть её издали. Она всегда возникала внезапно и казалась неброской, потому что была окрашена под цвет деревьев.

Когда машина затормозила на небольшой площадке перед самым входом в дом, Штеменко торопливо вышел из неё, бережно поддерживая толстый портфель с картами и необходимыми справочными материалами (Верховный мог задать любой вопрос, и поэтому приходилось возить с собой множество разных документов, которые часто оказывались лишними).

Генерал неслышным шагом вошёл в знакомую прихожую, снял фуражку и повесил её на неказистую вешалку. Оглядел себя в стоявшее рядом высокое зеркало и стал ожидать вызова. Сталин появился в прихожей через несколько минут. Глаза его светились радостью, а в руке он держал лопату с деревянным, отполированным из-за частого употребления черенком.

— Проходите, товарищ Штеменко, в кабинет. Я сейчас. Немного поработал на природе. При нашем режиме дня это необходимо.

Садовый и огородный инвентарь хранился у Сталина на небольшой открытой веранде. В саду росли разные фруктовые деревья, посаженные на берегу небольшого пруда. Он любил за ними ухаживать и часто жаловался, что времени для этой приятной работы остаётся очень мало.

Пока Штеменко раскладывал на столе в кабинете рабочие карты с нанесённой обстановкой по всем фронтам, Сталин переоделся в свой обычный серый костюм военного покроя, в мягкие сапоги, вымыл руки и уже в комнате принялся раскуривать трубку, одновременно рассматривая разложенные на столе карты.

— А что со Львовом? — неожиданно спросил он. — Кажется, Конев обещал очистить его от немцев в ближайшие дни.

— Львов пока не взят, товарищ Сталин, — ответил Штеменко, ожидая, что Главнокомандующий выскажет неудовольствие по этому поводу и надо быть готовым как-то смягчить трудный разговор.

— А что там, под Львовом, происходит? — переспросил Сталин. — Где сейчас танковые армии Лелюшенко и Рыбалко? Какая перед ними поставлена задача?

— Танковые армии, вырвавшись на оперативный простор, обходят город с севера и юга. Третья гвардейская танковая армия, как доложил маршал Конев, в дальнейшем выходит в тыл львовской группировки противника, нацеливаясь на польский город Ченстохов.

Сталин подошёл к столу и стал внимательно рассматривать карту с нанесённой на ней обстановкой.

— Конев любит рисковать, — сказал Сталин, попыхивая трубкой.

Трудно было понять, как это было сказано: с одобрением или с упрёком. На всякий случай Штеменко решил защитить Конева.

— Без риска на войне нельзя, товарищ Сталин, — заметил он.

— Согласен, — тут же отозвался Сталин. — Полководец, не умеющий рисковать и, более того, боящийся риска, вряд ли сможет добиться решающих побед. Всё это так. Но в каждом риске должна быть большая доля трезвого и разумного расчёта. Без этого риск превращается в трюкачество. — Он замолчал и, мягко шагая по кабинету, вдруг признался: — Кстати, я изрядно поволновался, наблюдая, как Конев со своими танковыми армиями прорывался по Колтовскому коридору.

— И прорвался всё же! — не утерпел Штеменко.

— Да, прорвался. Но что же получается теперь? — Сталин вернулся к столу и, склонившись над картой, провёл мундштуком трубки по району Львова: — товарищ Конев и находящийся у него представитель Ставки товарищ Жуков полагают, что с выходом танковой армии Рыбалко в тыл львовской группировки немецко-фашистских войск противник бросит город и начнёт отходить. Дай Бог, чтобы это было так. Тогда всё будет Хорошо. Ну, а если противник попытается удержать Львов, что он неоднократно и делал в подобных ситуациях, мёртвой хваткой цепляясь за крупные опорные пункты? Тогда, как вы понимаете, в тылу наших войск останется крупнейший узел железных и шоссейных дорог, важнейший район обороны противника, который надолго может сковать наши действия.

Сталин распрямился и, раскуривая трубку, вновь зашагал по кабинету.

— К тому же наши войска, — продолжал он, — по своей воле окажутся отрезанными от путей сообщения и, как следствие этого, лишатся необходимых для ведения боевых действий боеприпасов и продовольствия. Оставшись без снабжения, они ослабят темп наступления, а возможно, и вовсе прекратят продвижение. И тактический успех, достигнутый с таким трудом, будет сведён на нет.

Штеменко молчал.

Сталин вновь стал внимательно рассматривать лежащую на столе карту боевых действий 1-го Украинского фронта.

— Вы что, не согласны со мной? — повернулся он вдруг к Штеменко.

— Всё зависит от конкретной обстановки, товарищ Сталин, — уклончиво ответил Сергей Матвеевич.

Сталин погасил зародившуюся было улыбку, категорически произнёс:

— Подготовьте директиву командующему Первым Украинским фронтом, в которой укажите, что Ставка считает его план использования танковых армий и кавалерийских корпусов преждевременным и опасным в данный момент, поскольку такая операция окажется материально не обеспеченной и может привести к ослаблению и распылению наших ударных группировок. Исходя из этого, Ставка приказывает в первую очередь разгромить львовскую группировку противника и не допустить её отхода за реку Сан или в сторону Самбора.

Склонившись над картой, Верховный продолжал излагать свои мысли, а Штеменко торопливо записывал их в блокнот.

— Первую гвардейскую танковую армию Катукова и конно-механизированную группу Баранова использовать для овладения районом Ярослав, Перемышль, чтобы отрезать основные пути отхода львовской группировки противника на запад. Третью танковую армию Рыбалко и четвертую танковую армию Лелюшенко во взаимодействии с шестидесятой армией Курочкина использовать непосредственно для разгрома львовской группировки противника и овладения городом.

Пока Сталин говорил, трубка его погасла, и он усиленно её теперь раскуривал. После некоторой паузы добавил:

— Обязательно укажите товарищу Коневу, что, не овладев Львовом, крупным и весьма важным железнодорожным узлом, мы не сможем развить серьёзное наступление дальше на запад, в сторону Кракова. А это сейчас и с политической стороны очень важно.

Он подождал, пока Штеменко запишет, и, убедившись, что тот это сделал, продолжал:

— Теперь перейдём к другим направлениям… Выслушав указания Верховного Главнокомандующего по 1-му и 2-му Белорусскому фронтам, Штеменко понял, что Сталина прежде всего беспокоила Польша. Освобождая её территорию, наши войска вели тяжёлые бои. Беглого взгляда на карту было достаточно, чтобы понять — части 2-й гвардейской танковой армии С. Богданова и 8-й общевойсковой гвардейской армии В. Чуйкова готовы выйти к восточному берегу Вислы, а 2-й гвардейский кавалерийский корпус Крюкова вот-вот завяжет бои за город Седлец. Отсюда, как надеялся Сталин, откроется прямой путь на Варшаву. Немцы понимали всю важность Варшавского направления и подтягивали в этот район свежие силы. Поэтому наш успех тут был крайне необходим. Тем более что Черчилль усиленно навязывал Сталину встречу с Миколайчиком, представителем польского правительства, находившегося всю войну в Лондоне. Но лучше вести разговор с Миколайчиком, имея в запасе успех наших войск непосредственно на территории Польши. А взятие Кракова, куда со временем можно нацелить Конева, открыло бы путь на Варшаву с юга.

В общем, весь разговор в тот день сводился, по сути дела, к вопросу о Польше, о помощи братскому славянскому народу.

Наташа Круглова проснулась рано и долго вслушивалась в шорохи необыкновенно тихого летнего утра. Где-то проклецкал дрозд, лишь на минуту задержался на ветке рябины, поклевал что-то и улетел, разрезая плотный воздух острыми крыльями. На стволе старой осины устроился дятел, обстукал её чуть ли не от корня и до вершины, выискивая зазевавшихся букашек. Потом прилетела сорока-пустобреха и начала стрекотать над самым ухом. Она устроилась на вершине той самой стройной, как девушка, берёзы, что росла, вытянувшись вверх, у самой землянки, ставшей временным пристанищем для Наташи. Но она не видела сейчас ни этой красивой берёзы, ни назойливой птицы-соседки, хотя знала ещё с детства, что именно сороки любят устраиваться на самых тонких вершинах деревьев, чтобы, покачиваясь, просматривать с высоты ближайшие окрестности: нет более любопытных птиц, чем сороки-белобоки.

Наташа откинула полог медицинской палатки, и яркое июльское солнце брызнуло ей в глаза. Она инстинктивно зажмурилась и ощутила тот неизбывный прилив сил, который бывает только в молодости, когда кажется, что нет предела свершениям и нет таких препятствий, которые нельзя преодолеть. И именно сейчас, когда Наташа, пережив все муки и страдания в лагере врага, лежала с закрытыми глазами в партизанском отряде подо Львовом, наслаждаясь ощущением жизни и молодости, она вдруг почувствовала всю тяжесть пережитого. «Боже, — прошептала она, — неужели это произошло со мной?..»

Всё, что окружало её сейчас: эта уютная палатка, солнечный луч, настойчиво пробивающийся снаружи, и стрекочущая сорока, — всё вроде бы настраивало на мажорный лад, успокаивало, создавало ощущение безопасности. Но в это блаженное состояние вдруг, словно яростным порывом ветра, врывалась тревога, горе, боль и ненависть.

Жизнь порой поразительно спрессовывает события. То, что вместилось в один месяц Наташиной жизни, трудно было бы пережить человеку, растяни эти события на долгие годы. Вспоминая прошлое, она вздрагивала и шептала: «Нет, этого не могло быть. Не могло! Не должно!..»

Но это произошло, и никто не может выбросить былого из её жизни…

Батарея старшего лейтенанта Паршина прибыла на огневую позицию без одного орудия, отправленного в ремонт. Он надеялся вернуть его к утру следующего дня, когда назначено наступление. Но побывавший в армейских мастерских старший сержант вернулся ни с чем.

— Там этой техники наворочено — не приведи боже, — докладывал он командиру батареи. — Когда до нашей пушки очередь дойдёт — никто ответить не мог.

— Да не обязательно же нашу! — злился Паршин. — Дали бы любую, только исправную.

— Другую не дают. Говорят, за нами этот номер числится. И баста.

— Э, чтоб их, бюрократы!

Паршин понимал, что ворчит зря, порядок везде нужен. Но надо же как-то снять досаду. Он осмотрелся в недавно занятой землянке и потянулся к телефону.

— Минуточку, товарищ старший лейтенант, — остановил его связной с отвёрткой и шнуром кабеля в руке. — Ещё не подсоединили. Минуточку…

Паршин вышел наружу. Юркие тягачи разворачивались на огневых позициях. Расторопные артиллеристы быстро отцепляли пушки, устанавливали их на огневые позиции и тут же принимались рыть укрытия для себя и орудий. И хотя батарея недавно пополнилась молодыми бойцами, они уже научились действовать чётко и сноровисто. В боях необходимые знания и навыки усваиваются в ускоренном темпе. Паршин остался доволен тем, как быстро устраивалась батарея на новом месте, как сосредоточенно готовились люди к предстоящему бою.

Рано утром, согласно приказу, батарея быстро снялась с огневых позиций и двинулась дальше — в направлении Львова. Паршин сидел в кабине тягача рядом с водителем и с нетерпением поглядывал на часы — прикидывал расстояние по карте. По его расчётам, артиллеристы должны прибыть вовремя. Беспокойство командира передалось и водителю. Там, где местность позволяла, он нажимал на газ, и машина прибавляла скорость. Паршин не сдерживал темп движения, хотя и знал, что по незнакомой местности спешить опасно: можно нарваться на мины. Вчера поздно вечером ему передали приказ на этот марш. Предстояло выдвинуться на танкоопасное направление и огнём поддержать наступающие стрелковые подразделения. Ещё раз взглянув на часы, Николай вздохнул с облегчением: «Успеем».

Мелькали перелески и пруды, по берегам поросшие осокой, заболоченные участки. На востоке светлело, но лучи солнца не могли пробиться сквозь сплошную завесу облаков. Временами накрапывал дождь.

— Спасибо хоть авиация не беспокоит, — сказал водитель.

— Это взаимно, — ответил Паршин. — Они нас не беспокоят, но ведь и наши самолёты сидят на аэродромах.

— Наши должны перехитрить немца, — уверенно сказал водитель. — Нашим хмарь нипочём.

Передняя машина, на которой ехал командир первого огневого взвода, вдруг становилась.

— Притормози! — приказал Паршин и, соскочив, пошёл вперёд выяснить причину остановки.

Командир взвода сам уже шёл ему навстречу.

— Мины, товарищ старший лейтенант. Вся равнина впереди напичкана ими.

— Какие мины?

— Противотанковые. Как раз для наших машин.

Подойдя ближе, Паршин увидел следы от свежей земли — места установки противотанковых мин. Стало ясно, что враг решил обезопасить себя инженерными средствами, чтобы иметь возможность нанести танковый удар там, где его меньше всего ждут.

Паршин приказал разведчику найти пути обхода. Но тут же пришёл к выводу, что делать это бесполезно. Если даже обход будет найден, ко времени они в назначенный пункт не успеют прибыть и, следовательно, приказ командования окажется под угрозой срыва.

Паршин подошёл к краю поля. Присмотрелся, померил шагами и рулеткой. Затем подозвал водителя:

— Как думаешь, Алексей, пройдут колеса нашей машины между рядами?

— Должны пройти. Только тут нужна ювелирная езда.

— Ты что же, сомневаешься в своём мастерстве?

— Я-то не сомневаюсь, а другие? Молодых ведь много.

Из-за леса донёсся гул артиллерийской стрельбы. Паршин снова взглянул на часы. Это нервное движение не ускользнуло от внимания подчинённых.

— Вот что, Алексей, — сказал Николай водителю, — ты подменишь того, кто не уверен в себе, а комвзвода сядет за твою машину. Я же поведу первую. Вперёд!

Алексей как опытный водитель понял, какую огромную ответственность берёт на себя комбат.

— Товарищ старший лейтенант, — попросил он, — разрешите мне сесть за руль первой машины.

Паршин строго посмотрел на него:

— Выполняйте, как приказано.

— Есть.

Когда Паршин сел за руль, ему захотелось немного посидеть, успокоиться, собраться с силами перед трудным и рискованным делом. Подумалось, что в кабине обязательно должен быть кто-то ещё, тогда он будет собраннее и строже. И полусерьёзно-полушутя сказал молодому водителю, оставшемуся свободным:

— Садитесь рядом. Вдвоём веселее…

Весёлого, правда, было мало. Когда лейтенант включил первую передачу, то почувствовал, что руки его будто одеревенели.

— Э-э! — промолвил Паршин. — Так не годится. Открыл дверцу и вылез из машины.

— Скаты забыл проверить, — сказал он молодому водителю.

— Да мы недавно проверяли, — заверил его тот. — В норме всё.

— Бережёного Бог бережёт, — отозвался Паршин. Николай обошёл вокруг машины, постукивая носком сапога по скатам. Это позволило ему в какой-то мере успокоиться. Потом снова сел за руль:

— Поехали.

Машина плавно тронулась с места. Паршин видел свежие следы от недавно поставленных мин. Хорошо, если все они расположены симметрично. А если нет? Лейтенант вытер ладонью вспотевший лоб. Почувствовал, как пот струйками побежал от висков по шее на гимнастёрку.

«Всё обойдётся. Всё будет хорошо», — успокаивал он себя.

Когда последний тягач преодолел зону минирования, командир, весь взмокший, остановил машину.

— Веди дальше по маршруту, — выдохнул, передавая руль водителю.

Сам спрыгнул на землю, расстегнул ворот гимнастёрки, вытер мокрую шею платком. Облегчённо вздохнув, торопливо обошёл машину и сел на своё постоянное место. Артиллеристы двинулись дальше.

Окопы, занятые бойцами стрелкового батальона, они увидели сразу, едва поднялись на взгорье.

— Давай влево, вон в ту лощинку, поросшую кустарником, — распорядился офицер.

Едва водитель притормозил, Паршин спрыгнул на вязкую землю и зашагал к блиндажу, предполагая, что где-то здесь найдёт командира батальона. Ещё когда подъезжали, он разглядел стоявшие на позиции чьи-то орудия, кое-как замаскированные срубленными ветками ивняка. Посетовал: «Поленились как следует укрыть, налетит авиация и разнесёт всё в прах».

Тем временем командиру батальона уже доложили о прибытии тягачей с пушками, тот заторопился навстречу артиллеристам:

— Молодцы, вовремя пожаловали, а то бедствуем без артиллерии.

Паршин улыбнулся:

— Но у вас, я гляжу, батарея целая рядом. Чья это?

Командир батальона метнул взгляд на плохо замаскированные орудия и, думая, что артиллерист шутит, улыбаясь, пояснил:

— Да это — камуфляж! Для обмана врага. Пушки-то деревянные. А ты что же, не разгадал наши ложные позиции? Выходит, хорошо сработали? Похвалю ребят. С воздуха и вовсе враг примет макеты за батарею. А как пойдёт немец в атаку, они ж стрелять не будут, брёвна-то эти. Потребуются настоящие.

— Понятно, — смущённо проговорил Паршин. — Где нам лучше занять позиции?

Командир батальона дружески взял его под руку:

— Давайте посмотрим вместе. Вчера мы безуспешно атаковали врага дважды. Без артиллерии не получилось. У него танки. Вот по этой лощине он нас контратаковал. Его мы не пропустили, но и сами не продвинулись ни на шаг.

Паршин спустился в траншею, критически оглядел передний край противника.

— Если здесь поставим батарею, то будет неплохо. Вчера немцы запомнили, что у нас тут ничего нет. Вероятно, опять сюда устремятся. Вот мы их и встретим. — Командир батальона показал рукой влево. — Вглядитесь-ка, — сказал он, — вон там у них пулемёт. Вчера бойцы нарвались на него. Атака сорвалась, а тех, кто поднялся, положили на землю.

— Его мы уничтожим ещё до атаки, — пообещал Паршин.

— А не выдадите себя раньше времени?

— Нет. Мы знаем, как это делать: одно орудие сделаем кочующим. Оно поработает в одном месте, а потом — в другом, третьем… Запутаем врага, а ночью поставим куда надо.

— Атаку мы назначили на полдень, — сообщил командир батальона. — Обычно с утра начинали. Немец к этому привык. А тут с утра тишина. Он успокоится, начнёт обедать, и вот тогда мы навалимся на него. Нарушим его распорядок.

Паршин кивнул, соглашаясь с таким замыслом.

— О сигналах позднее договоримся, — сказал он. — А сейчас пойду ставить орудия на позиции, надо наладить связь, оборудовать и хорошенько замаскировать своё расположение.

— Согласен. А я распоряжусь насчёт завтрака, и для твоих людей, конечно.

— Спасибо!

Сообщения в штаб фронта из соединений, нацеленных на Львов, шли самые неутешительные. Движение стрелковых подразделений почти повсюду застопорилось. Даже 322-я стрелковая дивизия, так хорошо проявившая себя при прорыве обороны противника неделю назад, не смогла преодолеть мощные узлы сопротивления немцев на подступах к городу и вынуждена была остановиться, окопаться и перейти к обороне.

Конев молча слушал Соколовского, докладывавшего о поступивших к утру сводках, и хмурился. Взгляд его был тяжёлым, сумрачным. Потом встал из-за стола, прошёлся по комнате.

— Да, — промолвил он, — не порадовали вы меня, Василий Данилович. Ни одной утешительной весточки…

Конев рассчитывал освободить Львов 20 июля, на шестой день наступления. В крайнем случае 22-го. Сегодня уже 23-е, а город ещё не взят. Противник оказывал сильное сопротивление на рубежах, заранее подготовленных к обороне, упорно держался за Львов. Расположенный на высоких холмах, город давал врагу возможность превратить его в своего рода крепость, чего немцы и добились, а потому и застопорилось наступление.

Маршал с минуты на минуту ждал звонка из Ставки. А вопрос, он это знал, к нему будет один: «Как со Львовом?» И опять последуют упрёки за то, что обещание своё он не выполнил, и придётся назначать новые сроки. Но всё это пока только слова, а Сталин требует реальных результатов.

— Вот что, — решительно сказал командующий, обращаясь к начальнику штаба, — многие соединения, уповая на первые успехи, действуют сейчас больше наобум. Ослабили разведку огневых точек и узлов сопротивления противника и, внезапно натыкаясь на них, лезут напролом, несут потери, истощая силы. Танкисты Рыбалко, судя по всему, тоже остановились, на оперативный простор ещё не вышли, а ввязались в затяжные бои. Это недопустимо. Подготовьте приказ по войскам фронта: усилить темпы продвижения. Там, где враг упорно сопротивляется и наши атаки успеха не имеют, произвести дополнительную разведку, выдвинуть ближе к переднему краю всю полевую, противотанковую артиллерию и решительным ударом сбить противника. Бомбардировочной авиации усилить удары по скоплению войск противника, по местам сосредоточения его резервов и узлов сопротивления. Танкистам действовать в обход узлов сопротивления. Третьей гвардейской танковой армии выйти на оперативный простор, обходным манёвром с севера и северо-запада овладеть Львовом.

Проследив за тем, как Соколовский записывает его распоряжение, Конев добавил:

— Наш командный пункт приблизить к войскам, вот сюда. — Он указал на карте нужную точку. — Я буду находиться на командном пункте шестидесятой армии у генерала Курочкина. Обеспечьте со мной надёжную связь.

Наташа Круглова возвращалась в тот день из армейского госпиталя, куда попала не по своей вине. Досаднее всего, что ранение получила она не в бою. Случайный осколок достал её, когда разведчица шла на командный пункт полка. И вот не успела к началу наступления. Немало сил пришлось девушке потратить и на то, чтобы добиться направления именно в ту часть, где служила до ранения. Сначала ей предлагали остаться при госпитале. Едва отбила эту атаку, как началась новая: медработники нужны в медсанбате дивизии. Всё же Круглова настояла на своём и получила направление в родной артиллерийский дивизион.

Выйдя на улицу, присела на скамеечку перед окнами, завязала вещмешок с нехитрыми пожитками и уже собралась было в путь, как к ней подсел пожилой боец. Он оказался тоже артиллеристом, но совсем из другой части. Служил водителем на тягаче и прибыл в штаб с офицером за нарядом на боеприпасы.

— Домчал бы я тебя до места, сестричка, — сказал боец, — да не по пути нам. А вот газетку свеженькую одолжу. Тут как раз про нашего брата артиллериста какой-то майор Барсунов пишет.

Наташа развернула газету и обомлела: с фотографии, помещённой на первой же странице, на неё смотрел старший лейтенант Николай Паршин.

— Боже мой, прямо чудеса какие-то! — воскликнула она, прикрывая лицо газетой.

— Что, знакомого встретила? Бывает…

— В госпитале у нас лечился, — ответила Наташа, смущаясь. — Сама его выхаживала.

В заметке под портретом рассказывалось, как артиллеристы под командованием старшего лейтенанта Николая Паршина подбили в бою три вражеских танка, отразили сильную контратаку противника.

— Ну, я пойду, — сказал боец, поднимаясь. — Счастливо тебе, сестричка. Может, ещё встретимся. Гора с горой не сходится, а человек с человеком запросто… Так-то, сестричка. А газетку дарю тебе на память.

Первой мыслью Наташи было вернуться в штаб и попросить, чтобы её направили в то подразделение, где служит Паршин. Она порывисто поднялась и вошла в избу. Но у дверей комнаты, в которой только недавно получала назначение, остановилась. Что она скажет? Чем обоснует просьбу? Как отнесутся к ней? Подумают: вот взбалмошная девчонка! И будут правы. Туда она не хочет, сюда не желает, а теперь вот ещё новый каприз… Наташа круто повернулась и отправилась в предписанную часть.

Шла по раскисшей от непрерывных дождей дороге, скользя, а порой с трудом вытаскивая из вязкой грязи свои видавшие виды сапоги. Мимо проносились машины, но она их не останавливала: хотелось побыть одной, обдумать положение. И вдруг машина сама остановилась, это был необычный «Виллис», обитый сверху железом в виде будки, забрызганный грязью и закамуфлированный разными красками. Сначала Наташа не обратила на «Виллис» внимания, полагая, что с вездеходом случилась какая-то поломка. Но дверца машины открылась, и молоденький, как ей показалось, подполковник участливо спросил:

— Куда спешим, красавица? Не к Курочкину ли?

— Да, в шестидесятую, — ответила Наташа.

— Садись, подвезём. Мы туда же путь держим.

Уже изрядно уставшая, Наташа не стала отказываться и, поблагодарив, забралась в машину.

— Не из госпиталя ли? — осведомился офицер, чтобы завязать разговор.

— Да, оттуда.

— Связистка?

— Нет, медсестра.

— И медики, выходит, на излечение попадают?

— Бывает. Куда денешься?

Сидевший на переднем сиденье человек с крупными чертами лица, уже в годах, всё всматривался в пассажирку, разглядывая её отражение в зеркале.

— Где-то я вас видел, — поворачиваясь, спросил он. Наташа тоже узнала его, хотя погоны были прикрыты плащ-палаткой.

— Так точно, товарищ маршал, — смущённо и торопливо ответила она. — Награду вы мне вручали. Я тогда санитаркой в разведгруппе была и радисткой по совместительству.

— Ценная вы девушка, — улыбнулся Конев. — Ну и как, поправилась после ранения?

— Вполне. Вот еду к прежнему месту службы. Не знаю, застану ли кого из знакомых. Такие бои ведь…

— Да, бои были тяжёлые… — согласился маршал, потом в том же шутливом тоне спросил: — Не влюбилась ещё?

Наташа смутилась. Лицо зарделось, но ответила спокойно:

— Нет ещё, товарищ маршал.

— Так уж и нет?

— По правде говоря, есть один знакомый, но в другой части. И надежды на встречу никакой нет.

— Ничего, — сказал Конев. — Вот кончится война — увидитесь, поженитесь и заживёте мирной, счастливой жизнью. У вас всё впереди, вы так молоды…

Наташа кивнула в знак согласия, но ничего не сказала. Конечно, до конца войны ещё далеко, но надо надеяться. Ей очень хотелось показать маршалу газету, рассказать, от кого отвела смерть, когда работала в госпитале, может, он знает что-нибудь о любимом. Но, подумав, что командующему фронтом сейчас не до этого, промолчала. Машина между тем въехала в село, притормозила у крайнего домика. Навстречу Коневу уже спешили какие-то люди. Наташа незаметно выскользнула и пошла своей дорогой. Ей предстояло ещё добираться до штаба 322-й стрелковой дивизии, а затем шагать в артдивизион.

Конев в тот день тоже был в штабе этой же дивизии, но с попутчицей-медсестрой уже не встретился.

Командующий группой армий «Северная Украина» генерал-полковник Гарпе всё делал для того, чтобы измотать наступающие советские войска в затяжных уличных боях во Львове. Накануне он разговаривал с фюрером, и тот сказал ему, что надеется на его воинское искусство. Лесть подстегнула Гарпе, и он отдал приказ держаться за каждый дом и квартал, используя старые крепостные укрепления и возводя в спешном порядке новые. Начальник штаба, высказывая предположение, что русские не пойдут в лобовые атаки на старинный город и Конев будет искать обходные пути, предупреждал:

— Об этом советском полководце говорят, что он мастер манёвра на поле боя и ему претит шаблон; ещё ни разу не повторялся.

— Львов притягивает русских как магнит, — возражал Гарпе. — И они, хотят этого или нет, непременно втянутся в уличные бои, поскольку у них главная цель — как можно быстрее получить город. А тут преимущество на нашей стороне. И не далее чем через неделю я буду докладывать фюреру, что русские приостановлены.

Поступавшие в штаб донесения и разведывательные данные о начальной стадии русской операции показывали, что Гарпе в споре с начальником штаба оказался прав. Советская третья танковая армия, стремясь быстрее достигнуть города, застряла в труднопроходимой местности на подступах ко Львову.

— Львовская земля — наша союзница, — с удовлетворением рассуждал Гарпе. — Четвёртая танковая армия русских тоже пошла на город в лоб и ввязалась в тяжёлые бои. И это пока что на подступах. А что же будет в городе? На узких улицах они наверняка растеряют свои танки. Что-то изменила Коневу его приверженность к манёвру. Тут мы его и побьём. Передайте в войска приказ, чтобы охотились за каждым русским танком, если он прорвётся в город, и выбивали их в уличных боях.

Неслышно открылась дверь, и в кабинет кунцевской дачи вошёл помощник Сталина Поскрёбышев, занимавший этот пост ещё с довоенного времени. Сталин попросил его вызвать по прямому проводу Конева.

— Сейчас мы выясним всё из первых рук, — сказал он представителю Генштаба, возвращаясь к столу. — А пока посмотрим, что у нас происходит на других направлениях. — И они стали внимательно рассматривать рабочую карту, подготовленную Генштабом.

На юге, то есть на левом фланге 1-го Украинского фронта, дела шли неплохо. Войска 18-й армии вступили в предгорья Карпат и, несмотря на труднопроходимую местность, успешно продвигались вперёд, а вот подо Львовом…

Снова неслышно вошёл Поскрёбышев и доложил, что Конев на проводе. Сталин взял трубку.

— Почему затянули со взятием Львова? — поздоровавшись, обвинительным тоном спросил он. И тут же добавил: — Вы, вижу, рвётесь к Висле. Но она от вас никуда не уйдёт. Сейчас нам нужен Львов!

По тону разговора маршал почувствовал, что Сталин недоволен обстановкой, сложившейся подо Львовом. Это явственно обозначилось после того, как Конев обосновал значение манёвра 3-й гвардейской танковой армии, двигавшейся на Сандомир, чтобы отрезать пути к отступлению немецких войск и ударить на Львов с запада. Сталин прервал командующего:

— Что вы там затеяли с Сандомиром? У нас тут, в Ставке, не все согласны с задачей, которую вы поставили перед армией Рыбалко. Она у вас отвлекается от участия в непосредственном наступлении на Львов. Вы почему-то стремитесь раньше захватить Вислу, а потом город. Завершайте операцию со Львовом. Это очень важно сейчас. Очень!

Закончив разговор с Коневым, Сталин ещё раз взглянул на карту.

— Опасное дело затеяли, — проговорил он вслух, ни к кому не обращаясь, словно беседуя сам с собой. — Сейчас нельзя оставлять в руках противника важнейший узел железных и шоссейных дорог. Хорошо, если противник, испугавшись окружения, оставит Львов… А если он решит его оборонять? Фронт сразу же останется без коммуникаций, лишится путей подвоза боеприпасов и продовольствия. И будут из войск фронта идти в Москву депеши с просьбой помочь в снабжении всем необходимым. А у нас и без того забот предостаточно. — И, обращаясь теперь уже непосредственно к представителю Генштаба, закончил: — Надо чаще напоминать товарищу Коневу о необходимости скорейшего взятия Львова. Это задача, — ещё раз повторил он, — не только военная, но и политическая.

Поговорив со Сталиным, Конев обратился к карте. Смотрел и размышлял: кажется, всё учтено. Танковая армия Рыбалко вышла на оперативный простор, успешно громит тылы и резервы гитлеровских войск, то есть в конечном счёте выполняет задачу скорейшего освобождения Львова. Но Сталин почему-то не понял этот замысел. Жуков его понял и одобрил. Но кто же посеял сомнения в душе Верховного? Кто мог непосредственно выйти на него? Всё прояснилось, когда через полчаса из Киева позвонил Хрущев, который снова возглавил украинскую партийную организацию, став первым секретарём ЦК Компартии Украины.

— Да, да, — подтвердил он, — это я высказал Сталину своё несогласие с задачей, которую решает танковая армия Рыбалко. Её действия могут только затянуть взятие Львова.

Конев терпеть не мог вмешательства других в его функции. Но в данном случае он имел дело с членом Политбюро Центрального Комитета партии, а потому сдержанно сказал:

— Мы учтём ваше мнение. Львов будет взят в ближайшие дни. Во всяком случае раньше, чем наши армии выйдут на Вислу.

Уже темнело, когда Иван Степанович Конев в плащ-накидке по глубокой траншее пробирался с генералом Курочкиным на передний край одной из дивизий 60-й армии. По пути остановились около пулемётной ячейки. Поздоровавшись, маршал спросил бойца:

— Давно здесь?

— С утра веду наблюдение, — ответил пожилой пулемётчик, не зная ещё, кто с ним говорит, но чувствуя, что кто-то из высокого начальства, раз его сопровождают генерал вместе с командиром полка. Объяснение дал толковое: — Справа, вот там, у двухэтажного здания, — пулемёт. Из траншеи ведут огонь автоматчики. А слева — ещё не уточнил. Но похоже, что и там тоже пулемёт. Ручной или станковый — ещё выяснить надо.

— А батарея откуда огонь вела?

— Из-за той вот группы домов. — Боец показал рукой. — Там, видать, огневые позиции их артиллеристов. А наблюдательный пункт у них, скорее всего, на чердаке высокого дома. Дважды видел, как бинокль там на солнце блеснул.

— Давно на фронте?

— С первого дня. Прошёл, как у нас говорят, огонь и воды и медные трубы. Трижды ранен. От западной границы отступал, а теперь вот снова сюда возвращаюсь.

Поскольку пулемётчик был в накидке, Иван Степанович поинтересовался его званием.

— Звание у нас известное — рядовой красноармеец. Конев повернулся к сопровождавшим его командирам:

— Непорядок…

Пулемётчику не понравился этот упрёк, и он тут же возразил:

— В чём же непорядок, товарищ… не знаю вашего звания. Службу мы несём исправно, бьём врага, можно сказать, в хвост и в гриву. Вроде бы всё выглядит как надо. Кажется, порядок…

— Да я не о том, товарищ боец, — уточнил Конев. — Службу вы знаете твердо и времени, вижу, зря не теряете, тщательное наблюдение ведёте. Всё это хорошо. А вот то, что всю войну рядовым, — это непорядок. Командир полка…

— Слушаю вас, товарищ маршал.

— Как фамилия? — повернулся Конев к бойцу.

Тот, ошарашенный только что услышанным, не сразу понял:

— Чья? Моя?

— Конечно!

— Громов я, товарищ Маршал Советского Союза. Извините, что не признал вас сразу.

— Хорошая фамилия — звонкая и грозная. Тем более не годится всю войну ходить в рядовых. Присвойте ему, товарищ командир полка, воинское звание сержант и назначьте командиром отделения.

— Слушаюсь, товарищ маршал.

— И в отношении награды посмотрите: если воевал хорошо да к тому же ранен был, то представьте к медали, а может быть, и к ордену — смотря по заслугам.

Потом Конев снова повернулся к пулемётчику:

— Чтоб порядок был, товарищ сержант, и в этом деле. И извините, что не всегда мы, командиры, вовремя поспеваем отдать должное вам, нашим бойцам, не всегда внимательны. Но в этом уже мы виноваты, начальники ваши. — Тут же опять к командиру полка: — Проверьте, товарищ майор, может, ещё есть такие в полку?

— Слушаюсь!

Маршал снова заговорил с Громовым:

— То, что вы знаете огневые точки противника, — хорошо. Но ведь своим пулемётом вы их не подавите. Да если они ещё в капонирах. Думали об этом?

— Думал, товарищ маршал. И сообщил своему командиру, чтоб заявку дал на подавление пулемётных гнёзд артиллерией. С пехотой ихней мы как-нибудь сами справимся, а вот пулемётчики могут много бед натворить.

— Учтите, — Конев опять глянул на командира полка, — сержант дело говорит. Все огневые точки противника выявите и засеките заранее, чтобы перед началом атаки они были уничтожены артиллеристами. Мне приходилось подписывать реляции к наградам на бойцов, которые грудью своей закрывали амбразуры вражеских огневых точек. Это — героизм исключительный, он требует вечной памяти. Такие бойцы не только спасали своих товарищей, но и расплачивались жизнями за безответственных командиров, которые вовремя не разведали и не подавили вражеские пулемёты. И если такой солдат-герой достоин высшей награды, то его командира следовало бы отдать под трибунал.

Сказав это, Иван Степанович круто повернулся и зашагал по траншее.

Несмотря на трудности военного времени, на изнурительную работу с утра до ночи, Галя Нечкина была счастлива. Каждый день снабженец встречал её у проходной, и они шли к ней домой, сытно если, строили планы на будущее. Влюблённые хотели получить отдельный домик или обменять свои комнаты на хорошую квартиру. Мечтали купить мебель, чтобы создать дома красоту и уют. И у их будущего ребёнка будет свой уголок, где он с малых лет привыкнет поддерживать порядок, будет хорошо учиться…

Но однажды жених пришёл какой-то сумрачный, и, только они присели на скамейку в сквере, Галя услышала странные слова:

— Надо же, такая беда свалилась…

— Что случилось?

— Да жена завтра приезжает. Так некстати.

— О чём ты говоришь? Кто приезжает?

— Да жена моя. Прослышала где-то, что я здесь пришвартовался, и прислала телеграмму: еду, мол, с двумя ребятишками. Она у меня шустрая. На всё способна…

— Какая жена? Что за ребятишки?

— «Какая», «какая»… Говорю ж тебе — моя жена и мои дети…

— Но ты же заверял, что холост…

— Мало ли что можно говорить…

Галя сначала побледнела. Потом краска стыда залила лицо, стало нестерпимо душно.

— «Шустрая»… — повторила она почему-то именно это слово. — «Шустрая»… А я, я? Какая я? — Девушка резко встала, ударила снабженца по щеке. Потом круто повернулась и побежала прочь.

— Галя, куда же ты?! Галя!.. — вскочив, закричал ей вслед Затылкин.

Галя даже не обернулась. Он опустился на скамейку и обхватил голову руками. Ему подумалось, как трудно будет выпутаться из этой некрасивой истории: Галя может обо всём рассказать на заводе, и тогда беды не миновать…

Посидев минуту, Затылкин, обуреваемый новыми планами, поднялся.

— Что ж, — проговорил вслух, — так даже лучше. Уеду с женой, которая вернулась из эвакуации, снова в Бердичев, где она заведует отделом рабочего снабжения и живёт, пишет, хорошо. Работа и мне, надеюсь, там найдётся.

Рассуждая так, Затылкин забыл о том, какую злую шутку сыграла с ним судьба. Ещё на фронте познакомился он с разбитной дивчиной из транспортной роты. И как-то надолго уединился с нею… По этой причине в урочный час не отдал подчинённым нужного распоряжения, и на передний край в тот день не доставили пищу. Делу придали серьёзный оборот. Доложили командиру дивизии. Тот распорядился отдать снабженца под трибунал, а перед тем приказал ему лично доставить питание бойцам прямо в окопы.

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло: осколок от шального снаряда задел Затылкина в начале пути. Рана оказалась серьёзной, и его списали «по чистой». Уволенный из армии, снабженец пристроился неплохо. Да, видно, кто-то из «друзей» позавидовал ему и сообщил жене о похождениях немолодого ловеласа. Теперь надо выкручиваться из нелёгкого положения. Правда, делать это ему приходится не впервой: опыт у него по части разных комбинаций немалый.

В приказе Верховного Главнокомандующего отмечалось, что войска 1-го Украинского фронта в результате умелого, обходного манёвра танковых соединений и пехоты, после двухдневных боев, штурмом овладели Львовом, важным хозяйственно-политическим областным центром Украины, крупным железнодорожным узлом и стратегически важным опорным пунктом обороны немцев, прикрывавшим пути к южным районам Польши. Перечислялись имена командующих армиями, командиров соединений и частей, принимавших непосредственное участие в боях. Приказ этот Конев встретил на улицах Львова, находясь в передовых частях, добивающих остатки врага на окраинах старинного города.

Вернувшись в штаб и войдя в свой рабочий кабинет, тут же развернул боевую карту. Он знал, что предстоят новые, более масштабные и потому более сложные, более тяжёлые бои. Впереди ещё много территории, занятой врагом. Уже в ряде пунктов советские войска пересекли государственную границу, и война вступила в качественно новую фазу, суть которой заключалась в освобождении народов Европы от фашистской тирании. Начало этому процессу положили 1-й, 2-й и 3-й Белорусские фронты, успешно осуществившие широкомасштабную операцию «Багратион», в ходе которой были освобождены многие города Белоруссия, Литвы и Польши. Во многом этому способствовали выдающиеся успехи войск при проведении Львовско-Сандомирской наступательной операции 1-го Украинского фронта, которым талантливо и уверенно командовал маршал Конев.

Именно в эти дни, в период, когда война вступила в свой завершающий этап, Иван Степанович начинал всё чаще задумываться над уроками войны, анализировать минувшие события, особенно начало военных действий: это давно его беспокоило. Но от тяжёлых размышлений Конева оторвал телефонный звонок ВЧ. Он перешёл от окна, где стоял, к столу и взял трубку. Звонил Сталин. «Что он, подслушивает мои мысли, что ли?» — усмехнулся Конев.

Иван Степанович доложил о боях за Сандомирский плацдарм, о том, что все атаки немцев успешно отбиты. Сталин ответил, как всегда, кратко:

— Хорошо. Закрепляйте и расширяйте этот очень важный для наших войск плацдарм. Помните, что с этого плацдарма нам скоро придётся идти дальше…

Он спросил далее о взаимоотношениях с местным населением и посоветовал всячески помогать полякам в восстановлении мирной жизни.

Через некоторое время из Генштаба позвонил начальник оперативного управления генерал Штеменко. Он был в хорошем настроении. Получив от Конева необходимые данные, Штеменко рассказал ему о содержании разговора со Сталиным в связи с летней операцией 1944 года.

— «Конев настоял тогда на двух ударах, — говорил мне Сталин. — Распылил силы. А прорвать фронт на Львовском направлении с первого удара, как планировал, не сумел. Создалась критическая ситуация. И если бы не удался прорыв под Колтовом, пришлось бы срочно в ходе боевых действий перебрасывать значительную часть войск на Рава-Русское направление. А это, в свою очередь, было бы связано с ослаблением темпа наступления и в конечном счёте с потерей стратегической инициативы. Я, признаться, очень волновался, когда Конев повёл танковые армии по узкому коридору, пробитому с большим трудом во вражеской обороне под Колтовом. А ведь именно здесь решалась судьба операции. Как вы думаете, почему он добился тогда успеха?»

Я слушал и не прерывал Верховного. Я знаю, что Сталин любит неожиданно задавать такие вопросы, которые ставят собеседника в тупик. Сам же он всегда, как и на этот раз, оказывался в более выгодном положении, потому что заранее подумал об уроках этой сложной боевой операции и пришёл к определённым выводам.

Мне тоже не хотелось ударить в грязь лицом — и я ответил Сталину:

«По-моему, Конев сумел правильно распорядиться резервами. В нужный момент он спешно перебросил для обеспечения флангов два танковых корпуса и достаточно кавалерии».

«Верно, — согласился Сталин, энергично взмахнув рукой, в которой держал трубку. — Обеспечение флангов, умение вовремя и к месту подтянуть резервы — очень важно на войне. Но это всё же не главное. Что же, на ваш взгляд, главное?»

«Думаю, — не сдавался я, — что одновременное нанесение мощных ударов на Рава-Русском и Львовском направлениях ослабило силы немцев. Они не знали, куда направить свои основные резервы».

«Тоже верно, — отреагировал Сталин. — Но что-то вы всё напираете на резервы. С резервами мы, считайте, покончили».

«Решительно действовали и командующие армиями, — продолжал я. — Выполняя сложный и ответственный замысел Конева, они без оглядки шли вперёд, не давая противнику времени для принятия контрмер. Кадры, их высокий профессионализм, их мужество решили многое».

«И это правильно, — снова согласился Сталин. — Решительности Рыбалко и Лелюшенко не занимать. Но есть всё же главный, решающий фактор. Его-то вы, товарищ Штеменко, и не заметили».

Я не стал дальше гадать, понимая, что в данном случае это бесполезно, прямо и честно спросил:

«Какой же это фактор, товарищ Сталин?»

«Нешаблонность мышления, — как бы ставя точку, подытожил Сталин. — В истории войны не было случая, чтобы крупные массы войск вводились в прорыв по такому чрезвычайно узкому коридору. Немцы недооценили это смелое решение. Они считали, что легко захлопнут с таким трудом пробитый коридор и прорвавшиеся войска будут уничтожены. Они, может быть, даже смеялись над Коневым, зная, что подобным образом никто и никогда не воевал и на такие рискованные действия не отваживался. Тут-то они и просчитались. И не в первый раз. Значит, наши советские полководцы талантливее немецких. Значит, наше советское военное искусство выше, значительнее, с большим предвидением, чем немецкое…»

Вот такой, Иван Степанович, состоялся у меня разговор о вас с Верховным Главнокомандующим. И я искренне ещё раз поздравляю вас с этим ярким, действительно выдающимся успехом, достигнутым благодаря вашим нестандартным действиям. Тут Сталин глубоко прав: он умеет смотреть в корень…

— Спасибо, Сергей Матвеевич, за приятную весть и за столь подробный пересказ беседы с Верховным.

— Но это ещё не всё, Иван Степанович, — остановил его Штеменко. — Хочу высказать и своё суждение. После беседы я специально проанализировал вашу полководческую деятельность и пришёл к выводу, что вы действительно показываете пример нестандартного мышления. Из всех разработанных и осуществлённых вами операций — а их уже было много — ни одна не походила на другую. В каждой была своя «изюминка», свой оригинальный стиль и свой неповторимый ход. Это позволяло вам наносить противнику удары по самым уязвимым местам и добиваться победы меньшей кровью. Называть эти операции не буду — вы их знаете лучше меня. Скажу лишь ещё раз о Львовско-Сандомирской наступательной операции. Успешно проведённая войсками Первого Украинского фронта, она займёт особое место в вашей полководческой деятельности, Иван Степанович, и, уверен, войдёт в число наиболее выдающихся операций Второй мировой войны, когда перед одним фронтом ставилась задача разгромить целую группировку армий противника «Северная Украина». Эта крупнейшая стратегическая операция характеризуется большим размахом, искусным выбором направления главного удара, быстрым переносом усилий в ходе операции с одного на другое направление, форсированием рек с ходу и на широком фронте, захватом важного стратегического плацдарма за Вислой. Желаю вам, Иван Степанович, новых военных успехов.

— Ещё раз спасибо, Сергей Матвеевич!

Повесив трубку, Конев улыбнулся и про себя повторил сталинскую оценку его «нестандартного мышления». Конечно, приятно, когда твои действия положительно оцениваются Верховным Главнокомандующим. Но Конев знал, что эти нестандартные действия рождаются, как правило, в критических обстоятельствах, когда непосредственно в ходе операции приходится решать самые неожиданные проблемы. Тут поистине нет и не может быть места шаблону. Именно таким фактором и был Колтовский коридор во Львовской боевой операции. Горловина прорыва, пробитого артиллерией и пехотой, составляла тогда всего шесть-восемь километров. Но он ввёл всё-таки туда 3-ю танковую армию Рыбалко, и это решение потом целиком оправдалось. Если бы мы, продолжал размышлять Конев, не отважились на такую меру, нам долго ещё пришлось бы прогрызать на Львовском направлении хорошо подготовленную немцами оборону. Пехота не имела там достаточного количества танков, и наступление приобрело бы затяжной характер. А когда оборону не прорываешь, а прогрызаешь, трудно рассчитывать на успех. Прогрызание — метод Первой мировой войны, метод устаревший, при котором нельзя использовать до конца все возможности, которые во второй половине Великой Отечественной войны предоставили нам мощные танки и прекрасные самоходные орудия. Иметь такую технику и не воспользоваться всей силой её удара — огня и манёвра, а планировать прорыв так, как это делалось в Первую мировую войну, держа танки в бездействии, покуда пехота прогрызает оборону противника насквозь, Коневу всегда представлялось ошибочным. Учитывая наши реальные возможности во Львовской операции, он и решил ввести в узкий Колтовский прорыв танковую армию Рыбалко, а потом и танковую армию Лелюшенко. И это оправдало себя.

Итоги были внушительные. В результате полуторамесячного наступления войск 1-го Украинского фронта были освобождены от гитлеровских захватчиков западные области Украины и юго-восточные районы Польши. Войска фронта возвратили Родине имевшие большое экономическое значение Львовский и Дрогобычский промышленные районы. Были освобождены крупные промышленные и политические центры Украины — Львов, Станислав, а также города Владимир-Волынский, Рава-Русская, Жолкев, Старый Самбор и многие другие. Всего в ходе наступления войск 1-го Украинского фронта на Львовско-Сандомирском направлении было разгромлено более тридцати и полностью уничтожено восемь дивизий.

Преследуя противника, соединения фронта форсировали реки Западный Буг, Сан, а на завершающем этапе операции — мощную водную преграду — Вислу, захватив на её западном берегу, в районе Сандомира, обширный плацдарм (семьдесят пять километров по фронту и до шестидесяти километров в глубину). Наличие плацдарма имело решающее значение для организации и проведения в дальнейшем наступления на Силезском направлении. Вступление советских войск в пределы Польши и выход к границам Чехословакии вызвали новый подъем национально-освободительного движения народов этих стран против фашизма.

Черчиллю не раз приходилось в сложных политических ситуациях изворачиваться, пускать в ход дипломатический талант, чтобы добиться поставленной цели. Так приходилось действовать и с польским вопросом. Попытка утвердить в освобождённой Красной Армией Польше эмигрантское правительство Миколайчика, всю войну обретавшееся в Лондоне, явно провалилось. И дальновидный политик Черчилль это осознал. Теперь, готовя послание Сталину о варшавском восстании, он использовал изрядно и слёз, и угроз. На чём ещё сыграть? Обвинить Сталина в неуступчивости? Это не даст результатов. На том, что, собственно, из-за Польши Англия вступила в войну с Германией? Это выглядит хотя и правдиво, но эмоционально неубедительно. Поэтому написанное в витиеватой форме английское послание о варшавском восстании должно подействовать, по мнению Черчилля, как бомба замедленного действия. В нём достаточно подводных камней…

Отправив письмо в Москву, Черчилль с нетерпением ждал ответа. Иногда ему казалось, что они с Рузвельтом (он никогда не забывал подключать к таким особо сложным делам американского президента) зря затянули с открытием второго фронта в Европе. Высадись они на Европейском континенте хотя бы в сорок третьем году, глядишь, их войска находились бы сейчас под Берлином или даже под Варшавой и польский вопрос решался бы в их пользу. Черчилль считал, что восстание в Варшаве надо максимально использовать, дабы заставить Сталина наконец-то уступить: признать правительство Миколайчика.

Но ответ Сталина ошеломил видавшего виды политика своей прямотой и определённостью. В телеграмме Рузвельту Сталин сообщал:

«Ваше и г-на Черчилля послание относительно Варшавы я получил. Хочу высказать свои соображения.

Рано или поздно, но правда о кучке преступников, затеявших ради захвата власти варшавскую авантюру, станет всем известна. Эти люди использовали доверчивость варшавян, бросив почти безоружных людей под немецкие пушки, танки и авиацию. Создалось положение, когда каждый новый день используется не поляками для дела освобождения Варшавы, а гитлеровцами, бесчеловечно истребляющими жителей Варшавы.

С военной точки зрения создавшееся положение, привлекающее усиленное внимание немцев к Варшаве, также весьма невыгодно как для Красной Армии, так и для поляков. Между тем советские войска, встретившиеся в последнее время с новыми значительными попытками немцев перейти в контратаки, делают всё возможное, чтобы сломить эти контратаки гитлеровцев и перейти в новое широкое наступление под Варшавой. Не может быть сомнения, что Красная Армия не пожалеет усилий, чтобы разбить немцев под Варшавой и освободить Варшаву для поляков. Это будет лучшая и действительная помощь полякам-антинацистам».

Однажды, возвращаясь с Сандомирского плацдарма, адъютант подполковник Александр Иванович Соломахин напомнил маршалу о его желании повидать людей, которые вели бои непосредственно за Вислой.

— Да, да. Давайте заедем в госпиталь. Это по пути. Там лежат раненые. Они дрались исключительно отважно и потому особо нуждаются в поддержке и заботе.

Командующий, у которого часто не хватало времени для многих срочных дел, всегда находил возможность поговорить с ранеными, подбодрить их да и самому узнать от них немало интересного о только что Отгремевших боях, об их особенностях, положительных и отрицательных моментах.

Ближе всех на пути оказался передовой подвижной госпиталь 60-й армии, успевший перебазироваться на новое место. В довольно просторном двухэтажном здании всё было заполнено койками. Раненые лежали даже в коридоре. Только что доставленных приносили на носилках.

Конев обратился к встречавшим его медикам:

— Горячо приветствую вас, но не хочу, чтобы нарушался ритм вашей работы. Занимайтесь своим делом, а мы с замполитом пройдём по палатам. Поговорим с ранеными. С теми, разумеется, с кем можно.

В первой палате лежали в основном пехотинцы. Ранены они были, как правило, в грудь, и Конев отметил про себя: все солдаты шли в атаку. Посетил он и другие палаты, со многими поговорил по душам, а самые важные просьбы и проблемы адъютант, как всегда, записал в блокнот, чтобы потом напомнить маршалу.

Уже собираясь уезжать, Конев вспомнил о подвиге командира батареи капитана Паршина. В представлении к награждению, которое он подписал недавно, отмечалось, что Паршин воевал отважно и раненным доставлен в госпиталь.

— Кстати, — обратился он к сопровождающему его замполиту, — не у вас ли находится артиллерист капитан Паршин?

— Паршин? — переспросил замполит и, когда Конев кивнул, продолжал: — Он тяжело контужен. И ранен в ногу. Ранение опасное, ходить не может.

— Я хотел бы с ним поговорить, — сказал Конев. Замполит открыл дверь одной из палат и пригласил маршала:

— Вот сюда, пожалуйста.

Паршин находился в палате один. Двух его соседей увезли на операцию. Четвёртая койка пока пустовала. Завидев маршала, Паршин попытался было привстать, но резкая боль заставила его снова опуститься на койку.

— Лежите, лежите, — успокоил его Иван Степанович. — Вам нельзя вставать. Хорошо лечиться — тоже выполнение воинского долга. Верно я говорю?

Паршин заставил себя улыбнуться:

— Верно, товарищ маршал. Но поправляюсь я плохо. И врачи недовольны.

— Почему? В чём причина?

— Сплю плохо, товарищ маршал. Бессонница мучает.

— Бессонница? — Конев усмехнулся. — Да какая же может быть бессонница у молодого человека? Я вот в возрасте, всё-таки сорок с лишним, а кажется, дай мне возможность — проспал бы сутки…

Паршин не знал, что ответить. Засмущался. А потом неожиданно спросил:

— У вас есть семья, товарищ маршал? Конев пожал плечами, но тут же сказал:

— Конечно. Жена и двое детей. Всё спрашивают в письмах, скоро ли фашиста побьём.

Но Паршин ни на что не среагировал, а сказал опять о себе:

— А я вот не женат. И любимая девушка, не дождавшись моего возвращения, ушла к другому. Снабженец какой-то пленил… Вот письмо от неё перед боем получил. А потом об этом же сообщила и её подружка.

Конев взял из рук Паршина изрядно помятое, видно, много раз читанное письмо, быстро пробежал глазами.

— Да, история неприятная, — сказал он. — Особенно перед боем. Выходит, нам, командующим, планируя операцию, надо учитывать и такие вот письма, — добавил он, желая отвести капитана от грустных дум.

Но Паршин и эти слова маршала оставил без внимания, а снова сказал о себе:

— Теперь у меня в груди пустота какая-то…

Он говорил торопливо, глотая слова, словно хотел скорее выговориться, боясь, что маршал его не дослушает. Потом продолжал уже более решительно:

— Вот выздоровлю, пойду снова крушить фашистов. Ни их, ни себя щадить не буду. Это они, гады, лишили меня любимой. Был бы я на месте, дома, ничего бы этого не случилось: знаю, она меня тоже любила…

Конев предполагал, что разговор у него с офицером-профессионалом пойдёт о прошедших схватках, о том, как ведёт себя противник в бою, какие особенности его тактики надо учесть, как действуют наши артиллеристы, но такой вот житейской темы, такого вот поворота мыслей не ожидал.

— Что же вам посоветовать, капитан? — задумчиво проговорил Иван Степанович. — Любовь — это очень тонкое, не поддающееся точному расчёту чувство. У каждого она возникает, продолжается, а иногда и исчезает в своё время и по-своему. Любовь ни с чем нельзя сравнить и заранее спрогнозировать. У каждого она своя. Знаю лишь, что любовь — всесильна. Она творец всего доброго, возвышенного и светлого…

Маршал так участливо и так убедительно обо всём этом говорил, что Паршину захотелось узнать, счастлив ли он сам в любви.

— Вы, товарищ маршал, любили? — спросил он и осёкся. Потом, как бы поправляясь, уточнил: — А как было у вас, товарищ маршал?

— У меня, как и у всех людей: любил и люблю, — сразу ответил Иван Степанович.

Сказав так, он задумался: чем поддержать истомившуюся душу боевого офицера? Какие тут действуют законы? Не всегда есть время подумать об этом. А оно, время, идёт неумолимо и делает своё дело: нередко одна любовь затихает, уходит, другая возникает и властно захватывает сердце. И ничего поделать с этим нельзя. Позади — одни воспоминания, пусть и тёплые, но уносящие человека в прошлое, а надо думать о будущем: война ведь идёт к концу. И разве он, как и все, не достоин счастья? Да и кто знает: где он, конец-то? Может, завтра, а может, и сегодня, как у Ватутина. И не будет уже ничего: ни радости, ни горя, ни тревог, ни любви… Так пусть же, пока жив человек, будет всё, что должно быть, что дано Богом или наречено судьбой…

Молчание в палате затянулось. Паршин почувствовал, что задал слишком трудный вопрос, на который даже маршалы не могут дать скорого и точного ответа, и больше ни о чём не спрашивал.

Прощаясь, Конев сказал:

— Поправляйтесь, капитан. Вставайте на ноги. Наберётесь сил — разрешу отпуск для восстановления здоровья и по семейным обстоятельствам. Как вы верно сказали: на месте будет виднее. Глядишь, найдётся ваша единственная любовь. Та, которую вы ищете…

Тёплая, сердечная встреча с маршалом придала Паршину бодрости и сил. Он, к счастью, оживился, и, как заметили врачи, дела его пошли на поправку.

Но беседа в госпитале с раненым офицером, в свою очередь, взволновала и Конева. Она вернула к тому времени, когда любовь его была так горяча, как теперь у Паршина. И испытывал он тогда истинное счастье в семейной жизни. А вот не сумели ни он, ни она пронести сильное чувство до конца, сберечь его. Конечно, негативную роль сыграла война. Не выдержала любовь большого расстояния, не вынесла длительной разлуки. Сначала ослабла, как бы притупилась, а потом увядать стала. У него нет особых претензий или обид к Анне Ефимовне. За годы его воинской службы она помогала ему во всём, создавала уют в доме. И дети были в радость… Но вот вспыхнула любовь к другой женщине, к Тоне-Тонечке… Антонине Васильевне. Кто в этом виноват? Война? Да, бесспорно. Но не только она. Главное тут сердечное влечение. Конечно, он не оставит семью без средств к существованию, всегда будет с добрым чувством относиться к жене, помогать и поддерживать её в жизни, по-прежнему любить детей — Майю и Гелия. Он сделает всё, чтобы они получили высшее образование и были счастливы.

— Вот они какие, дела-то… — уже вслух проговорил Конев, садясь в машину.

— Много раненых? — осторожно спросил Соломахин, видя озабоченность на лице маршала.

— Да, но я о другом, — задумчиво, как бы по инерции проговорил Конев. — О ранах душевных, лечить которые ой как трудно.

Под мерный рокот мотора Конев надолго замолчал, мысленно снова возвращаясь к пережитому… Адъютант тактично не тревожил маршала.

Выписавшись из госпиталя, капитан Паршин по счастливой случайности, чего он, конечно, никак не ожидал, попал в свой полк и, естественно, в родную батарею. Возможно, произошло это потому, что с ним беседовал командующий фронтом, о чём знали все, от главного врача госпиталя до медицинской сестры. Его радовала предстоящая встреча с боевыми друзьями, с которыми он прошёл через знаменитый Колтовский коридор, достиг Вислы и перешагнул её.

Часть пути до линии фронта Паршин проделал на попутной машине. Водитель попался разговорчивый, и за полчаса Паршин узнал о многих новостях войсковой жизни, о боевых делах своего 1-го Украинского фронта.

Он находился ещё под впечатлением недавно полученного от Клавы второго письма, в котором, в отличие от первого, Галина «подруга», как она себя отрекомендовывала, писала о последних днях жизни Гали. Утешая Николая, Клава уверяла его, что Галя вовсе не была достойна его любви и, хотя о покойниках плохо не говорят, всё же она, мол, поступила дурно, изменив офицеру, да ещё фронтовику. При этом «подружка» заверяла Паршина, что, в отличие от покойницы, всегда готова принять его и соединить с ним свою жизнь…

Именно это признание произвело на Николая тяжёлое впечатление. Он и верил и не верил тому, что сообщалось в письме. Поэтому, когда шофёр заговорил о девушках, работавших в их транспортном подразделении, Паршин даже поморщился. Но водитель машины сделал вид, что не заметил этого, и делился с попутчиком мыслями:

— Разные, конечно, попадаются девчата. Некоторые не отказываются от внимания мужчин, а нашего брата здесь много. Другие же высоко держат своё женское достоинство, не допускают вольностей. Таких уважают и ценят.

Водитель повернул руль, объезжая воронку на дороге, и продолжал:

— Вот была у нас, скажу вам, дивчина — кремень! Сколько женихов к ней набивалось! Она — ни-ни. То шуточкой, то прибауточкой ото всех отбивалась. Думали, ненормальная какая-то. А оказалось, что у неё была настоящая, большая любовь. Жаль, что поранило её тяжело…

Паршин, слушая напевный говорок солдата о девушках, размышлял о своей неудачливой любви. В этом у него полное невезение. Вот и Наташа Круглова вроде бы рядом, а успокоения и радости на сердце у него нет.

Со сложным чувством, вызванным письмом Клавы и разговором с шофёром, Паршин прибыл в родное подразделение. Встреча с боевыми побратимами несколько успокоила его. А вечером, отдыхая в землянке, Паршин поинтересовался, где находится сейчас Наташа Круглова.

— В госпитале она, ранение получила, — ответили ему. Ещё не приступая к своим обязанностям, Паршин рано утром направился в госпиталь, который располагался рядом, чтобы навестить Наташу. Там он обратился к замполиту, поведал ему историю своих отношений с санитаркой. Встречу разрешили. В канцелярии миловидная девушка в белом халате, подчёркивавшем её красоту, загадочно улыбнувшись, мол, знаем эти сердечные дела, неторопливо листала книгу регистрации поступавших раненых. Наконец произнесла:

— Есть. Вот записано: «Поступила Круглова Наталья Ефимовна. Тяжёлое ранение в грудь». Когда же она выписана? Посмотрим…

Страницы легонько шелестели от слабых прикосновений девичьих пальчиков, и Николаю вдруг показалось, что это летят дни и месяцы его фронтовой жизни. Изучив все записи, девушка вернулась к началу журнала. Николай терпеливо ждал.

— Нет, тут Круглова не значится. Когда же она убыла от нас? — удивлялась медичка.

Девушка взяла третью книгу и наконец нашла нужную строчку.

— Вот! — изумлённо воскликнула она. — Умерла. Похоронена на нашем кладбище. Совсем недалеко.

Николая больно кольнуло в груди, но, стиснув зубы, он запомнил дату смерти и, ничего не сказав, вышел.

С трудом разыскал медсестру, которая последний раз видела Круглову перед смертью. Спросил, не осталось ли после умершей какой-либо записки или ещё чего-либо.

— А вы кто, муж?

— Нет, так…

— Вещи выдаются только родственникам. — Подумав, пояснила: — Да и не было у неё ничего. Привезли без памяти. Только один раз и пришла в себя.

— Она что-нибудь говорила? — тихо спросил Паршин. Девушка помолчала, припоминая: ведь раненых прошло за это время немало. Потом горестно промолвила:

— Тяжело ей было. Всё Колю вспоминала, артиллериста. И фотографию свою дала. Просила передать Коле, а фамилию не успела назвать. Вы случайно не Коля?

— Да, он самый.

— Артиллерист?

— Точно.

— Выходит, это вам.

Она вынула из ящика тумбочки фотографию Кругловой и, передавая, для достоверности ещё раз спросила:

— Узнаете?

Паршин стоял молча, опустив голову. Девушка посмотрела на него с сочувствием и дрожащим голосом добавила:

— А я маялась. Кому, думаю, отдать фото? Как выполнить последнюю волю погибшей? Для меня это очень важно…

Паршин всё так же молча держал в руке фотоснимок, печально смотрел на него и с грустью сказал:

— Мне пора.

— Вы туда?

— Туда.

— Да хранит вас Господь, — сказала девушка. — Простите, у меня отец и мать — люди верующие. Такое напутствие, особенно воинам, считается у нас святым долгом.

— Спасибо.

Паршин бережно спрятал в карман гимнастёрки драгоценную фотографию и раскланялся. Через минуту он вернулся.

— А могила? — спросил едва слышно. — Могила-то где? Я хотел бы взглянуть.

— Умерших в госпитале хоронят тут же, неподалёку. Идемте, я вас провожу.

Среди погребений они быстро отыскали холмик свежей земли.

Наташу похоронили в отдельной могиле, и на деревянном столбике со стандартной красной звёздочкой на прикреплённой дощечке-трафаретке были отмечены даты рождения и смерти. Последним в её жизни был день, когда в бою за Вислу батарея Паршина подбила два вражеских танка и пехотинцы вышли к реке, а он, раненный, остался лежать на прокалённой жарким солнцем земле…

Опустившись на колено, Паршин положил руку на могильный столбик и застыл так на несколько мгновений. Потом поднялся, постоял какое-то время в раздумье. Мало знал он Наташу Круглову, а вот сейчас с сердечной болью ощутил утрату.

«Слепец, совсем слепец, — корил он себя. — Погнался за внешней девичьей броскостью, а настоящую, внутреннюю красоту не разглядел…»

Стоя возле могилы, он, пожалуй, впервые с такой остротой ощутил своё бессилие перед лицом смерти. Нет, смерти он не боялся — видел её не раз. Но в бою она не казалась ему такой фатальной. И бойцы не бессильно боролись с ней. У них в руках имелось оружие, и они, как могли, отбивались от неё. А вот тут он ничего не мог поделать, чтобы вызволить Наташу из небытия. Ту добрую и нежную девушку, которая когда-то своим участием спасала его.

Он ещё раз опустился на колени и припал щекой к глинистому холмику.

— Вот и всё, — встав, глухо сказал он и повернулся к медсестре: — Спасибо. Я пошёл. Бойцы ждут.

После напряжённого боевого дня Конев попросил, чтобы ему натопили сельскую баньку: тут сказалось его деревенское происхождение.

— Русский пар очень полезен, — убеждал он адъютанта Соломахина, — потому как не только бодрость телу придаёт, но и мысли освежает. Люблю с детства париться так, чтобы дух захватило, как умеют париться только у нас, в среднерусских деревнях.

Соломахин с утра обшарил всю деревню, в которой расположился командный пункт штаба фронта. Наконец-то нашёл подходящую, на его, адъютантский, взгляд, баньку, которую на Украине называют «лазня». Нашёл её на подворье старинной семьи, с давних лет проживавшей на этой славянской земле. Жарко, по всем правилам, натопил и теперь докладывал маршалу о готовности бани-лазни, торопил его: если, мол, промедлить, то пар, как утверждает хозяин, будет не такой ядрёный, как по перворазу, и все таинства русской бани потеряют силу и прелесть. Он даже добавил для убедительности от себя: «Банька хороша — пока горяча», перефразировав известное — «куй железо…».

…В тот день утром Конев принимал делегацию польских крестьян. Он терпеливо разъяснял гостям политику советского правительства в отношении Польши.

— Мы не будем создавать никаких своих административных органов на вашей земле, — повторил он. — Это ваше дело. Устанавливайте своё правление, власть Польского комитета национального освобождения. Мы берём на себя лишь функции поддержания надлежащего порядка, несение комендантской службы, охраны своих воинских частей, коммуникаций и складов, борьбы с диверсантами и остатками разбитых немецких войск. Конечно, в чём нужда будет — поможем и вам, гражданским властям. Так что милости просим, приходите с мандатом новой власти. Мы готовы тесно сотрудничать с вами ради общего дела.

Проводив делегацию, Конев с сознанием исполненного долга облегчённо вздохнул, зашёл в отведённую ему для отдыха комнату, прихватил чистое бельё и через несколько минут находился уже в предбаннике. Ощущая через слегка прикрытую дверь своеобразный запах горячего пара, маршал нетерпеливо открыл дверь и шагнул внутрь бани, заполненной густым паром…

Неповторимое, чарующее действие горячего воздуха постепенно возвращало телу силу и молодость, и он с наслаждением поливал себя водой, проворно работал мочалкой. Намылив голову и смыв пену, он почувствовал приятную мягкость редеющих волос. Потом взял ковш, зачерпнул из шайки воду и плеснул её на каменку. Раскалённые камни яростно зашипели, и густые клубы пара взметнулись вверх, наполняя жаром всё пространство бани от пола до потолка. Конев не спеша окунул в горячую воду берёзовый веник и поднялся на полок. Горячий пар хлынул в лёгкие и, казалось, перехватил дыхание. Но Иван Степанович не стал возвращаться на пол и вскоре почувствовал такое облегчение, будто жар, проникнув в тело, удалил из него всё, что мешало организму свободно дышать.

Через некоторое время Конев находился уже в своём рабочем кабинете. Он вернулся к анализу основных этапов завершившейся Львовско-Сандомирской операции, который провёл вчера с генералом Соколовским. При этом они отмечали не только успешные действия наших войск, но и серьёзные промахи в решениях командования, штабов. Ошибки могли бы привести к тяжёлым последствиям. Командующий фронтом и начальник штаба, как говорится, глядя правде в глаза, пришли к мысли, что без глубокого изучения обороны противника проведена была артподготовка. Артиллерия порой била по площадям, а не по конкретным, заранее разведанным целям. А когда стрелковые полки поднялись в атаку, невыявленные и неподавленные вражеские огневые средства ожили, и их пришлось уничтожать уже в ходе наступления, теряя на этом драгоценное время, а главное — людей и боеприпасы. Командующий потом взыскал с кого следует за эти упущения, но боль в сердце за лишние жертвы осталась, и снять её нельзя ничем, так как операция уже ушла в историю. Следует лишь извлечь уроки.

Многое недоработали и разведчики. Прозевали сосредоточение против 38-й армии значительных танковых сил противника, которые потом неожиданно нанесли удар по нашим наступающим войскам, не позволили им развить наметившийся в начале операции успех. Если бы не удары авиации генерала Красовского, сумевшей по приказу командующего фронтом нанести существенный урон выдвигавшимся из глубины обороны немецким танковым колоннам, ещё неизвестно, как повернулось бы дело и сколько людей ещё пришлось бы положить на том рубеже. Конев понимал, что тут и его промахам нет оправдания. Уж он-то, как никто другой, неустанно заботился о разведке, при каждом случае напоминал о ней командующим армиями, командирам корпусов и дивизий, предъявлял к ним должную требовательность. И всё же личная вина за всё недоработки не давала покоя.

Вывод один: по-новому воевать надо. Активнее вести разведку, вовремя и полнее выявлять силы противника, полностью подавлять их, бросать в глубокие тылы врага крупные массы танков. Целые армии!

Вопрос о применении танков в современной войне Конев считал особенно важным, ибо некоторые крупные военачальники и даже представители Ставки считали, что прорыв обороны противника в полевых условиях надо проводить только стрелковыми соединениями, проще говоря — артиллерией, пулемётами и штыками. Хорошо, если стрелковые войска в таком наступлении были укомплектованы достаточным числом танков, тогда ещё можно было рассчитывать на успех. Но их для поддержки пехоты всегда было мало. При этом получался не прорыв, а прогрызание: пехота несла большие потери, а за ней стояли танковые армии и ждали, пока им будет обеспечен прорыв.

Опытные командиры знают, что во время наступления даже бывалая в боях пехота, как только застрочат пулемёты, немедленно залегает. А если навстречу выползала «бронеединица», то наступление на длительное время приостанавливалось. Пехота ждала, когда подойдёт наша артиллерия или танки и подавят эту «бронеединицу» или даже пулемёт. Для танков же, находящихся в боевых порядках пехоты, пулемёт — не препятствие и «бронеединица» — не преграда, особенно когда наступает такая мощь, как танковая армия.

Ввод в сражение целой танковой армии в первый же день наступления для завершения прорыва тактической зоны обороны противника или включение их в первый оперативный эшелон, считал Конев, доказали свою целесообразность. Это подтверждено опытом ряда крупных наступательных операций, особенно Уманско-Ботошанской, а так же выходом 1-й танковой армии к Висле и формированием её в первом эшелоне, то есть вместе со стрелковыми соединениями. Конев так же считал, что основными факторами, обеспечившими успех и быстрое окружение и уничтожение бродской группировки, являлись: выход 1-й и 3-й гвардейских танковых армий и конно-механизированной группы генерала Баранова глубоко в тыл врага; довольно быстрое наступление 13-й армии на правом фланге; Надёжное обеспечение флангов коридора путём наращивания сил на глубину за счёт вторых эшелонов и резервов армий фронта; наращивание силы удара в глубину; успешное развитие наступления на Рава-Русском направлении, что не позволило противнику осуществить манёвр своими силами и резервами.

Обстановка для врага создалась сложная. Все войска противника были скованы и не могли маневрировать.

Непрерывными ударами с воздуха, огнём артиллерии, атаками танков и пехоты окружённые немецкие войска были дезорганизованы. Вначале стали сдаваться отдельные солдаты и мелкие группы, а затем уже целые дивизии и корпуса. Например, командир 13-го армейского корпуса генерала Гауффе с его штабом, а также командиры дивизий генералы Линдеман и Недтвиг.

Как выяснилось из допроса пленных генералов, они и не представляли себе той опасности, которая возникла в результате окружения их группировки.

Были тщательно проанализированы действия и 3-й гвардейской танковой армии в боях за Львов.

Наступление на город планировалось на утро 20 июля. Но в этот день овладеть Львовом танковым армиям, к сожалению, не удалось. Некоторые военные историки в то время объясняли это прибытием в район Львова немецких подкреплений со Станиславского направления, а также плохим состоянием дорог и трудностями в снабжении армий, особенно 3-й гвардейской танковой. Действительно, прошедшие накануне сильные дожди испортили дороги. Верно и то, что тылы 3-й гвардейской танковой армии отстали. Но главное заключалось в том, считал Конев, что командование этой армии допустило ошибку в оценке местности, не учло должным образом подступы к городу. Стремясь скорее взять его, генерал Рыбалко двинул свои войска прямо на Львов и упёрся в торфяное болото, что северо-восточнее города. Это было самое трудное место для действий танковых войск. А между тем в приказе от 20 июля указывалось: обходить Львов глубже с запада. Вот почему командующего фронтом, а вместе с ним и Сталина очень беспокоили действия 3-й гвардейской танковой армии, которая вместо глубокого обхода Львова ввязалась в затяжные бои за проходы на подступах. Её стремительному броску Конев придавал особое значение. Но, к сожалению, Рыбалко, опытный командир, всегда отличавшийся продуманностью своих оперативных решений, на сей раз втянулся в тяжелейшие бои на очень неудобной местности подо Львовом, и выгодная обстановка для манёвра армии в обход с северо-запада и запада была потеряна.

Страшная почти четырёхлетняя война подходила к концу. Генштабом уже разрабатывались планы январского (1945 года) наступления, которое намечалось развернуть от Балтики до южных отрогов Карпат. Это Конев не только знал, но и принимал участие в разработке этих грандиозных, предпоследних, как он полагал, усилий советского Верховного Главнокомандования по окончательному уничтожению гитлеровской военной машины. Он также знал, что в основу готовящегося январского наступления положена задача полного разгрома немецко-фашистских оккупантов в Польше. Эта почётная, но и весьма ответственная миссия возлагалась в основном на два фронта: 1-й Белорусский (командующий Г. К. Жуков), который должен наносить удар с Вислинского Магнушевского плацдарма в направлении на Познань, и 1-й Украинский, наносящий удар с Сандомирского плацдарма — в общем направлении на Бреслау (Вроцлав). Важнейшей целью двух мощных и одновременных ударов являлись: быстрый прорыв обороны врага на всю глубину, рассечение его группировки на изолированные части с последующим их уничтожением. Задача огромного масштаба, но вполне выполнимая, считал Конев: он уверен в решительности своих войск и подчинённых ему командиров и военачальников. Отослав в Генштаб планы этой новой наступательной операции, Конев в ожидании вызова в Ставку, в какой уже раз задумывался над истоками Второй мировой войны, которая в сентябре 1939 года взяла своё начало именно здесь — на польской территории. Больше всего он, конечно, размышлял о том периоде, когда Гитлер решился напасть на Советский Союз. На что он рассчитывал? Среди многих других факторов маршал выделял вероломство, ложь и обман, к которым прибегали не только Гитлер, Риббентроп, Геббельс и иже с ними, но и всё военное командование, привыкшее к лёгким победам на Западе. Путём заключения ряда договоров с советским правительством немецко-фашистское руководство постепенно, шаг за шагом добивалось от советского правительства целого ряда уступок и выгод. То и дело нарушая условия взаимных договорённостей, немецкое руководство как бы приучало нашу сторону к этим явным и постоянным нарушениям и тем самым притупляло политическую бдительность правительства, партии и товарища Сталина, а через них — народа и армии.

Коневу, как и другим командующим, было известно, что нарком Военно-Морского Флота адмирал Кузнецов посетил Сталина в день опубликования сообщения ТАСС, то есть 14 июня 1941 года, и сообщил ему о выводе всех немецких кораблей из советских портов. Он просил разрешения сделать то же самое — вывести все советские корабли из немецких портов. Однако такого разрешения не было дано. Более того, Сталин пожурил Кузнецова за то, что тот отдал приказ по Балтфлоту обстреливать немецкие самолёты, нарушающие наше воздушное пространство. Как бы в ответ на этот жест дружелюбия немецкий самолёт-разведчик буквально на второй день «заблудился» и совершил посадку на одной из военно-морских баз в Прибалтике. Из Москвы сразу же пришёл приказ: к лётчику отнестись как к другу, накормить отменным обедом, устроить ему отдых, подготовить самолёт к полёту и отправить обратно. После этого немецкая сторона и вовсе перестала выполнять условия советско-германских договоров о «ненападении» и «дружбе». Наши железнодорожные составы с рудой и другими важными военно-стратегическими товарами сплошным потоком шли в сторону Германии, а с обратной стороны — совсем прекратились взаимные поставки. И чем больше думал Иван Степанович об этих фактах, приведших к ослаблению политической, а потом и военной бдительности, тем чаще не находил должных ответов. Особенно становился он в тупик, когда приближался к трагическим дням и часам, предшествующим непосредственному нападению гитлеровских дивизий на наши пограничные войска.

Конев знал: советская разведка располагала столь обширной и достоверной информацией о форсированной подготовке Гитлера к войне, что ни о какой стратегической внезапности не могло быть и речи. В распоряжении Главного разведуправления ГШ находились данные об основных стратегических направлениях ударов немецко-фашистских войск и точных сроках нападения. Но, оказывается, все эти ценные информационные сведения — телеграммы, шифровки, письменные и устные сообщения, с риском для жизни добытые нашими разведчиками, — подшивались к «делу» и оседали в архивах Берия. Более того, из распоряжений, сделанных Сталиным буквально за день-два до нападения Гитлера на СССР, было видно, что главными советчиками его в те трагические дни были не Генштаб и Наркомат обороны, а Берия и Мехлис.

Будучи командующим войсками Северо-Кавказского округа, Конев знал, что ещё с середины 1940 года, когда в высших военных кругах стало известно о разработке немецким генштабом агрессивного плана войны под условным названием «Барбаросса»[8], направленного против СССР, Берия и его сподручные доказывали Сталину, что это дезинформация английской разведки, имеющая цель столкнуть СССР в военном конфликте с Германией. Англичане, мол, мастера в деле изготовления всевозможных фальшивок. Но, несмотря на «успокоительные» речи Берия, целый ряд наших агентурных разведчиков, работавших в разных странах, с тревогой сообщали о готовящемся нападении фашистской Германии. Помимо этого, были донесения от нашего военного атташе в Берлине генерала Туликова, в самый канун войны назначенного начальником штаба Киевского Особого военного округа, с которым Конев потом встречался и беседовал. Шли официальные сообщения от наших опытнейших послов — от Коллонтай из Стокгольма, от Майского из Лондона, а также от некоторых сотрудников германского посольства в Москве, в том числе от самого посла Шуленбурга. Даже Черчилль предупреждал об этом же. Почему же Сталин никому не верил? Почему он считал, что все эти очень разные люди, особенно наши разведчики, с риском для жизни добывавшие сверхсекретные данные, желали поссорить нас с Германией? Почему? Странная логика. Но когда однажды начальник Особого отдела (СМЕРШа) доверительно показал Ивану Степановичу докладную записку Берия Сталину, Коневу многое стало ясно. Он держал этот обжигающий руки документ и не верил своим глазам. В нём значилось:

«21 июня 1941 года… Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня „дезой“ о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это „нападение“ начнётся завтра…

То же радировал и генерал-майор В. И. Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев, ссылаясь на свою берлинскую агентуру. Он нагло требует, чтобы мы снабдили этих врунов рацией… Начальник Разведупра, где ещё недавно действовала банда Берзина, генерал-майор Ф. И. Голиков, жалуется на Деканозова и на своего подполковника Новобранца, который тоже врёт, будто Гитлер сосредоточил 150 дивизий против нас на западной границе… Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предначертание: в 1941 году Гитлер на нас не нападёт!..»

«21 июня, — доносил далее Берия, — была принята и расшифрована телеграмма от посла СССР в Лондоне тов. И. М. Майского, который получил от посла Великобритании в Москве Сэра Ричарда Стаффорда Криппса, находящегося сейчас в Лондоне, предупреждение, что Германия якобы завтра, 22 июня, нападёт на Советский Союз…»

Прочитал Конев ещё один документ — донесение нашего секретного сотрудника Эрнста:

«21 июня 1941 года. Сегодня в 9.30 посол фон дер Шуленбург был вызван к Молотову. Фон дер Шуленбург вернулся весьма довольный. Он сказал военному атташе Кребсу, что Молотов, указав на повторные нарушения германскими самолётами советского воздушного пространства, просил посла довести это до сведения Риббентропа, а затем сказал: „Целый ряд признаков указывает на то, что германское правительство недовольно Советским правительством. Ходят даже слухи, о войне между Германий и Советским Союзом. Советское правительство не понимает причин недовольства Германии…“ Он просил разъяснить, что можно сделать для улучшения отношений с Германией. Фон дер Шуленбург обещал запросить Берлин.

Выслушав посла, полковник Кребс сказал задумчиво: „Завтра — воскресенье и Берлин будет пуст. Завтра — 22 июня, день, когда Наполеон начал вторжение в Россию…“

Сегодня же утром фон Вальтер отправил самолётом в Берлин свою собаку — боксёра…

Вечером он подготовил всю радиоаппаратуру к выводу из строя. Шифровальный материал подготовлен к сожжению после получения последней радиограммы из Берлина завтра рано утром…»

Но особенно возмутила Конева реакция Сталина на подобного рода донесения, которые должны были бы насторожить, привлечь внимание руководителя страны. Сталин же поступал наоборот. Прочитав радиограмму советского военного атташе в Виши (Франция) генерала Суслопарова от 21 июня о том, что наш резидент сообщает о внезапном нападении вермахта 22 июня на Советский Союз, Сталин красными чернилами написал Берия: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации, и накажите его». Выходит, Сталин подпал под влияние этих лиц и никого другого слушать не хотел. Это подтвердили и события, происходившие в Кремле в ночь на 22 июня, когда к Сталину явились нарком обороны маршал Тимошенко и начальник Генштаба генерал Жуков. Он и тогда отказался подписать приказ о приведении в состояние боевой готовности всех войск в западных приграничных округах, а лишь дал предупредительную директиву о том, чтобы быть наготове и не поддаваться на провокации. Но даже и она в войска дойти не успела…

Внимательно рассматривая документы, находящиеся в папке Особого отдела, Конев с удивлением и восхищением узнавал о весьма широкой сети информаторов, сообщавших в Москву о готовящемся нападении фашистской Германии на нашу страну — Берлин, Лондон, Берн, Вашингтон, Токио, Париж, Рим, Вена и ещё десятки городов Европы и Азии. И отовсюду шли тревожные шифрограммы. Только в Главразведупре Красной Армии (ГРУ) были сосредоточены довольно точные материалы о военном потенциале гитлеровской Германии, о её мобилизационных мероприятиях, о новых войсковых формированиях, об общей численности вооружённых сил, о количестве и составе дивизий, их группировках на театрах военных действий…

Анализируя сообщения наших зарубежных дипломатических служб и отдельных агентов, Конев пришёл к выводу, что разведка выполнила свой долг, она не просмотрела непосредственной подготовки фашистской Германии к войне и своевременно информировала об этом соответствующие советские органы и лично И. В. Сталина. Эти многочисленные сообщения, шедшие из-за рубежа, свидетельствовали о том, что Германия ведёт непосредственную подготовку к войне, указывались конкретные факты, цифры и даты. И эти сообщения, как показали события, не вызывали сомнения. Однако не обо всех этих сообщениях докладывали Сталину, а те, которые доходили до него, снабжались лживыми пояснениями и дезинформационными выводами Берия и его единомышленников, которые очень стремились потрафить Сталину.

Просматривая далее документы, к которым прикасались грязные руки Берия, Конев обратил внимание на то, что многие из них почему-то побывали и в руках Мехлиса, во многих случаях солидарного с решениями, которые принимал Берия. Особенно его потрясло распоряжение Сталина, сделанное по настоянию Берия буквально за несколько дней до нападения фашистских войск, о том, что со стороны Германии никаких угроз нет, а начальник Главного политуправления Красной Армии Л. 3. Мехлис разослал в округа своих лекторов, которые обязаны были убеждать войска в том, что никакой войны с Германией не ожидается и что необходимо бороться с провокационными слухами жестокими методами. Просто парадокс…

«Ох, этот Мехлис! — чуть ли не вслух произнёс Иван Степанович. — Всюду он свой нос сует. Всюду встревает туда, где его не просят. Вот уж кто умеет угождать сильным мира сего». Этим своим угодничеством он и приглянулся Генсеку ещё в двадцатые годы. Точно определив слабые стороны характера шефа, Мехлис стал повседневно докладывать ему обо всём, что доверительно узнавал от сослуживцев, друзей и посторонних людей, а не только от противников. Сначала устно, пока был рядом, а потом по спецсвязи, телефонам ВЧ, письменно, телеграфом. И пошло-поехало… Конев задумался над той чрезмерной, не соответствующей военным знаниям ролью Льва Захаровича и его влиянии на Сталина. Неужели, размышлял он, это произошло потому, что Мехлис некоторое время был личным секретарём Генсека? Но ведь с хорошими личными секретарями, как известно, начальники быстро не расстаются. Мехлис же вскоре был «рекомендован» на учёбу в Институт Красной профессуры (был такой вуз со странным названием, в котором учились в основном активисты партии, не имевшие среднего образования. — Авт.). После института Мехлис редко задерживался на предоставляемых ему высоких должностях. Он был и завотделом печати ЦК ВКП(б), и главным редактором «Правды», и заместителем председателя Совета Народных Комиссаров СССР, а перед началом войны возглавил Главполитуправление РККА в ранге замнаркома обороны. На все эти должности без ведома Сталина люди не назначались. Конев не знал, как справлялся Мехлис с чисто политическими должностями, но хорошо знал о делах военных этого чрезвычайно высокомерного «деятеля». Знал и то, что Лев Захарович давно называет себя «глазами и ушами» Генсека. И тут невольно вспомнились неопровержимые факты. В 1938 году после конфликта в районе озера Хасан в Дальневосточный округ для «наведения порядка» прилетел Мехлис, и участь маршала Блюхера была предрешена. Весьма неблаговидную роль сыграл Мехлис в дни советско-финской войны, пытаясь подмять под себя высшее командование, руководившее боевыми действиями.

В памяти всплыл рассказ полковника Ильи Григорьевича Старинова[9]. Того самого Старинова, кто при отступлении наших войск из Харькова установил, а потом по сигналу из Воронежа в ноябре сорок первого взорвал несколько радиомин и разнёс в щепы особняк, где разместился начальник харьковского гарнизона гитлеровский наместник фон Браун. Полковник жаловался Коневу о явной несправедливости и жестокости Мехлиса по отношению к офицерам. Будучи не в меру подозрительным и по натуре трусливым, Мехлис не щадил никого, кто попадался ему на пути и в чём-либо не мог потрафить его капризам.

— Ещё в июле сорок первого, — докладывал Старинов, — мне с трудом удалось спасти от гнева Мехлиса своего подчинённого офицера Уманца. Мехлис собирался его судить за то, что тот якобы струсил и не взорвал мост, хотя на самом деле не было взрывчатки. Потом, когда началась бомбёжка, Мехлис сразу же побледнел, руки у него затряслись, а Уманец в это время с риском для жизни разряжал боеприпасы, которые каждую секунду могли сдетонировать…

Зловещую роль сыграл Мехлис в трагической судьбе солдата Первой мировой, участника Гражданской, советско-финской войн и испанских событий, бывшего командующего войсками Белорусского Особого военного округа, а с 22 июня — командующего Западным фронтом, Героя Советского Союза, генерала армии Д. Г. Павлова. Читая протокол допроса этого мужественного человека, расстрелянного летом 1941 года, Конев сразу увидел «почерк» Берия и Мехлиса. Об этом свидетельствовал протокол. Вопрос следователя: «Вам объявили причину вашего ареста?» Ответ Павлова: «Я был арестован днём 4 июля. Мне было объявлено, что арестован по распоряжению ЦК. Позже со мной разговаривал зам. пред. Совнаркома Мехлис и объявил, что я арестован как предатель…»

Вот так: не успели арестованного как следует допросить, не говоря уже о тщательном расследовании, как Мехлис всё и за всех решил, что называется, без суда и следствия. Это же метода Берия. В этом не было никакого сомнения: здесь первоисточником был Берия.

С первых дней ведения боевых действий Мехлис проявлял невероятные усилия, чтобы показать себя знатоком тактики и стратегии. Он нередко игнорировал мнение Генштаба, и особенно Жукова. Командующий вспомнил случай, рассказанный Георгием Константиновичем, когда 29 июля сорок первого года по весьма срочному вопросу, касающемуся обороны Киева, Сталин более десяти минут продержал его в приёмной в ожидании Мехлиса. Поскрёбышев так и сказал: «Садись. Приказано подождать Мех-лиса». А когда Жуков, разложив карты, стал докладывать об обстановке, угрожавшей не только Киеву, но одновременно Москве и Ленинграду, Мехлис то и дело прерывал доклад подобными вопросами: «Откуда вам известно, как будут действовать немецкие войска?» Жуков тогда спокойно, с полным знанием дела ответил:

— Мне неизвестны планы, по которым будут действовать немецкие войска, но, исходя из анализа обстановки, они могут действовать именно так, а не иначе. Наши предположения основаны на анализе состояния и дислокации немецких войск, и прежде всего бронетанковых и механизированных групп, являющихся ведущими в их стратегических операциях.

— Продолжайте докладывать, — сказал И. В. Сталин.

Когда Жуков дошёл до практических выводов и предложил усилить наш Центральный фронт за счёт дивизий, переброшенных с Дальнего Востока, Мехлис не удержался и снова бросил реплику: «А Дальний Восток отдадим японцам?» Жуков не стал даже отвечать на эту бессмысленную реплику и продолжал докладывать соображения Генштаба. Потом он вообще пропускал мимо ушей «подсказки» и «полководческие всплески» Мехлиса.

Очередная встреча начгенштаба Жукова с представителем Ставки Мехлисом произошла в тяжелейшие дни боев за Москву 7 октября сорок первого года в штабе Резервного фронта, которым тогда командовал маршал Будённый. Положение было архитревожное, а в штабе фронта царили неорганизованность, бездеятельность и отсутствие какой-либо связи не только с Генштабом, но и с войсками. Жукова это, естественно, возмутило, и он вслух сказал: «Безобразие!» Присутствующий в комнате Мехлис грубо спросил Жукова: «А вы с какими задачами прибыли к нам?» Георгий Константинович молча вынул из кармана документ и подал его Мехлису. Тот стал читать, и лицо его заметно краснело.

Этим документом было распоряжение Ставки:

«Командующему Резервным фронтом. Командующему Западным фронтом.

Распоряжением Ставки Верховного Главнокомандования в район действий Резервного фронта командирован генерал армии тов. Жуков в качестве представителя Ставки.

Ставка предлагает ознакомить тов. Жукова с обстановкой. Все решения тов. Жукова в дальнейшем, связанные с использованием войск фронтов и по вопросам управления, обязательны для выполнения.

По поручению Ставки Верховного Главнокомандования

Начальник Генерального штаба Шапошников.

6 октября 1941 г. 19 ч. 30 м.»

Прочитав до конца, Лев Захарович смущённо, что с ним случалось весьма редко, проговорил: «Так бы и сказали…»

По свидетельству офицера Бедова, начальника охраны Жукова, от которого Конев узнал о происшедшем эпизоде, Жуков за всю войну этот документ показывал лишь один раз. Все, кроме Мехлиса, знали, кто такой Жуков и без проверки документов с глубоким уважением относились к его нелёгкой миссии Первого и единственного заместителя Верховного Главнокомандующего. Сталин не позволял ни одному наркому иметь несколько замов и сам строго придерживался этого неписаного правила. Жаль, что этот принцип потом был нарушен…

Ничего положительного не могли сказать о Мехлисе и нарком Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецов, особенно командующий Волховским фронтом К. А. Мерецков, который в самом начале войны был по ложному обвинению арестован, испытал все «прелести» бериевских лагерей и только в сентябре сорок первого года был освобождён из-под стражи. Никаких «протоколов» и липовых бумаг он не подписал, не признал за собой никакой вины, так как не совершал никаких преступлений против Родины. Настоящий патриот оказался сильнее и твёрже раскрученной на полные обороты репрессивной машины, созданной Берия, не без участия того же Мехлиса. И вот этот «блюститель порядка» зимой 1941/42 года был Сталиным послан на Волховский фронт, чтобы приглядывать за опальным командующим. У Мерецкова не прошли ещё синяки и ссадины, оставленные следователем тюрьмы, он, естественно, побаивался приставленного к нему в качестве члена Военного совета армейского комиссара 1-го ранга Мехлиса. В частности, поговаривали, что именно по настоянию Мех-лиса командующим 2-й Ударной армией, погибшей в болотах под Ленинградом, был назначен в те дни генерал Власов, исполнявший тогда обязанности заместителя командующего Волховским фронтом. Там он завёл армию в болото и сдался врагу.

Перебирая в памяти встречи и беседы с разными людьми, занимавшими различные должности в армии ещё до войны и особенно в её начале, Иван Степанович вспомнил свой разговор с глубоко уважаемым сослуживцем генералом Горбатовым, тоже безвинно пострадавшим от наветов, и подозрений, процветавших в тридцатые-сороковые годы. Ему тоже приходилось знать Мехлиса, когда тот был членом Военного совета Брянского фронта, а Горбатов командовал 3-й общевойсковой армией.

— Мехлис нередко навещал нашу армию, — делился Александр Васильевич Горбатов с Коневым. — Мехлис всегда был велеречив, суров и мнителен. Он был человеком крайних мнений, всё воспринимал с недоверием, всё, как правило, перепроверял. Каждый день посылал Сталину отчёты о своей деятельности, никому из подчинённых не доверял составлять шифровки, писал их только сам, своим оригинальным почерком. Уезжая на другой фронт (он их менял часто), Лев Захарович как-то пооткровенничал: «Я долго присматривался к вам, Александр Васильевич, следил за каждым вашим шагом после вашего отъезда из Москвы, проверял, что слышал о вас хорошего, но не верил. Теперь вижу, что был не прав…»

— Что и говорить — неплохую характеристику сам себе дал человек, никому не веривший и не сделавший ничего хорошего для людей, — сказал тогда Иван Степанович Горбатову.

Особенно много невзгод и наветов претерпел от Мехлиса генерал Петров Иван Ефимович: дважды они не срабатывались — на 2-м Белорусском и 4-м Украинском фронтах, а ещё раньше — на юге, во время Керченской эпопеи и северо-кавказских событий. Во всех случаях усилиями «бдительного» члена Военного совета Петров отстранялся от должности командующего фронтом.

На всю жизнь запомнит маршал, что поведал ему о встрече с Будённым сразу после крымской катастрофы человек сугубо гражданский, секретарь Сталинградского обкома партии А. С. Чуянов. Появившись в Сталинграде где-то в середине июля сорок второго года, Будённый, естественно, в первую очередь зашёл к секретарю обкома, члену ЦК ВКП(б). Заметив тягостное состояние прославленного героя Гражданской войны, Чуянов отнёсся к нему очень доброжелательно: угостил сытным обедом, успокоил, и тот рассказал ему о том, как он, командующий Северо-Кавказским фронтом и Мехлис, представлявший Ставку, докладывали Сталину о позорном поражении, происшедшем в Крыму. «Сначала Сталин молча выслушал меня, — говорил Будённый, — потом обратился к Мехлису:

— А вы что доложите? Как своей политической работой обеспечили провал Крымской операции?! Ну, докладывайте, послушаем… — Сталин стал набивать трубку табаком и, не закуривая, снова спросил: — Что же, товарищ Мехлис, молчите? Видимо, невесело докладывать. А каково мне?

Мехлис отбросил тезисы и заранее подготовленные выкладки, дрожащим голосом принялся излагать свои взгляды о руководящих кадрах Крымского фронта, о неудовлетворительном обеспечении фронта артиллерией и танковой техникой… Докладывал долго. Сталин молчал. Наконец гневно произнёс:

— Вы что-нибудь вразумительное можете сказать?.. Мехлис растерянно развёл руками и… замолчал».

И далее, по рассказу Будённого, произошла такая сцена:

«В кабинете воцарилась тишина. Все молчали. Сталин встал, грозно посмотрел на Мехлиса, потом на Будённого и, помолчав немного, тихо, но внятно сказал:

— Будьте вы прокляты…»

И тут снова вспомнил Конев о своих встречах с Мехлисом, когда тот был прислан к нему в роли первого члена Военного совета Степного округа-фронта. «Чем же я провинился перед Верховным? — терялся тогда в догадках Иван Степанович. — Ведь совсем недавно, при назначении меня командующим, была тёплая, как мне показалось, доверительная беседа в Ставке. Сталин был благожелателен и дружелюбен. Что же могло случиться? Почему так таинственно появилась здесь эта зловещая фигура, которая теперь будет контролировать каждый шаг, каждое решение?»

Примеры и факты выплывали сами собой, а беседа с Чуяновым просто не выходила из головы. Он и сам знал о «выдающейся» роли Мехлиса в сорок втором году, когда он и в самом деле решил, что может командовать не только армиями, но и целым фронтом. Будучи представителем Ставки на Юге, он обязан был помочь командованию Крымского фронта подготовить и провести наступательную операцию по освобождению Крыма, но не сделал ни того ни другого. Вместо практической помощи командующим армиями и командирам корпусов в организации обороны и отпора врагу Лев Захарович занялся своим любимым делом — перетряхиванием кадров. Не способный вникнуть в сложившуюся обстановку, правильно оценить её, но обладая широкими полномочиями, Мехлис как диктатор отдавал противоречивые распоряжения войскам, не согласуя их даже с командующим фронтом. За несколько дней заменил двух командующих армиями, сменил весь состав Военного совета фронта, изгнал начштаба, генерала (будущего прославленного маршала. — Авт.) Толбухина, и даже добился перед Верховным снятия с поста самого командующего Крымским фронтом генерала А. Д. Козлова. Как военный Деятель высшего ранга, Мехлис проявил полное непонимание требований современной войны. Он не смог оказать никакой существенной помощи войскам, а, наоборот, осложнил их действия, в результате был потерян Крымский полуостров и немецко-фашистские войска, форсировав Керченский пролив, через Тамань устремились на Северный Кавказ. Намного усложнилась и оборона Севастополя. И вместо того чтобы признать свои ошибки, Мехлис состряпал очередное донесение, в чём был непревзойдённым мастером, в котором всячески обелял себя и всю вину за провал возлагал на командование Крымским фронтом. На этот раз даже Сталин не выдержал и в специально посланной телеграмме отчитал своего любимчика, как говорится, по всем статьям. В ней Сталин сообщал Мехлису: «Вы держитесь странной позиции постороннего наблюдателя, не отвечающего за дела Крымфронта. Эта позиция очень удобна, но она насквозь гнилая. На Крымском фронте вы — не посторонний наблюдатель, а ответственный представитель Ставки, отвечающий за все успехи и неуспехи фронта и обязанный исправлять на месте ошибки командования. Вы вместе с командованием отвечаете за то, что левый фланг фронта оказался из рук вон слабым. Если вся „обстановка показывает, что с утра противник будет наступать“, а вы не приняли всех мер к организации отпора, ограничившись пассивной критикой, то тем хуже для Вас. Значит, Вы не поняли, что Вы посланы на Крым-фронт не в качестве госконтроля, а как ответственный представитель Ставки…»

Многие годы жизни и деятельности Льва Захаровича показали, что порочную практику, унаследованную от Берия, поучать, следить и обо всём доносить Сталину, к тому же в своей извращённой интерпретации, Мехлис продолжал и на войне, обладая огромными полномочиями члена Ставки и начальника Главного политического управления РККА. Являясь по характеру человеком неуживчивым, подозрительно относящимся к людям, Мехлис на всех должностях — а их было так много, что невозможно перечислить, — долго не задерживался. Точнее, задерживался лишь там, где по разным обстоятельствам его боялся командующий фронтом и не смел вовремя рассказать правду Сталину. Об этом красноречиво говорил пример того же командующего Крымским фронтом генерала Козлова, который лишь после отстранения от должности решился рассказать Сталину о том, что причина поражения войск в Крыму в значительной степени заключалась в самоуправстве члена Военного совета фронта Мехлиса. Генерал Козлов старался убедить Сталина, что делал всё, что мог, чтобы не допустить катастрофы в Крыму, но ему мешал Мехлис, давил на него авторитетом уполномоченного Ставки Верховного Главнокомандования и тем самым дезавуировал все распоряжения его, комфронта.

Сталин терпеливо выслушал Козлова до конца, а потом спросил:

— У вас всё?

— Да, — ответил генерал.

— Значит, вы хотели сделать то, что надо было, но не смогли?

— Да, Мехлис не дал ни малейшей возможности мне выполнить свой воинский долг: удержать Крым и провести наступательную операцию. Он всюду вмешивался в мои решения, давил на меня, и я не мог командовать фронтом так, как считал необходимым.

Сталин стал терять терпение и, прервав генерала, спросил:

— Скажите, товарищ Козлов, кто был у вас на фронте командующим — вы или Мехлис?

— Значит, вы командующий фронтом?

— Да.

— Ваши приказания обязаны были выполнять всё на фронте?

— Да, но…

— Вы, как командующий, отвечали за ход операции?

— Да, но…

— Подождите. Мехлис не был командующим фронтом?

— Не был…

— Значит, вы командующий фронтом, а Мехлис не командующий фронтом? Значит, вы должны были командовать, а не Мехлис, да?

— Да, но…

— Подождите. Вы командующий фронтом? Я, но он мне не давал командовать.

— Почему же вы не позвонили и не сообщили?

— Я хотел позвонить, но не имел возможности.

— Почему?

— Со мною всё время рядом находился Мехлис, и я не мог позвонить без него. Мне пришлось бы звонить в его присутствии.

— Хорошо. Почему же вы не могли позвонить в его присутствии?

Молчание.

— Почему, если вы считали, что правы вы, а не он, почему же не могли позвонить в его присутствии? Очевидно, вы, товарищ Козлов, боялись Мехлиса больше, чем немцев?

— Вы не знаете Мехлиса, товарищ Сталин! — воскликнул Козлов.

— Ну, это, положим, неверно, товарищ Козлов. Я-то знаю товарища Мехлиса. А теперь хочу вас спросить: почему вы жалуетесь? Вы командовали фронтом, вы отвечали за действия фронта, с вас за это спрашивается, вы за это смещены. Я считаю, что с вами поступили правильно, товарищ Козлов.

Об этом поучительном для всех командующих диалоге рассказал Коневу маршал Рокоссовский, который в тот момент оказался в кабинете Сталина. Справедливости ради следует сказать, что на этот раз был наказан не только командующий фронтом, который не смог использовать в полную силу свои права командира-единоначальника, но и Мехлис: он был понижен в воинском звании до генерал-полковника и назначен лишь членом Военного совета 6-й общевойсковой армии. Но так продолжалось недолго. Вскоре этот непотопляемый и незаменимый «деятель» где-то в чём-то «отличился» и снова вошёл в доверие к своему покровителю: был назначен членом Военного совета Воронежского фронта. Пробыл там очень мало: генерал Ватутин упросил Жукова, а через него Сталина, и тот переместил Мехлиса с Воронежского на Степной фронт. «И без всякого предупреждения, — возмущался Конев, — без предварительного разговора на эту тему с командующим фронта Верховный преподнёс мне, прямо скажу, весьма нежелательный подарок…»

Первым желанием Конева было тут же позвонить Верховному и прямо высказать ему своё недоумение, но он удержался от этого. Верховный ведь может ответить просто: назначение члена Военного совета фронта — это прерогатива Политбюро, Ставки и его как Верховного Главнокомандующего. И это так. Придётся потерпеть: время само рассудит…

И оно рассудило. Вскоре Иван Степанович случайно узнал, что люди Мехлиса, привезённые им из Москвы, раскрыли в одной из армейских редакций «троцкистский гнойник», и тут же, не сказав ни слова ему, командующему, Мехлис отправил телеграмму на имя начальника Главполитуправления Щербакова и наверняка копию Сталину. В телеграмме он потребовал расформировать весь коллектив редакции армейской газеты и прислать из Москвы новый состав сотрудников. Что и было сделано. При проверке оказалось, что подозрительный ко всем и ко всему Мехлис организовал бурю в стакане воды. Суть этой «контрреволюции» состояла в следующем. Один из сотрудников редакции свои корреспондентские беседы с бойцами и командирами заносил не в блокнот, как это делали другие сотрудники, а в общую тетрадь, служившую своего рода дневником, ведение которых на фронте запрещалось. В редакции это ни у кого не вызывало никаких подозрений: как же корреспондент может обойтись без записей, то есть рабочих материалов для очередной заметки или статьи? И вдруг эта общая тетрадь у сотрудника была выкрадена из полевой сумки и оказалась в руках Мехлиса. Тут всё и началось. Весь коллектив редакции обвинили в политической неблагонадёжности, расформировали и заменили новым, присланным из Москвы.

Вскоре Коневу позвонил Верховный Главнокомандующий. Получив нужный ответ, связанный с готовностью войск к боевой операции, он как бы между прочим спросил: как приживается на новом фронте товарищ Мехлис? Уверенный, что Верховный не спроста задал этот вопрос (на праздные расспросы у него не было времени), Иван Степанович ответил с присущей ему прямотой:

— Мехлис нигде прижиться не может, он тут путается у меня, да и у других под ногами и мешает боевой работе. Сработаться с ним я не могу. Уберите его и от нас, товарищ Сталин, пока не случилось большой беды…

Дополнительных вопросов не последовало. Разговор прервался, что называется, на полуслове. Оказалось, что кто-то, скорее всего тот же Щербаков, сделал доброе дело: заранее подготовил Сталина к этому нелёгкому разговору. Тем более что метода Мехлиса оставалась той же, что и на других фронтах во взаимоотношениях с командующими. Сигнализируя Сталину о «неблагополучиях» на Степном фронте, он обливал грязью многих честных командиров, включая и самого командующего. Но тут, что называется, коса нашла на камень. Да и Сталину, видно, надоели бесконечные «сигналы» и доносы.

Своё же мнение о Мехлисе Конев высказал ещё в 1939 году на XVIII съезде партии, когда его, делегата от хабаровской парторганизации, избирали кандидатом в члены ЦК ВКП(б). На заседании Совета старейшин при обсуждении его кандидатуры, кроме других вопросов, Сталин спросил:

— Как вы, товарищ Конев, оцениваете деятельность начальника Главпура Мехлиса?

Иван Степанович сказал, что оценивает деятельность Мехлиса отрицательно, потому что он ведёт неправильную, линию по отношению к командным кадрам. Он завёл на командиров и политработников чёрные списки. Это недостойно…

Адъютант Соломахин по просьбе маршала принёс из оперативного управления карту западной части Советского Союза с полной боевой обстановкой. Иван Степанович углубился в её изучение. Ему приятно было отметить успехи Красной Армии и Флота за минувший 1944 год. Результаты были весьма внушительные. Прежде всего, отметил он, это разгром фашистских войск на юге, освобождение Правобережной Украины и Крыма, наступление советских войск на Северо-Западном и Западном стратегических направлениях, борьба советского флота на морских коммуникациях, развёртывание всенародной борьбы на оккупированных территориях.

Конев хорошо помнил, что началось всё это сразу же после осенних сражений 1943 года, когда Советские Вооружённые Силы в трудных условиях многоснежной зимы развернули наступление на фронте от Балтийского до Чёрного моря. Главная цель этого мощного наступления состояла в том, чтобы сильнейшим ударом разгромить вражеские войска на стратегических флангах огромного советско-Германского фронта и освободить значительную часть оккупированной территории. Первый удар был нанесён на юге страны. Он перерос в мощное наступление всех Украинских фронтов, в результате которого наши войска раскололи оборону врага в районе Карпат на две части и положили начало освобождению Румынии. Противник лишился важнейшей стратегической оборонительной позиции на Черном море и на юге Украины, а наши войска и флот вновь получили свою главную морскую базу — Севастополь. Тёс самым были улучшены условия для наступления на Балканы и освобождения от фашизма Юго-Восточной Европы.

Наиболее крупной по размаху и результатам была стратегическая операция, которая проводилась на Правобережной Украине. В ходе её было осуществлено десять фронтовых операций и операций групп фронтов, объединённых общим замыслом. Боевые действия на Правобережной Украине проводились в тесном взаимодействии с Крымской операцией. Они охватили обширную территорию от Днепра до Карпат и от Полесья до Чёрного моря. В ходе этого грандиозного наступления наши войска осуществили знаменитую Корсунь-Шевченковскую операцию и впервые за годы Великой Отечественной войны вышли на государственную границу СССР. Боевые действия в этом районе были перенесены за пределы Советского Союза. Конев с радостью отметил и тот исторический факт, что полное освобождение от вражеской блокады Ленинграда, ставшего символом несгибаемой стойкости и мужества советских людей, явилось выдающимся событием сорок четвёртого года. Лопнули бредовые планы Гитлера, который говорил, что Ленинграду суждено умереть голодной смертью. В специальном документе «О блокаде Ленинграда» предписывалось, что город следует «окружить по возможности проволочным забором, пустить по нему электрический ток и простреливать его из пулемётов… Сровняем Ленинград с землёй…» В другой директиве значилось: «С нашей стороны… нет заинтересованности в сохранении хотя бы части населения этого большого города».

Успешным боевым операциям на советско-германском фронте способствовали активные действия партизанских отрядов, соединений и подпольных групп.

В ожесточённых сражениях зимой и весной 1944 года Вооружённые Силы СССР сокрушили оборону противника почти на всём протяжении советско-германского фронта и продвинулись в Юго-Западном направлении на двести пятьдесят-четыреста пятьдесят километров. От врага были освобождены вся Правобережная Украина и Крым, часть Белоруссии, Ленинградская и ряд районов Калининской области. Наши войска вступили на территорию Молдавской и Эстонской ССР. Эти победы Красной Армии привели к дальнейшему изменению обстановки в пользу антифашистской коалиции. Сорвав военные планы врага, советские войска заняли выгодное стратегическое положение для развёртывания и осуществления новых крупных наступательных операций.

В результате таких внушительных побед Красной Армии к лету 1944 года уже тридцать восемь государств находились в состоянии войны со странами агрессивного блока, а восемь порвали с ними дипломатические отношения. И даже в этой исключительно благоприятной обстановке англо-американское командование не торопилось с открытием второго фронта в Европе.

Анализируя события 1944 года, Иван Степанович вспомнил, что накануне наступления войск 1-го Украинского фронта на Львовском направлении 23 июня 1944 года в Ставке было проведено специальное совещание, на котором он, командующий фронтом, доложил о замысле операции, цель которой сводилась к нанесению двух одновременных ударов — на Львовском и Рава-Русском направлениях. Это позволило рассечь противостоящую фашистскую группу армий «Северная Украина» — одну из четырёх главных группировок врага, окружить и уничтожить его в районе Бродов. Уже на первом этапе операции войска фронта успешно преодолели глубокоэшелонированную оборону противника и, введя в бой танковые и механизированные части, нанесли ему тяжёлое поражение. Создав условия для дальнейшего наступления и завершив полное освобождение Советской Украины, они вступили на польскую землю.

Продолжая стремительное наступление по направлению к Висле, передовые соединения к исходу 30 июля преодолели её двухсотпятидесятиметровую ширину, захватив сразу два небольших плацдарма в районе Сандомира. К 10 августа здесь уже сосредоточились войска четырёх наших армий, в том числе двух танковых. Ширина плацдарма насчитывала шестьдесят километров, а глубина — до пятидесяти. Этот успех был достигнут в тесном взаимодействии с 1-м Белорусским фронтом, занявшим Магнушевский плацдарм южнее Варшавы. Согласованные действия двух фронтов позволили советскому командованию сосредоточить здесь крупные силы для последующего наступления к восточной границе фашистской Германии.

Важнейшим политическим итогом разгрома группы армий «Южная Украина» был приход к власти новых сил в Румынии и Болгарии.

В тот момент, когда войска 2-го и 3-го Украинских фронтов стремительно продвигались к границам Югославии и Венгрии, 14 сентября 1944 года началось одновременное наступление всех прибалтийских фронтов на Таллинском и Рижском направлениях. А тремя днями позже в районе Тарту перешли в наступление войска Ленинградского фронта. В октябре начался разгром немецко-фашистских войск в Заполярье силами Карельского фронта и Северного флота. В результате ожесточённых боев гитлеровцы были изгнаны почти из всех районов Прибалтики, а в ходе успешной операции на Крайнем Севере наши войска освободили советское Заполярье и помогли норвежскому народу обрести независимость. Норвегия стала седьмой страной, куда в 1944 году пришли советские воины. На очереди была борьба за освобождение народов Чехословакии, Югославии и Венгрии.

Приближение советских войск к границам Чехословакии вызвало в стране мощный подъем национально-освободительной борьбы. Плечом к плечу с нашими воинами сражался 1-й чехословацкий армейский корпус, сформированный в СССР. Его возглавил генерал Свобода. В первых же боях советские и словацкие партизаны и восставшие части словацкой армии заняли важный аэродром «Три дуба», куда с очередным рейсом отправился корреспондент «Правды» Б. Полевой, а затем побывал там и собкор фронтовой газеты, напечатав репортаж об этом событии. По просьбе Чехословакии командование 1-го Украинского фронта, начиная с 5 сентября, через этот аэродром регулярно снабжало повстанцев оружием и боеприпасами. А 17 сентября на освобождённую территорию Словакии перебазировался 1-й чехословацкий отдельный истребительный авиационный полк, сформированный в СССР. Главная же помощь нашей страны состояла в активизации наступательных действий советских войск на участках фронта, прилегающих к Чехословакии. «Без всесторонней помощи Советского Союза — помощи военной, материальной, политической и моральной — восставший народ Словакии не мог бы в течение двух месяцев вести тяжёлую открытую борьбу против превосходящих сил гитлеровских, дивизий», — писали чехи маршалу Коневу.

В начале сентября 1944 года, действуя в тяжелейших высокогорных условиях, войска 1-го и 4-го Украинских фронтов провели Восточно-Карпатскую стратегическую операцию (особенно её важнейшую часть — Карпатско-Дуклинскую) и 20 сентября вышли на чехословацкую территорию в районе села Калинова. 6 октября был взят Дуклинский перевал. Чехословацкие части вступили на родную землю.

Сложив в «гармошку» огромную карту с нанесённой обстановкой по всему западному фронту боевых действий, Конев решительно поднялся со стула и стал прохаживаться по комнате, продолжая размышлять.

В это время, постучав в дверь, вошёл начальник штаба Василий Данилович Соколовский. Поздоровавшись, он хотел было докладывать о документах, которые принёс на подпись, но, увидев на столе необычного формата географическую карту, спросил:

— Вы, Иван Степанович, вижу, чем-то озабочены?

— У нас с вами заботы общие, — ответил Конев и после небольшой паузы добавил: — Нам надо внимательнейшим образом изучать и анализировать все наиболее важные боевые операции советских войск, которые происходили в этом году не только на нашем участке, ной на всех других огромного советско-германского фронта, который протянулся от самого Севера до Чёрного моря. Пока есть время, мы должны скрупулёзно искать и находить крупицы положительного опыта, перенимать и брать на вооружение всё то, что можно применить и использовать для пользы дела: ведь нам ещё воевать долго придётся. Судя по данным, которыми мы с вами располагаем, и тем, что получаем из Москвы, фашистское командование готовится к тяжёлым боям, к тому, что каждый населённый пункт, не говоря уж о городах и тем более Берлине, противник будет защищать до последнего солдата. Так что есть над чем задуматься. Тем более что Сталин, по известному утверждению Штеменко, дал нам высокую оценку: дескать, воюем не по шаблону. Это ко многому обязывает. Сталин так просто ничего не делает. Он нас как бы авансировал и одновременно подзадорил, вдохновил на новые оригинальные действия.

— Но вы, Иван Степанович, ведь и на самом деле мыслите и воюете не по шаблону. Это же не раз вами доказано. Все наступательные операции, начиная ещё с Калининского фронта и до самой последней Львовско-Сандомирской, не походили одна на другую ни по своим задачам, ни по количеству участвующих в них войск, ни по масштабам, ни по пространственному размаху, ни по другим параметрам.

— Спасибо за такую лестную оценку, хотя во всём этом заслуга не одного командующего, а и его штаба, заместителей, помощников и многих других единомышленников.

— Но главенствующую роль во всех этих важнейших вопросах принадлежит вам — командующему.

— Я бы сказал точнее: должна принадлежать командующему… Но дело не в словах, не в характеристиках. Как писал Маяковский: «Ведь мы свои же люди, пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм…» Так, кажется? Цитирую по памяти.

— Запомнили точно, — улыбаясь, подтвердил Соколовский. — Но я хочу, Иван Степанович, продолжить свою мысль, раз уж мы об этом заговорили. Ещё в начале войны, работая в Генштабе при Жукове, я присматривался к вашим действиям, а позже, изучая ваш полководческий стиль, пришёл к выводу, что вы являетесь одним из командующих фронтов, выдвинутых на эту должность в самый тяжёлый, самый ответственный период первых месяцев войны. Я и сам на своей, что называется, шкуре испытал весь драматизм того времени. Защищая Москву, мы вместе с вами укрощали фашистский «Тайфун», проводили очень сложную Ржевско-Сычевскую операцию по ликвидации Ржёвско-Вяземского плацдарма. Да и позже, вы знаете, наши пути-дороги не раз скрещивались: так что я имею моральное право говорить о вас как о выдающемся полководце, которому довелось организовывать и успешно проводить в жизнь наибольшее, в сравнении с другими командующими, число фронтовых наступательных операций. По общему признанию: от операции к операции росло ваше полководческое искусство, ваша способность с максимальной пользой использовать артиллерию, авиацию и особенно крупные подвижные силы, каковыми являются танковые войска.

— Ну, хватит, Василий Данилович, обо мне говорить, а то зазнаюсь, — сурово сдвинув брови, остановил Конев Соколовского. — У вас самого не меньше заслуг и успехов: были и заместителем начальника Генштаба, и начальником штаба ряда больших фронтов, и даже успели в тяжелейшее время покомандовать Западным фронтом. Конечно, вы имеете право судить о делах крупномасштабных; и поэтому ещё раз — спасибо. А сейчас давайте думать о будущих боевых делах и операциях, которые нам предстоит подготовить и провести. Думаю, что до конца войны их будет ещё немало. Вот этим я сейчас и занимаюсь, уважаемый Василий Данилыч. Старательно, в деталях изучаю не только наиболее удачные боевые операции, которые проведены другими командующими на других участках советско-германской войны, но и на своём фронте. Ломаю голову над одним и тем же вопросом: в чём же особенности каждой из них? Что надо сделать, чтобы добить фашистскую армию с меньшими потерями в людях и технике?

Конев не стал далеко уходить в историю. Возьмём, сказал он Соколовскому, Курскую битву. Теперь уже все признают, что это было грандиозное сражение, не имеющее аналогов в истории. Эта битва принесла нашим Вооружённым Силам не только военную, но и морально-политическую победу. А выиграли её — Жуков, Рокоссовский, Ватутин…

Или Белгородско-Харьковская операция: во всём величии показала она, какую роль могут сыграть стратегические резервы, своевременно введённые в сражение. Операция знаменита своим динамическим, решительным характером, упорством и умением наших войск брать такие современные укрепления, как Харьковский крупный узел обороны противника, закрывающий выход советских войск на Украину. Это был настоящий взлом бастиона немецкой обороны на востоке.

А битва за Днепр? Первое и самое серьёзное испытание войск нашего фронта в умении преодолевать с ходу большие реки. Да и все другие последующие наступательные операции были связаны с преодолением крупных рек. Поэтому форсирование водных преград в дальнейшем стало составной частью всех рассматриваемых операций.

— Форсирование Днепра, — продолжал анализировать Конев, — это блестящее воплощение советского военного искусства. Немалый интерес представляет и преодоление таких рек, как Южный Буг, Днестр, Прут, Сан и Висла. Все эти реки, как и Днепр, форсировались войсками с большим мастерством и героизмом, при умелой организации всех командных инстанций, начиная с командиров подразделений до Верховного. Даже такая, казалось бы, простая Кировоградская операция дала много поучительных примеров. Её цель — взятие Кировограда, стремительный прорыв, короткий кинжальный удар, окружение, манёвр войск с одного направления на другое, где обозначался успех. Здесь я имею в виду манёвр восьмого механизированного корпуса пятой гвардейской танковой армии в обход Кировограда.

— Особенно много ценного в истории всей Второй мировой войны внесла Корсунь-Шевченковская операция, — добавил Соколовский, боясь, что Иван Степанович умолчит о ней. — По праву её приравнивают к Сталинградской, образно окрестив «Вторым Сталинградом». Она — это вы отлично знаете — готовилась в сложной обстановке, когда наши войска отражали ожесточённые удары противника в районе Умани и восточнее Винницы. К тому же рано начавшаяся на Украине оттепель и весенняя распутица затрудняли манёвр, подвоз материальных средств и продовольствия, авиация не могла использовать грунтовые аэродромы.

— Но Корсунь-Шевченковская операция, — продолжил мысль Конев, — существенно отличается от Сталинградской. Буквально с первого дня окружения немецкая группировка, меняя свои направления, непрерывно контратаковала нас. На выручку попавшим в ловушку дивизиям шли огромные силы бронетанковых и пехотных войск.

Корсунь-Шевченковская операция — окружение и разгром крупной, активной и маневренной немецко-фашистской группировки: отражение массированных танковых атак. В чём своеобразие этой операции? Прежде всего в манёвре танковыми армиями, а также в манёвре соединениями с неатакованных участков. Это осуществлялось не только танковыми, но и общевойсковым, артиллерийскими и инженерными соединениями. Умело использовались артиллерия, инженерные средства заграждения для создания противотанковой обороны. Конев тут же отметил особенности и Уманско-Ботошанской операции, в которой определяющим стал рассекающий удар. Сильные группировки наших войск на флангах дробили оборону врага. Большое искусство проявили войска в форсировании с ходу на широком фронте Южного Буга, разлившегося в период весеннего паводка; Днестра, имеющего очень скорое течение, и Прута. Наступление велось в исключительно тяжёлых условиях, в слякоть и грязь, но независимо от этого оно проходило в высоком темпе, с маневрированием силами и средствами.

— В результате на Украине были разгромлены группы армий «Юг» и «А», что затем предопределило полный разгром гитлеровцев на юге, — завершил Конев анализ боев этого периода.

Не обошли собеседники и детального рассмотрения всех нюансов Львовско-Сандомирской операции, которая по праву требует особого внимания и изучения. По количеству войск всех родов оружия и боевой техники, сосредоточенных на нашем фронте, она была выдающимся событием в ходе Великой Отечественной войны. Один фронт решил важнейшую стратегическую задачу разгрома группы армий «Северная Украина». Подобного в истории Великой Отечественной войны не было. Многообразие форм оперативного манёвра — вот главная особенность этой операции. Здесь применялись все основные формы оперативного искусства: прорыв, окружение бродской группировки, быстрый её разгром; манёвр танковыми армиями в высоком темпе; выход войск фронта на Вислу, форсирование этого крупного водного рубежа на широком фронте и захват крупного оперативного плацдарма.

Очень напряжённой была борьба на самом Сандомирском плацдарме, отражение контрударов противника и массированных танковых атак. Оба военачальника отметили удачный выбор момента для ввода в сражение 5-й гвардейской армии, что позволило расширить плацдарм, прочно закрепиться и создать условия для развёртывания последующих операций.

… Уже в августе 1944 года войска 1-го Украинского фронта основательно укрепились на Сандомирском плацдарме, и никакие отчаянные контрудары противника не в силах были сдвинуть их с места, тем более — повернуть назад. Постепенно ожесточённые схватки с той и другой стороны замолкали. Конев за многие месяцы почувствовал некоторую свободу, когда можно было подвести итоги минувшим боям, поразмыслить, сделать надлежащие выводы. Но, думая о прошлом, он уже нацеливался на будущее, зная, что в скором времени с этого завоёванного плацдарма советские войска пойдут вперёд, расшатывая и сокрушая фронт немецко-фашистских захватчиков. Рассуждая так, командующий не давал себе отдыха, его тянуло на плацдарм.

И вот он ходит по улицам Сандомира, ещё раз убеждая себя в том, что не зря рисковал, когда ввёл через Колтовский коридор две танковые армии. Риск оправдался. Колтов открыл путь к Висле.

Но прежде, в начале сентября 1944 года, действуя в тяжелейших высокогорных условиях, войска 1-го и 4-го Украинских фронтов провели Восточно-Карпатскую стратегическую операцию (и её важнейшую часть — Карпатско-Дуклинскую) и 20 сентября вышли на чехословацкую территорию в районе села Калинова. 6 октября был взят Дуклинский перевал. Чехословацкие части вступили на родную землю.

Только после этого Конев снова вернулся к польским проблемам. К этому времени был значительно укреплён состав войск 1-го Украинского фронта: в него входили 8 общевойсковых, 2 танковые и 1 воздушная армии, 3 танковых, механизированный и кавалерийский корпуса. Имея такую мощную группировку войск, маршал мог приступить к составлению планов очередной крупномасштабной фронтовой операции, включающей в себя прежде всего освобождение Силезии. В разговоре с командующим Сталин говорил о сохранении Верхне-Силезского промышленного района. Он был очень важен для новой Польши. Не случайно и Гитлер требовал от своих войск: «Не отдавайте русским второй Рур, всеми силами обороняйте Силезию…»

В командование 1-м Белорусским фронтом 16 ноября 1944 года вступил заместитель Верховного Главнокомандующего маршал Жуков. Он, как и Конев, знал, что бои грядут жестокие, что враг будет сопротивляться из последних сил, и потому хотел продумать всё заранее, с особой тщательностью, детально.

Словом, следующей крупнейшей наступательной операцией, в разработке и проведении которой принимали непосредственное участие маршалы Жуков и Конев, была Висло-Одерская. Она должна проводиться совместно двумя (1-м Белорусским и 1-м Украинским) фронтами при содействии соседних фронтов. Главная задача — освобождение Польши, её столицы Варшавы и всех важнейших промышленных районов. С этой целью была создана самая крупная за всю историю войны стратегическая группировка советских войск для проведения одной гигантской наступательной операции. Только в составе двух основных фронтов, возглавляемых Жуковым и Коневым, было сосредоточено 16 общевойсковых, 4 танковых и 2 воздушных армии, а также несколько отдельных танковых, механизированных, кавалерийских корпусов и большое количество частей фронтового подчинения. Вместе с советскими дивизиями планировалось участие в боях 1-й армии Войска Польского. Основные удары должны наноситься с вислинских плацдармов: с Сандомирского (1-й Украинский фронт), Магнушевского и Пулавского (1-й Белорусский).

Перед началом операции Иван Степанович в конце ноября 1944 года вылетел в Москву. После согласования всех вопросов в Генштабе его принял Верховный. Он особенно внимательно рассматривал на карте Домбровско-Силезский индустриальный район, где располагались многочисленные промышленные предприятия, рудники и шахты. Обведя это место на карте, Сталин произнёс лишь одно слово: «Золото!»

Для Конева, которому предстояло овладеть этим густонаселённым районом Польши, означало, что надо принять дополнительные меры, обеспечивающие сохранность этого действительно золотого достояния польского народа. Речь прежде всего шла о древней столице Польши — Кракове, где на огромной площади было сосредоточено множество бесценных памятников архитектуры, которые были фашистами заминированы и подготовлены к взрыву: даже замок Вавель — хранилище национальных реликвий и святынь Польши.

Думая об организации боев за такие крупные города, как Краков, маршал всегда стремился к минимальным людским и материальным потерям, к сохранению исторических памятников и неповторимых творений рук человеческих. Исходя из этих гуманных принципов, он, например, уже решал очень сложную проблему боев за древний город Львов. Планируя двусторонний обход города двумя танковыми армиями, командующий не ставил перед собой задачу окружить, а затем начать уничтожать врага в черте города. Нет и нет. Он отлично понимал, что бои за сильно укреплённый Львов могли не только привести к тяжёлым разрушениям исторических памятников, но и надолго сковать наши крупные силы, особенно танковые армии, цель которых — прорываться в глубокие тылы врага, наводить на него панику, сбивать его с заранее подготовленных запасных рубежей и обеспечивать общевойсковым армиям закрепление отвоёванной у врага территории.

Так же рассчитывал Конев поступить и в боях за Краков — город, окружённый двумя мощными обводами укреплений. Брать его без применения авиации и тяжёлой артиллерии. Брать не с востока, как ожидают гитлеровцы, а с северо-запада, больше даже с запада… Этот сложнейший обходный манёвр, осуществлённый по плану маршала гвардейцами 3-й танковой армии, был выполнен превосходно: лучше, чем можно было ожидать.

И здесь командующий тоже рисковал, ибо этот сам по себе трудный манёвр был осуществлён в крайне сложной обстановке. Успешно прорвав тактическую зону обороны противника, войска стремительно продвигались на запад. К концу января 1945 года они вышли к Одеру и Силезскому промышленному бассейну. Немцы предпринимали отчаянные попытки удержать богатейший район. Именно в этот напряжённый момент противоборства двух армий Конев решил направить в тыл врага 3-ю танковую армию из района Оппельна, которая, угрожая окружением всей вражеской группировки, должна вынудить её оставить Силезию. Наступление наших войск с востока и северо-востока, а также манёвр и удар танкистов с запада вынудили противника поспешно отступить по оставленному Коневым для этой цели коридору. В результате таких сложных действий Польское государство получило возможность немедленно вверти в действие предприятия и шахты Силезии.

Но легко произнести слова: «Поверните армию с северо-запада на юг», несравнимо тяжелее решиться на отдачу такого приказа и тем более практически осуществить поворот целой танковой армии, которая, действуя по заранее разработанному плану, уже достигла реки Одер и на отдельных участках мотострелки начали её форсировать. В данном случае маршал, будучи от природы человеком решительным, понимал, какую огромную, прямо скажем, государственно-политическую ответственность взваливал на свои плечи, и потому долго колебался, пока не взвесил все «за» и «против». Как истинный полководец, умеющий в критический момент принимать решения не только за себя, то есть за действия вверенных ему войск, но и думать за противника. Он понимал, что если не отдаст приказа о повороте танковой армии генерала Рыбалко на юг, то сохранить Краков от неминуемого разрушения не удастся. Всё это привело полководца к очень ответственному и сложнейшему решению: не окружать врага в Кракове, а предоставить ему свободный коридор для выхода его войск из Силезского бассейна с тем, чтобы потом уничтожить их в чистом поле. Но для того чтобы осуществить это решение, возникшее в ходе операции, надо было, с одной стороны, ещё раз повернуть на ходу те соединения танковой армии, которые готовы были уже перерезать этот коридор, а с другой — активизировать действия войск, непосредственно наступавших на Силезский промышленный район с востока. Просто оставить коридор для выхода гитлеровцев — этого недостаточно. Требовалось заставить их увидеть в этом коридоре единственный путь к спасению своей огромной группировки, находящейся в Кракове и вокруг него. А для этого надо было демонстрировать силу и решимость выбить их из Силезского промышленного района, атакуя и тесня в направлении оставленного коридора.

Командующим 59-й армии генералу И. Коровникову и 60-й генералу П. Курочкину указания были отправлены с офицерами оперативной группы штаба, а командующему 21-й армии генералу Д. Гусеву по дороге к Рыбалко заехал Конев сам. По первоначальному плану 21-я армия, ведя фронтальные бои, в то же время должна была обходить Силезский промышленный район с северо-запада. Теперь Гусеву надо как можно стремительнее атаковать противника с фронта, непрерывно тесня его.

Перед тем как пуститься в путь, Конев по радиостанции связался с Рыбалко и без конкретной расшифровки цели своего замысла сообщил лишь главное. Рыбалко, как и догадывался Иван Степанович, с удивлением ответил:

— Товарищ маршал, чтобы выполнить ваш приказ, мне надо вновь поворачивать армию, нацеленную на Бреслау (Вроцлав).

— Ничего, Павел Семёнович, вам не привыкать. Ваша армия только что совершила блестящий поворот. Давайте сделаем ещё один доворот. Кстати, у вас целый корпус ещё не развернут, идёт во втором эшелоне. Давайте его сразу и выведем на Ратиборское направление, а два корпуса застопорим, тем более, что связь по радио у вас со всеми корпусами, насколько я понимаю, отличная.

— Да, это, пожалуй, возможно.

— Связь у вас хорошая, я не ошибаюсь? Со всеми есть связь?

— Да, связь есть со всеми. Радио работает безотказно.

— Так передайте тогда сейчас же приказ этим двум корпусам «Стоп», а тому корпусу — «Вперёд, на Ратибор!».

Рыбалко, не теряя времени, пошёл отдавать по радио этот приказ. Конев же направился в штаб 21-й общевойсковой армии к генералу Гусеву.

Вот так, словно талантливый шахматист, который на память знает расстановку фигур на игровой доске намного ходов вперёд, действовал и маршал Конев в процессе любой боевой операции, каждый раз избегая шаблона. В этом подчинённые видели его силу и превосходство. «Конева не обманешь», — часто говорили они. «Его не проведёшь». «Он всё видит и знает…»

Так был спасён Краков и Силезский бассейн от гибели.

Вот что писал один из видных немецких военных деятелей Курт Типпельскирх о 12 января 1945 года:

«Удар был столь сильным, что опрокинул не только дивизии первого эшелона, но и довольно крупные подвижные резервы, подтянутые по категорическому приказу Гитлера совсем близко к фронту. Последние понесли потери уже от артиллерийской подготовки русских, а в дальнейшем в результате общего отступления их вообще не удалось использовать согласно плану. Глубокие вклинения в немецкий фронт были столь многочисленны, что ликвидировать их или хотя бы ограничить оказалось невозможным. Фронт 4-й танковой армии был разорван на части, и уже не оставалось никакой возможности сдержать наступление русских войск. Последние немедленно ввели в пробитые бреши свои танковые соединения, которые главными силами начали продвигаться к реке Нида, предприняв в то же время северным крылом охватывающий манёвр на Кельце…»

Освобождение таких городов, как Кельце, Родомско, Ченстохова, Катовицы, Краков, и других польских сильно укреплённых железнодорожных узлов войсками 1-го Украинского фронта составляло первый этап январского наступления сорок пятого года, развернувшегося от Балтики до южных отрогов Карпат. Главный удар наносился войсками 1-го Белорусского фронта на Варшавско-Берлинском направлении. В целом же задачу разгрома фашистских оккупантов в Польше Ставка Верховного Главнокомандования возлагала на 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты при содействии 2-го Белорусского фронта с севера и 4-го Украинского с юга.

По первоначальному плану эту крупнейшую наступательную операцию Ставка планировала начать 20 января, но в связи с провалом Арденской операции[10] союзников на западе в декабре сорок четвёртого года по просьбе английского премьер-министра У. Черчилля Сталин решил ускорить действия советских войск.

Ночью 12 января маршал Конев прибыл на НП Сандомирского плацдарма. Помимо естественного желания видеть своими глазами начало наступления он, как это часто бывало в таких случаях, хотел лично руководить боем. Естественно, следуя примеру маршала, все другие командармы, командиры корпусов и дивизий перенесли свои ПНП ближе к переднему краю.

Тут же встал вопрос о разведке боем и методе проведения артподготовки, которые применялись во всех крупных наступательных операциях. Словом, такая тактика превращалась в своего рода шаблон, против которого враг нашёл своеобразное противоядие. Дело в том, размышлял Конев, что разведку боем проводили обычно за сутки до наступления, а потом собирали и обобщали полученные данные, соответственно им занимали исходное положение и на следующий день начинали наступление. Маршал решил поступить иначе: не дать противнику вновь организовать оборону после нашей разведки боем. Нанести по неприятелю короткий, но сильный артиллерийский удар и сразу вслед за этим бросить в разведку боем передовые батальоны. Если обнаружится, что противник не оттянул войска и остался на месте, тут же обрушиться всей мощью артиллерии на неприятельские позиции. И наоборот, если гитлеровцы отвели части, то мы, не тратя снарядов попусту, сразу перенесём огонь в глубину, туда, где остановился противник, отведённый с первой или второй позиций.

Расчёт Конева оказался верным.

В пять утра после короткого мощного артиллерийского удара передовые батальоны перешли в атаку и быстро овладели первой траншеей обороны противника. Уже по самым первым донесениям стало ясно, что враг никуда не отошёл, что он находится на прежнем месте, в зоне воздействия всех запланированных огневых ударов. Артиллерийский налёт при всей краткости был настолько сильным, что создал у неприятеля впечатление начала артиллерийской подготовки. Приняв действия передовых батальонов за общее наступление наших войск, фашисты попытались всеми огневыми средствами остановить их.

Командующий на это и рассчитывал. Передовые батальоны, заняв первую траншею, залегли между первой и второй. Именно в этот момент началась настоящая артиллерийская подготовка. Она продолжалась сорок семь минут. И была такой мощной, что, судя по целому ряду трофейных документов, противнику почудилось, будто длилась она не менее пяти часов.

«Начав артиллерийскую подготовку, — вспоминал Иван Степанович, — мы, вопреки обыкновению, не оттянули назад передовые батальоны, занявшие первую вражескую траншею. Каждая батарея была привязана на местности по координатам от общей геодезической сетки, так что мы действовали с расчётом, как говорят, стараясь попасть комару в глаз. На картах у всех артиллерийских наблюдателей и командиров батарей имелось точное начертание первой траншеи, уже захваченной нами, и положение второй траншеи, где ещё находились немецко-фашистские войска».

От артиллеристов требовалось только одно — точная работа. И они не разу не ошиблись. Во всяком случае, на сей раз на всём фронте наступления никто не подал тревожного сигнала: «Прекратите, вы ведёте огонь по своим».

Наоборот, эффект от такого нововведения был очень выигрышным: он сберёг много солдат и нанёс колоссальный ущерб противной стороне. Взятый в плен командир полка 304-й пехотной дивизии заявил: «Я был поражён тем, как точно русские знали расположение штабов, командных и наблюдательных пунктов. Мой полк был полностью парализован…»

Ещё с той поры, когда маршал приступил к составлению плана летнего наступления сорок четвёртого года на Львов, он всё чаще задумывался над дальнейшим ходом боевых действий по освобождению Польши, которая, по существу, стала первой крупной жертвой Гитлера во Второй мировой войне. К освобождению её городов он относился так же бережно, как и к своим, всегда стремился по возможности не окружать врага в самих городах, особенно многонаселённых, в которых находилось много исторических, материальных и духовных ценностей, а выталкивать его через специально оставленные с этой целью коридоры в открытое поле и там уничтожать. Этот тактический приём Конева, ещё раз ярко продемонстрированный при освобождении Кракова, был по достоинству оценён не только самими поляками, но и видными западными государственными и военными деятелями.

Так верховный главнокомандующий экспедиционными силами союзников в Европе Д. Эйзенхауэр, оценивая действия маршала в январской кампании 1945 года, заявил, что «русское командование особенно искусно использовало имеющиеся силы при наступлении в Польше…».

Ещё более определённо оценил действия советских войск У. Черчилль. В письме к Сталину он отмечал: «Мы восхищены вашими славными победами над общим врагом и мощными силами, которые Вы выставили против него. Примите нашу самую горячую благодарность и поздравление по случаю исторических подвигов».

Но особую признательность Красной Армии выражали жители самой Польши. Новое польское правительство в те дни телеграфировало советскому Верховному Главнокомандованию: «Польский народ никогда не забудет, что он получил свободу и возможность восстановления своей независимой государственной жизни благодаря блестящим победам советского оружия и благодаря обильно пролитой крови героических советских бойцов…»

На митинге в освобождённых Катовицах И. С. Конев говорил: «Мы, воины 1-го Украинского фронта, можем гордиться, что стали участниками исторических событий, возрождения Польши, новой народной Польши…»

О том, что маршал Конев искренне и от всей души радовался освобождению польского народа, говорят и многие другие факты. Как только части Красной Армии, форсировав Вислу, штурмом овладели городом Сандомиром, все увидели следы чудовищных злодеяний. Встретив маршала Конева на зависленском плацдарме, бургомистр Сандомира (по-польски — Сандомежа) сообщил ему:

— Гитлеровцы часто учиняли в городе кровавые расправы. Однажды днём около магистрата они собрали группу людей, поставили их на колени и расстреляли. Трупы расстрелянных долго лежали на центральной площади. В одном только этом городе фашисты истребили три тысячи польских граждан. При отступлении они подожгли костёл Святого Якова, основанный ещё в тысяча двести сорок первом году. Жители и красноармейцы спасли этот драгоценный исторический памятник архитектуры.

Бургомистр выражал сердечную благодарность командиру 1180-го стрелкового полка (350-я стрелковая дивизия) подполковнику Скопенко Василию Фёдоровичу, бойцы которого первыми ворвались в город. В приветственном адресе на его имя говорилось: «Вы спасли наш город, спасли наши жизни, мы всегда будем благодарны Вам за это…»

Для истории сохранился трогательный документ, датированный 2 февраля 1945 года. Он гласит:

«Городской народный совет, собравшись сегодня на заседание, склоняет голову перед памятью Героя Советского Союза Василия Фёдоровича Скопенко, освободителя города Сандомежа от немецкой неволи, и, желая выразить ему свою сердечную благодарность и уважение к его памяти, единогласно постановляет:

Нынешнюю улицу Опатовскую города Сандомежа назвать улицей полковника Скопенко, похоронить прах полковника Скопенко в городе Сандомеже: на вечную память установить на его могиле памятник».

Как сына родного, оплакивали поляки и погибшего в районе села Руда командира 23-го артполка капитана Никонова. Он был погребён в центре Лежайска. На могиле отважного воина поляки поклялись вечно чтить память погибшего героя. Это говорили люди, в полной мере испытавшие все ужасы фашистской оккупации.

Маршал Конев был доволен, что с трудом спланированная и осуществлённая им и его штабом Висло-Одерская наступательная операция завершилась весьма успешно. Противник понёс тяжёлые потери ещё при выходе из Силезского промышленного района в оставленный для него коридор. Но главный урон был нанесён ему массированными ударами танковой армии Рыбалко и 60-й общевойсковой армии Курочкина. Таким образом, вся Силезия была очищена от немцев. Она осталась целой и невредимой. Многие предприятия продолжали работать. Особенно этому радовались поляки, для которых это и было завоёвано.

За действия лётчиков отвечал командующий 2-й воздушной армией генерал С. А. Красовский, авиация которого должна была поддерживать войска 1-го Украинского фронта в Висло-Одерской операции. Проводя воздушную разведку, лётчики видели, какую сложную оборону создал враг в зоне между Вислой и Одером. Поэтому все понимали: победу придётся вырывать у противника — на земле и в воздухе гитлеровцы сражались с отчаянием обречённых.

За три года лётчики, разумеется, многому научились. Вспоминая воздушные сражения, многие офицеры зачастую находили ошибки в своих решениях и с горечью думали: «Сейчас бы я поступил совсем иначе». Однако история, как известно, не повторяется. Поэтому, извлекая уроки из минувших боев, генералы и офицеры теперь гораздо глубже анализировали обстановку, серьёзнее обдумывали различные варианты действий в предстоящих схватках (не только воздушных, но прежде всего — наземных) по разгрому фашистских армий, оборонявшихся западнее Сандомира, на левом берегу Вислы. В полосе 1-го Украинского фронта противник создал сильную оборону. Не зря в берлинской печати Сандомирский плацдарм называли «пистолетом, направленным в затылок Германии». Вылетая на разведку, лётчики видели, что на подступах к городам Ченстохову и Кракову вся земля изрезана линиями траншей. Враг затаился в глубоких железобетонных норах. Ударами авиации нужно было разрушить эти оборонительные сооружения, уничтожить огневые точки. Но как лучше это сделать? Об этом думали все — от рядовых лётчиков до маршала Конева.

Генералы И. С. Полбин и В. Г. Рязанов — большие энтузиасты пикирования одиночными самолётами и группами — считали, например, что при прорыве обороны противника авиационные соединения должны действовать одновременно по большому количеству объектов группами, с круга. У них были сторонники не только в авиационных частях, но и в штабе воздушной армии, и даже в штабе фронта. Однако другие, тоже очень опытные генералы-авиаторы, докладывал Красовский Коневу, придерживались иной точки зрения. Они исходили из возросших боевых возможностей авиации и считали, что при прорыве наиболее эффективным способом является массированный удар основными силами воздушной армии на главном направлении, на узком участке фронта. Необходимо было определить единую тактику действий.

Командующий войсками фронта маршал Конев решил провести совещание командиров авиакорпусов и дивизий воздушной армии и обсудить методы и способы боевых действий авиации в предстоящей наступательной операции. На этом совещании подавляющее большинство командиров высказалось за массированные удары авиации. Начальник штаба фронта генерал армии Соколовский поддержал это мнение.

Итог подвёл командующий. Он приказал провести лётно-тактическое авиационное учение по прорыву обороны. Генералу Коротееву было предложено на местности подготовить точную копию немецкой обороны. Через несколько дней строительные работы были завершены. Восточнее Вислы на несколько километров протянулись траншеи и ходы сообщений. На огневых позициях — трофейные пушки, в кустах — танки и зенитные оружия. Предварительно с командирами корпусов были проведены двухдневные занятия на картах и макетах местности, тщательно отработаны все детали предстоящих показных учений.

Утром 20 декабря 1944 года Военный совет фронта, командующие армиями, командиры авиационных соединений собрались на небольшой высоте, с которой далеко просматривалось припорошённое снегом поле, местами поросшее невысоким кустарником. Повсюду виднелись глубокие окопы, аккуратно сделанные блиндажи, расставленные трофейные танки и орудия.

Точно в срок к полигону вышли истребители 5-го и 6-го истребительных корпусов и уничтожили зенитную артиллерию «противника». Затем группа самолётов, которую вёл трижды Герой Советского Союза полковник Покрышкин, атаковала цели (бочки со смолой). За истребителями последовали в плотном строю бомбардировщики, затем штурмовики. Получилась довольно впечатляющая картина. Фугасными бомбами были разрушены все убежища, засыпаны траншеи. Горело несколько десятков трофейных танков, орудий, автомашин…

Какое-то время участники учения молча смотрели на горящую технику. Первым нарушил тишину член Военного совета фронта генерал Крайнюков:

— Немцам никогда, даже в сорок первом, не удавалось достигать таких результатов.

— Посмотрим теперь, как наши лётчики будут бомбить с пикирования, — сказал Иван Степанович.

К намеченной цели подошли пикирующие бомбардировщики 2-го гвардейского бомбардировочного корпуса. Их вёл опытный генерал Полбин. Самолёты перестроились в круг и начали последовательно пикировать на траншеи, орудия и танки. Чисто работали полбинцы, метко клали бомбы, однако не было ощущения той силы и мощи, которое присутствующие только что пережили. Все почувствовали, что второй способ при прорыве обороны не годится. Обработку целей с пикирования лучше всего применить, когда требуется уничтожить отдельные малоразмерные объекты противника.

Вслед за «петляковыми» к полигону потянулись группы самолётов Ил-2 1-го гвардейского штурмового корпуса генерала Рязанова. Не успели ещё отгреметь взрывы бомб и реактивных снарядов, треск пушечных очередей штурмовиков, как маршал поднялся и твёрдо заявил:

— Всё ясно. Будем наносить массированные удары!

Однако в начале Висло-Одерской операции резко ухудшившаяся погода поневоле заставила авиаторов действовать одиночными самолётами и мелкими группами. И лишь в апреле 1945 года, когда войска 1-го Украинского фронта прорвали нейсенский оборонительный рубеж, 2-я Воздушная армия действовала именно так, как было решено Военным советом фронта по результатам учения.

Конев гордился тем, что к началу зимнего наступления 2-я Воздушная армия состояла из восьми авиакорпусов, одной дивизии и нескольких отдельных полков. Всего самолётов у нас оказалось почти столько же, сколько их было летом 1944 года. По вопросу, как лучше обеспечить в материальном отношении действия такой армады, было проведено специальное совещание.

Своё пребывание у лётчиков маршал максимально использовал для того, чтобы лучше узнать об их фронтовой жизни, быте, нуждах и боевых возможностях. Он нашёл время для бесед не только со знатными асами, такими как Александр Покрышкин, Иван Полбин, братья Борис и Дмитрий Глинки, имена которых были у всех на слуху, но и с молодыми бойцами. Особенно был удовлетворён он беседой с Александром Ивановичем Покрышкиным, который первым в стране стал трижды Героем Советского Союза и в свои 30 лет уже командовал истребительно-авиационной дивизией, показывая личный пример отваги и лётного мастерства. Он явился настоящим новатором в тактике ведения воздушного боя.

…Танки 3-й гвардейской армии генерала Рыбалко 17 января вступили в город Ченстохов. А на следующий день на аэродромы, подготовленные в окрестностях города, приземлились штурмовики и истребители. Темпы наступления достигали пятидесяти-шестидесяти километров в сутки. И там, где авиационные начальники заранее готовились к стремительному броску, никаких задержек не было: авиация действовала эффективно и наносила противнику большие потери в живой силе и технике. Это радовало Конева. Но в первых числах февраля наступило резкое потепление. Снег растаял, грунтовые аэродромы размокли, колеса самолётов уходили в мягкую землю до самых ступиц. Машины не могли подняться в воздух, в то время как их очень ждали за Одером наши танкисты и пехотинцы. Положение усложнилось ещё более, когда противник начал предпринимать из района Герлиц, Бауцен контратаки крупными силами танков.

Невесело чувствовал себя генерал Красовский, когда шёл на очередной доклад к командующему. Маршал встретил его холодно:

— Лелюшенко жалуется, Рыбалко жалуется, Жадов жалуется… И всё об одном и том же: наши истребители перестали прикрывать поле боя. В чём дело?

— Аэродромы размокли, самолёты не могут взлетать, — попытался объяснить Красовский. — Только на аэродроме Бриг имеется бетонная взлётно-посадочная полоса. Но ведь от Брига до линии фронта двести километров…

— Но противник-то летает, — сказал Конев.

— Он использует стационарные аэродромы: Гросс-Оснинг, Котбус, Гросс-Решен, Фюнстервальде, Люббен, Лукау, Фалькенбег.

— Значит, и нам надо подготовить аэродромы, — посоветовал маршал. — Есть у вас какие-нибудь предложения?

— Мы думали об этом, товарищ маршал, — попытался ответить командующий 2-й Воздушной армией генерал Красовский.

Конев выслушал соображения о скоростном строительстве двух аэродромов с металлическими полосами и обещал выделить необходимый транспорт, а также посоветовал обратиться к местному населению:

— Поляки охотно помогут. Натерпелись они всяких бед от гитлеровцев, люто ненавидят их.

Сразу же от командующего, не заходя в штаб, генерал Красовский отправился на аэродром Гайнау, чтобы на месте разобраться в обстановке.

С аэродрома шофёр вывел машину на прямую, как стрела, автостраду Берлин-Бреслау. Дорога оказалась исключительно ровной, без каких-либо подъёмов и спусков. «Чем не взлётно-посадочная полоса? — подумал генерал. — Только немного узковата…»

Красовский доложил Коневу свои соображения. Маршал сначала сказал, что закрыть дорогу нельзя, но, выслушав доводы о том, что использование небольших участков для взлёта и посадки самолётов даст возможность решительно улучшить поддержку и прикрытие войск, принял положительное решение.

Командир 9-й гвардейской истребительной авиадивизии полковник А. И. Покрышкин первым взялся испытать необычный импровизированный аэродром. Взлёт и посадка удались. Было решено посадить на дорогу все самолёты дивизии. Это был единственный случай в истории авиации, когда целое соединение истребителей ввиду непригодности раскисших в весеннюю распутицу грунтовых аэродромов успешно использовало кусок автострады. Такое необычное базирование самолётов Покрышкин осуществлял до конца войны, и не было ни одной аварии. Подобные рискованные действия высоко ценил маршал. Отмечая не только лётное мастерство Покрышкина, но и его необыкновенные организаторские способности, позволившие обеспечить высокий уровень подготовки к успешным боям всего личного состава дивизии.

Вскоре по примеру Покрышкина на другой участок автомагистрали перебазировались и 22-я гвардейская истребительная дивизия полковника Л. И. Горегляда. Мы могли уже противопоставить противнику почти двести истребителей.

Немецкое командование никак не могло догадаться, с каких же аэродромов поднимаются советские истребители. А мы всё шире и шире использовали дороги в качестве взлётно-посадочных полос. Даже самолёты Ил-2 1-го гвардейского штурмового авиакорпуса начали взлетать с широкого шоссе, имевшего твёрдое покрытие.

Восстановленные аэродромы Тарнау и Штайн использовали 5-й истребительный авиакорпус, которым командовал генерал М. Г. Мачин, и 3-й штурмовой авиакорпус генерала М. И. Горлаченко. Правда, самолёты туда пришлось перевозить с других посадочных площадок на автомашинах и тягачах, так как взлететь они не смогли. Но всё прошло благополучно.

Такие вот новые приёмы применяли авиаторы 2-й Воздушной армии, чтобы помочь наземным войскам 1-го Украинского фронта успешнее громить врага.

В середине февраля 1945 года войска 1-го Украинского фронта с боями овладели городом Бунцлау (по-польски — Болеславец). Командующий фронтом маршал Конев 7 марта издал специальный приказ, в котором, в частности, говорилось:

«Войсками фронта занят г. Бунцлау.

До этого города великий русский полководец фельдмаршал Кутузов М. И. довёл победоносные русские войска в Отечественную войну 1812–1813 гг.

28 апреля 1813 г. смерть оборвала победный путь Михаила Илларионовича Кутузова в г. Бунцлау…

В ознаменование светлой памяти фельдмаршала Кутузова приказываю:

1. Коменданту города Бунцлау учредить почётный караул у памятника фельдмаршалу Кутузову.

2. Всем войсковым частям фронта и отдельным военнослужащим при прохождении мимо памятника фельдмаршалу Кутузову отдавать воинские почести…»

Узнав об этом приказе, корреспондент фронтовой газеты Иван Барсунов поспешил в этот исторический город. Торжественно выглядело двухэтажное кирпичное здание, в котором М. И. Кутузов провёл последние дни жизни. Над входом в дом висел его большой портрет в фельдмаршальской форме. Слева на красном кумаче были написаны слова: «Да здравствует наша победоносная армия!» Справа: «Да здравствует наша могучая Советская Родина!»

Человеку, не посвящённому в историю этого здания, могло показаться, что оно всегда было таким чистым, нарядным и торжественным. Но нет. Когда в город вошли наши войска, они не сразу обнаружили запущенное и затерянное среди подобных других это историческое здание: так осквернили его немецкие оккупанты. Висевшая снаружи мемориальная доска, указывавшая на то, что здесь жил последние дни и умер Михаил Илларионович Кутузов, была заштукатурена. Внутри, в немногих комнатах ничто не напоминало о великом русском полководце, разгромившем Наполеона. На первом этаже работал магазин, второй занимали обычные жильцы. В запущенном состоянии находилась и могила великого русского полководца, и обелиск, и памятник. Маршал Конев потребовал от коменданта города в кратчайший срок привести кутузовский дом в порядок. Работы велись днём и ночью.

…Когда всё было сделано, у памятника Кутузову, что находился близ Бунцлау, состоялся торжественно-траурный парад частей Красной Армии — славных наследников русских воинов, разгромивших здесь более века назад «непобедимое» войско французского императора Наполеона Бонапарта.

На митинге, посвящённом памяти Кутузова, маршал Конев как бы словами фельдмаршала отдавал войскам фронта приказ:

— Заслужим благодарность иноземных народов и заставим Европу с удивлением воскликнуть: непобедимо воинство русское в боях и неподражаемо в великодушии и добродетелях мирных! Вот благородная цель, достойная воинов. Будем же стремиться к ней, храбрые русские солдаты!

Храбрость свою и великодушие русское воинство доказало много раз. Благодарность иноземных народов заслужило. Даже в мрачные годы раздоров и войн памятные места, связанные с именем Кутузова, поддерживались в должном порядке. Нарушили его лишь фашисты.

Обо всём, что узнал и увидел здесь, в далёком, но памятном городе Бунцлау, Иван Барсунов написал в очерке «История повторяется» и отослал в редакцию своей фронтовой газеты «За честь Родины». Несколько дней спустя он побывал в различных подразделениях, послушал интересные беседы агитаторов, с гордостью сообщавших солдатам, что они имеют честь с боями проходить по историческому пути, по которому в 1813 году проходили полки выдающегося русского полководца Кутузова, разбившего французского завоевателя Наполеона. Уроки Бонапарта, отмечали агитаторы, ничему не научили новоявленного полководца ефрейтора Гитлера, пожелавшего завладеть миром, но и его ждёт позорная участь Наполеона, а то и хуже того: быть вздёрнутым на виселице. Такие беседы вдохновляли советских воинов, звали их к новым боям и героическим поступкам. Все видели и чувствовали, что победа близка, что фашистская гадина будет раздавлена в своём собственном логове.

После того как 3-я гвардейская танковая армия успешно выполнила тяжёлый манёвр с северо-запада на юго-восток, создавая угрозу окружения немецких войск, удерживавших Краков, командарм Рыбалко вернул своих танкистов в первоначальное положение. Но по пути в район Бунцлау один из его корпусов, а именно 6-й, столкнулся с крупной танковой группировкой врага и завязал с ней тяжёлые бои. В это же время 7-й танковый корпус получил задачу вместе с 23-й механизированной бригадой полковника Головачёва форсировать реку Квейс и овладеть важным стратегическим пунктом — городом Лаубан.

Но и тут положение к этому времени резко изменилось: противник успел сосредоточить здесь три дивизии (танковую, пехотную и моторизированную) и стал обходить армию Рыбалко с востока. Обстановка в течение трёх дней оставалась настолько сложной, что вызывала беспокойство не только генерала Рыбалко, но и командующего фронтом, который находился в расположении войск 52-й армии генерала Коротеева и имел возможность лично отдавать соответствующие распоряжения обоим командармам. Только совместными действиями трёх танковых, обессиленных боями, корпусов при поддержке 52-й общевойсковой армии Коневу удалось разгромить группировку врага, прорвавшуюся северо-восточнее Лаубана, и отбросить её на юг.

В этих тяжелейших боях важную роль сыграла 23-я механизированная бригада Героя Советского Союза полковника Александра Головачёва и он лично. Наступая вместе со всей танковой армией, его бригада одной из первых вышла к Одеру. Противник взорвал мосты через реку. Но один разводной пешеходный мост был ещё цел. Его-то и захватили стремительным броском разведчики и мотострелки первого батальона. Воспользовавшись этим мостом, они к 10 часам утра укрепились на левом берегу реки. В это же время по льду Одера переправился 2-й батальон: бойцы установили миномёты на угольных баржах, вмерзших в затоне в лёд, и всю ночь вели с них огонь по вражеским позициям. Противник долго не мог понять, откуда же их жалили наши «самовары»…

Самоотверженно действовали автоматчики и других батальонов. Все горели желанием как можно быстрее пробиться к Берлину.

Ещё в первые, наиболее тяжкие месяцы Великой Отечественной войны, командуя сначала 19-й армией, а с октября войсками Калининского, потом Западного фронта, Иван Степанович Конев твердо верил и убеждал других в том, что наши неудачи — временные, что мы обязательно разобьём немецко-фашистских захватчиков, не пустим их в Москву, а сами войдём в Берлин. Такое уже бывало, будет и на этот раз…

И вот наступила весна победного сорок пятого года. Официально на уровне Ставки Верховного Главнокомандования вопрос о заключительной Берлинской операции решался в самом начале апреля. Тогда в Москву были вызваны командующий 1-м Белорусским фронтом Г. К. Жуков и он, командующий 1-м Украинским фронтом. В кабинете Сталина, кроме хозяина, присутствовали начальник Генштаба генерал Антонов и его заместитель — начальник главного оперативного управления генерал Штеменко. Иван Степанович сразу обратил внимание на отсутствие командующего 2-м Белорусским фронтом маршала Рокоссовского, который, как он считал, имеет прямое отношение к данной встрече, но спрашивать об этом никого не стал. Мгновенно лишь, как это часто случалось в критические минуты на фронте, вспомнил он свой недавний разговор с Рокоссовским, командовавшим тогда войсками 1-го Белорусского фронта, то есть соседнего с 1-м Украинским. Константин Константинович на вопрос Конева: «Как живёшь, сосед?» — с грустью ответил:

— Плохо живу, сосед.

— Это почему же? — настороженно переспросил Конев. — Положение у тебя вроде прочное: занял три огромных плацдарма на Висле, опоясав свою родную Варшаву с севера и юга, и вот-вот освободишь её…

— Да, это так. На севере — Пултусский, а на юге — Магнушевский и Пулавский плацдармы давали возможность выполнить мою заветную мечту.

— Почему ты говоришь «давали», как бы в прошлом, а не в настоящем времени? Не понимаю тебя!

— Я и сам не сразу понял, вернее, не хотел понять и смириться…

— Объясни же скорее: в чём дело, не темни. Мы же друзья, соседи.

— А тут и темнить нечего: теперь мы не соседи…

— Почему? Что случилось? Да говори же!

— Вчера поздно вечером позвонил Верховный и без всяких объяснений сообщил, что я назначаюсь командующим войсками Второго Белорусского… Это было так неожиданно, что я не удержался и спросил: «За что такая немилость? Почему меня с главного направления переводят на второстепенный участок? В чём я провинился?» Выпалил всё это, что называется, сгоряча, залпом и, конечно, пожалел. Но было уже поздно. Верховный умолк. Можешь представить моё состояние: он молчит, и я молчу, ни о чём больше не спрашиваю, но трубку держу в руке… Уж не знаю, сколько прошло времени, вдруг слышу: «На Первый Белорусский фронт назначен товарищ Жуков. Как вы смотрите на эту кандидатуру?»

— Кандидатура вполне достойная, — придя в себя, ответил я.

Затем Сталин сообщил, что на 2-й Белорусский возлагается очень ответственная задача: фронт будет усилен дополнительными соединениями и средствами.

«Если не продвинетесь вы и Конев, — добавил Сталин, имея в виду, конечно, Берлин, — то никуда не продвинется и Жуков…»

— Вот так, дорогой мой, глубокоуважаемый бывший сосед! Выходит, что наши задачи остаются прежними…

Весь этот диалог так мгновенно пронёсся в мозгу Конева, что он не успел, да и времени не было спросить: «Почему нет Рокоссовского?» Сталин будто предвидел это и, усадив его и Жукова за большой, давно знакомый овальный стол, без промедления спросил: известно ли им, командующим фронтами, как складывается обстановка?

Конев с Жуковым ответили, что по тем данным, которыми они располагают у себя на фронтах, обстановка им известна. Сталин повернулся к Штеменко и сказал:

— Прочтите им полученный Генштабом документ. Штеменко прочёл вслух телеграмму, существо которой вкратце сводилось к следующему: англо-американское командование готовит операцию по захвату Берлина, ставя задачу захватить его раньше Красной Армии. Основная группировка создаётся под командованием фельдмаршала Монтгомери. Направление главного удара планируется севернее Рура, по кратчайшему пути, который отделяет от Берлина основную группировку английских войск. В телеграмме перечислялся целый ряд предварительных мероприятий, которые проводились союзным командованием: создание специальной группировки, стягивание войск и другие. Телеграмма заканчивалась тем, что, по всем данным, план взятия Берлина раньше, чем это сделает Красная Армия, рассматривается в штабе союзников как вполне реальный и подготовка к его выполнению идёт вовсю.

После того как Штеменко дочитал до конца телеграмму, Сталин обратился к Жукову и Коневу:

— Так кто же будет брать Берлин — мы или союзники? Получилось так, что первому на этот вопрос пришлось отвечать Коневу, и он твердо сказал:

— Берлин будем брать мы и возьмём его раньше союзников.

— Вон какой вы, — слегка усмехнувшись, заметил Сталин и сразу в упор задал ему вопрос по существу: — А как вы сумеете создать для этого группировку? У вас главные силы находятся на вашем южном фланге, и вам, по-видимому, придётся производить большую перегруппировку.

Конев ответил и на это:

— Товарищ Сталин, можете быть спокойны: фронт проведёт все необходимые мероприятия, и группировка для наступления на Берлинском направлении будет создана нами своевременно.

Вторым говорил Жуков. Он доложил, что войска готовы взять Берлин. 1-й Белорусский фронт, густо насыщенный войсками и техникой, прямо нацелен на Берлин, и притом с кратчайшего расстояния.

Выслушав Жукова и Конева, Сталин сказал:

— Хорошо. Необходимо вам обоим здесь, прямо в Москве, в Генштабе, подготовить свои планы и по мере готовности, через сутки-двое, доложить о них Ставке, чтобы вернуться к себе на фронты с уже утверждёнными планами.

Работать приходилось много и упорно, так как всё понимали, что надо торопиться. Дело было не в деталях: они давно утрясены и будут ещё утрясаться. Требовалось лишь согласовать с Генштабом направления действий обоих фронтов и разграничительные линий между ними, распланировать операции по времени и назначить конкретную дату её начала. Особенно важным оказался вопрос о сроках готовности: их надо было максимально сжать, сообразуясь с максимальными возможностями, чтобы не дать союзникам ни малейшего шанса первыми занять город. Маршалу Жукову было проще: войска 1-го Белорусского фронта в основном готовы и нацелены прямо на Берлин. Сложнее было у Конева. Войска фронта только что закончили Верхне-Силезскую операцию, и значительная часть их находилась на южном, левом фланге фронта. Требовались большие усилия и время для их скрытной переброски на правый фланг, то есть непосредственно на Берлинское направление.

Новая встреча у Сталина состоялась 3 апреля. По всем главным вопросам предстоящей операции было достигнуто соглашение, кроме разграничительной линии между фронтами. Конев к тому же попросил Сталина выделить 1-му Украинскому фронту дополнительные резервы развития операции вглубь. По этому вопросу Сталин дал согласие, а над разгранлинией решено ещё подумать.

…Такие вот принципиальные решения были приняты в Ставке в самом начале апреля, а вообще-то замысел Берлинской операции вырабатывался ещё в ходе зимнего наступления. Всесторонне и глубоко проанализировав военно-политическую обстановку, сложившуюся к тому времени в Европе, советское Верховное Главнокомандование и Генштаб скрупулёзно разрабатывали конкретный план заключительного этапа Великой Отечественной войны и установления мира в Европе. Об этом думали все командующие фронтами и армиями, Балтийского флота и Дунайской флотилии. Заранее прикидывал свои соображения на этот счёт и командующий войсками 1-го Украинского фронта.

К захвату Берлина, как уже было известно из телеграммы, зачитанной Штеменко у Сталина, готовились и наши союзники. Открыв наконец-то второй фронт, они очень хотели первыми войти в столицу третьего рейха. Особенно к этому стремился премьер-министр Великобритании Черчилль. Вопреки Ялтинскому решению, по которому Берлин входил в зону операций советских войск, он требовал от своего командующего усилить темпы продвижения на восток, к Эльбе, а затем рывком занять Берлин. Черчилль видел, что Гитлер почти все боеспособные войска сосредоточил на Восточном фронте, и потому пытался всячески воспользоваться этой выгодной для английских, равно как и для американских, войск ситуацией.

Это желание особенно возросло у него после того, как отдельные механизированные части достигли берегов Эльбы. Однако они, оторвавшись от главных сил и своих тылов снабжения, не сумели развить успех и даже не смогли отразить контратаки немцев. Советник Рузвельта Гопкинс с горечью признавался: «Мы взяли бы Берлин, если бы могли это сделать. Это было бы большой победой для нашей армии…»

Вопрос о том, кто первый войдёт в Берлин, был в те дни весьма острым, и над ним не раз задумывался Конев. Из секретных разведданных он знал, что немецкое командование усиленно пыталось расколоть антигитлеровскую коалицию, чтобы добиться сепаратного соглашения с западными союзниками. Во всяком случае, Конев был уверен в том, что, испив до дна горечь поражения, гитлеровское руководство предпочтёт сдать Берлин англо-американцам. Об этом свидетельствовал тот факт, что в разгар боев 12-я немецкая армия генерала Венка была снята с западного участка и переброшена против нас с целью деблокирования Берлина. Для Конева было ясно и то, что гитлеровцы для защиты Берлина ничего не пожалеют и ни перед чем не остановятся. В их интересах затянуть боевые действия, в наших же — наоборот, провести их как можно быстрее и решительнее. Вот почему на проведение всей берлинской эпопеи отводилось всего двенадцать-пятнадцать дней. Цель: не дать противнику возможности получить передышку, затянуть операцию или уйти от наших ударов, сговорившись с Западом. Срочных дел было так много, что, по выражению Конева, некогда было шапку и рукавицы искать. Он решил начинать операцию, не дожидаясь подхода к линии фронта двух, обещанных Сталиным, армий (28-й и 31-й).

Но вернёмся в Москву. Верховное командование заранее приказало штабам 1-го и 2-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов разработать план предстоящей операции и на его основе провело совещание командующих фронтами. Намечалось окружить всю берлинскую группировку, рассечь её и уничтожить по частям. Подробно обсуждалась организация прорыва вражеской обороны мощными фронтальными ударами. После овладения Берлином советские дивизии должны были выйти на Эльбу и встретиться там с американо-английскими войсками.

Согласно общему плану, утверждённому Ставкой, войскам Конева надлежало разгромить группировку противника в районе Котбуса и южнее Берлина не позднее десятого-двенадцатого дня операции, овладеть рубежом Белиц, Виттенберг и далее по Эльбе до Дрездена. Директивой Ставки от 3 апреля 1945 года Коневу предписывалось «в дальнейшем, после овладения Берлином, наступать на Лейпциг. Главный удар силами пяти общевойсковых армий и двух танковых армий нанести… в общем направлении на Шпремберг, Бельциг», что тридцать километров южнее Бранденбурга. Таким образом, главный удар фронта должен был быть осуществлён в пятидесяти километрах южнее Берлина. В качестве дополнительного варианта Ставка предусмотрела возможность поворота танковых армий 1-го Украинского фронта на Берлин, но лишь после того, как они минуют Люббен. Конев с этим внутренне не согласился.

Первоначально на карте Генерального штаба, отражавшей замысел Берлинской операции, правая и левая разграничительные линии 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов были доведены до Эльбы. При окончательном утверждении плана, как сообщил потом маршалу начальник оперативного управления Генштаба генерал С. М. Штеменко, Верховный молча зачеркнул ту часть разгранлинии, которая отрезала 1-й Украинский фронт от Берлина, довёл её до населённого пункта Люббен (в шестидесяти километрах к юго-востоку от столицы) и оборвал, заявив: «Кто первый ворвётся, тот пусть и берёт Берлин». Что-то вроде соревнования. Именно об этом и просил Конев Сталина при встрече в Кремле.

По решению Конева главный удар должны наносить: 3-я гвардейская армия генерала Н. С. Гордова с 25-м танковым корпусом, 13-я армия генерала Н. П. Пухова, 5-я гвардейская армия генерала А. С. Жадова с 4-м гвардейским танковым корпусом, 3-я гвардейская танковая армия генерала П. С. Рыбалко и 4-я гвардейская танковая армия генерала Д. Д. Лелюшенко. Общевойсковым армиям приказывалось форсировать Нейсе, прорвать оборону врага и с рубежа реки Шпрее обеспечить ввод в сражение танковых армий. На пятый день операции танковым армиям предстояло выйти в район, находящийся в тридцати — тридцати пяти километрах юго-западнее Берлина.

Второй удар наносился в общем направлении Бауцен — Дрезден силами 2-й армии Войска Польского, которой командовал генерал К. К. Сверчевский, и 52-й армии генерала К. А. Коротеева. В состав группировки, наносившей второй удар, входили также 1-й танковый и 7-й гвардейский механизированный корпуса.

В ходе боевых действий предполагалось ввести в сражение на направлении главного удара 28-ю армию генерала A. А. Лучинского, которая не успевала полностью сосредоточиться к началу операции.

В разгар подготовки к Берлинской операции вместо B. Д. Соколовского, переведённого по просьбе Жукова на 1-й Белорусский фронт, начальником штаба стал генерал И. Е. Петров. Иван Степанович хорошо знал этого опытного военачальника, в годы войны успешно командовавшего Приморской армией, Черноморской группой войск и Северо-Кавказским фронтом. С апреля 1944 года он командовал 2-м Белорусским, а с сентября того же года — 4-м Украинским фронтом. Он был одним из руководителей героической обороны Одессы, Севастополя, Новороссийска и ряда других городов. Потому сработались они довольно быстро. «У меня, — признавался Конев, — было полное доверие к нему, так же, как и у Петрова ко мне. Я это чувствовал… Опираясь… на очень слаженный, хорошо организованный штабной коллектив, Петров не испытывал в своей работе каких-либо существенных затруднений».

Немецко-фашистское командование превратило всё пространство от Одера и Нейсе до Берлина в сплошную зону обороны. На направлении наступления войск правого крыла 1-го Украинского фронта была подготовлена первая полоса обороны противника, проходившая по западному берегу реки Нейсе и состоявшая из двух-трёх позиций, каждая из которых имела одну-две траншеи. Глубина этой полосы достигала пяти-десяти километров. Вторая полоса обороны находилась на удалении десяти-двадцати, а третья — двадцати пяти — тридцати километров от переднего края главной полосы. Каждая из них состояла из сильных опорных пунктов и узлов сопротивления, соединённых траншеями. Берега рек и каналов, броды и узлы дорог были заминированы, а населённые пункты приспособлены к круговой обороне.

Особенно прочно был укреплён Берлин. В городе готовились к длительной и упорной борьбе. Наличие вокруг Берлина рек, большого количества озёр, каналов и лесов превращало его в мощную естественную крепость.

Внешний оборонительный обвод в полосе наступления 1-го Украинского фронта находился на удалении двадцати пяти-сорока километров от центра города. В качестве главной оборонительной полосы всего Берлинского укреплённого района создавался внутренний обвод, он имел три-пять линий траншей. Передний край городского обвода проходил по линии кольцевой железной дороги, которая опоясывала центральные районы Берлина. Мосты и виадуки были взорваны, а оставшиеся проходы перегорожены надолбами в два-три ряда. Здания превращены в опорные пункты и узлы сопротивления, улицы забаррикадированы. На площадях и перекрёстках противник оборудовал огневые позиции для артиллерии, миномётов и закопанных танков, а также предусмотрел широкое использование наземных и подземных коммуникаций города. Для удобства организации обороны, ведения боя и управления войсками Берлин был разделён на девять секторов. Девятый сектор — центральный. В нём размещались рейхстаг и имперская канцелярия Гитлера. И эту мощь необходимо было сокрушить!

Помимо чисто военных мероприятий (создание и укрепление мощных оборонительных рубежей, насыщение их всеми видами оружия и техники), фашистское руководство и городские власти стремились всеми средствами поднять моральный дух армии и населения. Геббельсовская пропаганда систематически трубила о том, что у Германии ещё имеется достаточно резервных дивизий и новых видов оружия, которые Гитлер применит в боях за Берлин. Так в фашистские войска вселялась надежда, что им удастся дать мощный отпор наступлению Красной Армии и отстоять столицу от русских. Однако пропаганда пропагандой, но ещё в феврале 1945 года войскам был зачитан категорический приказ Гитлера, в котором говорилось, что добровольно сдавшиеся в плен заочно приговариваются к смертной казни, а их семьи арестовываются и лишаются всего имущества.

Наглая фашистская агитация пыталась вместе с тем распространять своё тлетворное влияние на нашу армию, солдат, сержантов и офицеров. Немецкие самолёты непрерывно сбрасывали в расположение наших войск листовки, пытаясь заронить в души бойцов неуверенность в успехе предстоящих решающих боев. Две таких листовки подобрали артиллеристы и показали их командиру батареи капитану Паршину. Николай взял в руки и вслух прочитал: «От Берлина вы недалеко, но в Берлине вы не будете. В Берлине каждый дом будет неприступной крепостью, против вас будет бороться каждый немец». Содержание второй начиналось, что называется, с самокритики: «Мы тоже были у Москвы и Сталинграда, но их не взяли. Не возьмёте и вы Берлин, а получите здесь такой удар, что и костей не соберёте. Наш фюрер имеет огромные людские резервы и секретное оружие, которое он берег для того, чтобы на немецкой земле окончательно уничтожить Красную Армию».

…Не успел командир батареи гвардии капитан Паршин подумать, что делать с этими злосчастными листовками, как совершенно неожиданно, без соответствующего предупреждения со стороны вышестоящих командиров, на огневой позиции артиллеристов вдруг появился маршал Конев. Николай Паршин настолько стушевался, что не смог чётко, как положено по уставу, доложить, кто чем занят: вражеские листовки, как угли, жгли его руки. Заметив эту растерянность, Конев не стал требовать официального доклада, а, поздоровавшись, просто спросил:

— Вы чем-то озабочены? Что это у вас?

— Да вот, артиллеристы нашли в расположении батареи, товарищ Маршал Советского Союза, — ответил Паршин и робко протянул бумаги Коневу.

Иван Степанович взял, быстро пробежал глазами и снова спросил:

— Ну и что вы собираетесь с ними делать?

— Брехня всё это, товарищ маршал, — ответил Паршин, приходя в себя, и для убедительности добавил: — Бросим в костёр да и только.

— Вы согласны со своим командиром? — обратился Конев к застывшим около орудия артиллеристам, ещё более перепуганным, чем командир, которого они необдуманно, как им казалось, подвели под трибунал.

— Согласны, согласны!!! — вразнобой, но дружно ответили они.

— А я вот не совсем согласен, — сказал Иван Степанович. — Есть тут, конечно, и брехня, и наглая самоуверенность, но есть и правда…

Это заявление командующего фронтом вызвало явное недоумение у артиллеристов. «В чём же она, правда-то?» — подумали они. Иван Степанович это сразу заметил и, не делая долгой паузы, тут же пояснил:

— Правда в том, что все подступы к Берлину сильно укреплены. Подготовлен к длительной обороне и сам город, его улицы и большинство зданий, особенно в центре. Вот об этом вы должны серьёзно подумать и подготовиться к суровым испытаниям. Опыта вам не занимать. Мне известно, как вы, гвардейцы, мужественно отражали контратаки немецких танков в Висло-Одерской операции. Вели огонь с коротких дистанций, били наверняка и точно. Орудийные расчёты, как доложил мне командир дивизии, работали слаженно и чётко. Думаю, действовали вы так потому, что заранее были хорошо натренированы, не жалели труда для своего профессионального совершенствования. Тут, догадываюсь я, есть явная заслуга вашего командира гвардии капитана Паршина, с которым мы давно знакомы. Верно я говорю?

— Так точно, товарищ Маршал Советского Союза, — ободрённый такой неожиданной похвалой, смело ответил Николай Паршин.

Слушая такой приятный диалог, оттаяли душой и артиллеристы, которые считали себя виновными за подобранные фашистские листовки и были готовы понести любое наказание. Теперь вот, кажется, гроза миновала…

— Узнав, что на нашем обратном пути располагается именно ваша батарея, — продолжал уже мягко и даже дружески Конев, — мой порученец Соломахин напомнил о вас, и я решил хотя бы на несколько минут заехать. Выразить лично вам, Паршин, и всем отважным артиллеристам благодарность Военного совета фронта за ваши отважные действия в прошедших схватках. Все вы будете отмечены правительственными наградами.

— Служим Советскому Союзу! — встав по стойке смирно, уже совсем бодро ответил за всех Николай Паршин.

— Соберите своих батарейцев, капитан, и передайте им о нашем разговоре. О том, что близки новые схватки на последнем вражьем рубеже. Бои будут жестокие, и не скрывайте это ни от кого. Потому готовиться к ним надо всерьёз и настойчиво. Надо, чтобы каждый снаряд, выпущенный из наших орудий, попадал в цель. Напомните, что и здесь, на немецкой земле, мы ведём священную, справедливую войну против агрессора. Ведём её во имя свободы и счастья не только нашей Родины, но и во имя всего миролюбивого человечества. И будем вести до полной победы.

Маршал пожал руку Паршину и всем стоящим рядом артиллеристам, сел в «Виллис» и уехал. (Он приезжал проверять боеготовность дивизии).

Не успели машины с командующим фронтом и его охраной скрыться за горизонтом, как вся батарея, не дожидаясь команды, дружно собралась у первого орудия старшего сержанта Баскакова. Все спешили узнать, по какой такой причине здесь только что побывало высочайшее начальство. Доложив по телефону командиру полка о посещении батареи Маршалом Советского Союза, Паршин вышел из блиндажа и тут же принялся отвечать на многочисленные вопросы своих сослуживцев. Так возникло стихийное собрание, на котором командир батареи подробно рассказал обо всём, что было сказано в их адрес командующим фронтом, передал его благодарность за совершенные ими подвиги в Висло-Одерской операции и поставленные им задачи в связи с предстоящими боями за Берлин. Потом говорили бойцы. Первым высказался гвардии старший сержант Баскаков, присутствовавший при разговоре с маршалом, и попросил передать командованию, что его орудийный расчёт будет ещё смелее и точнее разить врага. Такую же клятву дал и командир орудия Михаил Нечаев. Его примеру последовали другие выступавшие артиллеристы. В конце была единогласно принята своего рода клятва: «Не посрамим звания советской гвардии. Будем беспощадно уничтожать врага, расчищая путь пехоте и танкам. Мы не остановимся до тех пор, пока не поставим фашистские войска на колени, пока наше победное знамя не взовьётся над поверженным Берлином!»

Прибывший вскоре на огневые позиции батареи командир полка привёз «Памятку артиллеристам в борьбе с вражескими танками и фаустпатронщиками». На специальной листовке, выпущенной в типографии фронтовой газеты, была напечатана карта Германии с таким призывным текстом: «Взгляни, товарищ! 70 километров отделяют тебя от Берлина. Это в 8 раз меньше, чем от Вислы до Одера. Сегодня Родина ждёт от тебя новых подвигов. Ещё один могучий удар — и падёт столица гитлеровской Германии. Слава тому, кто первым ворвётся в Берлин! Слава тому, кто водрузит наше Знамя Победы над вражеской столицей!»

Вручая эту листовку артиллеристам, командир полка сказал:

— О ваших подвигах на Одере я рассказал маршалу Коневу, и он приказал представить все номера орудийных расчётов батареи к правительственным наградам, которые, надеюсь, вы получите. А сейчас задача состоит в том, чтобы как можно лучше подготовиться к главным и завершающим боям, наступать смело и решительно, не останавливаясь ни перед какими преградами. Это наш святой долг. И мы, надеюсь, выполним его с честью.

— Выполним! — громко крикнул за всех Баскаков. — Разобьём и похороним фашизм на веки вечные!

Раздались дружные аплодисменты гвардейцев.

Прошло ещё три дня, и прямо на огневые позиции батареи приехал специальный представитель штаба фронта и по поручению маршала Конева вручил артиллеристам правительственные награды. Гвардии капитан Паршин был удостоен ордена Боевого Красного Знамени, все командиры орудий — ордена Отечественной войны 2-й степени, остальные артиллеристы получили орден Красной Звезды.

После торжественной церемонии генерал зачитал приказ командующего фронтом о назначении гвардии капитана Паршина командиром артиллерийского дивизиона вместо выбывшего по ранению.

В таком приподнятом настроении артиллеристы ещё настойчивее продолжили готовиться к новым боям. Упорно, день и ночь готовились к решающим схваткам с врагом не только артиллеристы Паршина, но и все полки, дивизии, корпуса и армии 1-го Украинского фронта. Во всём чувствовалась неукоснительная требовательность, богатый боевой опыт и твёрдый, несгибаемый характер маршала Конева.

Наступило время «Ч». В ночь на 16 апреля никто на командных пунктах не спал. Маршал Конев внезапно появился на наблюдательном пункте 13-й армии генерала Пухова, расположенной на главном направлении фронта. Было это не безопасно, так как НП располагался на опушке соснового бора в непосредственной близости от реки Нейсе, западный берег которой находился в руках немцев. Быть на таком близком расстоянии от противника командующему фронтом не положено: его НП не будет застрахован от ружейно-пулемётного огня с противоположной стороны реки. В подтверждение этого какая-то шальная пуля даже чиркнула по штативу стереотрубы. Но надо было знать непоседливый характер Конева, особенно в такой ответственный момент: он всё должен видеть своими глазами, во всём должен убедиться лично. А с этого места в стереотрубу и даже без оной хорошо просматривалась оборона противника на большое расстояние. Это — очень важно для любого полководца, так считал маршал.

Необычность и нешаблонность в действиях Конева проявлялись и в других моментах. Если командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Жуков в момент атаки приказал ослепить противника мощными огнями ста сорока зенитных прожекторов, то командующий 1-м Украинским решил по-своему воздействовать на психику врага. В день начала прорыва обороны потребовал от лётчиков поставить густые дымы не только над теми участками фронта, где наши части должны форсировать реку Нейсе, но и почти по всей линии фронта, чтобы ввести противника в заблуждение, ослепить его наблюдательные пункты, скрыть точные места наших переправ и вообще дезориентировать врага.

Ещё одно важное отличие от действий 1-го Белорусского фронта применил Конев. Он знал, что Жуков проводит мощную артподготовку, а атаку — при свете прожекторов. Конев избрал другой метод. Он запланировал более длительную, чем у соседа, артиллерийскую подготовку, рассчитанную на полное обеспечение форсирования реки и прорыва главной полосы обороны противника на противоположном берегу Нейсе. В интересах наступающих войск ему надо было, фигурально говоря, не сокращать, а удлинять ночь, чтобы процесс форсирования и завоевание первых западных плацдармов проходили скрытно, то есть в темноте. Да и сама артподготовка по времени растягивалась на два часа тридцать пять минут с целью успешного обеспечения форсирования реки и подготовки к атаке частей, оказавшихся уже на западном берегу. За это время Конев рассчитывал подавить всю систему наблюдения и управления противника, его артиллерийские, миномётные и другие огневые средства. Одновременно должна активно работать авиация, концентрируя свои удары по второй полосе обороны противника, его резервам, находящимся в глубоком тылу.

Все, к счастью, так и произошло, как планировал Конев и его штаб, возглавляемый теперь генералом И. Петровым. Мощная, продолжительная артподготовка и плотное задымление сильно затруднили противнику управление войсками и существенно ослабили устойчивость его обороны. Взятые уже в первые часы нашего наступления пленные немцы сознавались, что во время дымовой завесы они просто покидали свои окопы и уходили в тыл.

Форсировать реку Нейсе наши передовые батальоны начали сразу же после сорока минут артподготовки, для которой задымление не было помехой: огонь вёлся по заранее засеченным целям и сделанной топографической привязке к местности. Кое-где наступающим мешали лишь очаговые пожары, возникшие в лесном массиве. Но несмотря на это, артподготовка, по мнению Конева, была проведена весьма эффективно, что дало возможность передовым частям быстро взломать главную полосу обороны противника на западном берегу Нейсе и успешно пойти в глубь немецкой территории. Этому способствовало ещё одно новшество командующего: специальные группы, форсировавшие реку на лодках, тащили за собой штурмовые мостики, по которым затем быстро устремлялись на противоположный берег пехотинцы. В течение часа были, как правило, наведены и лёгкие наплавные понтонные мосты. Через два часа действовали уже мосты для тридцатитонных грузов, а через четыре — для шестидесятитонных, по которым устремились танки всех типов. Многие орудия, особенно лёгкие противотанковые «сорокапятки», артиллеристы перетаскивали вброд с помощью канатов. Вслед за стрелковыми подразделениями сразу же были переправлены на западный берег и восьмидесятипятимиллиметровые орудия для стрельбы по немецким танкам прямой наводкой. Это вдохновляло людей, занявших плацдармы, помогало укреплять и расширять их. По оценкам Конева, умело и самоотверженно работали и инженерные подразделения. Только на главном направлении они быстро оборудовали более ста переправ, двадцати, мостов, девяти паромов, много пунктов десантных переправ и штурмовых мостиков. При этом командующий фронтом категорически запретил при форсировании Нейсе использовать специальные переправочные средства самих танковых армий, имея в виду, что они будут очень нужны тогда, когда танковые армии войдут в прорыв и им потребуется самостоятельно преодолеть ещё ряд рек.

В результате этих и многих других мер, предпринятых командованием фронта и лично маршалом Коневым, вся первая оборонительная полоса, тянущаяся вдоль западного берега Нейсе, была прорвана уже утром 16 апреля. А к исходу первого дня наступления передовые корпуса вели бои на второй оборонительной полосе противника, что на полпути между реками Нейсе и Шпрее. 17 апреля на правом фланге была прорвана и вторая полоса обороны врага с её многочисленными инженерными сооружениями, развитой системой огня и минными полями. Войска 3-й и 5-й гвардейской армий, отразив сильные контратаки противника, устремились к третьей полосе. В это время передовые бригады 3-й и 4-й танковых армий, преодолев Нейсе, ринулись вперёд, к Шпрее, встречая на пути подходящие к фронту немецкие резервные дивизии, громя их на дорогах и в пунктах сосредоточения. Уже к концу второго дня наступления третья полоса обороны врага была, как образно охарактеризовал это Конев, проткнута танкистами с ходу, а на третий день наши войска на плечах отступающих гитлеровцев форсировали реку Шпрее. Все десять дивизий, которые Гитлер бросил против войск 1-го Украинского фронта, были частью разбиты и отброшены за Шпрее, а частью оттеснены на правый и левый фланги, то есть к городам Котбус и Шпремберг, где их надо было ещё окружить и добить.

Для человека, не посвящённого в детали замысла Берлинской операции, казалось, что наступление наших войск в полосе 1-го Украинского фронта идёт весьма успешно. Так, в частности, думал и корреспондент газеты Иван Барсунов, который еле поспевал за наступающими подразделениями, чтобы быть в курсе дела и обеспечивать газету свежей правдивой информацией, писать о мужестве и героизме воинов — пехотинцев, связистов, артиллеристов, инженеров, миномётчиков и особенно близких его сердцу танкистов. Оказавшись вблизи переправы через Шпрее, он вдруг увидел, как в жёлтом комбинезоне на открытом «Виллисе» медленно продвигается к реке командующий фронтом. Барсунов очень обрадовался такой встрече и устремился к нему, благо, в «свите» его знали.

— Корреспондент газеты «За честь Родины» майор Барсунов, — отчеканил он маршалу.

— Знаю, знаю, здравствуй, корреспондент. Успеваешь что-либо передать в свою редакцию?

— Нет, не успеваю, товарищ маршал, — честно ответил Барсунов. — Всё движется только на запад, а мне частенько необходимо передавать материалы в обратном направлении. Вот и сейчас статья уже написана, а переслать в редакцию не с кем…

— Ну, это не проблема, — улыбаясь, ответил Конев. — Там позади, за нами едет начальник политуправления генерал Шатилов. Передайте ему, а он уж найдёт способ доставить материал в нужный пункт.

— Спасибо, товарищ маршал, — идя рядом с медленно продвигавшимся «Виллисом», сказал Барсунов и тут же задал, как ему потом показалось, наивный вопрос: — Скажите, пожалуйста, товарищ маршал, каково ваше мнение о темпах наступления наших войск: всё ли идёт по намеченному плану?

— Ничего себе вопрос. Даже Сталин меня об этом ещё не спрашивал, а ты…

Барсунов стушевался, покраснел, как ему показалось, вызвал гнев командующего: мол, лезешь ты, корреспондент, куда тебя не просят. Занимайся своим делом, стратег…

Командующий фронтом тем временем молчал. Его взгляд был устремлён вперёд, и он, видимо, был чем-то очень озабочен. Барсунов хотел уже поблагодарить маршала и отойти от совсем остановившейся машины, как вдруг Конев повернулся и заговорил вновь:

— Что ж, корреспондент, вопрос законный: как идёт наступление — по плану или нет… Скажу тебе прямо, тут секрета нет, хотя и не для печати.

— Разумеется, товарищ маршал, — поспешил уверить Барсунов. — У нас в редакции такой строгий цензор, что ничего лишнего не пропустит.

— Наступление развивается хорошо, — продолжал маршал в раздумье. — Даже можно сказать — успешно. Но не на всех участках одинаково. Особенно отстают фланги — левый, да и правый тоже. Отсюда и общий темп наступления ниже запланированного…

Маршал опять на минуту замолк, думая о чём-то своём, важном, что не положено знать корреспонденту фронтовой газеты.

Потом снова повернулся, внимательно взглянул в лицо Барсунову и, как бы беседуя сам с собой, заговорил увлечённо:

— Да, темпы наступления отстают от запланированных. Это тревожит. Но ведь и планы, как известно, не догма. Тем более когда речь идёт о предмете со многими неизвестными. А война — это предмет со множеством неизвестных. Планирование на войне — дело весьма и весьма условное. При самой тщательной и всесторонней подготовке к тому или иному бою, особенно к такой широкой многосторонней операции, как Берлинская, учесть все тонкости, нюансы, неожиданности просто невозможно. Планируем-то мы одни, в кабинетной тиши, а выполнять эти планы приходится вот здесь, на поле боя, под грохот пушек, гул танковых и авиационных моторов, при наличии множества препятствий в виде рек, каналов, горящего леса. — Тут Иван Степанович даже рукой показал в сторону пылавшей огнём опушки. — При постоянном и сильном противодействии со стороны вооружённых немецких групп, дивизий и корпусов. При непрерывных налётах с воздуха и ещё при очень многих-многих непредвиденных действиях врага. Словом, выполнять намеченные планы приходится, если можно так выразиться, в противоборстве с противником, с учётом его сил и действий. Вот ведь, товарищ корреспондент, какая метаморфоза порой происходит с этим важным в любом деле словом «план». Конечно, на войне происходят всякие неожиданности и непредвиденные обстоятельства, встречается такое, что вынуждает командование уже в ходе боя вносить необходимые коррективы, чтобы было как можно меньше потерь и как можно больше славных побед. Но, несмотря ни на что, наше наступление идёт, повторяю, в целом весьма успешно, враг ожесточённо сопротивляется, неся огромные потери, и отступает на запад. Наши солдаты, сержанты и офицеры действуют умело и решительно. Находите настоящих героев, пишите о них ярче, прославляйте их подвиги, совершенные во имя нашей великой Родины. Это очень важно.

Пока маршал всё это говорил, Иван Барсунов стоял у машины и с огромным интересом слушал, казалось бы, по форме простой, но по содержанию очень проникновенный, очень глубокий рассказ полководца о делах сложных и в высшей степени ответственных, связанных не только с заключительным сражением за Берлин, но с судьбой родной для него армии и всей страны. «Не зря он комиссарил ещё в годы Гражданской войны, — невольно подумал Барсунов. — Умеет сказать популярно и доходчиво…»

Тут вернулся от берега реки адъютант командующего подполковник Соломахин, доложил маршалу о положении на переправе, о том, что «пробка» на дороге почти рассосалась и теперь можно, обогнав передние машины, тронуться в путь. Шофёр крутанул руль вправо, и «Виллис» рванулся вперёд.

Поравнявшись с машиной начальника политуправления генерала Шатилова, ехавшего в «свите» командующего, Иван Барсунов доложил о себе и передал ему, как советовал маршал, написанную для газеты статью. Тут же он попытался доверительно узнать, не слишком ли маршал рискует, находясь в непосредственной близости от войск, форсирующих Шпрее?

Генерал Шатилов вспомнил, что майор Барсунов — ветеран фронта — работает всегда без какого-либо транспорта, предложил втиснуться в его машину и уж потом спокойно и обстоятельно стал отвечать на интересующие его вопросы. Прежде всего он сообщил, что ещё 17 апреля Конев отдал распоряжение подготовить для него передовой наблюдательный пункт (ПНП) недалеко от Шпрее, в районе предполагаемой переправы танкистов генерала Рыбалко. Теперь река форсирована, и маршал посчитал, что обстановка позволяет ему быть как можно ближе к войскам, преодолевшим последнюю большую речную преграду на пути к Берлину.

Генерал Шатилов, зная, что вездесущий корреспондент постоянно находится в солдатской среде, снабжая фронтовую газету боевой оперативной информацией, стал в свою очередь расспрашивать его о политико-моральном состоянии и подвигах наступающих бойцов. Эта встреча с начальником политуправления фронта и взаимная информация особенно была необходима Барсунову, который месяцами не появлялся в редакции, а постоянно находится в передовых частях и подразделениях. Он получил настоящий заряд бодрости и уверенность в необходимости своей работы в войсках, многое узнал.

Не знал лишь корреспондент самую главную новость: о состоявшемся вскоре разговоре маршала с Верховным Главнокомандующим по специальной правительственной связи, именуемой «ВЧ». Конев доложил о ходе наступления, о переправе через Шпрее, о том, что 3-я и 4-я танковые армии уже начали отрываться от общевойсковых армий и выдвигаются глубоко вперёд в северо-западном направлении.

Внимательно выслушав доклад командующего 1-м Украинским фронтом, Сталин вдруг сообщил неприятное известие: наступление войск 1-го Белорусского фронта, нацеленного прямо на Берлин, идёт пока трудно, оборона противника там ещё не прорвана, и это грозит большими неприятностями…

Сказав это, Сталин почему-то замолчал. Некоторое время молчал и Конев, ожидая важных решений Ставки в связи с создавшейся, действительно сложной, ситуации. Он знал, что в успехе боев за Берлин 1-му Белорусскому фронту отводилась главная роль. Маршал уже прикидывал, что же следует ему предпринять, чтобы поправить положение, как и чем помочь соседу. Ждал конкретных указаний, а Сталин вдруг с тревогой в голосе спросил Конева:

— Нельзя ли, перебросив подвижные войска Жукова, пустить их через образовавшийся прорыв на участке вашего фронта на Берлин?

Выслушав вопрос Сталина, с ходу, как о давно решённом, командующий доложил сове мнение:

— Товарищ Сталин, это займёт много времени и внесёт большую путаницу. Перебрасывать в осуществлённый нами прорыв танковые войска с 1-го Белорусского фронта нет необходимости. События у нас развиваются благоприятно, сил достаточно и мы в состоянии повернуть обе наши танковые армии на Берлин…

Сказав это, Конев уточнил направление, куда будут повёрнуты танковые армии, и назвал как ориентир Цоссен — городок в двадцати пяти километрах южнее Берлина, известный как место пребывания ставки немецко-фашистского генерального штаба.

— Вы по какой карте докладываете? — спросил Сталин.

— По двухсоттысячной.

После короткой паузы, во время которой он, очевидно, искал на карте Цоссен, Сталин ответил:

— Очень хорошо. Вы знаете, что в Цоссене — ставка гитлеровского генерального штаба.

— Да, знаю.

— Очень хорошо, товарищ Конев, — повторил он. — Я согласен. Поверните танковые армии на Берлин.

На этом разговор закончился.

В сложившейся обстановке Иван Степанович считал принятое решение единственно правильным, хотя не был уверен — одобрит ли это маршал Жуков.

И вот она, долгожданная радость!

Двадцать четвёртого апреля танкисты 3-й гвардейской танковой армии генерала Рыбалко при поддержке частей 28-й общевойсковой армии генерала Лучинского соединились юго-восточнее Берлина с 1-й гвардейской танковой и 8-й гвардейской общевойсковой Сталинградской армиями 1-го Белорусского фронта! Главные силы двух гитлеровских армий, оборонявших Берлин, были отсечены от города и окружены. На следующий день после соединения уже западнее Берлина, в районе Кетцина, 4-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта с войсками 2-й гвардейской танковой и 47-й армий 1-го Белорусского фронта была окружена и вся берлинская группировка врага. Но тут возникло непредвиденное обстоятельство: произошло смешение двух фронтов. Жуков и Конев обратились в Ставку с просьбой внести ясность в вопросы, связанные с дальнейшей организацией взаимодействия войск, находящихся в Берлине, с тем, чтобы исключить ненужные споры. А они были. Георгию Константиновичу Жукову, как и предполагал Иван Степанович, не понравилось, что войска соседнего 1-го Украинского фронта пересекли разгранлинию и оказались в Берлине, который по плану Жукова должны брать только войска 1-го Белорусского фронта. Он ещё 22 апреля, когда танкисты 3-й гвардейской армии появились в Берлине, связался по ВЧ с генералом Рыбалко и обвинил его в «незаконных действиях» (?). Коневу стало ясно, что Сталин не успел или не захотел сообщить Жукову, что дал указание повернуть обе танковые армии 1-го Украинского фронта с юга на северо-запад. А когда 7-й гвардейский танковый корпус, в том числе танкисты 53-й бригады полковника Архипова, и корпус генерала Батицкого из 27-й армии подошли совсем близко к рейхстагу, Жуков снова, в обход Конева, зло упрекнул генерала Рыбалко: «Зачем вы тут появились?» Всё это осложняло отношения командующих двух соседних фронтов в самые последние дни войны. А осложнения эти были весьма серьёзные, даже Сталину пришлось их мирить. Об этом свидетельствовало и то, что Ставка неоднократно изменяла разгранлинию: всё время она отклонялась с тем расчётом, чтобы большая часть Берлина вошла в зону действия 1-го Белорусского фронта. К этому моменту целый танковый корпус 3-й гвардейской танковой армии оказался не на своей, а на «чужой» территории, то есть за разгранлинией. Коневу, вопреки своей воле, пришлось давать команду генералу Рыбалко о выводе танкистов за вновь установленную линию между фронтами. Выполнять этот приказ в разгар боя танкистам было трудно и обидно: ведь они первыми успешно вошли в прорыв, первыми повернули на север с целью окружения берлинской группировки противника, овладели Цоссеном, форсировали Тельтов-канал, дошли почти до самого рейхстага. И вдруг…

Слава Богу, что об этих распрях между командующими ничего не знали войска, в противном случае могли бы быть серьёзные неприятности, а то и прямое непослушание.

Но несмотря на эти неприятные закулисные споры, наземные войска 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов с каждым днём всей своей мощью обрушивали на врага один удар за другим.

Одновременно с выходом войск 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов непосредственно в центральные районы Берлина 25 апреля передовые части 5-й гвардейской армии 1-го Украинского фронта достигли реки Эльбы в районе Стрела-Торгау и встретились с американскими войсками.

Следует отметить, что не простой проблемой оказалось распознавание союзными армиями друг друга в ходе боевых действий, особенно со стороны солдат и офицеров. Заранее предвидя это и во избежание возможных недоразумений, Ставка ещё 20 апреля издала по согласованию с союзниками специальную директиву об установлении знаков на вооружении и сигналов для опознавания друг друга при встрече.

Позже на месте первой встречи в городе Торгау был установлен обелиск, на котором сделана надпись: «Здесь, на Эльбе, 25 апреля 1945 года войска Первого Украинского фронта Красной Армии соединились с американскими войсками». Никто в те дни не знал, как будут в дальнейшем развиваться наши взаимоотношения с союзниками по антигитлеровской войне, но все желали вечного мира.

Но ещё шли тяжёлые, кровопролитные бои. На южном крыле советско-германского фронта в это время упорно сопротивлялись группы армий «Центр» и «Австрия». Ещё продолжались сражения в Восточной Пруссии, где действовали войска 3-го Белорусского фронта под командованием маршала А. Василевского, который сменил погибшего самого молодого командующего фронтом генерала армии дважды Героя Советского Союза И. Черняховского. Да и войска 1-го Украинского фронта, растянувшись на несколько сот километров (почти от Дрездена и до Берлина), упорно дрались.

Трудность положения Конева состояла в том, что активные боевые действия шли сразу на нескольких направлениях, и каждое из этих направлений требовало тщательного внимания и постоянного руководства. На северном участке фронта продолжались тяжёлые бои с окружённой группировкой противника в районе Котбуса. Там, руководя огневой дуэлью с танками противника, погиб отважный командир артдивизиона гвардии капитан Николай Паршин, прошедший всю войну. Артиллеристы жестоко отплатили врагу за смерть любимого командира. Котбуская группировка немцев была разгромлена, и её остатки пленены.

В центре фронта после ликвидации Шпрембергского узла шло непрерывное наступление на Берлин. Всё ещё неблагоприятно складывались дела на Дрезденском направлении. В глубоком тылу не был погашен ещё один крупный очаг — окружённый сорокатысячный гарнизон противника в районе Бреслау. Для его ликвидации была задействована 6-я армия генерала В. Глуздовского. Но при всех трудностях обстановки, сложившейся к этому времени, главной заботой Конева была, конечно, Берлинская операция — тяжёлая, запутанная, быстро меняющаяся и потому требовавшая постоянного внимания; она была, пожалуй, самой сложной из всех, которые он готовил и проводил за всю войну. По его признанию, приходилось ежедневно и еженощно заниматься множеством разнообразных вопросов от чисто военных до технических и хозяйственных. Дело в том, что Ставка Верховного Главнокомандования в специальной директиве требовала от войск 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов гуманного отношения к немцам. В ней указывалось, что в районах к западу от Одера и Нейсе необходимо создавать немецкую администрацию, в городах ставить бургомистрами немцев. Исходя из этих требований, Военный совет фронта обратился с воззванием к личному составу войск, в котором подчёркивалось, что Красная Армия, вступив в Германию, призвана принять на себя обязанности органов административного управления и ответственность за жизнь и судьбы многомиллионного народа.

Четырёхлетняя кровопролитная война приближалась к концу. Как огромной силы бумеранг, она возвратилась туда, где зародилась, откуда неумолимой всепожирающей чумой стала растекаться по городам и весям Европы, принося мирным людям страшное горе — боль, слёзы, разрушения, смерть…

Да, война возвратилась в логово зверя — в столицу третьего рейха, где ещё находились её главные вдохновители и организаторы. День и ночь шли заключительные бои против основной берлинской группировки врага, в уничтожении которой активное участие принимали и войска 1-го Украинского фронта. В эти дни Конева трудно было застать в штабе. Он непрерывно находился в войсках: то у танкистов, то у артиллеристов, то у связистов…

Ещё до начала развёртывания боев за Берлин Иван Степанович побывал и у снайперов, роль которых с каждой новой боевой операцией заметно повышалась. Он знал, что меткие стрелки давно снискали всеобщий почёт и уважение. Точным и сокрушительным огнём они истребили тысячи гитлеровцев, стали подлинной грозой для вражеских солдат и офицеров. Там, где снайперское движение по настоящему налажено, — фашисты боялись нос высунуть из своих укрытий. Так было в сталинградских боях, на Курской дуге, а также во всех крупнейших сражениях на Украине. На нашем фронте громкую славу завоевали снайперы, которым с самого Дона и до Днепра руководил Герой Советского Союза старший лейтенант Голосов, потом майор Катанцев, а позже ротой посменно командовали их ученики.

Беседа маршала со снайперами была тёплой и сердечной. Вручив награды очередной группе метких стрелков, Конев сказал:

— Командование фронта гордится вашей повседневной, неутомимой и, прямо скажу, героической борьбой с врагом. Гитлеровцы, чувствуя приближение смертного часа, лихорадочно укрепляют свои позиции, подтягивают новые силы, готовятся к боям не на жизнь, а на смерть. У них другого выхода нет. Мы же не сомневаемся, что и на этот раз гитлеровцы будут жестоко биты. Готовясь к новым решительным боям, мы должны сделать всё от нас зависящее для ослабления немецкой военной машины. Надо истреблять фашистскую нечисть беспощадно, обескровить и измотать противника, прежде чем он соберётся с силами. Такова важнейшая задача всех видов и родов войск. И в выполнении её снайперский огонь должен, как и прежде, сыграть немаловажную роль.

Эти слова командующего фронтом были встречены горячими аплодисментами. Долго потом обсуждали снайперы неожиданную, очень полезную и приятную встречу с маршалом. Ветеран роты Анатолий Поляков сочинил даже стихи на эту тему, а снайперы устроили своего рода торжественный обед. Настроение у всех было приподнятое, боевое. Особенно у медсестры Майи Малинкиной, к которой Конев сам подошёл, пожал руку, а потом говорил хорошие, добрые слова, хвалил её, а она краснела.

…Много фронтовых путей-дорог прошла снайперская рота, действуя, как и разведчики, в передовом отряде стрелковой дивизии. Метким огнём снайперы уничтожали внезапно появляющиеся цели — гитлеровских фаустпатронщиков, гранатомётчиков, снайперов, а также пулемётные и артиллерийские расчёты, засевшие в каменных зданиях, откуда их трудно было выкурить. Вместе с ротой шла и санитарка Майя Малинкина: она лишь накануне наступления вернулась из санбата, где служила последнее время. В роте её хорошо знали, и она помнила почти всех, особенно «старичков», тех, кто воевал ещё на Дону, в том числе и Анатолия Полякова. Многие бойцы, особенно молодые, в часы затишья пытались ухаживать за Майей, оказывали ей знаки внимания. Но она, как и раньше, никого близко к себе не подпускала, во всяком случае, старалась ко всем относиться одинаково ровно и внимательно. Тем более что в роте она была одна, а желающих поухаживать чуть ли не каждый снайпер. И стоит только кому-то уделить больше внимания, как тут же начиналось скрытое «соревнование». Проявляются ревность, зависть, а то и хуже того — месть. Майя твердо придерживалась золотого правила: чувства свои держать при себе, ни в коем случае не выказывать их и тем самым не дразнить ребят, не вносить в их ряды раздора и даже малейшего соперничества. Им и без того достаётся: это она отлично понимала. Но война шла к концу, и некоторые, наиболее смелые снайперы пытались всё же добиться хотя бы малейшего расположения красивой и недоступной санитарки. На эти попытки Майя, как всегда, отвечала спокойно и определённо:

— На войне, ребята, надо воевать. Вот покончим с войной, тогда… Тогда посмотрим. Тогда разберёмся, кто в кого влюблён и насколько серьёзно.

На этом сердечные страдания снайперов заканчивались. Продолжалась ратная служба: все стремились быстрее покончить с войной, чтобы свободно выбирать себе невест, объясняться в любви и в конечном счёте жениться на любимых, заводить семьи, растить детей.

Таковы были мечты. Но продолжавшаяся война диктовала свои законы. Она не считалась не только с мечтами людей, но и с их жизнями. Каждый день и каждый бой приносил новые страдания и жертвы. Дошла очередь и до гвардии старшины, кавалера орденов Ленина, Красного Знамени и Славы 3-й степени Анатолия Полякова, к тому времени в совершенстве овладевшего снайперским мастерством и имевшего на своём боевом счету около двухсот истреблённых гитлеровцев. В одном из ожесточённых боев под ним разорвался тяжёлый вражеский снаряд. Взрывной волной Поляков был поднят в воздух и отброшен далеко в сторону от своей огневой позиции. Его спасла «земляная подушка», лёжа на которой он проделал этот совершенно невообразимый трюк. Однако без тяжёлого увечья не обошлось.

Почти две недели старшина находился в госпитале. Последствия ранения и тяжёлой контузии отступали медленно. День и ночь мучительно-тревожно звенело в голове и сильно ныл позвоночник, особенно ночами. Медленно приходили в чувство и ноги: передвигаться по палате он мог с величайшим трудом и только с помощью костылей. «Всё постепенно придёт в норму, — успокаивали Анатолия врачи. — Вот ведь и слух постепенно нормализуется, зарастают перепонки в ушах…»

Всё это так. И всему этому Анатолий радовался, но его удручало отсутствие речи. Почему она пропала? Ведь цел и невредим язык, да и горло почти не беспокоит. Почему не восстанавливается речь? Над этим ломали головы, и врачи. Больной слышит почти всё, что ему говорят, и кивком головы отвечает «да» или «нет». А как хотелось ему поговорить с врачами, поторопить их с лечением. Чаще всего он объяснялся с персоналом записками: правая рука, к счастью, быстрее левой восстановила свои двигательные функции. Это очень облегчало его положение. Но вот беда: немого на фронт не пустят. А речь, как назло, не возвращалась. Чего только не предпринимали врачи — но всё безуспешно. Такое положение сильно беспокоило Анатолия: неужели всю жизнь, как немой, он должен объясняться с помощью рук да карандаша с бумагой? Это же ужасно. А как же быть в пути, в дороге, не говоря уже о беседе с любимой девушкой. Как вообще жить, работать, учиться: он ведь мечтает сразу после войны сдать экзамены и поступить в институт на юридический факультет. Стать профессиональным следователем. А эта неопределённость с восстановлением речи сильно угнетала старшину, и он порою часами лежал на госпитальной койке и уныло смотрел в потолок, перебирая в памяти события войны, наиболее жаркие схватки, различные — смешные и грустные — эпизоды из жизни своей роты, любимых товарищей, их хитрые приёмы по выслеживанию и выманиванию врага. Вспоминал и анализировал наиболее удачные выходы на охоту со своим учителем — Василием Ивановичем Голосовым. Как он ему благодарен за науку…

Но время, о, это время! Как оно мучительно медленно отсчитывает минуты, часы, дни…

И вот однажды, когда Анатолий уныло глядел в окно госпитальной палаты и с грустью думал о своей загубленной молодой жизни, дверь с шумом отворилась и раздался звонкий, прямо-таки оглушительный голос:

— Толя! Берлин! Победа!

Эти долгожданные слова были произнесены так быстро, слитно и торжественно, а главное — до боли сердечной знакомым голосом, что он не успел даже повернуть голову в сторону двери, как милое существо припало к его щеке горячими губами…

— Май-ка!! — вдруг радостно, почти членораздельно произнёс Анатолий.

— До-ро-гая! — ещё чётче и увереннее повторил он.

Да, это была она, его милая сестричка Майя, которую он давно любит и о которой мечтал все эти дни.

…Впервые Анатолий увидел Майю ещё на Дону в конце сорок второго. Увидел далеко не в радужных обстоятельствах, а совсем наоборот — в слезах и печали. Увидел склонённую над телом своего друга, сражённого врагом снайпера Бориса Козлова. «Значит, Майя сильно и искренне любила его, а он и не догадывался, — подумал тогда Анатолий. — Вот был бы счастлив, если бы не злая пуля врага…» Не знали о её любви к Борису и другие снайперы: все считали, что у Майи нет любимчиков, что все для неё равны. Оказывается, девичье сердце умеет надёжно хранить сокровенные тайны…

С той горестной поры Майя ещё больше замкнулась. Казалось, реже улыбалась, всегда была сосредоточена, задумчива. В боях вела себя ещё отважнее, часто прямо под огнём перевязывала раненых. Нередко вытаскивала их из самого пекла, тут же оказывала первую помощь и, как правило, сама доставляла в медпункт. За короткое время она как-то заметно повзрослела, посерьёзнела и стала ещё привлекательнее. Это замечали все, и особенно Анатолий. Но шла война, и снайперы усердно занимались своим делом — увеличивали счёт истреблённых гитлеровцев, всячески приближали радостный день победы.

…Когда Майя вышла из палаты, Анатолий тут же поднялся, взял костыли и почувствовал небывалую устойчивость в ногах. Он подходил чуть ли не к каждому встречному и пытался выговориться, утолить истомившуюся молчанием душу. С особым удовольствием говорили с ним медицинские работники, искренне радуясь за пациента.

Вскоре Поляков узнал, что Майя зачислена в штат медсестёр госпиталя и они теперь какое-то время будут видеться каждый день. «Вот здорово! — восклицал про себя Анатолий. — Бывает же такое счастье! Вот бы и не расставаться теперь никогда — большей радости в жизни мне и ненужно…»

Старшине стало известно, что Майя была вызвана сюда по распоряжению самого маршала Конева, к которому начальник госпиталя обращался со специальным рапортом. В нём перечислялись фронтовые подвиги Полякова, говорилось о количестве истреблённых гитлеровцев и особенностях ранения. Говорилось и о том, что гвардии старшина Поляков Анатолий Яковлевич в результате тяжёлой контузии лишился речи: «Специалисты-логопеды испробовали все методы лечения, но безрезультатно. Осталось одно: попытаться внезапно ошеломить больного каким-то необычайно радостным известием. И сделать это может только медсестра Майя Васильевна Малинкина, которую он, как нам, врачам, известно, давно и Сильно любит. Сейчас она проходит службу в той же снайперской роте, где воевал Поляков и где, товарищ командующий, Вы бывали. С целью проведения редкого медицинского эксперимента прошу откомандировать её в наш госпиталь…»

А о том, что Анатолий Поляков любит медсестру роты, узнали в госпитале из его же письма, которое он написал Майе, но по рассеянности оставил незапечатанным на тумбочке. На конверте были обозначены все необходимые для связи с ней данные.

Тогда лечащий врач и решил побывать в снайперской рота, побеседовать с санитаркой Малинкиной. Та выдала себя сразу и стала горячо и заинтересованно расспрашивать о состоянии здоровья Полякова — любимца снайперов. Она призналась, что очень уважает и даже… любит этого человека. Сам же Анатолий, как ей кажется, о её чувстве не знает, хотя, наверное, догадывается. Майя никогда не признавалась ему в любви, а, наоборот, делала вид, что он интересует её не более, чем все остальные. В этом ещё раз проявился характер Малинкиной: пока идёт война — не давать волю сердцу. Но именно такое поведение красивой и юной сестрички, как ласково все звали её в роте, вызывало у Анатолия горячее желание понравиться, завоевать её доверие.

Узнав, что взрывом снаряда Поляков был тяжело ранен и без сознания отправлен в медсанбат, Майя немедленно, разумеется с разрешения командира, на попутной машине отправилась вдогонку. Но не успела: после обработки раны Полякова тут же переправили дальше — в армейский госпиталь. Майя вернулась расстроенная, заплаканная. Ребята заметили это, но никто не осудил её, а, наоборот, к девушке прониклись ещё большим уважением и вниманием. Перестали даже подшучивать-подтрунивать, как это случалось раньше. Они сами искренне уважали старшину за весёлый, отзывчивый характер, мужественное поведение.

Узнав обо всём этом, госпитальный врач откровенно поведал Майе Малинкиной о цели своего приезда.

— Надо сделать что-то необычайное, чтобы больной одновременно испугался и чрезвычайно обрадовался, то есть испытал бы внезапный эмоциональный стресс, был бы буквально ошарашен и радостно потрясён услышанным, — растолковывал врач. — Эффект испуга может помочь. Такие случаи медицине известны, хотя и редки.

Свои профессиональные трудности и заботы в эти сложные, но полные радостных событий дни были и у корреспондента фронтовой газеты майора Ивана Барсукова. Не имея своего транспорта, он должен по распоряжению редактора как можно быстрее из общевойсковой армии, в которой был аккредитован, срочно перебраться в танковую генерал-полковника Рыбалко. С командармом Павлом Семёновичем он не раз встречался и беседовал во время боев на Днепре, в Киеве, Львове и на Сандомирском плацдарме. С тех пор прошло много времени, и как его встретят в армии сейчас, сказать трудно. Но как бывший танкист, он верил, что найдёт старых знакомых и всё будет нормально. Ведь главная его задача — найти героев последних, решающих боев за Берлин и написать о них статьи или очерки: кто же не пожелает, чтобы о нём было напечатано в газете? С критическими материалами на войне приходилось выступать редко: главным образом на темы парт- и политработы, деятельности полковых клубов, дивизионных ансамблей, хозподразделений.

И вот, забравшись в кузов попутной машины, усевшись на ящик с какими-то боеприпасами, имея широкий обзор местности и обдуваемый весенним ветром, мчится Иван Барсунов по широкой немецкой автостраде по направлению к Берлину. День хотя и чистый, ясный, но налёты немецкой авиации не пугают (это не сорок первый год): теперь в воздухе безраздельно господствует наша истребительная авиация.

Весна в Европе в полном разгаре. Всё радует глаз, придаёт бодрости, силы, уверенности нашим наступающим войскам. А их здесь — великая, несметная сила. Куда ни глянь — танкисты, артиллеристы, миномётчики, понтонёры, мостовики, конники и чаще всего — великая труженица матушка-пехота. И на всём пути — вдохновляющие плакаты-призывы: «До Берлина 50 км. Быстрее вперёд!», «До логова врага — 30 км. Нажми, товарищ!», «До Берлина — 10! Вперёд, друзья! Победа близка!». Кто-то мелом дописал: «Ничего, дойдём!! Теперь близко — нажмём!!!»

На контрольно-пропускных пунктах и дорожных перекрёстках, где бойко распоряжаются регулировщики, установлены щиты с указанием городов и населённых пунктов, прибиты фанерные листы с крупными радостными надписями: «Товарищи! Оборона Берлина прорвана!», «Ещё один рывок, ещё одно усилие — и победа будет завоёвана!», «Долгожданный день нашей победы настал! Мы у стен фашистского логова — Берлина!». Подобные надписи имеются и на многих автомашинах и орудиях, которые спешат-торопятся к Берлину.

Тут же рядом, навстречу нашим войскам, по краям шоссе и обочинам бредут беженцы: на фаэтонах, тачках, велосипедах, в старинных каретах, с детскими колясками и просто нагружённые домашним скарбом пешеходы, сгорбившись и низко опустив головы. Строем и вразброд бредут пленные, проклиная бесноватого фюрера. Тащатся, с трудом передвигая ноги, недавние узники концентрационных лагерей, бывшие солдаты разных европейских стран и армий. А вдали от автострады — груды разбитой и сожжённой вражеской техники, в своё время собранной из разных стран мира. То и дело мелькают оборонительные железобетонные сооружения и глубокие противотанковые рвы. Все поля изрезаны окопами, опутаны колючей проволокой и густой сетью ходов сообщения. Но вся эта грозная, способная вызвать страх своей неприступностью оборона затрещала по всем швам и рухнула под ударами советских войск.

…Наконец-то Барсунов, усталый и голодный, догнал устремившуюся к Берлину 53-ю гвардейскую танковую бригаду и упросил её командира, своего давнего, ещё с днепровских дней сорок третьего года, знакомого полковника Василия Сергеевича Архипова взять его на своё попечение.

— Более уютного места, чем «поселиться» вместе с десантниками на броне, я предложить тебе, к великому сожалению, не смогу, — слегка улыбаясь, ответил Архипов Барсунову и уже более серьёзно добавил: — Зато будешь видеть своими глазами всё, что происходит кругом. Да и поговорить будет с кем не только на марше, но и в бою…

— Спасибо, Василий Сергеевич, — откровенно ответил Иван, с глубоким уважением взглянул на две золотые звезды, приколотые к запылённой гимнастёрке отважного комбрига. — Одно только уточнение: хотелось бы взобраться именно на броню вашего танка, чтобы иметь возможность консультироваться с вами и с вашей помощью по рации передавать хотя бы короткие сообщения в редакцию. Обстановка ведь меняется так быстро, что надо поспевать.

— Я бы не советовал, — откровенно сказал Архипов. — На моём танке бывает очень тряско, да и немцы за ним гоняются больше: им тоже, как и нам, очень хочется заполучить именно командирский, а не обычный танк… Как вы, журналисты, говорите, поймать «важного гуся».

— Я вас понял. И всё же прошу разрешить мне поселиться на вашей машине, — ещё раз попросил Барсунов.

Так уже в первый день у него появилась возможность слышать переговоры комбрига, мчавшегося с открытым люком, с командармом Рыбалко и подчинёнными ему командирами батальонов и рот. А на второй день и вовсе повезло: корреспондент стал свидетелем того, как маршал Конев по рации разговаривал с Архиповым и просил его (хотя мог бы и приказывать) как можно быстрее пробиться к Цоссену и захватить в плен важного представителя немецких генштабистов, укрывшихся в подземном бункере этого небольшого, мало кому известного города под Берлином.

Василию Сергеевичу и самому хотелось как можно скорее ворваться в этот таинственный, манящий своими секретами мозговой центр гитлеровского вермахта. Но что поделаешь, когда в его танки стреляют чуть ли не из каждого каменного строения и каждого привлекающего своей весенней красотой куста сирени, жасмина или акации. Приходилось той дело маневрировать, прятаться в укрытых местах, ждать, пока автоматчики, находящиеся на танках, спешатся и уничтожат опасную огневую точку.

Маршал Конев был доволен тем, как успешно развивались бои по окружению и уничтожению берлинского гарнизона: войска 1-го Украинского фронта, особенно 3-я и 4-я гвардейские танковые армии, по его приказу повёрнутые на северо-запад, 30 апреля соединились с танкистами 1-го Белорусского фронта, замкнули кольцо окружений теперь уже вокруг всего Берлина и после совместного штурма города поставили гитлеровцев в безвыходное положение. Началось массовое пленение врага. В ночь на 1 мая над зданием рейхстага взвилось красное Знамя Победы, а днём из Москвы сообщили, что все вопросы, связанные с переговорами, прекращением военных действий в Берлине и последующей полной капитуляцией войск противника должен решать командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Г. К. Жуков. Конев, будучи равноправным участником боев, по существу, отстранялся от решения проблем, связанных с судьбой Берлина, но постановление Ставки он воспринял спокойно. Действительно, берлинскими делами должен заниматься один человек. И то, что это поручалось Жукову, рассуждал Конев, тоже правильно: кому как не заместителю Верховного Главнокомандующего решать от его имени все возникающие на месте сложнейшие вопросы послевоенного устройства не только Берлина, но и Европы.

Пока Иван Степанович над всем этим думал, по ВЧ раздался телефонный звонок из Москвы. Он сразу узнал глуховатый голос Верховного:

— Здравствуйте, товарищ Конев.

— Здравствуйте, товарищ Сталин! Поздравляю вас с Первомаем!

— И вас поздравляю, товарищ Конев. Как у вас дела, как празднуете в Берлине?

— Дела идут хорошо, товарищ Сталин. Хороший Первомай.

— Молодцы. Передавайте поздравления и вашим войскам. — Сталин немного помолчал, потом добавил: — Послушай, Конев, ты знаешь, что в Праге готовится восстание (впервые обратился он на «ты»).

— Нет, товарищ Сталин.

— Надо помочь нашим братьям. Я хотел, чтобы именно ты взял столицу Чехословакии. Понял?

— Понял, товарищ Сталин. Малиновскому дальше, чем нашим войскам…

— При чём тут Малиновский? — возразил Сталин.

— Я о том, что мы ближе, чем наши друзья, — сделал ударение Конев на последнем слове, давая понять, что под этим подразумевает союзников, которые тоже стремятся побыстрее занять столицу Чехословакии.

— Жду от тебя план операции по освобождению Праги…

План разработали в течение нескольких часов и на следующий день доставили в Москву, где он был рассмотрен в срочном порядке, и уже в полночь Сталин сообщил Коневу, что план принимается и можно приступать к его реализации, но предупредил:

— Город не бомбить! Надо сохранить древнюю столицу от разрушений…

Иван Степанович и сам, без напоминания, давно решил освобождать крупные города Польши, а затем и Чехословакии без бомбёжек и по возможности без артиллерийской подготовки, чтобы обезопасить ценности и жилые здания. Это решение ещё более окрепло, когда он узнал о начале восстания жителей Праги против гитлеровских оккупантов. По собственному опыту маршал хорошо знал, на какие кровавые злодеяния способны фашисты, когда сила была на их стороне.

Но между армиями 1-го Украинского фронта и Прагой пролегала цепь высоких, почти непроходимых для танков гор протяжённостью в полтораста километров и около пятидесяти километров в ширину. Именно эта проблема больше всего волновала Конева, так как Пражская операция — это прежде всего быстрота действий. Именно высокий темп движения войск лежал в основе всех расчётов. Беседуя с начальником штаба фронта генералом Петровым, а потом при рассмотрении плана и с командующими армиями, Конев прямо заявил, что его меньше страшат все остальные факторы, а именно: сила сопротивления мощной группировки немецких армий «Центр», прочность её оборонительных укреплений, количество техники, чем горный рельеф местности. В 1944 году он уже имел дело с подобной ситуацией, когда политические соображения, продиктованные необходимостью поддержки антифашистского вооружённого восстания словацкого народа, заставили его раньше срока проводить Дуклинскую операцию. Тогда наши войска тоже пробивались прямо через Карпатские горы, но надолго застряли в них, понеся тяжёлые потери в людях и технике. Дуклинская операция[11] очень дорого обошлась, хотя и многому научила. Помня её нелёгкий урок, Иван Степанович в последующем делал всё, чтобы при малейшей возможности не забираться в горы, а лишь прикрываться ими. Он пришёл к твёрдому убеждению, что борьба в горах может быть вызвана только чрезвычайными обстоятельствами, только самой жестокой необходимостью, когда другого пути, другого выхода нет.

И вот на его долю выпала обязанность организовать и провести в кратчайшие сроки подобную, но более масштабную наступательную операцию: в более высоких, крутых, обрывистых и отлично укреплённых (по их вершине проходила госграница) Рудных горах. Но в данном случае действительно другого выхода не было. Надо во что бы то ни стало помочь чехословакам в их нелёгкой борьбе, разгромить сильнейшую группировку врага, спасти от разрушений столицу государства, а её жителей от зверского истребления.

Именно поэтому маршал Конев требовал от командующих общевойсковых и танковых армий, чтобы формируемые ими передовые отряды состояли из представителей всех родов войск, располагали всеми необходимыми инженерными средствами разграждения, подрыва, уничтожения оборонительных сооружений противника. Маршал лично принимал участие в создании таких отрядов и сам инструктировал их.

В утверждённом Ставкой Верховного Главнокомандования плане Пражской операции Генштаб стремился максимально учесть требования командующих 1, 2 и 4-го Украинских фронтов, избрать наиболее реальную, эффективную и решительную форму наступления. Общий её замысел состоял в том, чтобы нанесением нескольких ударов по сходящимся направлениям на Прагу окружить, расчленить и в короткие сроки разгромить основные силы немецко-фашистских войск, не допустить их отхода на запад или юго-запад. Главные удары по флангам немецкой группы армий «Центр» должны наносить войска 1-го Украинского фронта из района северо-западнее Дрездена и войска 2-го Украинского фронта из района южнее Брно (Словакия).

В соответствии с этим замыслом Ставка отдала фронтам необходимые распоряжения. 1-й Украинский фронт ещё 1 мая, то есть сразу после звонка Сталина, получил директиву закончить ликвидацию окружённой группировки в районе Луккенвальде, в своей полосе очистить от противника территорию Берлина, не позднее 4 мая передать 1-му Белорусскому фронту занимаемый район в столице Германии и южнее её до линии Люббен-Виттенберг. Затем войска правого крыла фронта предполагалось использовать для стремительного наступления в общем направлении на Прагу.

Начало наступления ударных группировок обоих фронтов было назначено на 7 мая. Войска 4-го Украинского фронта продолжали выполнение поставленной задачи по ликвидации Оломоуцкого выступа противника.

В соответствии с этим общим замыслом операции Конев решил нанести главный удар силами 13-й армии, 3-й и 5-й гвардейских, 4-й и 3-й гвардейских танковых армий, двух танковых и кавалерийских корпусов из района Ризы вдоль левых берегов Эльбы и Влтавы в общем направлении на Прагу. Второй удар, с целью рассечь вражескую группировку, намечалось нанести на третий день операции из района северо-западнее Гёрлица силами 28-й и 52-й армий, а также механизированного корпуса в общем направлении на Циттау, Младу, Болеслав, Прагу. Третий удар в обход Дрездена с юго-востока должна совершить 2-я армия Войска Польского с 1-м польским танковым корпусом. При глубине операции сто пятьдесят километров среднесуточный темп наступления планировался двадцать-двадцать пять километров. Авиационное обеспечение наступления войск фронта возлагалось на 2-ю воздушную армию генерала С. А. Красовского.

Но пока планы составлялись, согласовывались с командованием 2-го и 4-го Украинских фронтов и докладывались Москве, резко обострилась военно-политическая обстановка внутри Чехословакии. 1 и 2 мая в ряде городов страны начались стихийные выступления против немецких оккупантов, постепенно приобретавшие организованную форму вплоть до создания Чешского национального совета, который взял на себя функции временного правительства. В ряде мест начались вооружённые стычки жителей с немецкими воинскими частями.

В субботу 5 мая в Праге вспыхнуло восстание. Фашистский наместник Франк и командующий группой армий «Центр» Шернер, которого рейхсканцлер Дениц возвёл в ранг главнокомандующего сухопутными войсками вермахта, решил потопить восстание в крови. Шернер отдал приказ: «Восстание в Праге должно быть подавлено всеми средствами…» К столице Чехословакии с трёх сторон подтягивались немецко-фашистские войска. Кроме этого среди пражан ходили слухи, что на подавление восстания была брошена так называемая Русская освободительная армия генерала Власова (РОА), одна из дивизий которой находилась на отдыхе в пятидесяти километрах к юго-западу от Праги. Другая версия утверждала, что будто бы Власов дал в Москву телеграмму противоположного содержания: «Могу ударить в тыл пражской группировке немцев. Условие — прощение мне и моим людям». Разумеется, торговаться с предателем об условиях сохранения ему жизни никто в Москве не собирался.

Так это или нет — никаких документальных подтверждений не имелось. Но обстановка в те дни на территории Чехословакии была очень сложной. Во всяком случае, события там развивались не совсем так, как предполагали союзники на Ялтинской конференции. Соединения Красной Армии, завязнув в Остравской операции, не смогли выйти к Праге к двадцатым числам апреля. В результате этого ближе к столице Чехословакии оказались американские войска. Командующий силами союзников в Европе генерал Эйзенхауэр 4 мая отдал приказ начать наступление в Чехословакии. Одновременно он информировал Москву о том, что части американской армии могут в случае необходимости не останавливаться на заранее обусловленной линии Карловы Вары — Пльзень — Ческо Будеёвице, двигаться дальше и достигнуть реки Влтавы, которая, как известно, разрезает Прагу на две части. Москва ответила, что изменение первоначальных планов приведёт к ненужным потерям. Тем не менее по Праге распространился слух, что американская армия приближается к городу.

Уже утром 5 мая появились колонны демонстрантов с чешскими, американскими и советскими флагами, на некоторых улицах и площадях стали возводиться баррикады. Где-то в качестве «освободителей» появились даже отдельные отряды власовцев, их форма похожа на гитлеровскую. Но чешские патриоты быстро дали им от ворот поворот. На ряде зданий появились национальные флаги. То там, то здесь люди срывали названия и указатели, написанные на немецком языке. В лавочках и пивных отказывались принимать рейхсмарки. На другой день послышались выстрелы на центральной Вацлавской площади, на которой также сооружались баррикады из булыжника, опрокинутых машин, трамвайных вагонов, грузовиков…

Восставшие патриоты, захватив почту, телеграф, Дом радио, вокзалы, мост через Влтаву, стали передавать по радио призывы к союзным войскам о военной помощи: «На Прагу наступают немцы со всех сторон, танки, артиллерия и пехота. Прага настоятельно нуждается в помощи. Пошлите самолёты, танки и оружие. Помогите, помогите, быстро помогите!»

Услышав этот зов, Иван Степанович немедленно связался по радиостанции с командующими 3-й и 4-й гвардейскими танковыми армиями Рыбалко и Лелюшенко и потребовал резко усилить темп продвижения через горы к Праге. И темп этот, и без того сверхпредельный, был усилен.

Советские танкисты мчались к Праге на всех парах. Они двигались без привалов и отдыха, решительно уничтожая на своём пути фашистские гарнизоны и многочисленные заставы, продолжающие сопротивляться. Это были в основном отборные соединения, состоящие главным образом из частей СС, воздушно-десантных дивизий, а также различные военные училища, курсы и спецкоманды, припасённые для решающего сражения. И эту мощную группировку армий «Центр» предстояло в короткий срок разгромить в основном силами 1-го Украинского фронта при содействии частей 2-го и 4-го Украинских фронтов. Дело осложнялось тем, что вся эта армада перестала оказывать сопротивление англо-американским союзникам и потому все усилия направила на борьбу с Красной Армией. Больше того, правящая верхушка третьего рейха пыталась путём сепаратной сделки с США и Великобританией выиграть время, задержать продвижение советских войск на запад и открыть союзным войскам свободный проход на восток для захвата как можно большей территории самой Германии, Чехословакии и Австрии. В руки Конева попал секретный приказ преемника Гитлера адмирала Деница, в котором прямо говорилось:

«…Борьба против западных держав потеряла смысл. На востоке, однако, борьба продолжается…»

Конев позвонил в Москву и узнал, что утром 7 мая в районе Дечина, в Реймсе, где находилась ставка Эйзенхауэра, в присутствии представителей США, Англии и СССР уполномоченный нового правительства Германии гросс-адмирала Деница — генерал Йодль подписал предварительный протокол о военной капитуляции Германии на западе и востоке. Однако ни фашистский наместник в Чехословакии К. Франк, ни Шернер этому решению не подчинились. Они продолжали не только подавлять восстание в Праге, но и удерживать за собой как можно большую территорию, надеясь на приход американцев. Шернер в приказе по группе армий «Центр» писал: «Неприятельская пропаганда распространяет ложные слухи о капитуляции Германии. Предупреждаю войска, что война против Советского Союза будет продолжаться…»

За несколько часов до этого Дениц, отправлявший Йодля в Реймс, сам отдал приказ всем германским вооружённым силам: «Задача состоит в том, чтобы отвести на запад возможно большее число войск, действующих на Восточном фронте, пробиваясь при этом, в случае необходимости, с боем через расположение советских войск. Немедленно прекратить какие бы то ни было боевые действия против англо-американских войск и приказать войскам сдаваться им в плен…»

А Шернер даже пошёл дальше Деница, издав свой приказ, в котором требовал сдаваться в плен лишь американским войскам, одновременно усилив борьбу против Красной Армии.

Борьба не только продолжалась, но и принимала более напряжённый, острый характер, так как на территориях Чехословакии и Австрии в то время находилось шестьдесят пять боеспособных дивизий и шестнадцать отдельных частей, в которых насчитывалось около десяти тысяч орудий и миномётов, около двух тысяч танков и штурмовых орудий, тысяча самолётов и другого вооружения. О серьёзных намерениях фельдмаршала Шернера удержать в своих руках Чехословакию и Австрию говорил и его категорический приказ — 7 мая пробиться к городу Бреслау, где уже много недель подряд сражалась осаждённая группа войск под командованием генерала Никгофа. К тому же нашими войсками не был ещё взят крупнейший узел дорог — Дрезден. В такой сложнейшей ситуации маршал Конев предпринимал невероятные усилия, чтобы выручить жителей Праги из страшной беды, грозившей им полным уничтожением и разрушением столицы. А тут ещё погода разразилась проливными дождями, сильно затруднив действия наших войск. В ночь с 6 на 7 мая на главном направлении они продвинулись только на десять-пятнадцать километров. Лишь в полосе двух общевойсковых армий (Пухова и Гордова) отдельные дивизии прорвались вперёд более чем на двадцать километров. Да и танкисты пока что действовали в боевых порядках общевойсковых армий и не смогли выйти на оперативный простор. В обычных условиях — это приемлемые темпы, и можно было бы, размышлял командующий фронтом, вполне удовлетвориться этим. Но, учитывая обстановку, сложившуюся в Праге, когда дорог каждый час, маршал потребовал от всех командующих армиями, командиров корпусов и дивизий более высоких темпов наступления: от стрелковых подразделений — тридцати-сорока пяти километров за сутки, от танковых — пятидесяти-шестидесяти.

«Приказываю наступать днём и ночью, не считаясь ни с усталостью, ни с какими другими помехами», — распорядился он и сам, показывая пример, несмотря на проливной дождь, выехал в части армии генерала Гордова. Его «Виллис» с трудом продвигался вперёд: всё поле было перепахано колёсами и гусеницами, что очень затрудняло путь.

…К концу 7 мая с тяжёлыми боями войска основной ударной группировки фронта, двигаясь по западному берегу Эльбы, вышли к северным склонам главного хребта Рудных гор. Темпы продвижения в этот день в среднем достигли сорока пяти километров. При этом Конев требовал от штабов всех рангов повышенной чёткости в работе. Непрерывно поступавшие из войск донесения облегчали руководство войсками в специфических лесных и горных условиях. Особенно строго следил Иван Степанович за действиями общевойсковой армии генерала Пухова и танковой армии генерала Лелюшенко, которые составляли правый заходящий фланг всей ударной группировки. Своим стремительным наступлением они захлёстывали противника, не давали ему возможности зацепиться, занять оборону, «сесть на старый пояс» долговременных укреплений по чехословацкой границе, оседлать горные перевалы.

Вскоре дождь перестал, небо очистилось от туч, и снова возобновила активные действия наша авиация.

В тот же день перешли в наступление войска 2-го Украинского фронта под командованием маршала Р. Я. Малиновского, двигаясь первоукраинцам навстречу, охватывая группировку Шернера с юго-востока. Одновременно усилили боевые действия и войска 4-го Украинского фронта (командующий генерал армии А. И. Ерёменко), продвигаясь к Праге с востока. Вся чехословацкая группировка войск противника почувствовала реальную угрозу окружения. Однако и в этих условиях её «непобедимый», высокомерный командующий фельдмаршал Шернер был уверен, что благополучно выскользнет из грозящего котла, и потому отдал категорический приказ: «Усилить сопротивление Красной Армии…» Он даже не ответил на обращение советского командования с требованием безоговорочной сдачи. К тому же, как потом рассказывали пленные, несмотря на то что солдаты и офицеры знали о капитуляции, объявленной германским правительством, из Берлина в штаб группы армий «Центр» прибыл представитель генштаба и устно разъяснил суть приказа о капитуляции так: «Надо как можно дольше продолжать борьбу против советских войск, ибо только при этом условии многочисленные части немецкой армии смогут выиграть время для того, чтобы пробиться на запад…»

Вот почему маршал Конев делал всё, чтобы быстрее выйти в район Праги и тем самым отрезать пути отхода группы Шернера, помешать ему сдаться англо-американским войскам, против которых он не сделал ни одного выстрела. Перспектива у фельдмаршала была заманчивая: преподнести, можно сказать, на блюдечке своим новым друзьям целую группу армий «Центр» с полным вооружением и богатой военной техникой. Но…

Конев 8 мая получил от командарма 4-й танковой генерала Лелюшенко на первый взгляд обычное боевое донесение о том, что между городами Яромержем и Жатецем (северо-западнее Праги) танкистами разгромлена большая штабная колонна немцев, двигавшаяся в направлении Карловых Вар, где поблизости находились американцы. Оказалось, что это и был штаб группы армий «Центр».

Метаморфоза произошла мгновенная и полная: ещё вчера самоуверенный главнокомандующий сухопутными войсками третьего рейха Шернер разыгрывал из себя человека сильного, самостоятельного, пытавшегося даже не выполнять распоряжения главы правительства Деница, ныне, разбитый в пух и прах советскими танкистами, чудом избежавший плена, переодетый в штатское платье, спрятался в горах, стыдливо лепеча перед тем же Деницем: «С этого времени я потерял управление отходящими войсками. Танковый прорыв был совершенно неожиданным, так как вечером 7 мая фронт ещё существовал…»

Тем временем войска ударной группировки под руководством Конева продолжали громить врага в Рудных горах, отвоёвывая один перевал за другим. Советских воинов вдохновляла прилетевшая по радио долгожданная весть о полном поражении Германии. В предместье Берлина — Карлсхорсте — подписан акт о безоговорочной капитуляции, продиктованный военными представителями союзного командования. Этому акту не подчинился лишь тот же «храбрый» Шернер.

В приказе Верховного Главнокомандующего 8 мая была объявлена благодарность войскам 1-го Украинского фронта, Маршалу Советского Союза Коневу, под руководством которого в результате двухдневных боев было сломлено сопротивление противника и взят город Дрезден — важный узел дорог и мощный опорный пункт обороны немцев в Саксонии.

Когда наши войска вошли в Дрезден, то увидели его варварски разрушенным. Весь центр превращён в груды развалин. Из шести мостов через реку Эльбу остался один, названный «Голубым чудом»: все остальные уничтожены. Из бесед с местными жителями советские воины узнали, что в ночь с 13 на 14 февраля дрезденцы пережили настоящий кромешный ад: на город непрерывным потоком в течение нескольких часов сыпались бомбы, уничтожая всё живое. Нападение это без всякой военной необходимости началось с налёта 150 английских бомбардировщиков. За ними шла вторая волна в 500 машин, а утром 14 февраля город добивали 450 американских «летающих крепостей». При этом удары наносились не по окраинам, где находились военные объекты и важные коммуникации, а по густонаселённому центру.

Изучая данные, связанные с этой варварской акцией, Иван Степанович Конев пришёл к тягостному выводу о том, что наши союзники по антигитлеровской коалиции, стремясь показать своё рвение в последние месяцы войны, совершали подобные налёты, как они считали сами, «для подрыва морального духа населения». При этом они не опасались противодействия со стороны гитлеровского командования, занятого в это время отражением очередного наступления советских войск.

… Отдав приказ о начале боев непосредственно за Дрезден, маршал тут же распорядился подготовить для него НП как можно ближе к городу. Ему, как всегда, хотелось все проблемы, связанные с темпами продвижения войск, решать без малейшего промедления — на месте. Зная о варварской бомбёжке союзников, Иван Степанович беспокоился о судьбе знаменитой Дрезденской картинной галереи. По его приказу при штабе фронта была создана специальная группа, которая при входе в город должна сразу же заняться выяснением этой проблемы и решением срочных вопросов, связанных с максимальным сохранением всех картин галереи. В эту группу от политуправления фронта входил инструктор отдела пропаганды майор Востоков Евгений Иванович: он ещё до войны учился в студии при ленинградской Академии художеств, то есть был профессиональным художником и опытным музейным работником.

Когда советские войска овладели городом, Конев уже находился на своём новом КП на северо-западной окраине города и вскоре появился на центральных улицах. Собственно, центра как такового не существовало: он был завален разрушенными союзной авиацией зданиями. А ведь до февраля город, особенно центр, представлял историко-архитектурный памятник…

Опасения командующего фронтом оправдались: здание, в котором находилась Дрезденская галерея, было полностью разрушено. Иван Степанович убедился в этом. На одной из уцелевших колонн он увидел надпись «Мин нет» и роспись сапёра Ханутина. Из бесед с немцами Конев понял, что часть особо ценных картин ещё до бомбёжек администрация галереи эвакуировала, но куда — никто сказать не мог: делалось это ночью в глубокой тайне. Для поисков картин, галереи были подключены 164-й инженерно-сапёрный батальон 5-й гвардейской армии и трофейная команда. Конев всем говорил:

— Ищите днём и ночью. Привлекайте местных жителей, могущих навести вас на верный след, и обо всём докладывайте лично мне.

«Найти и спасти!..» — задача почётная, но, как говорят математики, со многими неизвестными. С чего начинать, в каком направлении двигаться? Ясно одно — командующий прав: без помощи немецких граждан, тех, кто работал в галерее, кто живёт рядом, не обойтись. И такие люди нашлись. Они пришли к советскому командующему сами, добровольно. Прежде всего заявили о себе художник Шмидт и служитель галереи Гёзе. Они помогли обнаружить сначала редчайшие скульптуры в полуразрушенном, обгоревшем здании немецкой Академии художеств, что над Эльбой. Рядом с находкой стояли ящики со смертельной начинкой — взрывчаткой, снабжённые капсулами-детонаторами. Приказ фашистского командования был краток: «В случае подхода советских солдат — взорвать!» Но советские воины появились так внезапно, что дежуривший у пульта гитлеровец не успел не только руку протянуть, но даже произнести распространённое в те дни среди немцев слово — «капут!». Тут как тут появились и сапёры: быстро обезвредили смертоносные заряды.

Вскоре была обнаружена и расшифрована карта, на которой обозначался маршрут движения картин из Дрезденской галереи. Раньше всех об этом успел доложить маршалу Коневу один из участников трофейной команды. Он сообщил, что основная часть картин была переправлена в тайники, которые располагались между населёнными пунктами Гросс-Кота и крепостью Кенигштейн в старой известковой шахте Покау-Ленгефелъд.

Иван Степанович тут же сел в машину и поехал к месту находки, чтобы убедиться лично в результатах поиска. Конечно, перед поездкой командующего сапёры успели проверить все подъездные пути, сняли имеющиеся мины и ликвидировали другие препятствия, поставленные эссесовцами. Тщательно прощупали они миноискателями и сам вход в шахту, все двери, которые вели в разные ответвления и отсеки. Были обезврежены найденные внутри штольни боеприпасы-ловушки и противопехотные мины.

Так за несколько дней напряжённой работы было спасено всё, что можно было спасти. Сапёры Черныш, Егорычев, Панченко, Бурцев, Кузнецов, Аракелов и Захаров были потом отмечены правительственными наградами, другие получили различные поощрения от командующего фронтом.

И вот маршал Конев — внутри мрачной, потайной шахты. Его взору предстало зрелище невероятное. Вернувшись, он подробно рассказывал членам Военного совета:

— Уходившая в глубь каменоломен железнодорожная ветка выглядела так, будто здесь всё давно заброшено. У входе в штольню, наполовину прикрывая его, стояли два ломаных вагона. Кругом — запустение, словно стоишь на худом, давно покинутом деревенском дворе. Всё заросло травой, крапивой. Никому и в голову не могло прийти, что здесь спрятано что-то ценное, а тем более знаменитые полотна. Скажу как военный человек: маскировка была на высоте. Буквально никаких признаков, которые вызывали бы хоть малейшее подозрение. А там, внутри, за всем этим камуфляжем, за всем этим видимым запустением оказалась одна дверь, вторая, потом обнаружился электрический свет и даже специальные установки, предназначенные для поддержания определённой температуры…

Сама штольня представляла собой нечто вроде большой пещеры. Наверно, те, кто прятал здесь картины, предполагали, что в этой каменной выемке будет сухо. Но, увы, местами здесь сочились по трещинам грунтовые воды, температура колебалась, а регулирующие установки к тому времени, когда были разысканы картины, уже не работали.

Картины (а их в этой пещере оказалось около семисот) были размещены довольно беспорядочно. Некоторые обёрнуты пергаментной бумагой, другие упакованы в ящики, иные же просто-напросто прислонены к стенам. Конев прошёл всю эту пещеру и впервые увидел многие из тех шедевров живописи, которые можно было видеть лишь в залах Дрезденской галереи. Там была и «Сикстинская мадонна». Несколько минут стоял он перед ней, всё ещё не до конца веря собственным глазам…

Беспокоили сырость, грунтовые воды. Ещё больше встревожился Конев, когда узнал, что наши сапёры обнаружили в штольне мины. Правда, они были уже обезврежены, но, кроме этих, могли оказаться и другие. Маршал приказал немедленно произвести дополнительную проверку и вызвал батальон для охраны сокровищ. Иван Степанович там же, в штольне, распорядился найти другое место, и все картины были переправлены в сухое и надёжное помещение. Таковым оказалась одна из летних резиденций саксонских королей, располагавшаяся на зелёной окраине Дрездена.

Вызванные из Москвы специалисты во главе с Натальей Соколовой каждую картину внимательно осматривали и просушивали, делали всё необходимое для их спасения и возвращения к жизни.

С того момента Иван Степанович, несмотря на архигорячее время наступления войск фронта на Прагу, требовал регулярно доносить ему о ходе работ, связанных с сохранностью картин. К великому сожалению, как позже выяснилось, около двухсот живописных полотен сгорели в ночь с 12 на 14 февраля в результате англо-американских бомбёжек.

На рассвете 9 мая танкисты 3-й и 4-й гвардейских танковых армий, совершив восьмидесятикилометровый марш-бросок в условиях болотисто-лесистой местности, преодолев труднодоступные Рудные горы, с севера ворвались в Прагу. На улицах и площадях шли неравные бои горожан с немецкими оккупантами. От артиллерийских обстрелов гитлеровцев огнём пылали дома, горела знаменитая пражская Ратуша на Староместской площади. Тревожными сигналами бедствия висели в различных кварталах Праги чёрные шлейфы дыма. На Вацлавской площади и мосту через Влтаву велась стрельба.

Сам факт появления советских войск в Праге (об этом сразу же было сообщено по городской радиостанции) решил судьбу столицы Чехословакии: она была спасена от разрушения.

С каждым часом с разных направлений в город вступали всё новые и новые части Красной Армии: гвардейцы 10-го танкового уральского добровольческого корпуса, полки 3-й гвардейской и 13-й общевойсковой армий 1-го Украинского фронта, а также подвижные части 2-го и 4-го Украинских фронтов. Конечно, при таком массовом движении танковых и мотострелковых подразделении в сторону Праги одновременно с нескольких направлений трудно было выделить экипаж, который первым, из первых пересёк границу города. Но, несмотря на это, с самого начала считалось (и этого никто не оспаривал), что первым ворвался в черту города танковый экипаж под командованием гвардии лейтенанта М. Г. Гончаренко. К великому сожалению, отважный офицер был смертельно ранен в неравном бою.

Вместе с советскими воинами в освобождении своей столицы участвовали солдаты и офицеры сформированного в СССР 1-го чехословацкого армейского корпуса под командованием генерала Людвика Свободы. В родном городе его знали и помнили ещё с 1943 года, когда чехословацкий батальон принял боевое крещение у харьковского села Соколове Потом он был развернут в бригаду и в начале ноября того же года участвовал в боях за Киев. В Карпатах бригада стала первым чехословацким корпусом. Пражане с гордостью встретили свою родную, прошедшую немалый боевой путь воинскую часть, считая её ядром новой Национальной Чехословацкой армии.

К 10 часам утра 9 мая советские воины с помощью населения полностью очистили город от немецко-фашистских захватчиков. День этот для пражан, как и для всех советских воинов, находящихся вдали от родной земли, явился двойным праздником. По советскому радио они услышали позывные Москвы, и Левитан зачитал один за другим сразу два приказа Верховного Главнокомандующего: первый об освобождении столицы Чехословакии, города Праги, и второй о победе над фашистской Германией. В нём говорилось, что 8 мая 1945 года в Берлине представителями германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооружённых сил. Дальше шли слова, которые порадовали весь мир: «Великая Отечественная война, которую вёл советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена, Германия полностью разгромлена».

В ознаменование полной победы над Германией 9 мая Москва от имени Родины салютовала доблестным воинам Красной Армии, кораблям и частям Военно-Морского Флота, одержавшим эту блестящую победу, тридцатью артиллерийскими залпами из тысячи орудий.

Всенародное ликование, величайшая Победа!

Но не везде к этому сроку немецкие дивизии прекратили вооружённое сопротивление. Войска 1, 2 и 4-го Украинских фронтов, ввиду отказа группы армий «Центр» капитулировать, атаковали их и вели бои на территории Чехословакии вплоть до 11 мая включительно. Вне окружения оказались лишь немногие немецкие части, которым удалось уйти на запад к союзникам. На линии Карлсбад — Пильзень — Клатовы — Чёске-Будеёвице некоторые подразделения 1-го Украинского фронта вошли в соприкосновение с американскими воинскими подразделениями.

Советские полки 12 и 13 мая продолжали очищать территорию Чехословакии и Австрии от разрозненных отрядов немецко-фашистских войск из групп армий «Центр» и «Австрия». Одновременно было завершено полное очищение территории Советской Прибалтики от гитлеровцев в результате капитуляции группировки противника в «Курляндском мешке».

Но вернёмся в Прагу, к делам и заботам командующего 1-м Украинским фронтом маршала Конева.

Ликование, с которым жители Праги встречали своих освободителей, трудно описать словами. Всюду громко раздавались радостные возгласы: «Наздар!.. Ура!.. Браво!.. Виват!..» Слышались здравицы в честь великого Советского Союза и его армии-победительницы: «Да здравствует советский народ!», «Слава Красной Армии!», «Да здравствует дружба советских и чехословацких народов!». Из окон домов люди неустанно махали красными флажками и звонко аплодировали. На улицах, где останавливался хоть один советский танк, собирались толпы любопытствующих горожан. Каждому хотелось увидеть живого советского красноармейца, офицера, а ещё лучше — генерала. Даже инвалиды на колясках выбирались на улицы. На центральных площадях слышались песни и музыка, исполнялись национальные пляски: кругом бурлило веселье, молодёжь танцевала под русскую гармошку. На многих общественных зданиях были вывешены советские и чехословацкие государственные флаги и лозунги на русском и чешском языках. На стихийных митингах пражане выражали твёрдую уверенность, что жизнь их теперь будет свободной и счастливой.

Такое было впечатление, что все жители Праги вышли на улицы и площади города, забрасывая советских танкистов цветами. А им, находившимся внутри боевых машин и сидевшим на броне автоматчикам, осуществившим небывалый доселе боевой рывок и отмерившим последние, самые тяжёлые километры величайшей войны, было не до торжеств: от нечеловеческой усталости они валились с ног. Были даже случаи, когда десантники, несмотря на шум и грохот музыки, засыпали на броне или на подножках грузовых автомашин и соседи их удерживали от падения на асфальт. В таких случаях приходилось выискивать тихие, укромные переулки и на некоторое время давать людям отдых. Заснув, некоторые спали почти сутки. И какое это было счастье проснуться и осознать, что мир — это уже не сон, а ими завоёванная в боях реальность. Ещё бы: все невзгоды и опасности войны — позади. «Главное — ты остался жив! Да, да — жив, жив!»

…Боевое донесение о том, что передовые части 3-й и 4-й гвардейских танковых армий ворвались в Прагу, Конев получил от генералов Рыбалко и Лелюшенко сразу же на рассвете. Но тут что-то случилось на проводной линии, и связь со штабами армий, освобождающих Прагу, прервалась. Удалось соединиться лишь с начальником штаба 13-й общевойсковой армии генералом Маландиным, но он сам никак не мог связаться со своими передовыми частями, находящимися в Праге. Выяснять причины открытым текстом по радио Конев не хотел: во-первых, слишком большое расстояние, а во-вторых, серьёзной помехой являлись высокие горы. Он надеялся: вот-вот проводная связь восстановится. А её всё не было и не было…

— Как выяснилось потом, — вспоминал Иван Степанович, — причиной тому было ликование пражан. На улицах шли сплошные демонстрации. При появлении советского офицера его немедленно брали в дружеский полон, начинали обнимать, целовать, качать. Один за другим попали в окружение все мои офицеры связи. Всюду — поцелуи, угощения, цветы…

В этих дружеских объятиях один за другим оказались и старшие начальники — командармы Лелюшенко, Рыбалко и Гордов. Никому из них не удавалось выбраться из Праги на свои командные пункты, к своим узлам связи и подробно доложить обстановку командующему фронтом.

Словом, день освобождения Праги был для Конева очень беспокойным. «Пропадали офицеры связи, пропадали командиры бригад и корпусов — все пропадали! Вот что значит народное ликование!» — не раз с гордостью повторял Конев.

Второй день город продолжал праздновать полное освобождение от фашистской тирании, и это всеобщее ликование, эти цветы, флаги и море красных знамён делали Прагу особенно нарядной и красивой, несмотря на то что кое-где ещё были видны следы недавних сражений с фашистскими войсками. Но в целом Прага была спасена от разрушений, и Конев в душе гордился, так как приложил к этому немало усилий и полководческого таланта.

Неожиданное появление на ещё не остывших от боев улицах командующего 1-м Украинским фронтом вызвало большой восторг и необычайное удивление у пражан: перед ними был сам Конев. Знаменитый советский маршал, с именем которого они прежде всего связывали своё избавление от фашизма.

Трудно верилось, но это был он: без кавалькады сопровождающих машин, без спецохраны, положенной человеку его ранга, без помпы и воинских условностей. На открытой машине, осыпаемый цветами, он свободно продвигался через толпу ликующих жителей. Таким его запечатлели фотографы и кинорепортёры, таким он и останется в истории не только Великой Отечественной, но и всей Второй мировой войны.

С трудом вырвавшись из толпы возбуждённых от радости пражан, Конев тут же заехал в штаб 3-й гвардейской танковой армии и срочно позвонил по ВЧ Верховному Главнокомандующему. Разговор был кратким, но благожелательным, даже радостным, потому что происходил он на второй день после добытого с таким трудом мира:

— Поздравляю вас, товарищ Сталин, с нашей победой, — по-военному доложил Иван Степанович.

— И вас поздравляю, товарищ Конев. Хорошая победа. Очень хорошая победа! — в ответ послышался глуховатый, но бодрый голос Сталина. — Как с Прагой?

— Прага спасена, товарищ Сталин. Народ ликует…

— Ну вот и прекрасно! Мы выполнили свой братский долг. Это — главное. Передайте мои дружеские чувства чехословацкому народу и благодарность всему личному составу фронта.

— Обязательно передам и чехословакам и нашим.

…И вот Конев поднялся на трибуну. Дважды пытался говорить, но его слова тонули в многотысячных выкриках: «Наздар! Ура! Наздар! Ура! Наздар Руда Армада!»

Наконец площадь стала успокаиваться, и Конев начал речь.

Воцарилась тишина. Вацлавская площадь буквально замерла: люди слушали внимательно, боясь пропустить хотя бы одно слово.

— Граждане города Праги! От имени войск Красной Армии, освободившей дружественную нам Чехословацкую Республику, приветствую вас и поздравляю с Победой, одержанной Красной Армией и армиями союзников — американцами и англичанами — над фашистской Германией.

Дружба народов Чехословакии и Советского Союза, скреплённая кровью их армий на полях ожесточённых сражений против фашистско-немецких армий, мы надеемся, будет прочной и даст дальнейшие плоды в послевоенном обеспечении мира и безопасности в Европе.

Советские люди и Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин желают вам счастья и трудовых успехов в мирном добрососедском развитии.

Да здравствует чехословацкий народ!

Да здравствует прочная дружба между Чехословакией и Советским Союзом!

И снова площадь взрывается бурными рукоплесканиями.

После разгрома немецкой группы армий «Центр» и полного освобождения Чехословакии от немецко-фашистских оккупантов войска 1-го Украинского фронта (за небольшим исключением) оставались там, где их застал конец войны. Отдельные, наиболее боеспособные дивизии и корпуса срочно погружались в железнодорожные эшелоны и отправлялись на Восток, но никто не знал, куда и для чего. Лишь некоторые генералы, близкие к высшему командованию, втайне поговаривали, что готовятся боевые действия против Японии. Остальные воинские соединения приводили себя и технику в порядок, подсчитывали потери. Командиры разных рангов готовили донесения-отчёты для вышестоящих инстанций, а рядовой и сержантский состав завалил полевые почты «солдатскими треугольниками», в которых сообщали родным, что, слава Богу, кончились бои-походы и они собираются демобилизовываться, то есть разъезжаться по домам. Словом, жди меня, и я вернусь…

Больше других, разумеется, знал о будущем войск фронта его командующий маршал Конев. Ещё в начале июня из Москвы ему сообщили, что предстоит передислокация войск 3-го Украинского фронта из Австрии в Болгарию и Румынию. Их место должны занять войска 1-го Украинского фронта, образующие Центральную группу войск (ЦГВ). Её главнокомандующим назначается маршал Конев. Одновременно он становится Верховным комиссаром Австрии. Сообщая об этих планах, Сталин, как всегда, с лёгкой иронией спрашивал: «Не будет ли со стороны товарища Конева возражений?» Разумеется, возражений не последовало.

Как только состоялось это решение, Иван Степанович тут же отправился в Австрию, что называется, на рекогносцировку местности. В своей деятельности он как Верховный комиссар Австрии обязан был учитывать многие обстоятельства. Главные из них состояли в том, что в годы Второй мировой войны Австрия находилась в тесном союзе фашистских государств и её войска вместе с немецкими воевали против Красной Армии. Даже в 1945 году, когда исход четырёхлетней борьбы был ясен не только для немцев, но и их союзников, Австрия продолжала поддерживать Гитлера. Иван Степанович знал и то, что фашистские заправилы всячески запугивали австрийский народ, распространяя лживые слухи, будто Красная Армия намерена уничтожить австрийцев — членов национал-социалистской партии. Они пытались насильно эвакуировать население в Германию и превратить Вену в такой же узел сопротивления, каким был Будапешт. Но на жителей Вены большое впечатление произвело воззвание командующего 3-м Украинским фронтом маршала Толбухина от 6 апреля, в котором говорилось: «Жители города Вены!.. Час освобождения столицы Австрии Вены от немецкого господства настал, но отступающие немецкие войска хотят превратить и Вену в поле боя, как это они сделали в Будапеште. Это грозит Вене и её жителям такими же разрушениями и ужасами войны, которые были причинены немцами Будапешту и его населению».

Далее в воззвании подчёркивалось, что Красная Армия стремится сохранить Вену, её исторические памятники, австрийцы должны не покидать город, а всячески мешать немецким войскам минировать его. Но, разумеется, всё зависело от быстроты действий советских войск, стремительно штурмовавших Вену с востока и юга. Одновременно с запада её обошли войска 9-й гвардейской и 6-й гвардейской танковых армий. Сломив сопротивление врага, они вышли к Дунаю. Путь отступления фашистам на запад был отрезан. 9 апреля 1945 года правительство СССР выступило с заявлением об Австрии. «Советское правительство, — указывалось в нём, — не преследует цели приобретения какой-либо части австрийской территории или изменения социального строя Австрии. Советское правительство стоит на точке зрения Московской декларации союзников о независимости Австрии. Оно будет проводить в жизнь эту декларацию. Оно будет содействовать ликвидации режима немецко-фашистских оккупантов и восстановлению в Австрии демократических порядков и учреждений. Верховным Главнокомандованием Красной Армии дан приказ советским войскам оказать своё содействие в этом деле австрийскому населению».

Это заявление имело очень большое значение для быстрого завершения борьбы на территории Австрии. 13 апреля Вена была полностью очищена от противника. В ознаменование этой победы соединениям и частям, отличившимся в боях за столицу Австрии, было присвоено наименование Венских. Президиум Верховного Совета СССР учредил медаль «За взятие Вены», которую получили более двухсот шестидесяти восьми тысяч советских воинов.

С гордостью думая о советских войсках, освободивших от гитлеровского господства не только Вену, но и сотни других городов Европы, Конев, совершая поездки по восточной части Австрии, уже как главком ЦГВ, практически на месте должен был решить целый ряд вопросов: где, сколько и какие конкретно воинские соединения можно разместить для организации нормального учебного процесса и поддержания порядка в тех городах и сельских районах, где будут находиться вверенные ему войска. Но перед тем как пуститься в это нелёгкое, но интересное путешествие, пришлось основательно порыться в разных энциклопедиях и старинных книгах, чтобы восстановить в памяти богатую историю Австрии.

Вскоре Конев и Толбухин, как и другие командующие фронтами, во главе своих сводных полков отправились в Москву для участия в Параде Победы, который состоялся 24 июня 1945 года.

Это был особый, небывалый доселе военный парад. Даже старые бойцы, прошедшие через огонь Первой империалистической, Гражданской и особенно Великой Отечественной войн, каковым считал себя и Иван Степанович, были потрясены этой грандиозной демонстрацией силы и величия Советских Вооружённых Сил, одержавших историческую победу над фашизмом.

…Уже прошло немало дней со дня долгожданной победы, а разговоры на эту тему не умолкали. Слишком долго ждали люди этого события, чтобы так быстро забыть о нём. Об этом говорили все и всюду, особенно здесь, в госпитале, среди раненых. Каждый мерил победу к своей судьбе, к своим планам на будущее, но прежде всего мечтал как можно скорее вылечиться и уехать в родные края, домой, к семье, к любимой…

Анатолий Поляков и Майя Малинкина были безмерно рады тому, что наконец-то умолкли орудия, не слышно душераздирающего воя бомб, мин и снарядов, перестала литься человеческая кровь. Но вместе с тем они испытывали двойственное чувство — одновременно счастливое и печальное. Счастливое потому, что наконец-то завоёвана возможность полностью посвятить себя любимому мирному делу, заняться созиданием, а не разрушением. А печальное оттого, что слишком дорогой ценой досталась нашему народу победа над сильным, коварным и жестоким врагом. Миллионы семей лишились кормильцев — отцов, мужей, братьев…

…Майя продолжала работать в госпитале медсестрой до полного выздоровления Анатолия. Вскоре был объявлен приказ о демобилизации, и они решили вернуться в родные края.

Иван Степанович с трудом входил в новую для него должность Главнокомандующего Центральной группой войск и Верховного комиссара Австрии. Как командовать подчинёнными ему частями и соединениями, он знал в совершенстве, успешно водил их в бой и выигрывал сражения, а вот как управлять страной, недавно состоявшей в военном блоке с фашистской Германией, как координировать действия союзников, претендующих на равные права в городе, в освобождении которого они не принимали никакого участия, — дело для него неведомое и непривычное. Тут надо быть искусным политиком и дипломатом. «Ну что ж, если нужно — будем овладевать и этой профессией, — рассудил Иван Степанович. — Время требует…»

По тем документам и книгам, с которыми успел ознакомиться, он вполне представлял себе нынешнее социально-политическое положение Австрии, её историю, природные условия, экономику, транспортные возможности и, наконец, требования различных политических партий и профсоюзов. Тем более что уже в какой-то степени восстановлена австрийская государственность и в Вене создано временное правительство в соответствии с требованиями «Декларации об Австрии», принятой ещё в октябре 1943 года на Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Англии. В ней объявлялась несуществующей и недействительной гитлеровская аннексия Австрии 1938 года и выражалось желание трёх правительств видеть будущую Австрию свободной и независимой. Одновременно подчёркивалась ответственность этой страны за участие в войне на стороне фашистской Германии. А вот о разделении всей Австрии, в том числе и её столицы, на четыре зоны и о практических методах координации с союзниками этого многослойного управленческого процесса речи не было — предстоит со всем этим ещё разбираться.

Конев также знал, что в переговорах с союзниками, в которых и он, находясь в Москве, принимал участие, советское правительство твердо стояло на том, что Австрия должна быть свободным государством, и предложило распространить власть Временного правительства на всю Австрию, независимо от того, в чьей зоне находится тот или иной район страны. Вот за это требование, подумал Иван Степанович, предстоит ещё побороться в Союзнической комиссии: он знал, что союзники вынашивают другие планы. Но чья точка зрения победит, будет зависеть и от него — полномочного представителя советского правительства.

Свой штаб маршал Конев разместил недалеко от Вены в курортном городе Бадене, а советскую часть Союзной контрольной комиссии — в Вене. Том же на Фляйшмаркт-штрассе расположилась редакция газеты «За честь Родины», ставшая теперь печатным органом Военного совета ЦГВ. В уцелевшем Дворце Франца Иосифа (Хофбург), бывшей зимней резиденции австрийских императоров, разместился гарнизонный Дом офицеров, рядом госпиталь и другие вспомогательные учреждения. В каждой из четырёх зон уже действовала комендатура. Кроме этого, в соответствии с принятым решением Союзнического совета, в который входили главкомы каждой страны, была создана Межсоюзная комендатура как орган четырёх союзных держав по управлению городом. Дело это оказалось не таким уж простым: в истории войн и оккупации не было примеров четырёхстороннего управления городом. По предложению Конева возглавлять Межсоюзную комендатуру поочерёдно будут союзные коменданты в те же сроки, что и представители Союзнического совета, то есть помесячно. Помимо внутрикомендантских специфических обязанностей, главный комендант выставляет часовых ко всем межсоюзным учреждениям. По этому внешнему признаку каждому жителю Вены будет ясно, какая страна главенствует в данном месяце. Для отличия Межсоюзной комендатуры от союзных (зональных) над её зданием водружаются четыре союзных флага.

Так с 15 сентября 1945 года над красивым Дворцом юстиции на Шмерлингплаце поднялись четыре национальных флага, а у входа в здание для охраны поочерёдно становились представители союзных армий.

Комендантом советской зоны, по просьбе Конева, продолжал работать генерал-лейтенант А. В. Благодатов.

Что касается основных воинских частей и соединений бывшего 1-го Украинского фронта, то они разместились в советской, то есть северо-восточной зоне Австрии. Войска, предназначенные для обеспечения коммуникаций группы, находились на территории Венгрии и Румынии.

В состав группы входили дивизии, принимавшие участие в Сталинградской и Курской битвах, в освобождении Украины и стран Юго-Восточной и Центральной Европы. Выполняя возложенные на ЦГВ задачи, её войска стали одновременно оказывать большую помощь населению и местным органам власти Австрии и Венгрии в ликвидации последствий войны, особенно в восстановлении промышленных предприятий, транспорта и жилья.

Само же управление ЦГВ было сформировано на базе полевого управления штаба 1-го Украинского фронта и действовало как военный механизм — чётко и строго, в полном соответствии с требованиями воинских уставов.

Организация комендантской службы — дело, казалось бы, простое, сугубо военное, и Конев не ожидал, что оно потребует от него столь больших усилий. В каждом занятом войсками городе создавалась единая военная комендатура во главе с одним комендантом. Так до прихода союзников было и в Вене. Теперь же здесь создано четыре союзных комендатуры и пятая — Межсоюзная. Не всегда они находят общий язык, и тогда решение спорных вопросов переходит в руки главкомов.

Кроме этого, маршал много внимания уделял налаживанию мирной жизни людей в советской зоне Австрии, особенно — в Вене. Необходимо было в срочном порядке наладить городское хозяйство: дать жителям свет, воду, транспорт, оживить метро, вдохнуть жизнь в фабрики и заводы, восстановить вокзалы, мосты через Дунай и его многочисленные каналы, обеспечить население продовольствием и товарами первой необходимости.

Первого июня было солнечно и безветренно. Маршал Конев, как всегда, встал рано, на свежем воздухе сделал зарядку, принял душ, позавтракал и сел за рабочий стол, желая рассмотреть и подписать срочные документы. Ровно в 9 часов раздался телефонный звонок. Звонили из Москвы по ВЧ Михаил Иванович Калинин, потом министр обороны, начальник Генштаба и другие, горячо поздравляли Ивана Степановича с награждением второй медалью «Золотая Звезда» Героя.

— Служу Советскому Союзу, — по-военному отвечал всем Иван Степанович, благодаря за внимание.

В тот же день в центральных газетах были опубликованы Указы Президиума Верховного Совета СССР о награждении маршала Жукова Г. К. третьей медалью «Золотая Звезда» и маршала Рокоссовского — второй. А 2 июня вышла газета «Правда» с передовой статьёй, озаглавленной «Слава героической армии героического народа», в которой рассказывалось о том, за какие подвиги были отмечены высшими наградами Родины эти наиболее прославленные полководцы. Герой Советского Союза маршал Конев Иван Степанович был награждён второй медалью «Золотая Звезда» за образцовое выполнение боевых заданий Верховного Главнокомандования по руководству операциями на фронте борьбы с немецкими захватчиками в районе Праги и южнее Берлина и достигнутые в результате этих операций успехи.

«Имя маршала Конева, — говорилось в статье, — связано с освобождением Советской Украины, с сокрушительными ударами, которые были нанесены немцам на правобережье Днепра, в частности в районе Корсунь-Шевченковский, где войска Красной Армии устроили немцам новый Сталинград. Вместе с войсками маршала Жукова войска маршала Конева ворвались в Берлин, а затем, выполняя новое задание Верховного Главнокомандования, совершили стремительный марш на Прагу и освободили от немецких захватчиков столицу союзной нам Чехословакии».

В газете перечислялись лишь наиболее крупные операции, проведённые под командованием маршала Жукова, Рокоссовского и Конева, операции, которые войдут в историю как блестящие образцы советского военного искусства.